Большая книга ужасов – 55 (сборник)

© Веркин Э., 2014

© Щеглова И., 2014

© Некрасова М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Эдуард Веркин

Вендиго, демон леса

Глава 1

Охота

К полудню я вышел к дороге.

Я услышал ее еще утром – смесь запахов мазута, и разогретого железа, и ржавчины, так могла пахнуть лишь железная дорога после нескольких месяцев жары, ну и дохлятиной, конечно, по большей части птицами. Вообще дохлятиной у нас теперь почти везде пахнет, я привык и уже почти не замечаю, но тут соловьев попалось много, никогда не думал, что их столько в мире водится, по двадцать штук на каждый километр. Мертвые, но протухнуть не успели, словно высохли изнутри, и если нечаянно наступить, то белый прах взлетает облачком, точно от мышьей баньки, а глаза как бы остекленели, и крапинки красные внутри рассыпались, как бусы. Соловьи, однако.

Птицы сдохли. Вот что-то про выпь слышал, вроде бы она не болела, и журавли еще уцелели, а остальные все передохли, что дрозд, что страус, по радио еще месяц назад передавали. Дроздов я, кстати, тоже встречал в последнее время, лежали себе под ясенями, впрочем, может быть, это были щеглы, в птицах я не очень. А соловьев я узнавал, я и раньше встречал их дохлыми, а возле железной дороги соловьев валялось почему-то гораздо больше. Я устроился под старой осиной и отдыхал, стараясь привести дыхание в порядок, собраться с мыслями. Я здорово изменился за последнее время, стал думать по-другому. Сложнее, равнодушнее, старше, я постарел, сделался скучен и полюбил покой, дохлые соловьи мне совсем не нравились. Хотя мне в последнее время не нравилось все подряд, обращать внимание на это не стоило.

По дороге никто давно не ездил, здесь все тихо и забыто, и иван-чай, полыхнувший в апреле, заполонил насыпь и пророс даже сквозь рельсы, а в мае он уже высох и покоричневел, и пах аптекой и покоем.

Только вот здесь было совсем не безопасно, я не знал почему, просто знал. Может, из-за того, что примерно в километре к западу за поворотом лежал опрокинутый поезд.

В лесу совсем уж тихо, и мне это тоже здорово не нравилось. Когда не поют птицы, все время хочется оглянуться, все время ждешь нападения, все-таки лучше, когда они поют, только нет, сдохли они все, чума, однако, зацвели и загнили болота, выпустили пагубу…

Звери тоже дохнут, впрочем.

Я лежал около получаса, думал – куда? Через дорогу или вдоль? Очень хотелось через, в лес, в надежную полумглу подлеска, нырнуть, раствориться и бежать, бежать, бежать, а к вечеру привычно найти лежку, забиться в коряги, в старую барсучью нору, выспаться. Но я понимал, что так нельзя. Лес пуст, а питаться черникой и лягушками третий день подряд я не мог, я не медведь какой. Поэтому вдоль дороги, к поезду, там наверняка что-то должно было остаться, еда, не ел уже три дня, много бегал и здорово спал в весе. С одной стороны, конечно, легко, с другой – сил мало осталось.

Направился все-таки к поезду. Медленно, чтобы слышать каждый свой шаг. Чтобы слышать, как скатывается по насыпи мелкий камешек, потрескивает высохший чертополох пополам с кипреем.

Лес вдоль линии был по-осеннему желт и даже немного прозрачен, листья опадали, при каждом шевелении ветерка податливо срывались с ветвей. Мир был желт, сух и хрупок, трава рассыпалась в летучую пыль под моими ногами, и эта пыль заставляла чесаться и без того воспаленные глаза. И небо, сожженное яростным зноем последних месяцев, оно тоже лезло в глаза, и спастись от этого было никак нельзя, язык распух и вываливался, и удержать его совсем не получалось.

С головой у меня еще проблемы, болит часто и сильно. Наверное, из-за того, что мозг не справляется с нагрузкой. Ведь я вышел в цвет. Нет, я и раньше различал некоторые цвета, особенно простые и яркие – красный, зеленый, синий, но теперь все стало по-другому, теперь на меня обрушились оттенки. Мозг заполнился лишней информацией и ощущениями, отчего я не узнавал некоторые предметы, и напротив, стал лучше различать другие. Спать еще все время хотелось. И уставал больше, засыпал чаще, просто так засыпал, чуть ли не через каждый час. Вот как сейчас, устал очень, уже не гожусь.

Я приближался к поезду, запахи становились резче и определенней, и я слышал, что еда там есть, точно есть.

Рельсы поворачивали вправо, начиналась низина, насыпь стала выше, можно было подняться на пути, но выходить на открытую местность не хотелось совсем. Решил шагать вдоль – так и незаметнее, и ручей в низине, может, не совсем пересох, удастся попить – с водой тоже трудности.

Впрочем, зря я надеялся на воду, не было ее, ручей пересох еще весной, в окаменевшей тине чернели вяленые головастики, они воняли рыбой и водорослями, я выбрал головастика побольше и попробовал.

Есть это было нельзя, колючки, и какая-то сухая дрянь, и вкус тины, гадость редкая, только слюну зря потратил.

Я поглядел влево, туда, где из насыпи торчала дренажная труба, из трубы тянуло гнилью и жженым пластиком, я не стал проверять, похоже, что там кто-то сдох, по запаху напоминает барсука, а ну его.

Перебрался через мертвый ручей и пошагал дальше, к повороту, за которым лежал развороченный состав.

Место катастрофы выглядело страшно. Вагоны друг на друге, изжеванный металл, колесные пары валяются вокруг, земля вспучена и вскорежена, погнутые рельсы задираются к небу, вещи. Вещей много, и все свеженькое, будто вчера все тут произошло. Клетчатые матерчатые сумки, портфели, рюкзаки, плоские компьютерные кейсы, все это лежало в желтой траве, почти совсем нетронутое, только кое-где мелочь просыпана, зубные щетки вот – их было слишком много, казалось, что этот поезд вез только зубные щетки.

Пахло едой уже очень сильно, настоящей едой, сухарями в круглых банках, чипсами, я попробовал воздух на язык и обнаружил, что сухари совсем рядом, в десятке метров, в синем вагоне с выбитыми стеклами, в корзине. Лежат. Я увидел эти сухари сквозь расстояние, и живот мой сжался в комок и заворочался внутри, как взбесившийся еж, и я уже почти озверел и уже почти рванул в вагон…

Почти.

В последнее время сильно болит голова, кроме того, меня преследуют предчувствия. Иногда я хочу пойти прямо, и останавливаюсь, и начинаю думать – стоит ли прямо? Может, лучше направо? Вот и сейчас я остановился и стал чего-то ждать. Когда тебе хочется немедленно куда-то бежать, лучше задавить это желание и хотя бы немного подумать, задержать дыхание, чтобы запахи не отвлекали. Или просто подождать, не стоит руководствоваться зовом желудка.

Вот я и ждал.

Налетел сухой ветер, вокруг меня завертелся хоровод листьев и запахов, и я не удержался и вдохнул. Крысы, шоколад, бумага, высохшие еще в мае васильки, солидол и уголь и еще сорок три запаха и сто два оттенка, они ворвались в мой мозг и мгновенно нашли соответствия, и вызвали резкий приступ головной боли, так что я закрыл глаза и присел на рельс, и…

Я услышал ее.

Тварь. Молекулы тяжелого смрада, смешавшиеся с запахами знойного лета. Она поджидала меня на той стороне, в зарослях шиповника, если бы не ветер, внезапно сменивший направление, я бы и не узнал.

Наверное, дежурный. Твари завалили поезд уже давно и явно устроили пир – а для чего еще поезда ронять? Скорее всего поезд был загружен беженцами, уходящими к северу, много людей, есть чем поживиться, твари собрались здесь, в глухом удобном месте, и когда вагоны опрокинулись и люди выбрались на насыпь, они были готовы. А когда все закончилось, твари разложили по насыпи вещи и стали ждать.

Ловушка. Безмозглый мародер видит разрушенный поезд, видит разбросанные вещи и жадно стремится к смерти, как крыса, которая чувствует сыр и не чувствует мышеловку. Конечно, мародеров становилось все меньше и меньше, и тварей, которые их стерегли, тоже, и в конце концов осталась только одна, она сидела в кустарнике, поджидала кого-нибудь к завтраку.

Расстояние есть, приличное, если сорвусь прямо сейчас, может, и не прицепится. Во всяком случае, сильно подумает, прежде чем пускаться в погоню в одиночку – твари весьма чувствительны к энергозатратам и никогда не израсходуют больше, чем смогут получить. В одиночку гнать тяжело, а я отощал, мяса во мне негусто… К тому же я их вкусовым предпочтениям не очень соответствую, жестковат, и вообще не вхожу в их пищевую цепочку. Вполне может быть, она пока про меня не знает, у твари, конечно, неплохой нюх, но не такой, как у меня, именно поэтому я еще и жив. А некоторые из них уже нет.

Если честно, мне почти сразу захотелось отсюда убраться. Перемахнуть через рельсы – и в подлесок, в подлесок, в тайгу, в тундру, вряд ли они туда добрались, хотя в наши дни все бывает, может, они уже везде. И я уже почти шагнул в сторону, когда снова качнулся ветер.

Загривок прочесала морозная дрожь, точно в шею мне вонзился ледяной еж, есть же морские ежи, почему не быть ледяным?

Я услышал человека.

Человека трудно с чем-нибудь спутать, человек воняет. Конечно, тварь не идет ни в какое с человеком сравнение, но в человеке тоже ничего ароматного нет, воняет, порой и смердит. Потом, страхом, соплями.

Я не слышал человека уже больше месяца, во всяком случае, живого. А этот был жив. И передвигался. Он шагал по рельсам, причем довольно беззаботно шагал – я его не только носом слышал, но еще и ушами. Как он наступал на гальку, как громко дышал и всхлипывал, и еще какой-то звук был, я не мог его определить, что-то негромко лязгало, точно человек что-то за собой тащил.

Дурачок какой-то. Он что, не знает, что в мире творится? Впрочем, возможно, и на самом деле дурачок, я и таких встречал. Психика не выдерживает, ломается, у людей удивительно неустойчивая психика, я это уже давно понял.

Что ж он так гремит-то?

Тварь сдвинулась. Ее запах усилился, я отчетливо слышал, как она идет вдоль насыпи параллельно с человеком. Разумеется, она шагала практически бесшумно. Она увлеклась человеком, и меня она не чуяла, я вполне мог уйти, какое мне дело до этого ненормального, что сам сунулся в пасть? Как он вообще выжил с такими-то навыками?

Интересно, почему не нападает? Этот дурень ничего не слышит, а тварь не нападает. Наблюдает. Впрочем, они любят поиграть, и сущность их в этом прекрасно проявляется, они ведь звери.

Она дождется, пока человек приблизится к еде, и выскочит из укрытия. Конечно же, человек испугается. Если у него найдется оружие, он будет стрелять. С таким же успехом можно стрелять в стену. Он испугается и побежит, и тварь пойдет за ним. Человек – легкая добыча, это будет уже не охота, это будет прогулка. Сплошное удовольствие – гнать добычу, зная, что ты в состоянии достать ее в несколько секунд. Или, может, по-другому – она хочет отогнать человека обратно к югу, к стае своей? Тоже правильно, мясо само пришло, тащить не надо. Умная тварь. Бедный человек.

Бедный глупый человек.

Пусть сам разбирается, почему я должен ему помогать? Люди меня в последнее время не баловали, наоборот, за четыре последних месяца меня пытались убить трижды. Два раза стреляли, один – пытались сбить машиной. Про отравленное мясо я не вспоминаю, оно было разбросано почти возле каждого более-менее крупного населенного пункта. Так же, как трупы собак, енотов, иногда даже кошек – вот уж не мог подумать, что кошки им тоже мешали. Видимо, мешали, кошки – они ведь тоже слышат.

Бедный глупый человек, зачем ты сюда пришел?

Потом я уловил то, что мне совсем не понравилось. Запах человека – он был мне знаком. И теперь я понимал, почему человек попался в такую простую ловушку.

Человеку было совсем мало лет. Одиннадцать, может, двенадцать.

Глава 2

Лисий Лог

В мае я решил, что достаточно уже оторвался. В мае я решил остановиться. Поглядел в лужу и сказал себе, что вспоминать больше не буду. Не буду, никак, выкину из головы, сотру из памяти, не было ничего, не было, не хочу, чтобы в моей голове сохранился этот ужас, хоть капелька его, хоть точка. Все забыть, движения, запахи, звуки, хочу, чтобы в голове у меня пустота шептала, чтобы свет там только оставался, разливался от переносицы, плясали бы перед глазами разноцветные пятна, а в ушах море бы шумело. Или хотя бы озеро.

Здесь озеро было не такое, меньше в два раза и не шумит. Здесь вообще все маленькое, совсем крохотный городок, тысяч восемь, не больше, спокойное тихое место, несколько полудохлых источников с водой, пахнущей тухлыми яйцами. Местность лесистая, изрытая оврагами, прорезанная ручьями, впадающими в вытянутое рогаликом озеро, людей немного, мне как раз подходит. Ондатры везде, как только начинает смеркаться, так они и вылезают из берегов, пускаются купаться и булькать, и пожирать придонных червей, тупые безмозглые животные, милые и безвредные речные крысы. А лис совсем нет, несмотря на название. И до железных дорог далеко, в последнее время я раздражителен к ним.

И промышленности тут никакой – и это тоже радовало. Если есть промышленность, есть и дороги, есть движение и суета, а мне нужна тишина, покой мне нужен, чтобы в себя прийти, забыть окончательно, отдохнуть. А вообще, кажется, тут раньше был курорт – в окрестностях слишком много заброшенных зданий, стоят в лесу, глядят пустыми окнами. Санатории. Лечились здесь раньше марциальными водами, а потом мода на воды прошла, городок завял, хотя воды продолжали быть вполне себе целебными – я сам попробовал: пил два дня и почувствовал себя гораздо лучше. Я стал различать ручьи по целебности воды, некоторые хорошо действовали на желудок, от других не хотелось есть, третьи делали эластичными суставы. И воздух тут был хорошим, пах травой и землей, и очень скоро я нашел в зарослях над оврагами золотой корень и другие полезные травы, что оказалось как раз кстати, и я решил остаться здесь подольше, немного поправить здоровье. Нервную систему опять же, а может, и на зиму решу остановиться – один ручей был почти горячий, и как раз недалеко от него заброшенная грязелечебница с вполне себе нормальным подвалом. Оставалось решить вопрос с питанием.

Вокруг Лисьего Лога сохранились неплохие леса, сосновые рощи, лиственницы, и небольшой кедровник, над оврагами росла малина и ежевика, на опушках – щавель и земляной орех, в прудах обитали жирные и ленивые лягушки, но если честно, это было все не то. Конечно, я мог начать промышлять мелкую домашнюю живность, ее тут водилось изрядно, и козы, и куры, и свиньи, добыть кого-нибудь было совсем нетрудно. Нетрудно, но опасно, все животноводы очень не любят, когда их питомцев зажирают, поэтому в их сторону лучше и не смотреть. Я думал.

За неделю я изучил окрестности довольно неплохо, выяснил, что обычных источников пропитания тут нет – ни мусорных контейнеров, ни ресторанов, а на единственную свалку местные жители выбрасывали только пластиковые бутылки и ничего съестного. Неплохим подспорьем стали трюфели, которые я, к своему удивлению, выучился отыскивать, трюфели оказались вкусными и вполне себе питательными, я научился их запасать и хранить. Но трюфели скоро закончатся, они грибы сезонные, надо бы что-нибудь понадежнее.

И через неделю я нашел то, что мне требовалось.

Я обходил городок кругами, с каждым днем эти круги расширяя. И через три дня возле небольшой лесной речушки, впадающей в озеро, я наткнулся на оздоровительный лагерь, засек его по запаху – продвигаясь через лес, зацепился за тонкую ленту сочного мясного аромата.

Гороховый суп.

Раньше я ненавидел гороховый суп, разваренную желтую бурду, от которой пучило живот и к горлу поднималась изжога, теперь же…

Запах горохового супа показался мне восхитительным. Несколько минут я стоял и нюхал, ну, и еще немного подозревал. В последнее время у меня часто болела голова, снились странные бессмысленные сны, а иногда я еще слышал. Шорохи. Вздохи за спиной, я оглядывался и ничего не видел, и запахов вроде никаких, но все равно неприятно. Это от одиночества, если долго остаешься один, начинаешь слышать и видеть то, чего нет. И от того, что случилось, – не каждый удержится в разуме после того, что видел я. Да и по голове я получил изрядно, глаза совсем недавно ровно смотреть стали. И от цвета. И вообще моему мозговому разложению было множество причин.

Именно поэтому запах горохового супа в лесу меня изрядно смутил, и некоторое время я старался разобраться – настоящий ли он?

Настоящий. Вряд ли галлюцинации могут длиться дольше пяти минут, гороховый суп на копченых костях присутствовал в нашей вселенной, и довольно недалеко от меня. Я выдохнул, а затем снова втянул воздух и уловил еще много вкусного и не очень – пшенную кашу с изюмом и черносливом, черный хлеб, грязные носки, чай со жженым сахаром, мокрое белье, мышей, шоколад, дым, жареную рыбу, я повернулся и поспешил в сторону запаха.

С каждым шагом он становился все сильнее и сильнее, и я уже различал в запахе супа пережаренный лук и горелую морковь, наверняка нарезанную квадратиками, я тянулся за этим запахом, но тут справа зафыркал мотоцикл. Я успел спрятаться в кочках и пронаблюдал, как со стороны города тащится старый, еле живой «Урал» с прицепом и сильно проржавевшей люлькой. В прицепе болтались два бидона с молоком, которое по пути превратилось уже почти в сливки, в люльке был хлеб, черный, кислый и вкусный. Вел мотоцикл пацан лет шестнадцати, к заднему сиденью мотоцикла он привязал флаг, когда мотоцикл влетал в канаву, флаг вздрагивал и развевался. На синем фоне рыжая лисья морда с черной повязкой через правый глаз, и галстук там еще был, зеленый, или тоже оранжевый, цвета все-таки плавали.

Лагерь. Это большая удача, я рассчитывал на привал охотников, на становище браконьеров, на привал копателей золотого корня, а тут лагерь. Возле лагеря можно продержаться до осени, а если очень повезет, то и зиму перетерпеть.

Мотоцикл протарахтел мимо, и я потащился вслед за ним, за хлебом и сыром, и через пару километров действительно встретился лагерь, он назывался так же, как город – «Лисий Лог». Здесь пахло уже совсем по-другому – баней, краской, медициной и антикомариными химикатами, бананами, здесь скрипели качели, свистели свистки, и кто-то орал и бил в кастрюлю. Приближаться к лагерю я не стал, не теряя времени, направился к главному месту. Конечно, у лагеря обнаружилась своя помойка – у каждого уважающего себя лагеря помойка должна наличествовать, небольшая, но весьма питательная. Я расположился возле нее в крапиве и стал ждать. Помойка выходила к этим зарослям, и ровно в три со стороны столовой показалась могучая повариха с большой алюминиевой кастрюлей, пахнущей разной едой. Повариха поставила кастрюлю на землю, жадно закурила, после чего опрокинула кастрюлю и удалилась, а я приступил к трапезе.

Не скажу, что я был в восторге от вареных картофельных очисток, недоеденной каши и копченых костей… Хотя нет, я был в восторге. На какое-то время я позабыл даже про то, что меня могут заметить, просто лопал, чавкал и брызгал слюной, а потом под картофельными очистками обнаружил чудесную говяжью кость с неожиданно щедрыми обрывками мяса. И тут уж я совсем не удержался и, как самая заправская собака, схватил ее поперек и уволок в глубь леса, свалился в траву, и стал ее грызть, крошить зубами, стараясь добраться до костного мозга, а потом уснул, не удержался, успел только заползти под смородину.

Проснулся уже ближе к вечеру. Со стороны лагеря доносились трубные звуки и какой-то задорный рев, я прислушался и обнаружил, что это хоровое пение, кажется, «любо, братцы, любо». Я был сыт, меня не искусали комары, было тепло, а со стороны помойки пахло свежей порцией еды. Я зевнул как следует и направился в сторону запаха.

Вечером в лагере давали творожную запеканку. Я умял восемь порций и успокоился, еда всегда меня успокаивала. Побродил немного вокруг «Лисьего Лога» и отыскал несколько полезных мест: старую бочку, в которой можно было переждать дождь, пригорок – на нем стояла водокачка, и лагерь оттуда просматривался отлично, ручеек с чистой водой, в котором не пересыхала вода, полянку с крупной земляникой. Нашел еще несколько заброшенных лисьих нор, для меня недостаточно просторных и поэтому бесполезных, нашел крапивные заросли, похожие на джунгли, старый вертолет, вросший в землю почти по пояс. Вертолет меня заинтересовал, потому что в нем обнаружилось сразу несколько тайников с конфетами и шоколадом, причем некоторым из них было по году, а то и больше – забытые, и я ими воспользовался.

И скоро я был сыт, у меня появилась крыша над головой, только вот лето… Оно оставалось жарким и ненормально сухим, с марта ветер не принес ни одного облачка, а солнце, напротив, жарило как ненормальное. Но в лесу было много тени, она позволяла бороться с жарой. Очень скоро я отлежался и успокоился. И набрал вес, прибавил, наверное, килограммов пять и оброс мускулами, и шерсть стала толстой и крепкой, даже подшерсток завелся, густой и войлочный. Кости, скверно сросшиеся и от этого начинавшие ныть под каждое утро, успокоились. Морда же приобрела угрюмое, тяжелое выражение, так сильно пугавшее многих, так что когда я подходил к ручью попить водички, укрепляющей пищеварительную систему, я видел в воде весьма устрашающую картину. Хоть сейчас на выставку. Время, проведенное возле лагеря, явно пошло мне на пользу, я стал забывать весь этот кошмар, и порой мне казалось, что всё, что случилось, случилось совсем не со мной. Что это был сон, липкий тягучий морок, каким-то образом прорвавшийся из эфемерного мира грез в наш…

Не хочу вспоминать.

Лагерь жил своей летней лагерной жизнью, и скоро от нечего делать я оказался в курсе всех этих каникулярных дел. От скуки. От печали. Видимо, в лагере отдыхала волейбольная команда, во всяком случае, в волейбол они играли с утра до вечера, с перерывами на обед, завтрак и ужин, хорошо так играли, разбившись на две команды – я забирался к водокачке и болел за ту, что в белых футболках, и она отчего-то всегда проигрывала. По вечерам в лагере случалось обязательное пение, в обед все хором изучали португальский язык, днем спали в гамаках, подвешенных между деревьями, так хорошо спали, что меня тоже клонило в сон, и я укладывался возле водокачки и спал, прислонившись к теплому ржавому боку.

Вообще атмосфера в лагере царила сонная, скорее всего из-за жары. И в волейбол они резались тоже как-то медленно, особенно после обеда. Эта сонная жизнь втянула и меня, плюс регулярное питание, плюс покой, и однажды я, как всегда, после обеда уснул. В кустах рядом с волейбольной площадкой.

Уснул себе и спал в покое, чувствуя, как какой-то наглейший муравей ползал у меня по носу, а может, это была божья коровка, жук-паровоз или еще какой-нибудь жук с дурацкой фамилией, гнать мне его было лень. Конечно, что-то там в голове не спало, потому что я слышал, что происходит вокруг, и услышал даже свист подлетающего мяча. И успел разжмуриться, и меня тут же хлопнуло по лбу, причем с такой силой, что из глаз брызнули крупные звезды.

И тут же я услышал голоса, двое пробирались через кусты и ругались, я не успел отползти, замер, постаравшись вжаться в землю и стать невидимым. Они остановились рядом со мной, один почти наступил мне на лапу.

– Ты чего так лупишь? – спросил один голос.

– Я не луплю, просто… Просто так получилось…

– «Так получилось»… – передразнил первый. – Ищи теперь в этих зарослях… Уже второй мяч теряем, между прочим, за неделю. Если не найдем, то Власов заставит сожрать две буханки черного. С майонезом.

– Не хочу с майонезом…

– А я и без майонеза не хочу.

Они замолчали и принялись шарить по кустам, мяч все не находился и не находился, со стороны площадки свистнули.

– Не находится! – крикнул один из искавших.

– Играйте запасным! – крикнул второй. – Сейчас найдем!

Я слышал, где лежит мяч, он закатился в одну из нор и застрял недалеко от входа.

– Нет нигде, – сказал второй. – Как провалился сквозь землю…

Они снова пустились бродить по кустам, бестолково вытаптывая лесные травы, плюясь и ругая Власова, и вообще лагерные порядки, и компот из прошлогодних сухофруктов. И вдруг остановились, и один сказал:

– Странно как-то… Мячи пропадают прямо на ровном месте, чертовщина все-таки тут у нас…

– Сейчас везде чертовщина. Мне брат звонил из дома, у них там тоже всякая ерунда происходит.

– Какая ерунда?

– Да всякая. Люди пропадают.

Я почувствовал в животе неприятную пустоту, хотя еще недавно я сходил к своей любимой кухне и позавтракал вчерашними макаронами. Люди пропадают. Значит, остановить это не удалось, значит, все продолжается. Хотя ведь люди могут пропадать по разным причинам.

– Как пропадают?

– Так. Брат рассказывает, у них соседи пропали. Жили себе жили, а потом раз – и нет их. Сразу целая семья.

Мальчишка перешел на шепот:

– И никаких следов не осталось. Они просто вышли куда-то ночью и дверь не закрыли. И другие люди исчезают – то здесь, то там. А по ночам кто-то бродит…

– Кто?!

Рассказывающий выдержал надлежащую паузу и продолжил пугательный рассказ.

– Оборотни, – сказал он. – Так-то…

– Вервольфы, что ли?

– Да не, оборотни просто. Вервольф – это когда человек в волка превращается, а оборотень это наоборот – зверь в человека. А самого человека он убивает, чтобы никто не узнал. Вот ты думаешь, что это твой друг, а это на самом деле не твой друг.

– А кто?

Рассказчик не ответил.

– Ты с чего это вдруг рассказал? – спросил второй. – Про друзей-то?

– Ни с чего. Просто. Просто ты не замечал, что Рыков… как-то изменился? После того, как он в лесу тогда заблудился.

– Изменился?

– Ну да. Ты вот посмотри, какого цвета у него глаза стали. Цвет поменяли. И в столовке он только мясо жрет. А вчера ночью я видел – едва только стемнело и все уснули, Рыков выбрался из своей койки, огляделся и направился прямиком-прямиком… А-а-а! – рявкнул рассказчик.

Его собеседник взвизгнул и, кажется, подпрыгнул.

– Придурок! – вскрикнул он. – Идиот! Дебил!

– Испугался! – Рассказчик довольно рассмеялся. – Это шутка, не дергайся, давай лучше мяч искать.

– Дурак, я язык себе прикусил…

Они продолжили поиски, продолжили шуршать по кустам, а я лежал не шевелясь, все боялся, что они вот-вот меня обнаружат, и со страху наделают в штаны, и побегут вызывать взрослых…

Не нашли. И мяч не нашли, в норы заглянуть, конечно, не додумались.

– Куда все-таки мяч делся? – спросил рассказчик минут через пять блужданий. – Тоже исчез. Странно. А ты про наш этот лагерь историю слышал?

– Нет.

– Тоже мрак. Раньше тут была психлечебница, вот в этом самом месте. И тут опыты на психах проводили разные.

– Опыты?

– Ага. Сверхлюдей выводили. Чтобы лучше думали и быстро бегали. А трупы прямо здесь, в лесу, закапывали.

– Какие трупы?

– Обычные. Психи то и дело умирали, не получалось из них суперменов. Вот их здесь и закапывали.

– Прямо в лесу?

– Ага. Вот тут вокруг нас одни сплошные могилы, может, мы сейчас тоже на могиле стоим…

Нет тут никаких могил, если бы были, я бы чувствовал, я чувствую и столетнюю могилу, и раньше если, а тут чисто. Какие-то кости, конечно, лежат, но совсем древние. Кстати, и про психов вранье, выдумки, никаких психических лечебниц тут не было, я знал это наверняка. После лечебниц всегда остается тяжелый дух, в таких местах трудно дышать, а здесь ничего, как обычно.

– Ладно, хватит рыскать, – рассказчик плюнул. – Всё, исчез мяч.

– Власов…

– А пошел-ка этот Власов! Тут клещей наверняка полным-полно, нацепляем – мало не покажется. Я не собираюсь больше ничего тут разыскивать, а ты как хочешь.

– Да я тоже не хочу здесь, ну его. Тут и змеи вполне себе могут быть.

– И крокодилы.

– Крокодебилы!

Они рассмеялись и вернулись на площадку, а я остался лежать. Неприятные мысли бродили в моей голове, весьма неприятные. Люди пропадают целыми семьями. Конечно, это могли быть байки, дети любят сказки рассказывать, особенно страшные, но все же…

Все же я стал подумывать о том, чтобы податься еще дальше. От прекрасных здешних мест куда-нибудь поглуше. Казалось бы, ничего не случилось, подумаешь, болтовня…

Болтовня. С болтовней было тоже что-то не так просто. Через три дня после случая с мячом в томную послеобеденную пору я валялся в ручье, в тихом местечке, укрытом от посторонних глаз разросшимся вдоль воды кипреем. Вода текла прохладная, не успевавшая согреться на солнце, и в нестерпимую полуденную жару я пристрастился лежать в прохладе, к тому же вода текла явно полезная, настроение после нее у меня заметно улучшалось. К тому же в ручье водились пугливые рыбы необычной рубиново-изумрудной окраски, если я лежал в воде не шевелясь, они показывались из-под нависающих корней, приближались ко мне и начинали выбирать из шерсти мусор и прочую другую дрянь, это было приятно и полезно, самый все-таки настоящий курорт. И вот в один из дней я лежал в прохладе и дремал, наблюдая только за тем, чтобы голова не опустилась в воду, и услышал шаги, и это были совсем не дети. Сначала я почуял довольно противный сигаретный дым, смешанный с крутым чесночным ароматом, затем через лес затрещали шаги. Шли двое, это я определил легко, правда, вот ступали они как-то тяжело, не по-человечески, это меня насторожило, не люблю я слишком тяжелых людей, подозрительно это как-то.

Вот и сейчас мне это не понравилось, я осторожно вылез из ручья и, не отряхиваясь, выбрался на берег. Двое приближались. Я вдруг подумал, что они тащат тело. Так сосредоточенно и молча можно волочь только труп.

Но это оказался совсем не труп. Два мужика в спортивных костюмах, скорее всего физрук и завхоз, тащили ковер. Точнее, палас – длинную, похожую на кишку трубу, изогнутую посередине. Мне сразу как-то полегчало, мужики натянули между двумя соснами веревку, закинули на нее палас и принялись лупить хлопушками.

Работали они с душой, а пыли в паласе оказалось премного, она распространилась по сторонам едким облаком, достигла меня, я не удержался и чихнул.

– Слышал? – спросил физрук – от него пахло потом и матами.

– Не, – ответил хозяйственник, от него пахло хлоркой, стружкой и лопатами – каждая вещь пахнет особенно, особенно пахнут лопаты, загробным миром, если точно.

– Кашлянул вроде кто-то…

Хозяйственник рыгнул и достал папиросы.

– Шишка упала, – сказал он. – Шишки падают с удивительными звуками, это как дождь.

Они принялись лупить по ковру, и скоро в воздухе повисла тяжелая пыль, и мне захотелось чихнуть снова, так что пришлось прикусить язык. Звук от ковра получался громкий, он раскатывался по лесу, отскакивал от деревьев, заполнял собой все вокруг, бум-бум-бум, и тишина.

Тишина наступила разом, я растерялся, глаза защипало от пыли.

– И что ты про все это думаешь? – спросил физрук.

– Про что?

– Про собрание.

Хозяйственник не ответил, закурил. И физкультурник тоже закурил, и некоторое время они курили на пару и молчали, распространяя вокруг себя тревогу, и дым, от которого мне хотелось чихнуть еще сильнее.

– Собрание… По-моему, это чушь, – сказал хозяйственник. – Мракобесие мракобесит. Знаешь, мне иногда кажется, что наша Валентуха в секте состоит. Идея каждому ребенку выдать по навигатору… Это бред!

– Родители не против. Слышал, что в городах творится?! Дети-то пропадают вроде как.

– И пенсионеры еще. Все дружно пропадают, знаю-знаю. Иногда я сам думаю – а не пропасть ли?

– Зря шутишь, это серьезно. У нас тут спокойно вроде бы, но уже и здесь что-то…

– Что не то? – насторожился хозяйственник.

– Интернет не работает. И мобильники…

– Так они и сразу не работали, – сказал хозяйственник. – Тут место такое. Низина, ничего нового не работает. К тому же озеро может перекрывать.

– У меня сначала телефон работал. А сейчас… Я вчера на эту башню водонапорную забрался, попробовал оттуда. Только эсэмэска пришла с незнакомого номера. Там пишется, что на людей нападает кто-то…

– Кто?

– Ну… Вроде как… оборотни.

Хозяйственник засмеялся.

– Подростки прикалываются. Детки любят такие шутки, какие мне только эсэмэски не приходили…

– А если не прикалываются?

Хозяйственник стал хлопать по ковру. Редко, но сильно, с остервенением, хлоп-хлоп.

– Ты мне эти сказки, пожалуйста, не рассказывай, – попросил хозяйственник. – У меня нервная система ослаблена, сплю плохо, кричу по ночам, меня на лесопилке бревном ушибло.

– Нервная система… – вздохнул физрук. – Это да. Надо в городок, что ли, съездить, узнать как. А то давно не были.

– Надо…

Они продолжили выбивать ковер, а я отправился бродить по лесу. На меня опять накатило плохое настроение, опять предчувствия и все такое, весь день я ходил вокруг лагеря и думал, что мне делать. Выбор был – уходить или оставаться. Уходить вроде как пока не из-за чего, явных признаков нет…

Но я-то знал, как оно начинается. Вчера и явных признаков нет, а сегодня мертвяки под каждым кустом. Надо решать.

А в середине июня я понял, что выбор делать надо как можно скорее. Потому что меня заметили.

В тот день с утра в небе висела белая пелена, похожая на водяной пар, к полудню пар стал собираться в облачка, но в тучу так и не сложился. Поэтому я этот день и запомнил. Ну и заметили меня в этот день.

Я обнаружил это совершенно случайно, вдруг. Судя по утренней музыке, в тот день была суббота. С вечера я никак не мог уснуть, не мог даже нормально устроиться для сна, потому что под открытым небом не спалось, лезть в тесную лисью нору тоже не захотелось, оставался вертолет, в нем-то я и устроился, залез под скамейку поглубже и уснул, почему-то очень хорошо уснул, как когда-то я засыпал дома, устроившись между диваном и стеной.

Проснулся поздно. В вертолете сохранялась прохлада, и вылезать наружу я не спешил, отдыхал себе под скамейкой. А потом услышал – по лесу перли двое, судя по шагам, дети. Выскакивать из-под лавки было поздно, я вдавился в пол и замер.

Мальчишки приблизились к вертолету, обошли вокруг, постукивая палками по бортам, звук получался гулкий, точно я сидел внутри барабана.

– Тут он, – сказал мальчишка. – Вон, под лавкой. Лежит…

– Это волк? – прошептал другой мальчишка. – Точно волк?

Они замолчали растерянно, а я не знал, что мне делать. Разве я похож на волка? Вот уж не думал, волки и окраса другого, хотя вроде и черные тоже встречаются.

– Я тебе говорил – здесь он живет, в вертолете.

– Волк, – повторил испуганный. – Настоящий…

– Я тебе говорил, а ты не верил.

Выскочить, что ли? Шугануть их? Кинуться с рыком, зубами клацнуть? Не надо лучше, еще перепугаются, поджилки порвутся. Буду лежать. Какой я им волк? Кажется, те же самые, что искали мяч.

– Я его давно заметил, он возле кухни болтается, очистки жрет. И выследил потихоньку.

– И что?

От обоих обильно пахло котлетами, видимо, только что из столовой. Котлетами их тут кормят, хорошо живут. Поступить бы в такой вот лагерь на службу, охранять территорию, питаться шницелями и пшенной кашей. Хотя толку от меня, наверное, немного, вот и выследили…

Меня выследили, усмехнулся я. Какой-то сопляк выследил, нет, точно старею. Выследили, а взрослым не рассказали, интересно почему?

– Надо рассказать вожатым, – предложил испуганный. – Если это волк…

– Нет, – ответил первый. – Нельзя.

– Почему? – Испуганный закашлялся, и кашлял долго, до хрипа и слез. – Почему?

– Это же понятно.

– Что понятно? Что понятно?! Ты же помнишь, что на собрании говорили? Ну, когда лектор приезжал? Про собак? Взбесились все собаки, стали нападать на хозяев, если вы увидите собаку… Надо сразу же сообщить директору лагеря.

– Так это же волк.

– Что волк, что собака, какая разница… А потом, он и на собаку тоже похож, у нас у соседей такая была. Слушай, давай расскажем, а? А вдруг он тоже бешеный, как и остальные?

Испуганный хлюпнул носом. На волка, оказывается, я похож. Интересно.

– Он не бешеный, – сказал рассказчик. – Я за ним наблюдаю давно уже, он тут живет. Возле кухни кормится.

– И что?

– Да просто же все. Это ведь настоящая тайна! А может, его получится приручить, а? Представь, мы его приручим и велим на Власова кинуться, а? Прикинь, как Власов наделает в штаны, а?

Не нравится им этот Власов явно.

– Ну, да, наверное… А ты умеешь дрессировать?

– Я в цирковую студию ходил два года. Правда, мы там гимнастикой обычно занимались, пирамиды всякие… Но дрессировка тоже, основы преподавали. И потом у нас там пудель был. Это просто, короче.

Циркач. Везет мне, дрессировщик вот теперь, укротитель, сейчас как начнет укрощать, так сразу хоть топись.

– Давай сюда.

Зашуршали пакеты, и котлетами запахло сильнее, я подумал, что сейчас будут меня приручать. А ничего котлеты, пахнут неплохо, луку только много.

– Он спит, – сказал Циркач. – Дрыхнет.

– День же, – возразил второй, Пугливый. – Странно. Нет, он не спит, кажется… Может, он совсем… Умер? Вон, спина-то седая…

Вот уж не знал, что у меня седая спина. Не думал, что все так плохо, старость, однако. И вообще. Котлеты, однако, вкусные, пусть с луком.

– И что делать? – спросил Пугливый.

– Ты его ткни, а я ему котлету предложу.

– Ага, я его ткну, а он мне пальцы по локти откусит.

– Да не откусит, он спокойный. Седой. А потом он не волк все-таки, а собака. Седая только…

– Вот сам и ткни.

Они немного поругались, кому меня стоит побеспокоить, и никто из них не решился.

– Он, наверное, сильно есть хочет, – сказал Циркач. – Собаки всегда есть хотят…

– Так давай ему тут оставим, а сами уйдем.

– Давай, – с облегчением согласился Циркач.

Они оставили котлеты и убрались.

Котлеты оказались очень вкусные.

С тех пор я стал питаться еще лучше, гораздо лучше. Мальчишки таскали мне котлеты, иногда приносили много, сразу штук по двенадцать, и в такие дни у меня не возникало потребности идти к столовой. Обычно я прятался в зарослях крапивы вокруг вертолета и ждал, пока они оставят еду на лавке, однако постепенно я привык, и они привыкли, и я стал показываться. Они смотрели на меня с подозрением и не решались подойти, сидели на скамьях и болтали.

А я лежал и слушал. И настроение у меня ухудшалось и ухудшалось.

Глава 3

Нашествие

Вечером над лагерем повисла липкая тишина. Жара вытапливала из сосен смолу, и та растворялась в солнечных лучах, воздух был пропитан жидким янтарем, и любое движение вязло в нем, замирало и засыпало, сдавшись. Казалось, собирается гроза, небо давило на землю своей километровой высотой, у меня трещала голова и краснело в глазах, так что не было аппетита, я валялся в траве и смотрел, как перед моим носом пробивается из-под мха желтая упрямая сыроежка.

Во второй половине дня жизнь в лагере окончательно замерла, все попрятались по палатам, слышалось лишь потрескивание шифера по крышам и расхлябанное жужжание старенького кондиционера, задыхавшегося от перегрузки и запинавшегося на каждом шагу.

К сумеркам сыроежка окончательно выставилась из-под земли, развернула шляпку и тут же лопнула по краю, развалилась пополам и из треснувшего нутра посыпались мелкие черные жуки и белые черви с коричневыми головками. Меня едва не стошнило, а настроение испортилось совсем и надолго, не люблю червей.

Я отошел в сторону и попытался послушать лес, он оказался совершенно глух и молчалив, словно это был не лес, а его модель, точная, но неживая, лес стал как пластмассовый, ветерок умер среди деревьев, протух и опустился к земле, и все пропахло тленом. И паутины много стало, с утра уже дважды мордой впутывался, почти на каждом дереве, и пауки еще, и с крестиками, и без, и брюхо у каждого надутое, сытое. Наверное, это с птицами связано – птицы передохли, расплодились мухи, гусеницы и прочие древоточцы, и в ответ на их обилие народились пауки, разных величин, есть себе и вполне большие, неприятные, воняют смертью. Хуже паука воняет только комар, только комар. Пауки ждали – что-то должно случиться. Сегодня ночью. Землетрясение. Или цунами, или метеорит упадет, непременно, он уже идет к земле по своей неумолимой звездной дороге, и я чую его, и от этого страшно.

Я лег на землю и стал ждать. Небеса поворачивались, цепляя сосны зодиаками, а я думал – с чего это вдруг все вращается по часовой стрелке, а не наоборот, есть ли в этом смысл. Я пробовал закрыть глаза, и тогда созвездия начинали переворачиваться у меня в голове, и от этого я и сам вращался, только в другую сторону, и вселенная лежала у меня перед самым носом. А случилось уже перед рассветом, когда небо позеленело и приготовилось к свету.

Они появились разом, со всех сторон, я услышал их слишком поздно, когда они были уже метрах в пятидесяти. Между деревьями полилась кислая затхлая вонь, и я узнал в ней лис.

Я вскочил, пытаясь понять, отчего их так много – запах накатывал волной, густой и плотной, так что я не сумел опознать количество зверей, их было слишком много, десятки, может, сотни. И со всех сторон.

Не удержался и зарычал, запах был слишком мерзкий, выжимал слезы и вызывал тошноту, я начал отступать к лагерю, пятиться, оскалившись. И вот они появились, между деревьями полыхнуло оранжевое, наверное, и не оранжевое, а какое-то грязно-желтое, справа тоже.

Лисы. Злые худые лисы, голодные и свирепые, они должны были жить тут, в земельных норах, однако на самом деле они пришли с юга в огромном количестве. С виду не бешеные, то есть никаких внешних признаков – ни слюны из пасти, ни пены, ни дикого взгляда, ни целеустремленности – бешеные, они всегда только прямо ходят, а эти вроде ничего, в глаза смотрят. И бегут семьями – я успел заметить щенков.

Зарычал громче и приготовился, оскалив зубы, лиса никогда не схлестнется с собакой, никогда. Конечно, их много, и если они нападут разом, мне не поздоровится. Но зачем им на меня нападать?

И почему они бегут?

Никогда не слышал, чтобы лисы вот так откочевывали…

Я вдруг понял, что они боятся. Не меня, нет, на меня они особо и не посмотрели. Они боялись другого.

Они замерли всего на секунду, а затем принялись огибать меня слева и справа, они торопились, и повизгивали, и тявкали, сучили лапками и косили на меня глазами, то есть не на меня, а как-то мимо меня, стараясь не пересечься взглядом.

Я стоял, набычившись, а лисы обтекали меня по сторонам, их оказалось много, просто лисий потоп, лапы, зубы, хвосты, я захлебнулся в этой вони, но выбраться было уже нельзя, я оказался втянут в оранжевый водоворот, закружилась голова, меня затошнило.

В лагере завизжали, и вдруг завыла сирена, и послышались крики, лисы шли через лагерь, наверное, это было страшно. Ты спишь, и вдруг сирена, ты выскакиваешь наружу, а вокруг лисы, сотни, бегут непонятно куда, и что вообще происходит.

Слишком много лис, интересно, чем все это вызвано?

Я не успел понять, чем это вызвано, на меня кинулся старый матерый лис со рваными ушами. Он вынырнул из стаи и вцепился мне в плечо. Это оказалось не очень больно, но как-то неприятно, зубы оказались острые и тонкие, они пробили шерсть и вонзились в кожу, я двинул корпусом и стряхнул его, лис оказался легок, точно мешок, набитый травой, он отлетел в сторону, тут же вскочил и умудрился опять повиснуть на мне. Я изловчился и откусил лису хвост.

Неожиданно.

Не знаю точно, но мне всегда казалось, что хвост для лис значит очень многое, во всяком случае, лишившись хвоста, лис заорал душераздирающе, с надрывом и болью, что меня, если честно, порадовало. До сегодняшнего дня я еще никому не откусывал хвост, оказалось, что это совсем не трудно, хвост был гораздо менее твердым, чем, допустим, швабра. Щелк зубами – нет хвоста. Бесхвостый завизжал и ринулся прочь, остальные же, напротив, рассердились, они бросились на меня с разных сторон, не знаю почему, чем я им помешал, наверное, просто стадное чувство, инстинкт – на дороге чужой, значит, его надо убрать, хотя я никакой агрессии не проявлял, а может, бесхвостый это им приказал. Может, бесхвостый – их вожак, приказал – и они напали.

Тактика у них была интересная – они набрасывались, кусали, стараясь повиснуть, а когда я хотел прижать лиса зубами, тот ловко отпрыгивал в сторону. Каждый отдельный укус не наносил значительного вреда, но этих укусов было слишком много.

Пожалуй, я бы мог их убить. Не всех, конечно, но некоторых точно, лисы слишком долго не пили воды и слишком хорошо подставлялись, наверное, от усталости, не знаю. От страха скорее всего, они боялись так сильно, что готовы были умереть. Но крови мне не хотелось, в сущности, лисы неопасные зверушки, немного нечистоплотные и склонные к поеданию мышей и падали, безобидные по большому счету. Пришлось откусывать хвосты.

Это оказывало на лис впечатление, действенная мера против лисьего беспредела, лишившись хвоста, лисы мгновенно утрачивали боевой настрой и отступали. Я откусил пять хвостов и не намеревался останавливаться на достигнутом, разозлили они меня очень.

Впрочем, лис было так много, что на замену одного бесхвостого тут же наступали двое хвостатых. И прыгали, и висли, целили в лапы, стараясь повредить сухожилия, это у них почти получалось. В конце концов я разозлился и цапнул пару штук по-хорошему, за бока и за лапы, до крови. Это несколько охолодило лис, они схлынули и стали нападать издали, тявкали громче и с ненавистью.

В лагере тем временем продолжалась неразбериха. Продолжала вопить сирена, а еще кто-то звенел в рельс, и слышались крики. Вряд ли лисы представляли настоящую угрозу, смысла нападать на людей у них никакого нет, просто… Это необычно, дико, лисье нашествие – где это видано.

Лисы нападали на меня и останавливаться не собирались, я начал отступать, я уже понял, что справиться с ними не удастся, и неплохо бы вообще убежать, конечно, это позор, но, с другой стороны, кто меня увидит? К черту этих лис…

Сбоку, я не заметил откуда, вынырнул тощий ободранный лисяра, он извернулся, сложив спину почти пополам, впился мне в бедро и попал в нерв, так что боль прострелила меня от когтей на прибылых пальцах до кончиков ушей. Я рявкнул и ухватил лиса поперек морды, и сжал зубы, я мог бы сильнее, чтобы переносица у лиса сломалась, чтобы откусить ему верхнюю челюсть, но я опять не стал этого делать – с возрастом становишься сентиментальным. Я не выпустил его, оступился, и мы вместе скатились с пригорка к ручью. И тут уж я не стал себя ограничивать – содрал шкуру ему с переносицы, и все, этого хватило – вонючка отвалился в сторону, обгадился и прикинулся мертвым. Достойный сын лисьего племени, все они такие, чуть прижмешь – сразу помет мечут.

Едва я поднялся на ноги, как меня обступила уже маленькая стая, семь штук, все злые, запахучие и готовые к убийству. Прикинувшийся мертвым дристун тут же ожил, отряхнул лапы и присоединился к своим товарищам. Лисы прижали меня к ручью. К этому моменту я был изрядно искусан и устал, я остановился на берегу над глубоким участком, затем ободранец, страдающий некрепким желудком, скакнул ко мне, завизжал и клацнул зубами перед носом. Нет, я не испугался, просто это случилось слишком неожиданно, я опять оступился и съехал, сначала по брюхо, потом и глубже, хлебнул воды и закашлялся.

А лисы вдруг успокоились. Они смотрели, как я стою в воде, громко дышали и фыркали с видом победителей. Сами в воду не спускались, я тоже не спешил выбираться, возникла передышка.

Я понял, почему они шли через лагерь – из-за озера. От лагеря до озера по прямой меньше километра, а дальше можно вдоль восточного берега, на север. Вдоль западного берега никак, там болота, так что можно только через лагерь. Хорошо, что только лисы, если бы лоси побежали, было бы сложнее, лосю рога не откусишь, они у него твердые, перешибет копытом.

Лисы были совершенно безмозглы, они стояли с победительским видом и скалили зубы. Я почувствовал, что сил у меня не осталось, могу только стоять и смотреть, к тому же когда я старался рыпнуться, лисы начинали рычать и скрести когтями по земле.

Наверное, через час все закончилось. Шум, доносившийся со стороны лагеря, стих, лисы исчезли, а я остался в воде и сидел в ручье почти до вечера. Места укусов чесались, но воспаление не началось, края ран оставались бледными, это успокаивало. Конечно, инфекция могла проникнуть, но это станет известно не сразу, через пару дней, а значит, и думать об этом буду завтра. Лисы ушли, и я вполне мог бы выбраться на берег, мне очень хотелось лечь в мох и полежать, носом в подорожник, лапами в землянику. Только я не мог ничего с собой сделать – весь лес был заполнен вонью, лисьим запахом, и я тоже весь им провонял, даже ручей за многие часы не смыл с меня их кровь и слюни.

Я смог сломать себя только к вечеру. В лагере не зазвонили в колокол, и мне это не очень понравилось, я окунулся в воду еще раз, после чего выбрался на сушу.

Ноги дрожали. Кажется, я все-таки замерз, во всяком случае, я почувствовал холод – я затрясся, причем так сильно, что пришлось присесть. И зубы тоже защелкали, весь язык себе изгрыз, это ничего, главное, чтобы воспаление легких не подхватить, а лис переживем кое-как, переживем, через пару дней все выветрится.

Солнце уходило, с неба сбежал ветерок, стало холоднее, а еще между деревьями полетел пух, то есть лисья шерсть, которая осталась на кустах и деревьях, ветер сорвал ее и распространил в воздухе, и иногда эта шерсть втягивалась мне в нос, и я чихал.

Надо было сходить к лагерю и посмотреть, что там, но я никак не мог прийти в себя, не мог согреться, отправился куда глаза глядят, а потом и заблудился.

Первый раз в жизни я заблудился на такой небольшой территории. Нюх у меня оказался забит, и лагерь я не слышал. Солнце зашло как-то необычно, я пропустил момент, однако мне показалось, что оно зашло сразу в нескольких местах, отчего свет растекся по всем четырем небесным концам, и ориентироваться по солнцу тоже не получалось. Я очутился в странном пространстве, наполненном багровым светом, стволы деревьев сделались черными и мрачными, и листья, когда я смотрел на них снизу, на просвет были похожи на кости.

Стемнело окончательно, а я все брел меж деревьев, больной, усталый и ненужный. Здесь негде было путаться, озеро, ручьи, город и болота, и лесная дорога – куда ни двинься, наткнешься, но ни на что я не мог наткнуться, лес сделался одинаково мертвым и пустым, я потерялся в нем, я вообще давно потерялся…

И вдруг мох подо мной промялся, и я, не успев даже понять, что случилось, ухнул вниз, в темноту.

Испугаться я успел, если честно. Потому что решил, что это волчья яма, это было первое, что пришло в голову. Я ждал ржавых железных штырей. Или заточенных кольев. Или какой еще другой арматуры.

Не в этот раз.

Глава 4

Яма

Бродяга.

Так тогда сказал Клипер. Дух, забывший имя свое, это я. А мог бы быть дельфином, наверное, рассекать воду острым рылом, пасти стальные стада ставрид, следить за китовыми караванами, не знать границ, нестись в даль злой бездумной торпедой. Наверняка дельфином лучше. Море свободно, и в море нет этих… Хотя, собственно, почему нет? Океан огромен, вся планета – почти один океан, а в нем глубины, в нем мрак, в котором спят свои левиафаны и свои бегемоты.

Собственно, выбор не так уж велик. Обезьяны? Обезьяны – пародия на человека, лошади глупы, кошки… Слишком маленький мозг. Псы и дельфины. Может быть, тигры, хотя тигры – это те же кошки, а значит, с мозгом не дружат. Впрочем, нелюбовь к кошкам, это во мне от породы, бытие определяет сознание, конечно, далеко не целиком, но определяет, и кошки во мне вызывают всегда отвращение, даже сейчас.

Собаки. Наиболее подходящий объект.

Я зевнул и осмотрелся в сотый раз.

Видимо, это был старый колодец. Идеальная ловушка – поверх люка нарастал тонкий нежный слой мха, неудачник ступал на него и закономерно проваливался внутрь.

Стены бетонные, хотя и поросшие бесцветным прозрачным мхом, на дне тоже мох. И скелеты еще на дне. Кошачьи. Штук пять, не меньше. Глубина колодца метра три, для кошки не проблема, если бы не этот мох. Мох обрывался под когтями, и кошки падали вниз, а потом пробовали еще, и снова падали, ну и все. Хотя откуда посреди леса кошки?

Кто его знает. Мир – странная штука, кошки в самых неожиданных местах, теперь к кошкам прибавится собака. Потому что если даже кошки не выбрались, то куда уж мне, останусь здесь.

Скелеты были сухие и спокойные, умиротворенные, что ли. А еще в колодце было тепло, я поплотнее закопался в мох и закрыл глаза, спал, как всегда.

Мне снился дом. Мой старый дом, пахнущий прошлым веком. Люди. Те, что меня любили, те, что считали своим. Па, и Ма, и Ли. Те, что потом предали. Я видел их и знал, что они меня предадут, но я не мог от них отвернуться, я улыбался и верил, что все будет в порядке, во сне хотя бы.

Иногда я просыпался и смотрел в небо, на звезды, потом снова засыпал, и мне снились кошки. Сначала явился Кики, сел и стал смотреть, а потом еще другие подтянулись, и тоже давай пялиться, хотя если Кики я знал неплохо, остальные кошки были мне незнакомы.

Не шевелились еще они, то есть сидели, смотрели, и все. Неприятные кошки, вроде как и не кошки вовсе, что-то в них присутствовало постороннее, никак не мог уловить что. А потом вдруг оказалось, что кошки эти сидят ко мне спиной, мне почему-то сделалось очень интересно заглянуть этим кошкам в морды, но сколько я ни старался, у меня не получалось, кошки продолжали сидеть ко мне загривками. И при всем при этом мне было страшно увидеть этих кошек спереди, и страшно, и любопытно.

На следующий день прямо с утра я попытался выбраться. Ну, хотя бы попробовал попробовать. Ночью выпала роса, она скапливалась на мху, и я собирал ее языком, воды получилось довольно много, так что смерть от жажды мне не грозила. От голода тоже, во всяком случае, в ближайшее время. Надо подумать о будущем. Собственно, будущего у меня совсем немного, полтора метра в диаметре. Как-то я видел фильм про американские мертвые ямы – провалы в земле, куда периодически падали разные животные, и за тысячи лет накапливались тысячи скелетов. Интересно, с какой очередностью эти кошки сюда валятся? Раз в два года?

Я не испытывал особых надежд, даже дураку ясно, что вылезти отсюда не получится. Если бы тут имелась железная лестница, я бы, конечно, попробовал. Я знал пару овчарок, не очень далеких, но при этом чрезвычайно ловких псов, способных взлезать по совершенно вертикальным приставным лестницам, пару раз я пробовал, у меня не получилось, выше трех ступенек не продвинулся. Здесь лестницы не было вообще, для очистки совести я подпрыгнул, приземлился неуклюже, раздавив при этом прах какого-то Васьки. Прыжковая техника здесь не поможет. Вообще мало что, пожалуй, поможет, разве что потоп. Плавать я умею неплохо, так что если колодец зальет, я смогу всплыть.

А еще можно лаять. В принципе лагерь недалеко, в лесу тихо, и можно попробовать.

Я попробовал и выяснил, что голоса почти не осталось, вчерашнее сидение в ручье убило голос, я хрипел и брызгал слюной, выдавливая из себя только хрип и кашель. Но я все равно постарался. Только впустую, меня не слышали. Я мог тут орать до потери голоса, звук гас в стенах и улетал вверх. Хоть заорись – в космосе тебя никто не услышит. Поэтому я перестал лаять и лег в мох. Надо экономить силы, беречь воду, и думать о будущем, и не думать о том, что в колодце как-то тесновато.

Нет, тут на самом деле тесновато. Я сделал шаг вперед и уперся носом в бетон, сделал шаг назад и тоже встретился со стеной, и по бокам тоже была стена, вокруг, и колодец сжимался, и мне начинало казаться, что через минуту он сожмется совсем.

Я начал задыхаться. Я понимал, что это психика, воздуха здесь больше чем достаточно, тут смогут трое дышать вполне свободно, не то что я один, просто паника. Надо успокоиться, лечь на землю, зевнуть и хрустнуть шеей.

Так и сделал. Глаза не закрывал: стоило закрыть – и голова начинала беспощадно кружиться, просто смотрел в одну точку. В стену, в растрескавшийся бетон, сквозь который проросла трава, похожая на крапиву. Растрескавшийся бетон, холод, жара, вода, с каждым годом раскол все шире и шире, и вот уже можно ковырнуть…

Я протянул лапу и ковырнул, и неожиданно кусок бетона отвалился. И я ковырнул еще, и отвалился еще кусок, тогда я стал ковырять и ковырять и скоро проделал в стенке дыру, в которую можно было просунуть голову. Тогда я подумал, что в этом, наверное, есть какой-то смысл. А что, если раскопать побольше? Бетон просядет, надломится, и я смогу прокопать лаз. Конечно, тут лес и старые деревья, и корневая система наверняка развита, это не страшно, с корнями я справлюсь. Буду рыть лаз, это займет меня и отвлечет от кислых мыслей, и вообще я не какая-то там кошка. Кошка не смогла бы прорыться, а у меня сил хватит, башка-то пролезла.

Не очень хорошо пролезла, надо бы расширить лаз. Я сплюнул и принялся грызть бетон. Он был размокший и мягкий, довольно легко крошился под зубами, иногда я натыкался на старую арматурину и отгибал ее. Через полчаса я расчистил место для раскопа, сломал зуб, он добавился к кошачьим зубам на дне, ладно, пускай, жизнь – это путь потерь, надо двигаться дальше. Я обрадовался земле, она была подходящая – мягкая, с преобладанием песка и редких корней, довольно мягких, я их легко перекусывал. И копал.

Это было не очень сложно, в конце концов копать не слишком интеллектуальное занятие, зато из головы все ненужные мысли выбивает. Вот я и копал.

Через два часа когти расслоились, еще через час сломались, я остановился и почувствовал боль. Лапы в крови и в земле, их сильно печет, пришлось выползти из норы. Я не только сломал когти, я еще стер подушки, так что даже стоять было трудно, приходилось лежать на брюхе. Я прокопал около метра, под небольшим уклоном вверх, узкий лаз, в который можно было протиснуться с трудом. Ничего, нормально, можно выкопаться. Если бы не лапы, наверное, через пару суток я смог бы выбраться наружу, теперь же придется ждать, пока лапы восстановятся, хоть чуть, пусть хотя бы коростой покроются.

Я лег на бок и опять уснул, провалился в жаркий мучительный сон, в котором вокруг меня опять стояли коты, а еще лап у меня не было, вместо них красные горячие шары, в которых пульсировала боль. Хотелось проснуться, но я нарочно не просыпался, терпел, так что боль в конце концов рассосалась, сон победил.

Проснулся и попробовал повыть. Выть было легче, чем лаять, только все это опасно. Ну, услышат, ну, придут, заглянут. Так и вытаскивать меня не станут, зачем? Плюнут разве что. Так что зови не зови, вой не вой, только тоскливее делается, решил сидеть молча, одиноко. Вообще это интересно – оказаться в яме. Мир исчезает, вот только что он был огромный и загадочный, простирался и все дела – и вот вдруг он сжимается до полутора метров вокруг тебя, делается мал и забит кошачьими костями.

Умирать в одиночестве – невеселое дело, конечно, мне не привыкать… Но все равно.

После полудня опять попробовал копать. Уже не получилось. То есть совсем никак – каждое движение вызывало боль, я перегрыз несколько корней и вернулся в колодец. Все. До завтра рыть не смогу. Может, и до послезавтра. Когда лапы зарастут, попробую еще – если хватит, конечно, сил. Или зубами попробовать?

Попробовал. Копать зубами оказалось не очень, земля, конечно, поддавалась, но… Кому непонятно, может попробовать.

Я вылез из норы и лег. Теперь дно колодца было засыпано почвой, и мха не осталось, пришлось лежать в земле. Свежая земля напоминала о могиле, настроение от этого не особенно улучшалось, но делать было нечего. Так прошел день, и стало темнеть. За день я не услышал ничего, то ли колодец на самом деле располагался далеко от лагеря, то ли в лагере больше не осталось никого. Я на месте руководства после лисьего нашествия уже давно вывез бы всех детей, подальше вывез, или вообще по домам отправил бы. Потому что птицы просто так не дохнут и лисы просто так не убегают, это ведь все знаки вполне себе недвусмысленные, любой разумный человек задумался бы.

Хрустнула ветка. Я насторожился. Ветка хрустнула вдруг, случайно. Кто-то подкрадывался. Именно подкрадывался – если бы он просто шагал, я бы уже давно знал о его приближении. Значит, он шагал осторожно, значит, намерения у него были не слишком добрые.

Камень. Он ударил в бетонную стенку колодца, отскочил и хлопнул меня в лоб. Едва не попал в глаз, больно, я едва не завыл, но удержался, и тут же в колодец попал еще один камень, и в этот раз он угодил мне в лапу. Это было еще больнее, я заорал.

Там, наверху, хихикнули и защелкали, щелчки походили на велосипедную трещотку, а хихиканье я узнал.

Шерсть у меня немедленно встала дыбом. И сердце забилось. И все внутри заболело, и сердце, и легкие, и желудок, и, кажется, кровь даже заболела. Захотелось заорать и выпрыгнуть в окно, не было тут окна, об стену с разбега захотелось. Только разбежаться здесь было негде.

Они меня нашли.

Нашли. Я прокусил язык.

Камни падали почти до утра. Тварь таскала их с берега озера и кидала издали, к колодцу не приближалась – я ее так ни разу и не увидел. Только слышал. Иногда она смеялась, иногда начинала прищелкивать, иногда что-то говорила на непонятном языке, от которого у меня бежали по спине мурашки, щерились клыки, а кожа на переносице собиралась в складку. Я не понимал смысла слов, но самих слов было достаточно, эти слова могли свести с ума, могли убить, что-то древнее и темное.

Она не решалась напасть. Если бы я встретил ее в лесу, шансов у меня было бы мало, другое дело в колодце, в тесноте. Поэтому и не нападала. Камни иногда прилетали вполне себе изрядные, размером с грейпфрут. Я прятался в раскопе и прикидывал – если она накидает камней достаточно много, я смогу по ним выбраться. Если до этого она меня, конечно, не убьет.

Иногда она прекращала обстрел и приближалась, чтобы убедиться, прислушиваясь ко мне, к моему сердцу. Она слышала, что я еще жив, и смеялась.

Иногда я срывался. Не от страха, от безысходности – принимался бешено лаять и кидаться на стены. Тогда она смеялась громче и с удовольствием, ее забавляла моя ярость, и вместо камня она кидала в колодец шишку. Тогда я лаял, старался придать голосу побольше ярости. Чтобы не возникло искушения подойти и расстрелять меня с короткого расстояния.

Наверное, это подействовало – тварь так и не приблизилась, кидалась издали камнями, утром ушла. Перед этим приблизилась к краю колодца и заглянула. Я увидел темный силуэт на фоне звезд. Я думал, она что-нибудь скажет. Но она промолчала. Она вытянула руку и разжала ладонь. Я шарахнулся в сторону, почему-то подумал, что она мне подкинула гранату, но это оказалась не граната.

Просто мертвая птица.

Глава 5

…И заглянут в окна

Теперь они не оставят меня в покое. Тварь ушла, но я был уверен, что она вернется вечером, едва только начнет темнеть, и скорее всего вернется не одна. Они соберутся вместе, спустятся к озеру и наберут булыжников. А потом просто похоронят меня заживо, это в их обычаях, они ведь любят, когда смерть медленна и мучительна. После меня они займутся лагерем. Вообще вряд ли им нужен я, нет, у них совсем другие интересы, но и меня они тоже не отпустят.

Ведь я их чую.

Я долго пытался понять – с чего это началось. Раньше ведь их не было, я точно помню. А потом…

Сначала одна. Одна, и я думал, что единственная. Что жара разбудила тварь, проникшую в мою семью, дремучее зло, зверя, охотившегося на людей тысячи лет назад. Оказалось, что я был не прав.

Их было много.

Я замечал их присутствие в больших городах, и в скромных поселках, и везде, где были они, пропадали люди.

Они приходили к людям и начинали жить рядом. И никто не видел, что это не люди, глупые иволги упрямо выкармливали на свою голову кукушат. Иногда, пробираясь сквозь лес, я обнаруживал ямы, похожие на могилы, точно кто-то выбирался из-под земли. Иногда я слышал запах тварей в поездах, приходивших с юга. Иногда я их видел среди людей – с виду почти как все, почти неотличимы.

Если бы не запах.

А еще очень часто я встречал собак, обычно мертвых.

Возможно, пришло их время. Земля разверзлась и выпустила дремавшее зло, солнце жарило не прекращая много дней, вымерли птицы, и собаки перестали быть друзьями.

Так вот оно.

Так.

Я проснулся поздно после рассвета, с распухшими лапами, с распухшей головой, с закисшими глазами. Вчера, когда я пытался выкопаться из колодца на поверхность, я сильно засыпал глаза землей, и теперь они воспалились, болели и ныли. Расслоившиеся когти зудели и чесались, хотелось пить, но вся влага, собравшаяся на мху, к моменту моего пробуждения уже испарилась, и мох просох, я взялся его жевать, но и здесь влаги добыть не удалось. Конечно, это не очень смертельно для человека, однако для меня уже завтра может стать серьезной проблемой. В обезвоживании нет ничего хорошего, придется проснуться пораньше и ждать, пока на стенках начнет собираться влага. А сегодня придется помучиться, в последнее время я это только и делаю, наверное, оттого, что совсем немного мучился раньше, ничего, придется потерпеть.

И надо копать. Копать, только так можно спастись.

Я сунулся в откопанную вчера нору и попытался копать, и, конечно же, не получилось – лапы немедленно ответили горячей болью, так что пришлось вернуться в колодец. Некоторое время я лежал в земле, глядел в стену и старался не думать, что получалось не очень хорошо, думал как нарочно. Время текло медленно, как оно всегда течет в таких ситуациях. Снаружи все было, как всегда, тихо и мертво, и от этого становилось страшнее. Вернее, плоше, страшнее – нет, совсем недавно я понял, что у страха есть всего две степени, собственно страх и ужас. И всё. Последнее время я часто находился в состоянии ужаса, так что страшнее мне не стало. Обидно просто – не хотел я вот так глупо и бесполезно, не в схватке, не в бою, а в яме. И ладно, если просто сдохнешь, так ведь до этого можно и с ума сойти.

Я снова решил спать. Делать все равно нечего, а выспаться никогда не помешает. Я устроился поудобнее у стены, подальше от камней, и снова уснул, закрыв больные глаза.

Собаки вообще спят при каждой возможности.

И снова мне приснился сон, только в этот раз мне явились запахи. Сначала лимон, потом мята и железо, и кактусы, а потом сразу соль и ветер, а еще песок и янтарь, он пах просто превосходно, почти так, как корица. Через миллион лет здесь будет море и дюны, и какие-нибудь уроды с мохнатыми ушами станут добывать этот янтарь и делать из него безвкусные бусы, и среди янтаря будут лежать наши кости и черепа, мои и кошек – что может быть хуже? И кто-нибудь возьмет мой гладкий белый череп и вставит в него янтарные глаза с дохлыми мухами.

– Бугер! Бугер!

Кто-то шел по лесу и звал какого-то Бугера, придурок Бугер не нашел другого места, чтобы потеряться.

– Бугер, ты где?!

Интересно, это кто?

Знакомый голос.

– Бугер!

– Да нет его тут. Давай спорить, а?

Второй голос мне тоже был знаком.

– Да еще немного поищем – и все, десять минут…

Они, Циркач и Пугливый. А Бугер это, кажется, я, ну в принципе на ту же букву.

– А почему Бугер? – спросил Пугливый.

– У соседей пса так звали, хороший был… Слышал – вчера Власов домой звонил. Просил родителей забрать его, говорил, что тут его убить хотят.

– Убить?

– Ага. Все про вампира твердит. Вампир его типа как выбрал, вампир его наметил, вампир за ним придет, вампир каждую ночь за ним наблюдает…

– А я ведь тоже видел, – перебил Пугливый.

– Что ты видел?

– Вампира. Ну, может, это не вампир был, а… Не знаю кто. Я вчера в бане полотенце оставил, сегодня с утра пошел забрать, а в кустах вроде как человек.

– Днем вампиры не ходят, – возразил Циркач.

– Это не совсем настоящий вампир, наверное. На бродягу похож, вся одежда лохматая и грязная. Я как его заметил, у меня сразу голова заболела сильно-сильно.

– Да… – протянул Циркач. – Странно все это. И вампир этот… И собака пропала.

– И лисы, – напомнил Пугливый. – Я про такое и не слышал. А в соседнем лагере зайцы. У нас лисы, а тут зайцы. Не то что-то происходит, животные с ума посходили. Сестра двоюродная мне звонила, у них в городе вообще бабочки.

– Бабочки?

– Ага, – подтвердил Пугливый. – Просто нашествие бабочек, говорит. Но не простых, а черных, и они стаями летают и на людей набрасываются.

– Зачем?

– Глаза стараются выпить.

Мальчишки замолчали, видимо, обдумывая про бабочек, раздирающих глаза, я тоже прикидывал – стоит ли мне погавкать, чтобы они услышали.

– Вранье, – сказал Циркач. – Вранье, наверное – ну, про бабочек… А может, и не вранье, с чего эти лисы побежали?

– А ты хвосты видел?

– Ага. Лисы хвост отбрасывают – вообще интересно, да? Как лоси рога. Ладно, пойдем, еще там поищем, у озера.

– А может, не стоит? – Пугливый вздохнул. – Он, наверное, убежал, когда лисы пришли, он не дурак ведь. И вообще, ты чего так к этим собакам привязан, а?

– Да так… – Циркач щелкнул зубом. – Просто такая собака мне жизнь спасла.

– Как это?

– Да тонул когда-то.

– В проруби?! – с непонятным восхищением спросил Пугливый.

– Почему в проруби? Нет. В пруду. Я с мостика свалился, на лягушек засмотрелся – и тонуть стал сразу. А тут как раз мимо собака пробегала, увидела, что я тону, и сразу в воду прыгнула.

– И она тебя вытащила? – удивился Пугливый.

– Ну да. Она стала рядом плавать, а я за ее ошейник держался, пока взрослые не прибежали. С тех пор я таких собак уважаю, хотел даже завести, только у нас у матери кошки все время живут, мне не разрешают… Знаешь, я когда эту собаку увидел, я подумал, что это не случайно.

– Как это? – не понял Пугливый.

– Ну, так. Я думал, что таких собак уже не осталось, и вдруг тут… А теперь она потерялась.

Я гавкнул.

– Ты слышал? – спросил Пугливый.

– Вроде да… Лает вроде…

Они замолчали, прислушиваясь, а я стал лаять громче. В этом было что-то унизительное, совсем немного, но все-таки. Ладно, хочешь жить, забудь про гордость.

Захрустел сухой мох, над краем колодца показались две головы.

– Он здесь, – прошептал Пугливый. – Вот это да… Как он сюда попал?

– Провалился, – ответил Циркач. – Я же тебе говорил, тут полным-полно подземных ходов, тут подземелья всякие, могилы.

– А что теперь делать?

Циркач не ответил. Он думал. А я ждал. Я знал, что делать – надо незаметненько сбегать в лагерь и взять лестницу, лестницу спустить ко мне, а я как-нибудь вылезу. Конечно, я не дрессированная овчарка, но тут уж как-нибудь напрягусь и вскарабкаюсь, к тому же если поставить лестницу правильно, наклон будет не такой уж и крутой.

Главное, чтобы они не позвали физрука, завхоза или еще какого взрослого, если у них хватит ума… Надеюсь, что хватит. Хотя они еще совсем мелкие, что с них взять.

– Надо веревку достать, – неуверенно предложил Циркач. – Можно от бани, там белье сушится…

– И что с веревкой делать? – спросил Пугливый.

– Бросить ему…

– Ага, а он сам этой веревкой обвяжется.

Можно завязать в узел, чуть не выкрикнул я. Навязать большой такой узел, я за него ухвачусь зубами, а вы потянете, и в общем-то, можно вылезти даже отсюда. А может, и нет – вряд ли им получится меня вытащить вдвоем, я здоровый, для меня таких трое надо.

– Да, – вздохнул Циркач. – А что тогда делать?

– Надо подумать. – Пугливый почесался.

Головы исчезли. Лестницу тащите, хотел крикнуть я, но вовремя решил помолчать, лучше их не пугать пока. Если честно, я совсем не мог придумать, как еще меня можно вытащить.

И вдруг я услышал, как они уходят. Оба, и Циркач и Пугливый. Если честно, я едва не завыл, с трудом удержался, кинулся на стенку, скрипнул зубами. Сел. Смотрел на небо, там летел самолет, кажется, бомбардировщик, моторов слишком много.

Я стал ждать. Они вернулись через час. Шагали тяжело, что-то тащили, я очень надеялся, что это лестница. Но оказалось нет, во всяком случае, они не стали ее ко мне спускать, что-то такое сбросили на землю и задышали тяжело, отдыхая.

– Надо кому-то слезть, – сказал затем Пугливый. – То есть в яму спуститься.

– Зачем?

– Установить, что непонятного-то. А он по ним и выскочит.

– А если не выскочит?

– Он же не дурак, усмехнулся Пугливый. – Знаешь, я читал, что такие собаки сообразительные, мне кажется, что он поймет. А сверху не установить, надо слазить. А ты с собаками лучше меня знаком.

Оба помолчали, покряхтели, что-то подвигали. Я их вполне понимал – кому хочется лезть в яму к такому, как я? Я бы сам не полез и никому не советовал бы.

– Ладно, – сказал Циркач.

Он заглянул в колодец.

– Ты как? – спросил он. – Безобразничать не станешь?

Пришлось сыграть собачку. Это довольно унизительно, но иногда приходится, в самых безвыходных ситуациях, конечно. Я уселся на землю, свернул умильную просительную морду, повилял хвостом и даже поскулил, что было уж совсем позорно.

– Да ничего он вроде, – сказал Циркач. – Жрать, кажется, хочет. Такие собаки всегда жрать хотят, они могут слона слопать.

– Смотри, чтобы он тебя не слопал, – усмехнулся Пугливый. – А то потом…

Циркач не ответил, полез в колодец. Достаточно ловко он это делал, видимо, гимнастикой занимался. На всякий случай я сместился поближе к норе, а вдруг Циркач свалится мне на голову? Но он не свалился. Он спрыгнул на камни и повернулся ко мне.

– Привет, – сказал он и стал отряхивать колени, долго и тщательно отряхивал, со старанием.

Все-таки он немного боялся. И руки дрожали, и в глаза старался мне не смотреть. Чтобы его хоть как-то подбодрить, я улыбнулся и протянул ему лапу.

Это тоже производит впечатление, мальчишка не удержался и пожал. Это как условный рефлекс: если собака протягивает лапу – ее надо пожать, и наоборот, если просят – ты протягиваешь лапу.

– Ты как? – спросил Пугливый сверху. – Все в порядке? Спокойно?

– Угу. Давай ящики.

Пугливый начал опускать в колодец ящики из-под яблок, легкие деревянные ящики, которые Циркач устанавливал друг на друга. Через пару минут в колодце выстроилась пирамида, все понятно, умненькие детки.

– Надо лезть, – сказал мне Циркач. – Вот так примерно…

– Кто здесь?! – нервно спросил Пугливый. – Кто?!

Мы поглядели вверх, Пугливого не было видно, зато он нервно хлюпнул носом.

– Что такое? – спросил Циркач.

– Мне кажется, тут кто-то есть… – прошептал Пугливый. – Там шевельнулось…

– Да это ветер, – сквозь зубы сказал Циркач.

– Никакой это не ветер! – нервно прошептал Пугливый. – Не ветер! Там черное что-то было! Черное!

– Спокойно! – Циркач принялся устраивать ящик на ящик. – Спокойно, я уже лезу…

Он вскочил на ящик и ловко вылез из колодца и тут же позвал меня сверху:

– Бугер! Давай! Давай лезь!

Я поставил лапы на коробку, собрался, оттолкнулся, перескочил на второй ящик, оттолкнулся еще и вылетел на поверхность. Свобода. Воздух. Свет. Запахи, много, и со всех сторон, за время сидения в колодце я привык к вязкому запаху земли, мха и корней, я зажмурился от ароматов, обрушившихся на меня, потерял дыхание, несколько секунд ушло на то, чтобы проморгаться и продышаться, и запустить голову.

А мальчишки стояли и смотрели в лес, не на меня. Обычный сосновый лес, деревья, смола, лето, с одной стороны лето, и кажется, что все хорошо, что ничего не происходит…

– Я видел! – кивнул Пугливый. – Там же что-то… Пошевелилось!

Я попробовал воздух. Странно. Лес, обычный сосновый лес, деревья, мох, а между ними воздух, бездвижимое пространство, заполненное дыханием деревьев. Но почему-то неприятно. Мир продолжал меняться, в нем что-то рушилось, рассыпалось и оседало, ткань мироздания растягивалась и дрожала, как воздух над перегретым асфальтом, наверное, от этого и возникали видения. Мне тоже казалось, что за нами наблюдают.

Или не казалось. Ведь твари добрались досюда.

– Это от жары, – объяснил Циркач. – Воздух разогревается, начинает подниматься – от этого и представляется… Рефракция называется. Или резонанс…

Циркач замолчал.

Все подростки отпетые реалисты, они верят во что угодно – в рефракцию, в дифракцию, в резонанс, во все, но только не в черта. А иногда стоит поверить и в черта.

– Что «или»? – насторожился Пугливый.

– Или наводнение. По телику показывали, что перед стихийными бедствиями люди видят призраков. Это от звука происходит.

В звук, в цвет, не в черта только.

– От какого еще звука? – не понял Пугливый.

– От инфракрасного, – ответил Циркач. – Этот звук люди не слышат, а вот животные слышат. И они от этого звука с ума сходят, на берег выбрасываются…

– Кто на берег выбрасывается?

– Киты, кто еще? Дельфины всякие, осьминоги. А лисы убегают.

Я зевнул, как мяукнул, челюсть при этом хрустнула, Циркач и Пугливый отвлеклись от леса и своих дум и уставились на меня.

– Смотри! – прошептал Циркач. – Смотри, у него лапы все обгрызены!

– Зачем он их обгрыз? – спросил другой, как всегда испуганный.

– Не знаю… Может, он сдвинулся? С ума сошел, пока в яме сидел. Я слышал, собаки отгрызают себе лапы, если сильно психуют.

Надо их шугануть. Рявкнуть, пусть бегут. Они все должны бежать, как можно быстрее, как можно дальше отсюда, теперь здесь небезопасно. Наоборот, лагерь «Лисий Лог» – чрезвычайно скверное место, чрезвычайно, потому что тварь совсем не зря здесь появилась, у нее планы. У них всегда планы.

– Он как-то нехорошо смотрит… Собака то есть…

– А ты как бы смотрел, если в колодце бы просидел?

– Ну да, наверное… Слушай, Власов говорит, он опять вампира видел.

Циркач хихикнул, но неуверенно, оглянулся при этом.

– Ну, хватит, – попросил Пугливый. – Вампира видел… А Бэтмена он не видел? Человек-Паук еще, знаешь ли, он не заглядывал…

– Точно тебе говорю, – прошептал Циркач. – Он ведь даже обделался от страха, и из палаты не выходит.

Теперь хихикнули оба. Но тоже не очень весело, неприятно им.

– Власов черешней отравился, – возразил Циркач. – Вот его и пропоносило, всю бумагу извел…

– А испуган он по-настоящему, и это не от поноса, – хихикнул Пугливый. – Он говорит, что вчера вампир снова в окно палаты заглядывал, долго стоял, смотрел и вроде как когтем по стеклу скреб.

– Я же говорю – черешней отравился, – Циркач снова оглянулся. – Вот его и заглючило.

– Власов говорит, что он на него смотрел, вроде как гипнотизировал. Он вроде как и голос у себя в голове слышал, этот голос его на улицу просил выйти. А наутро Власов у себя под кроватью нашел пучок веток, связанных красной ниткой!

Холод. Он пробежал по животу декабрьским сквозняком, я заворчал, мальчишки посмотрели на меня.

– Странно, – сказал Циркач. – Он как будто понимает. Ему не нравится, когда ты рассказываешь про вампира.

Я зарычал еще.

– Пойдем отсюда. – Пугливый взял Циркача за руку. – Тут что-то происходит. Эта собака, она тоже… Я слышал про таких…

– Может быть…

Циркач смотрел на меня. А я на него.

– Бегите, – сказал я.

– Рычит… – выдохнул Пугливый. – Пойдем, а?

– Наверное…

Они стали пятиться.

– Бегите, – сказал я.

Они не удержались и кинулись прочь. Циркач и Пугливый. Глупые мальчишки, они спасли мне жизнь, вытащили меня из смерти, я их запомню. Спасибо, Циркач и Пугливый. Циркач, он никогда не ел суп, потому что терпеть не мог жареный лук. Пугливый, он всегда носил в кармане маленького резинового дракончика и любил жевать под одеялом хлеб. Они бежали в лагерь, и им было страшно – потому что вчера ночью к ним приходил вампир.

И мне было тоже страшно, потому что я знал – это правда.

Хотелось пить – я вдруг почувствовал жажду, роса росой, но воды мне сильно не хватало, и я побрел к ручью. Я долго искал ручей. Старался его учуять, услышать по увеличивающейся влажности, но ни яичного запаха, ни влажности не слышал, я начал уже подозревать, что дело во мне. Что я утратил нюх и чутье, такие вещи случались, но никогда я не мог подумать, что это случится со мной.

Потом я его все-таки услышал. Пробрался через поникшие заросли непонятной травы красноватого цвета и спустился к ручью. Ручей пересох. Это было странно – еще недавно он был холодный и отчасти полноводный, теперь ужался почти в два раза, словно ночью заявился огромный безмозглый великан и выдул все, чтобы остудить свое разгневанное нутро.

Я осторожно попробовал воду. Теплая. Не то чтобы совсем, но совсем не такая, как раньше, хотя пить можно. И лапы надо лечить, вытягивать лапы.

Лакал, стараясь не спешить, чтобы не повредить желудок и не отравиться, пил медленно, вода словно выцвела и не отличалась прежним вкусом, точно трехдневный забытый на подоконнике чай…

Я рыкнул и отступил – по воде медленно плыла кровавая клякса. Вообще-то кровь растворяется в воде, легко растворяется, но сейчас мимо меня проплыл кровавый сгусток размером с кулак, он походил на красного дохлого осьминога. Я шарахнулся в сторону. Откуда тут…

Еще. По воде плыл еще один сгусток, не сгусток даже, приглядевшись, я обнаружил, что это вообще не сгусток, а кусок мяса, из которого торчала длинная, чуть желтоватая жила. Я стоял в воде у берега и смотрел на это. И очень хотел отсюда бежать, вот прямо сейчас.

Конечно, я знал, что я не побегу. Потому что если я убегу, то между Циркачом, Пугливым и тварями не останется никого. А кроме этих двух, еще пятьдесят с лишним голов, вполне себе нормальных людей, которых я не люблю, но и бросить не могу.

Вурдалаки придут – и заглянут в окна, и никто их не встретит, потому что в них никто не верит, верят в резонанс. Вурдалаки придут, окружат здание и дождутся полночного часа, и никто не сможет уйти.

Конечно, я не боец. Какой я боец – я старый, со сломанными когтями, с истертыми лапами, со сбитым дыханием, со сломанными зубами. Я слаб, я слишком много видел, я знаю, как будет. Они заглянут в окна.

Этому не будет конца.

Я двинулся вверх по течению. Брел по воде, стараясь не ступать на песок, перешагивая коряги и камни. Ручей был пуст, стало меньше воды и исчезла рыба, и жемчужницы вылезли на берег, сдохли и протухли, птицы не сожрали их, и над ручьем в некоторых местах воняло, но я брел и брел. Там, впереди, меня ждало страшное, но я знал, что не могу это обойти, судьба. Наверное, судьба, точно, судьба, за поворотом, в глубине.

За поворотом овраг был шире, а берега более отлогие, ручей разливался и достигал метров трех, песок желтого цвета, и еще больше коряг – черных, неопрятных, похожих на ведьмины руки, с длинными лохмами водорослей. Среди этих коряг лежало черное и большое, сначала я испугался, что это человек – по размером походило. И запах примерно такой же – тяжелая вонь протухшего мяса. Я долго не решался подойти. Во-первых, я не хотел видеть мертвеца, ничего хорошего в том, что ты увидел мертвеца, нет. Во-вторых, я опасался ловушки. После колодца мне совсем не хотелось угодить в западню, поэтому я и не торопился, нет, не торопился. В-третьих…

Я решил посмотреть все-таки. Приблизился.

Кабан. Довольно крупный и взрослый, судя по клыкам, как он там называется, секач? Никаких кабанов тут вроде не водилось, во всяком случае, я не замечал. Кабана я бы заметил, то есть следы точно, кабаны, кажется, землю роют, корни жрут, желуди всякие. Тут определенно их не водилось, тут лисы, да и то когда-то. Откуда тогда кабан?

Лежит недавно, но в такую жару все разлагается быстро, ладно, если черви не завелись. А может, и не завелись – мух почему-то нет. В боку, кажется, дыра, из нее кровавые сгустки, а еще из-под загривка торчит сук, причем прошел насквозь – воткнулся в бок, а выскочил из спины, похоже было, что кабан прыгнул сверху и напоролся на эту корягу. Сам, что ли?

Кабан-самоубийца, вот новость. Хотя по нынешним временам все может приключиться. Впрочем, вряд ли это осознанно получилось – скорее всего кабан попросту убегал, да на корягу и напоролся. И сдох в ручье, бывает, целая куча мяса, неплохо бы поесть.

Затошнило. Почему-то мне стало этого кабана сильно жаль. Глупое животное, жило себе в лесу, жевало желуди, коренья выкапывало, а потом раз – и страшно. Так страшно, что забыл он про свои коренья и кинулся бежать, бежал-бежал и на сук напоролся.

Совсем все плохо. Птицы передохли, ручьи пересохли, жара. Я выбрался на берег и вообще выбрался из оврага. Было слышно, откуда этот кабан пришлепал, я отправился по следу. В последнее время я совершал много разных поступков, в которых было трудно различить смысл, вот как сейчас.

Я шел по лесу и видел кабаньи следы. Сломанные ветки, кора, сорванная с деревьев, вырванный мох, кабан, как лиса, пер напрямую, не задерживаясь, до смерти. Так я брел, наверное, километра два или больше, пока не остановился у камня, похожего на яйцо.

Я остановился и понял, что их четверо и они со всех сторон.

Они.

Это похоже на шахматы. Противники еще не успели сделать ни хода, но партия была разыграна, и финал был известен. У меня оставалось еще некоторое время, пока они не начали, и я думал. Почему они не напали сегодня на мальчишек? Это ведь так удобно – эти дурачки сами вышли в лес, подставились, легкая добыча. Но твари не напали, они так и остались в тени, потому что им нужен был я. Я оставался опасен, я мог поломать их план, и они решили со мной покончить.

Уже четверо, постепенно подтягиваются. Четверо. А к вечеру их тут больше десятка будет, а то и два, и голодные. Кабана загнали, а жрать не стали, видимо, просто для тренировки, а может, и этот кабан тоже им мешал чем-то. Или для удовольствия, хищники убивают для удовольствия, я же говорил. К тому же кабанятина не есть их главное блюдо.

Наверное, они все-таки вели меня от колодца. Ждали, пока я останусь один, знали, что я захочу напиться и не пройду мимо кабана, и я не прошел, тоже дурак. Ладно, все равно бы добрались, с кабаном – без кабана. Что дальше делать?

Бежать. Но не сразу, если рвануть сейчас, у них сыграет инстинкт, и они кинутся за мной, не удержатся, разорвут. Поэтому не надо их провоцировать. И надо увести их подальше от лагеря.

Я потянулся, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю, что я лопух и готов к тому, чтобы меня разодрали, после чего поковылял, прихрамывая, от лагеря прочь.

Они двигались параллельно, держали меня в плотной коробочке, но как они ни старались, перемещаться совсем беззвучно у них не получалось. Они как-то громко дышали, раньше я за ними такого не замечал, раньше они были почти совсем беззвучные. Все меняется, все.

Я брел по лесу, останавливался, смотрел по сторонам, срывал едва начавшую алеть бруснику, жевал. Твари не отставали. Видимо, хотели того же, что и я. Я хотел увести их подальше от лагеря, они тоже этого хотели – чтобы разобраться со мной по-тихому, без свидетелей. Чтобы не спугнуть взрослых. Потому что лагерь они хотели оставить себе. И остальным – ведь скоро прибудут остальные.

Надо было выбрать мгновение для рывка. Я шагал, усиленно изображая лопуха, шагал и вдруг понял, что нечего тянуть – надо бежать вот прямо сейчас, сию же секунду.

И я рванул. И охота началась.

Они сразу пустились по следу. Не спешили, растягивая удовольствие.

Почти сразу они разделились – одна вырвалась вперед и вела меня, три чуть подотстали, контролировали фланги, грамотно, как настоящие охотники. Как волки.

Я бежал, знал, что долго не продержусь. Я и недолго не продержусь, я скверный бегун, особенно сейчас. Она догоняла, и я слышал за спиной насекомье с присвистом дыхание, все ближе и ближе. И опять не было страшно, потому что когда бежишь, тебе уже не страшно, ужас – это чувство первых шагов, потом отпускает. Когда бежишь, не думаешь уже ни о чем.

Неожиданно лес изменился. Я почувствовал острый технический запах, природа посерела, и я заметил вдруг, что зелень покрылась пылью, только не смог понять почему. А дальше все происходило быстро. Настолько быстро, что я не успевал думать, успевал только реагировать. Когда я почувствовал, что тварь собирается прыгнуть мне на загривок, я дернул из последних сил.

Я продрался через вялый ивняк и выскочил на дорогу. Это было неожиданно, не думал, что тут есть дорога, здесь ведь глушь, хотя в последнее время дороги строили почти везде, я выскочил на дорогу, и сейчас же над ухом заревел сигнал. Грузовик, американский дорожный крейсер, двадцать тонн, или больше, красная кабина и много хрома, он заревел у меня над ухом, и завизжали тормоза. Я рванул, выдирая с корнем остатки когтей, тормоза уже завыли, в сантиметре за моим хвостом прошло колесо.

Удар, и хруст, и вопль.

В канаве на другой стороне было полно чертополоха, я пролетел через него, раздирая в кровь шкуру, оставляя на иглах шерсть и мясо, и в самом низу я влип в густую грязь. На дороге грохотало, машину разворачивало поперек дороги, а под колесами у нее верещало и рычало.

Машина остановилась, и придорожную канаву накрыло тучей оранжевой пыли, и я почти ничего не видел, кашлял только.

Наверху гудел грузовик, я откашлялся, полез к дороге, во второй раз пробираясь через колючки, во второй раз оставляя на них части себя.

На дороге оседала пыль, в дорожной пыли валялись зеленые яблоки, вывалившиеся из разорванного борта фургона, много яблок. Колеса грузовика были перемазаны черной дрянью, похожей на деготь, дрянь воняла мертвечиной. На дороге за машиной валялась тварь. Она походила на черного паука, неосторожно свившего гнездо в недрах швейной машинки. Машинка заработала, паука сломало и выбросило вон. Попадание под двадцатитонную фуру не смогла пережить даже тварь, в конце концов она тоже часть природы.

Повезло.

Я вообще везунчик, иногда мне кажется, что это совсем не случайно. Меня могли убить много-много раз, и до сих пор не убили. Возможно, в этом на самом деле имелся смысл. Предназначение, то, се. Вот у моего брата было предназначение, все эти мышцы-сухожилия-зубы, вся эта мощь и скорость спрессовалась в тридцать последних секунд, он жил ради этих тридцати секунд. Ну, и умер тоже.

А я нет.

Машина продолжала поскрипывать и пощелкивать, пахло давлеными яблоками и соляркой, и разлитым кофе, и химической жидкостью из разорванной тормозной системы.

Из кабины вывалился водитель. По лбу у него текла кровь, видимо, рассек бровь. Водитель покачивался и тер переносицу, он увидел тварь и испуганно направился к ней. Мне кажется, он решил, что сбил бомжа. Во всяком случае, фигура в черных лохмотьях очень его напоминала. Не знаю, что подумал водитель про меня, возможно, просто не заметил, дальнобойщики не замечают собак, даже когда те наматываются у них на колеса.

Водитель, покачиваясь, приближался к твари. Он до сих пор не понимал, он думал, что это человек, и лишь подойдя почти вплотную, увидел. И на его лице обозначилось сначала омерзение, а потом ужас. Шофер огляделся и снова меня не заметил. Он собрался и сделал шаг, и нагнулся над тварью, и его тут же вырвало. Ноги у него заплелись, и он упал, запнувшись сам за себя. Весил шофер вполне по-дальнобойному, килограмм за сто, отчего его отползание на заднице выглядело смешно, я бы посмеялся, если бы не то, что лежало в пыли на дороге.

Шофер всхлипнул и понесся к машине. Он долго пытался забраться внутрь, и у него ничего не получалось, то ли ручка была скользкая, то ли еще чего, шофер срывался и падал в пыль. При этом он, кажется, еще и плакал. Наконец у него получилось, и он оказался в машине. Двигатель зафыркал и заработал, машина скрипнула, сдвинулась и, сильно заехав на обочину, покатилась по дороге. Тварь осталась лежать и вонять, тогда и я подошел посмотреть.

Редко когда увидишь мертвого демона.

Тварь. Теперь она была похожа на человека гораздо меньше, чем та, с которой я познакомился прежде. Не знаю из-за чего, возможно, эта была старше, возможно, она моталась по лесам, или еще чего, но одежда на ней оказалась изодрана в лохмотья, при всем при том, что тварь была обряжена в толстый джинсовый комбинезон. Колеса фуры весьма сильно ее перемололи, в разные стороны торчали обломанные черные кости, будто бы покрытые мелкой поблескивающей чешуей, да и сама форма этих костей весьма и весьма отличалась – кости были точно составные, сделанные из тонких черных трубок. Вокруг них вились жилы, толстые и на вид весьма крепкие, и мослы весьма сильные. Шкура еще, кожей я бы это не назвал.

Вонь. Ага, вонь сбежавшего из зоопарка ягуара, только больного, почти мертвого, лысого, заросшего паршой. Так могли вонять только они.

Машина уехала, пыхтя пневматикой и взрыкивая двигателем, я остался один на дороге. Хотя уже не один – кусты шевельнулись и из них появились остальные, три штуки. В покое я смог их разглядеть получше. Они напоминали эту, мертвую. Черные, тощие и узловатые. И не очень напоминали людей. То есть на ту, что мне не посчастливилось встретить ранее, они совсем не походили. С виду люди вроде бы. На первый взгляд. Голова, руки-ноги, одежда. Правда, драная, грязная и какая-то мешковатая, точно одежду эту сняли с более толстых и рослых людей и надели на дистрофиков. Или если бы эти рослые и крупные люди вдруг усохли почти в два раза и от этого почернели. То есть приобрели какую-то синюшную черноту, светившую из глубины кожи, они точно поднялись в мир из шахт, из подземелий, никогда не видевших света. Череп, обтянутый кожей, глаза белые и выпуклые, с маленькими, в точку, зрачками. Коричневые, будто никогда не чищенные зубы, но не расхлябанные кое-как, а острые и злые, готовые к делу. В целом твари походили на оживших мертвецов из фильмов, которые так любила Ли. Вендиго. Какие они, к черту, вендиго…

Да какая разница?!

Они везде. Пугала. Я вдруг понял, что они походят на пугала. Точно пугала ожили и отправились бродить по миру, заглядывать в окна.

И эти пугала стояли у дороги, в зарослях непонятной растительности, на меня они не смотрели, их интересовал друг. Товарищ, не знаю, как там у них. Они выползли из зелени и окружили своего. Я вдруг стал им не нужен.

Я отступил. Я пробирался сквозь ссохшуюся растительность, распадающуюся от моих прикосновений в коричневый прах, и слышал за своей спиной чавканье и хрюканье.

Уходить, надо уходить скорее.

Чем скорее, тем лучше, чем дальше, тем лучше, лучше бы на Северный полюс. Завербоваться ездовой собакой, хотя какая из меня ездовая собака, в лучшем случае возьмут тюрьму сторожить, а это не очень сладкое житие, почти всегда на цепи.

Надо что-то сделать. Надо что-то срочно придумать, срочно, когда они придут стаей, остановить их уже вряд ли получится. Кто их остановит? Физрук и завхоз? Так они ковер нормально выбить не могут… Пугливый и Циркач.

Ворваться в лагерь? Может, так? Изобразить свирепую псину, с рыканьем и брызганьем слюны, испугать повариху, куснуть – чего уж там – физрука – для увеличения эффекта. Завыть, ворваться в живой уголок, задавить шиншиллу. Конечно, это может и подействовать. Сначала бешеные лисы, затем бешеный я… Слишком долго. Для того чтобы поднялся шум, потребуется как минимум два дня, если не больше. А твари будут здесь уже к вечеру, та, что кидала в меня камни, явно разведчик, осматривалась здесь, разнюхивала тропы и наткнулась на меня. Это ее немного смутило. Или насторожило, во всяком случае, она поняла, что им здесь не будет легко, поперхнутся.

Ага, поперхнутся, как они поперхнутся – что я им смогу противопоставить? С одной и то не справиться, если же придет стая, шансов не будет вовсе. Я думал и не находил вариантов. В одиночку я вообще ничего сделать не смогу, сколько ни старайся…

И тут я услышал тарахтение. Громкое чихание, поскрипывание пружин амортизаторов и алюминиевое побрякивание – по дороге с натугой катил лагерный мотоцикл. Идея вспыхнула, и через секунду я уже несся ему вдогонку. То, что я придумал, было опасно. Весьма и весьма, но другого выхода я не видел, быстро и действенно.

Мотоцикл тащился по лесу с трудом, прицеп был забит полными молочными бидонами, двигатель стрекотал, постукивая клапанами и погрохатывая глушителями. Скорость маленькая, километров, наверное, пятнадцать, я собрался и, забыв про ободранные лапы, рванул через лес. Хотя это опять было больно. У меня вообще-то довольно высокий болевой порог, но все равно, для того чтобы когти подзажили, потребуется дня два. Ладно, потерплю.

Дорога виляла между деревьями, я бежал, стараясь обогнать мотоцикл, что оказалось не очень сложно – мотор чихал еле-еле.

Я обогнал его и выскочил перед мотоциклом, метров за двадцать. Наверное, я на самом деле выглядел плохо – водитель затормозил резко, со скрипом, бидоны грохнули и булькнули, водитель ругнулся. Он посмотрел через плечо, испугался, кажется. Меня часто пугаются, особенно в последнее время, после всей этой шумихи в газетах, после этих передач, молочник наверняка их видел. Он помахал мне рукой и сказал:

– Пошел вон!

Вполне так дружелюбно сказал, кстати.

Я сделал несколько шагов в его сторону, он бибикнул.

– Не подходи!

Молочник воткнул первую передачу и покатил прямо на меня, с сильно перепуганным лицом, с дрожащими руками, я немного разбежался и прыгнул.

Килограмм шестьдесят. Плюс моя скорость, плюс скорость мотоцикла. Этого оказалось больше чем достаточно, я только выставил перед собой лапы. Я не очень хорошо разбираюсь в математике, но, думаю, на молочника пришлось килограммов двести, из седла он вылетел легко. Мотоцикл еще некоторое время прокатился без водителя и врезался в дерево. Несильно.

Молочник тоже повредился не шибко, почти сразу поднялся и побежал, чуть приволакивая правую ногу, в сторону лагеря. Жить будет. Если вовремя уберется отсюда, подальше от лагеря, вообще подальше.

Я рявкнул ему вслед, еще пару раз, для придания скорости, это подействовало, молочник побежал резвее, оглядываясь и матерясь. Время терять было нельзя, я поспешил к мотоциклу.

Цилиндры потрескивали, остывая, я перехватил зубами бензошланг, сорвал его со штуцера, идущего к карбюратору. Бензин потек на землю, зазмеился мелким ручейком в сухую придорожную траву, сухая трава – лето жаркое, хотя бы что-то в этой жаре полезное. Когда земля промокла достаточно, я перевел шланг на выхлопную трубу. Бензин зашипел, испаряясь, но вспыхнул не сразу, трубы успели остыть, я уже испугался, что ничего не получится, но все-таки полыхнуло. Огонь побежал по цилиндрам, лизнул бак. Я отскочил в сторону. Пламя разбегалось по сторонам, занималась трава и кусты, и рванул бак, громко и мощно, я не ожидал, что так получится.

Пламя прыгнуло на ближайшую сосну, лето жаркое, смолы много, через минуту пламя поднялось до веток, еще через минуту дерево горело целиком, с жадным треском, плюясь смолой и разбрасывая в стороны горящую хвою. Трава тоже загорелась, и несколько деревьев вокруг, я пятился и пятился, огонь разбегался по кронам. Пожар. Самый настоящий пожар.

Лесные пожары – бич жаркого лета. Как начнутся, так и не остановишь, сначала лес, потом торфяники, потом все сразу. Когда начинается пожар, эвакуируют всех.

А потом – они не любят огонь. Твари. Они боятся огня, любая тварь его боится, я и то боюсь. Я уходил. Смотрел в небо. Пламя разбегалось с треском, я шагал под огненным куполом, это было красиво, честное слово. От дороги огонь начал расходиться в стороны, сначала медленно, затем все веселей и веселей. Воздух разогревался и поднимался, и на его место втягивался другой, холодный, он раздувал пламя, пожар раскручивал сам себя, лес давно ждал – или огня, или дождя, и явился огонь.

Глава 6

Встреча

Лагерь спасти не удалось. Пожар разбежался по лесу несколько быстрее, чем я рассчитывал. Огонь с нетерпением перепрыгивал с дерева на дерево, огонь хотел жрать. Через полчаса из города подкатили две пожарные машины и автобусы.

Я наблюдал издали. Выбрал безопасное место – рядом с водокачкой. Перед отъездом физрук открыл вентили, и из них до сих пор вытекала вода, она уже промочила весь холм и сбегала к лагерю ручьями, когда придет огонь, водокачка загорится не сразу, впрочем, огонь обойдет ее по сторонам и все равно возьмет свое.

Люди уходили. Детей торопливо загоняли в автобусы. Дети совсем не были испуганы, скорее наоборот – пожар стал для них развлечением, многие смеялись и снимали на телефоны поднимающийся над деревьями дым. Наверное, если им разрешили бы, они дождались бы и огня – чтобы получились красивые кадры.

Но пожарные знали что надо делать, они подталкивали любителей прекрасного в спину и в течение нескольких минут затолкали их в автобусы, пересчитали по головам и отбыли. Последним отчалил физрук, он долго стоял, оглядывая лагерь, и мне казалось, что ему было грустно. Он был как капитан, прощался с тонущим кораблем, бросал последний взгляд на лагерь, обливался слезами сердца. Это было так трогательно, я сам едва не прослезился, честно.

И вдруг из автобуса выскочил Циркач с бумажным свертком. Циркач огляделся и побежал в мою сторону.

За Циркачом выбрался и Пугливый, он что-то кричал, указывая в сторону леса, и пытался вырваться, но грузная и уже знакомая мне повариха схватила его одной рукой и прижала силой к себе, и теперь Пугливый барахтался в ее корпусе и пытался выкарабкаться, но повариха была непреклонна, как Эверест. А Циркач тем временем раскладывал на скамейке котлеты. Рядом с ним стоял физрук, он орал что-то, и сжимал кулаки, и указывал в сторону, а потом ему надоело ждать, он схватил за шкирку Циркача, закинул его на плечо и потащил к автобусу.

А котлеты остались.

Они призывно лежали на скамейке, поджаристые и аппетитные, может, и не совсем свежие, но наверняка весьма вкусные, пусть и с луком.

Автобусы скрылись, я остался один в лагере, вода продолжала вытекать, она еще долго будет вытекать, очень долго, бак большой.

Лагерь выгорал. Занялась баня. Крыша была покрыта доисторической дранкой, такую изображают на старинных картинках, это выглядит весьма и весьма мило, ну и горит тоже неплохо. Баня вспыхнула, как костер, за ней клуб, за ним столовая, все просто молниеносно. Жилые корпуса были построены из кирпича и горели гораздо хуже. Зато деревья между домами горели гораздо шибче, чем лесные. За огнем можно наблюдать часами, я бы наблюдал, только котлеты отвлекали.

Начал трещать шифер, как стрельба прямо, я немного вздрагивал.

Огонь приближался. Котлеты звали. Я думал, что это, наверное, последние котлеты, которые мне удастся попробовать. Может, это вообще последняя человеческая еда, я не мог их отдать огню.

Я двинулся к котлетам. Успею, чего уж, чтобы смести десяток котлет, мне понадобится пара секунд, не больше.

По мере того как я сходил с холма водокачки, становилось все жарче, я спускался точно в вулкан. Огонь окончательно сомкнулся над лагерем, до котлетной скамейки оставалось почти совсем ничего, метров двадцать.

Жар. Он тек навстречу, как лава, я чувствовал, как спекается шерсть у меня на загривке, но все равно шагал вперед, пробирался через горячий и плотный воздух. Когда до котлет оставалось метров пять, я прыгнул. Я почувствовал, что начинаю вариться живьем, и все, что было во мне животного, потребовало отступить, но все, что оставалось разумного, потребовало котлет, и разум победил – я подбежал к скамейке и принялся жевать. Несмотря на весьма неподходящую обстановку, я успел отметить, что котлеты вкусны, как всегда.

Кажется, я все-таки немного задымился – послышался характерный треск и запахло паленой шерстью, я проглотил последнюю котлету и кинулся к водокачке. Вода продолжала течь, я ворвался под струю и зашипел, как раскаленная чугунная болванка. От резкого перепада температур сердце едва не взорвалось, перед глазами поплыла красноватая муть, я оглянулся и заметил, что скамейка уже горит.

И я побежал. В очередной раз.

С тех пор я старался держаться подальше от людей вообще. Обходил даже деревни.

И правильно делал. Потому что в мире продолжало происходить страшное. Чума. Или другая болезнь, не знаю, мор, пагуба, мясоеда. Возможно, ее принесли твари. Возможно, она сама выползла из забытых африканских закоулков, убила птиц, свела с ума лис и кабанов, пробудила спящих чудовищ и отправила их бродить по миру и искать кровь и мясо. Какая разница? Мир разваливался, и я не мог ничего с этим сделать.

Леса были заполнены мертвечиной. Птицы, волки, кабаны, иногда и лисы, но мало, лисы успели уйти, ежи, эти дохли семьями, это было страшно. И реки. Я встретил реку, забитую гнилыми бобрами, ондатрами и выхухолями, они болтались вдоль берегов и воняли. А собак вот не было. Не знаю, чем это было вызвано, но дохлых собак почему-то я почти не встречал. То есть встречал совсем мало, и сдохших совсем не от болезни. Пристреленных, задушенных удавками, отравленных, ликвидированных в газовозках, они встречались как поодиночке, так и кучами. В канавах, во рвах, большими завалами, я обходил их подальше.

И везде я встречал их.

Я старался не приближаться, но не чуять их я не мог. Как не мог пройти мимо результатов их деятельности. Мне начинало казаться, что у них был план. Во всяком случае, многие действия выглядели продуманно и грамотно.

Они устраивали диверсии. Снимали рельсы и опрокидывали химический состав. Обычно это делалось возле небольшого городка, цистерны опрокидывались и заливали город хлором. Начиналась паника, жители спасались, бежали из своих домов, и в этой ситуации у тварей были развязаны руки. Люди исчезали, а в суматохе отступления этого никто не замечал.

Они начинали пожары – и хозяйничали в отрезанных огнем поселках.

Что творилось в больших городах, я не знал, но вряд ли там происходило что-то хорошее, большие города гораздо уязвимее, пара пожаров, прорыв плотины, и все, на дорогах пробки, и никто из города вырваться не может, конец.

Интересно, откуда их столько появилось?

Ведь это было как нашествие. Это и было нашествие. Вторжение. Когда-то человек вышел из пещер, приручил огонь и покорил мир, загнав тьму и ее порождений в ущелья и норы, и вот случилось наоборот, маятник качнулся в другую сторону, и теперь людям придется прятаться и быть начеку.

Все-таки интересно, откуда? Возможно, что-то с хромосомами, взбесившиеся гены или еще что? Может, эти твари спали в людях и раньше. Там, в бесконечных спиралях ДНК, ожидая своего часа, дремали первобытные монстры. И вот час пробил, и человечество разделилось на волков и овец. И волков оказалось неожиданно много. Возможно.

Я уходил на север и знал, что возвращения скорее всего не будет.

Жара не прекращалась, мир был высушен и желт, лето слилось с осенью, и даже ночами было тепло и душно, точно на небе поселилось сразу два солнца. Кстати, порой мне действительно казалось, что это так – после заката совсем темно не становилось, небо продолжало светиться, причем достаточно ярко, Солнце тянуло к Земле свои горячие щупальца.

Впрочем, возможно, это просто выгорали города.

Иногда я думал. Про то, как оно будет дальше.

Иногда я вспоминал. Своих. И надеялся, что с ними все в порядке. С ними должно быть все хорошо. Вряд ли Па допустит…

Вряд ли. С ними ничего не случилось. Отец увез их подальше от всего этого, совсем далеко. У него есть знакомые моряки, он договорился, и вся моя семья погрузилась на атомный ледокол. И отправилась туда, где нет жары. В Арктику или в Антарктику. На год или на два, переждать это безумие.

Иногда я встречал людей. Некоторые впали в дикость и бродили по лесам и дорогам в озверении. Другие, напротив, были деловиты и собранны, они перемещались небольшими группами, как правило, на внедорожниках, и стреляли по всему, что двигалось. Я старался держаться подальше и от одних, и от других. Я бежал от каждого постороннего звука, потому что рядом с людьми всегда обнаруживалась опасность.

Леса стояли тихие, и в полях осела тишина, даже ветер не колыхал травы, звуки умерли, как птицы, время такое, без птиц.

Лето никак не могло закончиться, я сбился со счету дней, а потом и недель, я сбился с дороги и болтался по лесу между деревьями, я не видел людей и стал их забывать, я полюбил одиночество, в одиночестве безопасно. Сначала я видел самолеты. Раз или два в день они пролетали надо мной, некоторые высоко, в километрах от земли, другие – почти цепляя сосны. А потом самолеты исчезли, тишина доросла и до неба, и осталась там только синева, каждый день, впрочем, немного разная. Я не испытывал особых иллюзий, я знал, что рано или поздно они меня найдут. Или я на них наткнусь.

Поэтому я не очень удивился, когда возле растерзанного перевернутого поезда услышал знакомую вонь мертвечины.

Гораздо больше я удивился, когда услышал запах человека.

Потому что я его узнал.

Пугливый.

Мальчишка, который таскал в кармане дракончика, отлитого из дешевой китайской резины.

Мальчишка шагал по шпалам и, кажется, тащил за собой коляску – она по шпалам и лязгала. С каждым шагом он приближался к перевернутым вагонам, он хотел есть, я слышал, как бурчит у него в животе, да и выглядел он не очень – тощий и обезвоженный, я успел мельком заметить. Как он досюда добрался – непонятно. Наверное, повезло. Некоторым в жизни очень и очень везет, интересно, как там Циркач? Хорошо бы…

Пугливый остановился и стал оглядываться, тележку свою бросил.

Возможно, он что-то почуял, все-таки у людей тоже что-то такое есть – чувство скрытой опасности и тому подобное. Чувство чужого глаза. Правильно, сейчас на него целых две пары смотрели.

Перевернутые вагоны, разбросанные вещи, пластиковые бутылки и прочий мусор негромко похрустывали от всползшего в зенит солнца, это тоже было мне на пользу, звуковая завеса.

Тварь ждала. Ветер вроде затих, но воздух все равно перемещался, с закрытой тенью леса опушки он сползал к составу, нагревался на раскаленных вагонах и поднимался вверх, он напоминал мне одеяло, которое медленно, очень-очень медленно тянули над головой. В мою сторону. Поэтому я слышал тварь, она меня не слышала, она медленно кралась вдоль насыпи по той стороне, а я по этой. Между нами был мальчишка, который стоял на шпалах и думал.

Я ждал.

Другого не оставалось. Если я выскочу сейчас, уже ничего не получится. Мальчишка испугается окончательно и задаст деру, тварь кинется вдогон, и перехватить ее у меня уже не получится, не справлюсь я с ней.

Мальчишка вздохнул и снова двинулся в сторону состава, и тут случилось то, чего я не вполне ожидал. Тварь показалась из укрытия. Я предполагал, что она поступит по-другому – нет, сразу, конечно, не нападет, будет преследовать, гнать по лесу, выглядывать из-за деревьев, рычать, запугивать до смерти. Но она показалась сразу, вышла на насыпь, стряхнула с себя мусор, налипший на одежду за дни ожидания, и сказала:

– Здравствуй.

Своим этим пустым нечеловеческим разговором.

Тут возникла опасность, что она меня увидит. Вернее, почувствует, я ведь замер совсем недалеко, придержал дыхание, и даже смотреть старался в сторону, и не думать старался – чтобы мысли в голове не искрили.

Впрочем, мальчишка смердел так сильно и остро, что вряд ли она могла меня услышать. К тому же он испугался, и запах страха повис в воздухе так остро, что заглушил все, электричество его страха в разы перекрывало электричество моих мыслей. И тварь наслаждалась этим запахом, и ничего, кроме него, не слышала, ничего.

Хорошо. В этом есть преимущество… Какое-то. Я не знал, как им воспользоваться, пока не знал, тут требуется особая тактика.

– Здравствуй, – повторила тварь.

– Здравствуйте, – ответил Пугливый умершим голосом.

Он понял. Он пугливый, а не тупой, он понял, кто стоит перед ним, и испугался еще больше.

Тварь засмеялась. Она, видимо, пыталась сделать это приветливо и сердечно, но не получилось. Равнодушно и страшно – вот что получилось.

Ошибка.

Типичная, кстати. Животное нападает сразу, не разговаривая, а тварь так не может – она должна сначала как следует испугать. Желательно до полусмерти, чтобы человек обделался просто. И только после этого приступает к трапезе, упившись страхом досыта. Да я про это уже тысячу раз рассказывал, но все равно вспоминаю, потому что этот обычай мне в них омерзительнее всего.

– Здравствуй, – в очередной раз повторила она.

Они все говорили с акцентом. Он не походил ни на один знакомый мне акцент, ни из одного языка, потому что с таким акцентом говорили давным-давно, сорок тысяч лет назад, когда и слов-то наших еще не было.

А твари уже были.

Ладно, ее ошибка – наше везение.

– Ты хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал, он не мог ничего ответить, настолько перепугался. Сердце его колотилось с таким грохотом, что слышно было издалека. И страх, тяжелый удушливый аромат ужаса распространился вокруг, залил обе стороны насыпи, я чуть не закашлялся.

– Ты хочешь кушать, – сказала тварь уже утвердительно.

Пугливый молчал.

Он, наверное, уже ничего не соображал, когда боишься с такой силой, уже ни о чем не думаешь.

– Пойдем со мной. Там можно много кушать.

Кажется, тварь взяла Пугливого за руку и повела вдоль линии. Пугливый запинался, у него отнялись ноги, во всяком случае, он их здорово приволакивал, ватные сделались.

Тварь была довольна, а Пугливый дрожал и почти стучал зубами.

Я крался сквозь чертополох. Медленно и осторожно, не как собака, а как какая-нибудь там пантера из семейства кошачьих, да уж, докатился.

Насыпь сделалась выше. То есть это яма под ней стала глубже, наискосок насыпи лежал опрокинутый купейный вагон, а сам склон оказался засыпан стеклом и железом.

Они остановились.

– Мне больно, – сказал Пугливый. – Отпустите руку…

– Сейчас будем кушать.

– Не надо… – попросил Пугливый.

Метра три. От края зарослей до вагона метра три, надо спрятаться там… Не успею. У твари наверняка мощное периферическое зрение, я кинусь, и она меня заметит.

Я вжался в землю. Ждать, лучше подождать.

– Так ты не хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал.

– А я хочу, – сказала тварь. – Очень хочу кушать.

Пугливый шмыгнул носом. Это он зря. Ей ведь только этого и нужно. Страх для нее как кетчуп к картошке, с ним гораздо вкуснее.

Пугливый дернулся. Тварь рассмеялась. Она выпустила Пугливого, и он упал на рельсы. Решила поиграть. Она теперь уверена, что добыча никуда не денется, что пришло время полакомиться как следует.

Теперь все зависит от того, куда Пугливый шарахнется. Если в мою сторону насыпи – жизнь, если в другую – смерть. Это как монету подкинуть – решка или орел, судьба.

– Тебя как зовут? – спросил тварь.

Понятно. Это как молитва перед обедом.

– К-Костик, – ответил Пугливый, заикаясь.

Костик. Алиса, познакомься, это Пудинг, я вдруг вспомнил сказку, которую нам читала в детстве Ма. Только познакомились, а ты на него с ножом…

– Костик, – сказала тварь. – Костик, ты хочешь кушать?

Он шарахнулся в мою сторону и почти сразу запнулся и скатился по насыпи, цепляясь за стекло и за железо, а когда вскочил, от него уже сильно пахло кровью, кажется, он распорол ногу, во всяком случае, начал хромать.

– Ты куда? – усмехнулась тварь. – Ты куда? Подожди меня. Подожди меня.

Пугливый Костик прорвался сквозь чертополох и побежал в лес.

– Не спеши, – заклокала горлом тварь. – Не спеши, я сейчас уже. Иду.

Она постояла, дожидаясь, пока Костик отойдет далеко – чтобы наиграться вволю. Костик убегал через лес, ломился просто, я слышал каждый его шаг. Тварь тоже это слышала, когда Костик удалился на достаточное расстояние, она пустилась вдогонку.

Все получилось примерно так, как я рассчитал. Я знал, что мне с ней не справиться, тварь и сильней, и быстрей, поэтому я рассчитывал только на неожиданность. Она спускалась, прихохатывая и сыто прищелкивая горлом, и когда она оказалась рядом с чертополохом, я кинулся ей в ноги.

Я угодил, как и рассчитывал, в лодыжку. Ахиллесово сухожилие – оно есть у всех, кто ходит на двух ногах. Весьма уязвимая штука, это ахиллесово сухожилие, я стиснул зубы, и разорвал его в секунду, и пролетел по инерции дальше.

Тварь сразу не поняла, она сделала еще несколько шагов, потом споткнулась и повалилась в стекло, зашипела, ощерилась зубатой пастью и тут же принялась подниматься. Ступня на правой ноге свернулась на бок, но она продолжала на нее опираться.

А я был уже далеко, метрах в десяти, и когда тварь попробовала кинуться на меня, отскочил еще дальше. Тварь снова упала в стекла. Отлично – ходить не может. Во всяком случае, в ближайшее время не сможет, будет ползать.

Тварь поползла ко мне, загребая туловищем стекло и железо, шипя и щелкая, я не стал ее дожидаться и побежал вслед за Костиком.

Тварь зарычала мне вслед. А пусть рычит. Конечно, стоило ее прикончить, только я не знал как, один на один мне с ней не справиться, а теперь она к себе близко не подпустит. Пусть, мое дело сейчас догнать пугливого Костика.

Он продолжал продираться сквозь лес, по воздуху тянулся отчетливый запах свежей крови, и догнать Костика оказалось легко. Я не спешил ему показываться, держался поодаль, метрах в тридцати. Он выдохся и выбился из сил через полчаса, успев со страху пройти почти пять километров, а затем просто свалился лицом в траву. Дышал, дышал, дышал.

Я немного подождал, затем показался из-за деревьев, приблизился и сел рядом. Костик уставился на меня с испугом. Я зевнул, долго и протяжно, вывалил язык и стал выглядеть мило и безопасно.

Не знаю, узнал он меня или нет. Для людей мы все на одну физиономию, разницы в нас не больше, чем в валенках одной фабрики. Но если и не узнал, то не испугался. Смотрел на меня спокойно, кажется, даже был мне рад.

Встречи, однако, не ожидал. Почему Пугливый, почему не Циркач?

А потому.

Но рассиживаться было нечего, Костик это понимал тоже, он поднялся и тут же сел снова, поморщился, задрал штанину. От колена спускался широкий разрез, стекло разрезало кожу, но прошло удачно, по кости, там, где почти нет мяса и мало сосудов, кровь текла, но не очень сильно, действительно повезло. А может, и нет, кто его знает, рана вроде чистая, но на самом деле, кто его знает… Человек существо нежное, может помереть от ржавого гвоздя, так что загадывать не стоит.

Костик всхлипнул, достал из рюкзака аптечку. Все-таки он солидный человек оказался – прихватил все, что надо. Сначала полил порез перекисью водорода. Рана запузырилась и зашипела, и в носу от перекиси у меня зачесалось, так что я не удержался и чихнул. Перекись – это здорово – пузырение грязь из раны вымоет, а водород, кажется, обеззараживает. Когда пузыриться перестало, Костик протер рану салфеткой, после чего водородную процедуру повторил, во второй раз шипело меньше. Костик вздохнул и достал пузырек с йодом. Долго отвинчивал крышку, потом плюнул и открутил зубами. Йод не зашипел. Зато зашипел Костик, скривился и принялся дуть на рану и скрипеть челюстями. Костик вздохнул и стал обматывать ногу бинтом.

Тут у Костика возникли проблемы, для заматывания нужен опыт, а его у Костика не имелось. Он обматывал ногу вкривь и вкось, получился кокон, на который с трудом налезла штанина. Сделал шаг, и тут же сморщился от боли, и плюхнулся обратно на кочку.

А я смотрел и ничего не мог сделать. Ни помочь, ни подсказать. И морда моя могла выражать лишь два чувства – подобострастие и равнодушие. Изображать подобострастие в данной ситуации было глупо.

Костик попробовал подняться снова, и снова свалился, и почти сразу заплакал, громко, навзрыд, почти захлебываясь. И плакал долго, не мог никак остановиться, наверное, вспоминал, а когда остановился, то сказал:

– Надо на север уходить, – сказал он. – Папа говорил… На север.

Он снова заплакал. На север. Это правильно.

Я терпеливо ждал. Ничего, проплачется, успокоится, люди не могут плакать бесконечно, у них просто физически не хватает слез, они заканчиваются гораздо раньше, чем плакательное настроение. Мальчишка на самом деле скоро успокоился, но это тоже выглядело невесело – он сидел и смотрел в одну точку, только тер красные щеки. А потом стал рассказывать.

Про то, что сначала все шло по-старому. Он вернулся из лагеря домой, и родители стали собираться в Турцию, потому что вокруг города было неспокойно, пропадали люди, и никто не мог их найти. Стали поговаривать о солнечном безумии, о том, что жара сводит людей с ума, что из-за температуры вскрылись скотомогильники, и кое-где появилась сибирская язва и вроде как чума, что в лесах объявилось бешенство и медведи-людоеды, что от рекордной жары многие люди забывают себя и уходят куда глаза глядят, а некоторые от сумасшествия поканчивают жизнь самоубийством. Отец заволновался и купил путевки аж на два месяца, они собирали чемоданы и выбирали снаряжение для подводного плавания.

Но в Турцию они так и не поехали, потому что отец работал на птицефабрике, а на ней неожиданно начался мор, все курицы, утки и перепелки вымерли буквально за одну ночь, и с этим надо было что-то делать. Отец остался решать проблему, и им пришлось остаться. Отец ночевал на работе, а они с мамой сидели дома, и однажды ночью мама исчезла. Костик просто спал, как в любой из дней, ему снились сны, и ничего необычного он не заметил, лишь проснувшись, обнаружил, что мамы нет. А входная дверь открыта.

Костик стал звонить отцу, но ничего не получилось, оказалось, что телефоны не работают – ни мобильные, ни обычные. Он остался один в доме и стал ждать, надеясь, что кто-то придет, или мать, или отец. Но никто не приходил, хотя Костик ждал и даже спал на первом этаже, возле дверей.

Через два дня отключили электричество, и все, что было в холодильнике, быстро испортилось из-за жары. Но дома все равно оставалось много еды, в подвале нашлись консервы, и Костик стал питаться ими. Без электричества было страшно, особенно по ночам, приходилось зажигать свечи, которые не очень помогали – при свечах Костик чувствовал себя провалившимся в прошлое. Зато на свечах можно было кипятить чай.

Время шло, Костик продолжал сидеть дома, опасаясь выйти наружу. Потому что снаружи происходило что-то нехорошее. Днем со стороны города слышались выстрелы и крики, а иногда земля вздрагивала, и под потолком начинали звенеть висюльки на люстре. А еще что-то горело – Костик брал бинокль, забирался на второй этаж и наблюдал, как над высотными кварталами поднимаются огненные столбы и черный резиновый дым, получающийся от сгорания покрышек. Но пугал Костика не огонь, а то, что пожарные не спешили этот огонь тушить. Ветра не было, и огонь распространялся, медленно переползая по улицам и лениво карабкаясь на многоэтажки, которые становились похожи на факелы. Костик почти не видел людей, и это тоже было странно. Совсем редко на улице появлялись потерянные фигуры или на большой скорости проезжали машины. И все.

Ночью пожар прижимался к земле. Небо над городом продолжало светиться так ярко, что сквозь зарево не просвечивались звезды.

Люди из соседних домов исчезли. На всей улице не осталось никого.

На пятый день Костик услышал писк. Что-то стрекотало в отцовском кабинете. Костик отправился посмотреть и обнаружил рацию. Это была старая рация, которую отец брал с собой на рыбалку. Мощный тяжелый аппарат, способный пробивать чуть ли не сорок километров. Рация лежала на подоконнике, издавала неприятное стрекотание и моргала желтой лампочкой.

Костик ответил.

Вызывал отец. Голос у него был больной и тихий, Костик поначалу и не узнал. Отец не стал спрашивать, как дела, не стал спрашивать, где мама и что с ней случилось, отец сразу велел уходить. Собирать еду, питье и одежду. И компас обязательно – это самое главное. Потому что идти надо на север, только на север, нигде подолгу не останавливаясь, не подходя к людям, только через лес. В лесу безопасно, гораздо безопаснее, чем вокруг городов или вдоль дорог. Костик хотел сказать отцу, что собирается дождаться его, но отец приказал не дожидаться. Уходить, и все. На север, каждый день на север…

На другом конце связи замолчали. А потом отец закричал. Он кричал: «Беги!!!»

Костик был послушный мальчик.

Глава 7

Подвал

Через два дня нога у Костика все-таки воспалилась. Он захромал и стал шагать медленно, запинаясь с каждым шагом и делая частые перерывы. Перерывы мне не нравились, они становились все дольше и дольше, я чувствовал, как нога набирает жар. Ну, хоть пахла не сильно, а если загниет, то ее слышно будет издали, гниль еще заметнее крови.

К полудню Костик стал ногу еще и подворачивать – чтобы не ставить на полную ступню. Это уже совсем плохо – сухожилия растянутся быстро, воспаление перекинется на них, а затем может добраться и до колена, и тогда нам придется туго, в лучшем случае Костик сможет передвигаться только с костылем. В худшем ходить он вообще не сможет.

Впрочем, до худшего доводить не стоит, поэтому нам нужна лежка. Костик достал карту и принялся в нее смотреть. Он неплохо разбирался в картах, но в этот раз он смотрел в бумагу долго. Нужно искать, где остановиться.

– Тут рядом деревня, кажется, – пробормотал Костик минут через пять. – Наверное, нам надо туда. Поискать… Поспать. Километров семь…

Семь километров растянулись почти на восемь часов, продвигались медленно, Костик то и дело валился и грыз губы от боли и плакал. Потом брели по ручью, стараясь сбить запах. Потом петляли. Не из-за запаха, заблудились просто. Компас у Костика был не очень точный, а может, сам Костик уже начал путаться, одним словом, в поселок мы вошли уже почти в сумерках. Так что выбирать особо не приходилось, я немного понюхал воздух и направился к тому дому, где пахло старушками. Костик спорить не стал, выглядел он плохо, с ног почти валился.

Дверь была закрыта, Костик достал плоскогубцы, старушки привесили хороший замок, вот только сама дверь оказалась хилой. Даже я мог выгрызть из нее пару досок, Костик с плоскогубцами выдрал бы замок за минуту. Но имелся и еще один путь, со стороны дровяного сарая, я его слышал вполне себе четко, через него старушки и уходили, кстати. Старушки – они ведь весьма предусмотрительные особы, любят строить запасные выходы, мало ли, вдруг что приключится? Пожар, наводнение, бандитское нападение опять же. А они потихоньку да огородами…

Я оказался прав, запасной выход в дровнике наличествовал, был замаскирован старой жестяной ванной, я ткнул ее носом и открылся ход. Вошли в дом.

Старушки были сестрами – на стене висела фотография. Жили аккуратно – даже покинутый дом выглядел опрятно, вещи лежат на своих местах, старый-престарый телевизор накрыт кружевной салфеткой. Костик направился к постели, заправленной покрывалом в цветочек, но я гавкнул и потащил его в прихожую, где имелся ход в подпол. Его отыскать было проще простого – квадратная дырка для пролаза кошки и впечатавшийся в дерево запах кошачьей шерсти.

Я гавкнул еще раз. Костик продолжал радовать догадливостью, кивнул и откинул крышку. В подвал вела широкая – под старушечью ногу – лестница с поручнями. Пахло землей, картошкой и луком.

– Ты думаешь, лучше туда спуститься? – спросил Костик.

Кивать я не стал, просто ступил на лестницу.

В подполе было светло – два маленьких вентиляционных окошечка пропускали свет и воздух в достаточном количестве. Да и сам подвал оказался неожиданно просторным и подготовленным к жизни. Вдоль стен тянулись дощатые полки с припасами. В основном стеклянные банки с самодельными консервами. Помидоры, огурцы, салаты какие-то, рубленные толстыми кусками кабачки. Причем банки явно разных урожаев, некоторые совсем запылившиеся, а другие свеженькие более-менее, прошлого лета. Мясные консервы, говядина, свинина, каши какие-то. Тоже много, всяких лет и разновидностей, много, можно долго продержаться, при виде этого изобилия у меня забурчало в животе, я бы умял пару банок прямо сейчас, но, пожалуй, этого делать не стоило – снаружи темнело, а в темноте не стоит рисковать и распространять мясной запах.

Кроме консервов, имелась крупа, заботливо ссыпанная в двадцатилитровые стеклянные бутылки, в основном рис и пшено. Макароны в таких же бутылках. Сухари в бутылках. Запасы серьезные, хватит надолго.

С водой дело обстояло хуже, всего несколько пластиковых бутылок. Впрочем, воду заменял компот. Его тоже оказалось много, десятки трехлитровых банок, я и считать не стал, яблочный, вишневый и еще из ягод, напоминавших сливы, только мелкие.

Кроме того, в подвале имелись две раскладушки, застеленные ватниками. Старинный приемник с выдвижной антенной, фонарик, дрова, печка и огромные залежи журнала «Здоровье».

А в самом дальнем углу, за старинной ширмой с глазастыми и языкастыми драконами, обнаружился даже туалет. Бабушки были на самом деле запасливые. Неясно, чего они опасались, по мне, так ядерной войны. А может, обычной войны, трудно сказать. Или к концу света готовились, думали, наступит, а они тут отсидятся до лучших времен.

Одним словом, нам с этими бабушками очень повезло, и, надо признать, с концом света они не сильно ошиблись, а то и совсем не ошиблись, угадали. Только вот куда сами делись?

Я решил не задаваться пустыми вопросами, нам очень сильно повезло – есть где отлежаться. Значит, надо отлеживаться.

– Да… – протянул Костик и закрыл за собой лаз.

Он расправил раскладушки, одну для себя, другую мне.

– Посидим тут пару дней, – сказал Костик и почти сразу заснул.

Я уснул далеко не так быстро, прислушивался. Ни мышей, ни сверчков, ни какого-либо движения. И снаружи тоже. Тишина почти полная – на окраине поселка скрипело что-то деревянное – и все. Не люблю замкнутых пространств, но пару дней продержаться можно.

Но в подвале мы просидели гораздо дольше. Нога у Костика воспалилась изрядно, краснота поползла по сторонам от раны, распухли и ступня, и колено, и ходить он никак не мог. Я опасался, что с ним приключится заражение крови, но с заражением, похоже, пронесло, просто воспаление.

На третий день воспаление достигло пика, колено стало похоже на мячик, Костик скрипел зубами и терпел. Аспирин не помогал, других лекарств не было, Костик лежал, стараясь не шевелить ногой, потому что каждое движение сопровождалось болью. Иногда он впадал в сон, похожий на бред, и снова начинал рассказывать то, что я уже слышал – про отца, про его рацию и про то, что надо уходить на север, только на север.

Ночь прошла неспокойно, я опасался, что Костик начнет кричать и привлечет внимание, однако он не кричал, а только все шептал и шептал, иногда совсем неразборчиво, понятно было лишь слово «север», а под утро он и вообще замолчал, а лишь только скрежетал зубами.

А дальше все наладилось. Следующим днем жар почти спал, да и рана начала заживать, не очень быстро, но все-таки, она затянулась гладкой прозрачной кожей, и Костик стал выздоравливать, спал и ел, питался консервами.

Ну и я.

Питались мы, кстати, неплохо.

Огня Костик благоразумно не разводил, еду готовил следующим образом – с вечера наливал в термос кружку воды, всыпал кружку крупы и хорошенько взбалтывал. К утру крупа разбухала, и Костик вываливал ее в котелок, после чего смешивал с тушенкой. Получалось много, как раз на двоих, мы делили получившуюся бурду пополам и обедали. Плотно ели один раз в день, потом пили компот.

Компоты были кисло-сладкие и не очень насыщенные, вкусные, в компотах старушки явно знали толк. После каждого обеда я вскрывал банку, бережно, чтобы не раздавить стеклянное горлышко, после чего Костик разливал компот по кружкам.

А вечером грызли сухари, оказавшиеся неожиданно вкусными.

Остальное время Костик лежал на раскладушке, повернувшись к пробивающемуся из окна свету. Он пил аспирин и читал журнал «Здоровье». А мне было скучно. Читать я не мог, к тому же журнал «Здоровье» мне никогда не нравился, а потом, я не хотел смущать Костика – думаю, картина читающей собаки ему не очень понравилась бы. Поэтому в основном я дремал. Я устроил лежку на кирпичном фундаменте, возле основания деревянной стены. Здесь иногда двигался воздух – как-никак сквозняк, и я мог улавливать внешние запахи. Снаружи не приносило ничего опасного – горечь далеких лесных пожаров, аромат зацветшего по второму разу шиповника, пыль, ничего живого. Мир остановился. Кроме нас с Костиком, в этом мире был лишь паук, свивший паутину в углу, между банками с вареньем.

Ближе к вечеру Костик включал приемник и бродил по волнам. В эфире стоял треск, и лишь на длинных концах всплывали китайские переговоры, Китай продолжал существовать. Впрочем, это могло быть и записью.

Перед сном Костик разматывал бинт и протирал ногу водкой. Опухоль рассасывалась медленно, и температура держалась, пусть хоть и небольшая, я чувствовал это даже издали. Сделать ничего было нельзя, только ждать.

Мы и ждали.

Через неделю я начал ощущать некоторое психическое угнетение. От потолка, от полумрака, от всего, что случилось раньше. Возможно, клаустрофобия. Все-таки последние месяцы своей жизни я жил на просторе, дышал воздухом, и такой резкий переход в подвал пользой не обернулся.

Можно было попробовать выйти на воздух и осмотреть окрестности, но я не спешил – не хотелось оставлять следы, зачем лишний риск? Поэтому я по большей части лежал. Развлекался тем, что наблюдал за пауком, который наблюдал за мной. Разговаривал с Костиком. То есть это он со мной разговаривал, а я ему поддакивал – сопел или урчал. Так и беседовали.

Еще через неделю нога почти зажила. Костик, впрочем, ходил плохо, прихрамывал и не наступал на пятку, в таком состоянии соваться наружу не следовало определенно. Стоило посидеть в подвале еще недельку, лучше посидеть сейчас, чем остановиться потом, Костик тоже это понимал и стал лечить свою ногу сильнее. Обнаружил в запасах бутылку с какими-то настойками и стал три раза в день прикладывать из этих настоек компресс. Кроме того, он жевал сырую свеклу и на ночь обкладывал этой жвачкой.

Дни тянулись медленно, сквозь полумрак и сквозь сон, одинаково и спокойно, и вот в один из дней я проснулся от странного ощущения. Что-то в мире было не то, только я долго не мог понять, что именно.

Голова вот болела. Начала еще вчера, а сегодня продолжила, прямо с утра. Что-то саднило в центре лба, точно кто-то очень и очень упорный собирался просверлить мне переносицу. Я вспомнил, что ночью меня беспокоили странные звуки в доме. Он точно ожил, скрипел половицами, потрескивал стеклами, вздыхал печкой, уснуть под такую музыку удалось далеко не сразу. Но постепенно привык, а когда открыл глаза, то увидел, что свет, пробивающийся из окошка, поменялся. Обычно желтый и насыщенный, он сделался серым и равномерным, я поднялся из ватника и выглянул.

В непривычном освещении мир казался чужим и посторонним, глаза, привыкшие к яркому и слепящему, не узнавали двор в мягком и блеклом. Сначала я вообще почти ничего не разглядел, только муть, точно все окружающее пространство залили молоком, красиво и спокойно, светло, и все предметы стали округлыми и потусторонними.

И вдруг я увидел тварь.

Она стояла у высохшей яблони и смотрела прямо на меня. Это было так неожиданно, что я чуть не сорвался с фундамента. Во всяком случае, едва удержался, чтобы не затявкать. Я сомневался, что она меня видела, просто чутье убийцы заставило ее остановиться возле нашего дома и проверить. Может, она стояла там уже несколько часов, сливаясь с выгоревшей черной корой, караулила, ждала движения или какого другого звука.

Я замер, стараясь унять дыхание и даже сердцебиение. Потому что тварь оказалась здесь явно не случайно. Она хотела есть, они ведь всегда хотят есть, они не остановятся, пока не сожрут всех, кто встретится у них на пути.

Нет, терпеливые они. Я думаю, они во многих городах сейчас сидят и караулят, ждут. Точно пауки.

Странно она стояла, необычно, я никак не мог понять, что именно меня смущало. И вдруг догадался. Как-то уж слишком расслабленно, как будто она спала стоя.

И еще что-то…

Что-то изменилось, я никак не мог понять, что именно.

– Бугер! – позвал меня Костик. – Бугер, ты чего?!

Я едва не завыл. Едва не откусил себе язык.

Потому что тварь услышала. Она чуть наклонила голову и повернула ухо в нашу сторону, хотя уха у нее, в общем-то, уже не было, так, какие-то гнилые обрывки.

– Бугер!

Тварь ожила окончательно и направилась к нам. Всё.

Тварь шагала по траве к нашему дому, и трава ломалась с хрустальным звуком. Как будто была из стекла. Я вдруг испугался, что мир остекленел, но потом до меня вдруг дошло то, что должно было дойти сразу, едва я открыл глаза.

Трава замерзла! Ночью прошел заморозок! Вот почему у меня болела голова, вот почему я туго соображал. Холод. Холод! В одну короткую ночь кончилось лето, и сразу, без перехода, наступила зима, я никогда такого не видел. С другой стороны, я вообще никогда не видел того, что происходило вокруг.

Тварь засмеялась своим довольным предвкушающим смехом, она чуяла добычу.

– Кто там?! – нервно спросил Костик.

Тварь приближалась по траве, хрустела льдом, выдыхала холодный пар.

Я ждал.

Тварь остановилась возле дома и постучала в стену пальцем, звук получился звонкий, какой может быть только в морозные дни.

Костик дернулся.

– Выходи, – произнес вкрадчивый голос. – Я знаю, ты здесь.

И снова постучала.

– Ты хочешь кушать?

Я уже это слышал. И от этого шерсть у меня на загривке поднялась, а нос сморщился, и вылезли зубы, я готов был уже зарычать, захлебнуться истерическим лаем, но удержался.

– Выходи, – ласково прошептала тварь. – Мне скучно.

Костик задрожал. То есть зубы у него застучали, и громко так.

– Мне скучно. Я тебя жду.

– Заткнись! – крикнул Костик. – Заткнись! Заткнись!

В ответ тварь расхохоталась, жирно, с удовольствием и, как я услышал, с искренней радостью. Они так долго могут, часами, наверное.

– Заткнись!

Тварь заскребла по бревнам, извлекая крайне неприятный скрежещущий звук, тоже знакомая штука, хорошо еще, что не по стеклу. Но даже если не по стеклу, впечатление производит. На Костика тоже произвела. Люди боятся темноты, красных глаз и скрежещущих звуков на генетическом уровне, мне кажется, в этом большая заслуга тварей. Костик допустил ошибку, отозвался.

А потом допустила ошибку тварь.

– Иди сюда, – сказала она. – Иди сюда.

И просунула руку в окошко. То есть лапу, конечно. Хотела напугать Костика до одурения. Чтобы он забился в дальний уголок подвала и сошел там с ума, медленно то есть сходил бы, а она наслаждалась, дышала бы страхом.

– Иди ко мне…

Она продолжала тянуть лапу, а мне почему-то казалось, что лапа эта вытягивается и вытягивается, как бы удлиняясь.

Не знаю, что с ней такое было – как она не учуяла меня. Впрочем, возможно, в этом был повинен Костик – перепугался он слишком сильно, так сильно, что запах его страха заглушил мой.

С лапы гнилыми рваными лоскутами слезала человечья кожа, когти были длинные и острые, пальцы сжимались в кулак и продвигались к нам. Костя очнулся и смотрел на это, я видел, что сейчас он вот-вот закричит.

Тогда я сделал то, что мог. Я вцепился в запястье твари и дернул вбок. Кости хрустнули, но не сломались, брызнуло черным, тварь дернулась наружу, и ударила меня о стену, но я не отпустил, сдвинув зубы до звона. Она била меня о стену, а я не отпускал, я упертый тип, я не только не отпускал, но при любой возможности старался тянуть в сторону, в сторону, чтобы лапа шла на излом.

Она ударила в стену и завыла, а я не отпустил.

Сбоку подскочил Костик с ножом.

Нож у него был неплохой, лезвие с пилой поверху, этой пилой Костик и стал пилить. Тварь завизжала, лезвие врезалось в кость, я свалился с фундамента на землю, и лапа осталась у меня в зубах, я выронил ее, Костик отскочил к столбу, поддерживающему потолок, выставив перед собой клинок.

А на улице было уже тихо. Ну, почти, опять хрустела трава под ногами уходящей твари. Догнать!

Я кинулся к лестнице, влетел по ступеням, откинул лбом крышку люка и оказался в доме, затем через веранду, в кладовку, в дровник и наружу, на воздух.

И только здесь я ощутил холод. Температура упала здорово, если бы были лужи, они бы замерзли. На морде тотчас собралась изморозь, я совсем отвык от холода. Но и приятно тоже.

Я огляделся и послушал воздух. Нос мне сразу заложило, и ничего толком я не обнаружил, и твари тоже поблизости не было, исчезла, отправилась зализывать раны. А может, другую руку отращивать пошла, кто их поймет. Все, пора уходить. Конечно, Костик еще не восстановился, но теперь по-другому никак. Скоро тут будут остальные. Хотя это странно – что она не напала снова. Подумаешь, рука, мало ли…

Показался Костик, спросил:

– Он где?

Я не ответил.

Где. Где-то здесь, вряд ли далеко.

– Наверное, нам надо идти отсюда, – Костик попробовал присесть, проверить.

Нога хрустнула в колене. Нехорошо. Жидкости в организме мало, оно понятно, много сидели и мало пили.

– Я пойду соберу чего-нибудь… – сказал Костик и побежал в дом, а я остался снаружи, наблюдал за окрестностями. Спокойно все вроде. Тварь исчезла, во всяком случае, я ее совсем не слышал.

Хорошо. Наверное, у нас есть сутки – чтобы хотя бы немного оторваться. Пока тварь доберется до своих, пока они вернутся сюда. Сможем оторваться.

Если только поблизости у них нет гнезда. Если есть… Тогда они здесь будут через полчаса, значит, можно не спешить вообще.

Костик вернулся через десять минут с рюкзаком. Собрался правильно. Из еды одних консервов взял. Бутылку компота. Бутылку водки для обеззараживания. Ватник. Все. Отрываться надо налегке.

– Холодно стало. – Костик поежился. – А нам на север еще… Где этот север…

Костик достал компас, определил направление.

И мы опять пошли на север. Все дальше и дальше.

Глава 8

Зима

Тушенка кончилась через десять дней, а еще через три дня, ближе к вечеру, я вдруг совершенно ясно осознал, что мы, наверное, умрем.

Всё.

Сидя в подвале, мы неплохо отдохнули и отъелись, поэтому особого голода не ощущали, даже несмотря на довольно длинные ежедневные переходы – километров по тридцать. Вечером открывали банку, делили пополам. После чего Костик забирался на дерево, я оставался внизу, закапывался в мох, а утром сразу в путь, с морозца, бодренько так.

Днем делали небольшую остановку, отдыхали и молчали.

Никого. Только лес, ручьи и реки, по мере продвижения на север все более частые и широкие. А еще болота, которые продвижение тормозили. Болота встречались огромные, иногда мы обходили их сутками, отбиваясь от комаров и мошки. Хотя в болотах имелся и свой плюс, по болотным опушкам росли, невзирая на жару, ягоды. Брусника, черника, мы останавливались на двадцать минут, наедались и торопились дальше. Часто Костик останавливался, сверялся с картой и задумчиво почесывал голову. Потому что мы заблудились, в этом не было никаких сомнений. Уже давно, дня три как. Карта слишком крупная, ничего не видать, а реки все одинаковые, загогулины одни. Заблудились. И сориентироваться никак – никаких населенных пунктов, ни даже дорог, глушь страшная, такая, что можно идти-идти и никуда не прийти. Никуда и никогда, и компас показывает в разные стороны. Года через два выбредешь к Ледовитому океану. А то и не выбредешь вовсе, так и останешься.

Твари не отставали. Я знал, что они идут за нами, не слышал и не видел, просто знал, они ведь настырные, они нас не оставят. Если бы я был один, а с Костиком…

Зачем тогда уходить на север? Если они все равно не отстанут? Я не знал. Знал только, что пока мы были в движении, мы оставались живы. Наверное, это понимал и Костик, он скрипел и хрустел зубами и старался прибавить шагу, только не очень хорошо получалось.

С каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Ночи удлинялись и темнели, если раньше мне казалось, что в небе висят чуть ли не два солнца и жарят вовсю, сейчас представлялось, что и одного там нет. Впрочем, я мерз не особо, спасал подшерсток. У Костика дела обстояли хуже. Костик стал дольше спать, и по утрам мне приходилось его будить, а после просыпания он еще долго лежал, старался прийти в себя, собраться, взять ноги в руки. Я ругался, а Костик, наоборот, улыбался. Он вообще стал еще больше молчать и чаще оглядываться, а в карту, наоборот, посматривал реже. Ну, и останавливаться. Каждый раз, когда Костик хотел остановиться, я поворачивался в сторону и начинал рычать и морщить нос, этого хватало, Костик тут же передумывал и торопился.

Тушенка закончилась через десять дней, через двенадцать дней Костик стал уставать. Я знал, что так случится. Потому что молодой. Да не молодой даже, сопляк. В его годы пережить такое… И болезнь. Да, мы передохнули в подвале, отъелись и компотом обпились, но дыра в ноге – это не шутки, на то, чтобы ее затянуть, слишком много сил потратилось. К тому же холод, в холод человек слабеет, хорошо хоть снега пока нет. Но, судя по всему, долго ждать его не придется.

Странная погода, я давно подозревал – что-то сломалось в космическом устройстве. Возможно, Земля соскочила с орбиты, и планеты перемешались друг с другом, и нет порядка даже в небе, нет ни лета, ни зимы, вернее, есть, но какие-то бестолковые.

На тринадцатый день начались овраги. Это случилось неожиданно, ну, насколько неожиданными могут быть овраги. С утра я почувствовал воду, ручей небольшой, но вполне себе чистый, он протекал по дну небольшого, только что начавшегося оврага.

Когда-то ручей был шире, но за месяцы дикого лета он усох и сжался, так что по сторонам остались глиняные откосы, поросшие коротенькой травкой, шагать по которой оказалось вполне удобно. Кроме того, ручей, если верить компасу, тек почти прямиком на север, с небольшими изгибами. Конечно, я вполне представлял себе, что путешествия вдоль лесных ручьев чреваты встречей с медведями, росомахами и прочими лесными ребятами, однако очень скоро выяснил, что лесные жители к ручью не приближаются. Или этих лесных жителей в окрестностях попросту нет, ни живых, ни мертвых.

К полудню ручей изменил направление, свернул на восток. Мы остановились и немного отдохнули на старой сгнившей сосне, лежавшей поперек и густо поросшей опятами, оказавшимися вполне себе съедобными, только слегка хрустящими от мороза. По вкусу они оказались ничего, кстати, немного напоминали жеваную бумагу, зато отлично заполняли желудок. Костик тоже ел грибы, правда, без особого аппетита и странно – откусывал шляпки и жевал в задумчивости, ножки отбрасывал в сторону. Была еще банка тушенки, но Костик благоразумно решил оставить ее на черный день, хотя если бы добавить тушенку к грибам… И черный день, он длился уже давно.

После опят мы выбрались из оврага и потянулись на север, немного прошагали по лесу и погрузились в другой овраг, а потом в следующий, а потом лес превратился в лабиринт, состоящий из заросших распадков, ям, пересохших ручьев и поваленных деревьев, и все это походило на настоящую засечную черту. Мне пробираться через всю эту чехарду было довольно просто, в основном я подныривал под стволы, потому что елки и палки все лежали на уровне человеческих плеч, отчего Костику приходилось сложней. Подлезать ему было неудобно, приходилось перелезать. На некоторых деревьях успела замерзнуть роса, отчего они сделались скользкими, Костик обрывался и падал, цеплялся ватником за сучки. Телогрейка уже изрядно обтрепалась, из дыр торчали клочья утеплителя, я представил, сколько за время нашего похода мы оставили ватных следов на деревьях, и загрустил – твари пройдут по ним, как по указателям. Тут слепой пройдет, а они ой как не слепы.

А к вечеру мы остановились совсем. Даже не к вечеру, раньше, солнце начало скатываться за полдень, и стало стремительно холодать, видимо, с севера сползал сильный заморозок. Костик прятал руки в рукавах, часто дышал в ладони и стучал зубами. Ватник, конечно, вещь хорошая, но вот валенки в подвале он взять не догадался, пережить зиму в кедах вряд ли получится. И эту ночь тоже.

Наверное, Костик это понимал. Он совсем погрустнел и ссутулился, дышать стал громко и часто. Прихрамывать опять начал и в конце концов поскользнулся на очередном дереве, закатился под вывернутый корень. Я полез за ним и обнаружил, что Костик уснул – под корнями был собран мох и сопревшие еловые ветки, видимо, когда-то раньше здесь располагалась лежка. Или волк, или медведь, запах почти растворился, я чувствовал только давнего зверя, да и то уже совсем смутно. Только бурая шерсть клоками. Костик свалился на мох и теперь спал, свернувшись калачиком, я попробовал его разбудить. Бесполезно, отключился.

Нехорошее место. Темное какое-то. Я выбрал не до конца поваленную сосну, верхушкой покоившуюся на другом дереве, и попробовал на нее взобраться. Дерево лежало достаточно полого, сучья начинались выше, и у меня получилось подняться метра на три от земли.

Я видел перед собой поломанный сине-черный лес, ночной, неподвижный. Там, в глубине этого леса, нас ждало что-то страшное и чужое, и я знал, что обойти это не получится.

Кора съехала из-под когтей, я едва не сорвался, с трудом удержал равновесие. Возвращаться на землю пришлось пятясь.

Костик спал, с хрипом выдыхал воздух.

Наверное, его все-таки можно было разбудить, например, немного прикусить за ухо – вскочит, никуда не денется. Но я не стал этого делать, лег рядом. Пусть. Если заморозок будет настоящим, сильным, то скорее всего…

Костик улыбался во сне.

Я свернулся почти в клубок, подобрал под себя лапы, спрятал морду. Лесные звери очень хорошо умели делать себе лежки, тепло и сухо. Можно перезимовать. Уснуть и спать до весны, скоро выпадет снег, и спрячет нас под корнем, и вообще все спрячет, весь мир, останутся только сны, земляника воспоминаний, рассыпанная по забытым полянам детства.

Яблочное варенье. С корицей, прозрачное, с золотистыми ломтиками, густое и вкусное. Однажды Па уронил пластиковую банку на кухне, она растеклась по полу, и пока он бегал за тряпкой, мы с Айком успели подобрать почти все. Вкусно.

И теплые носки. Осенью у меня ныли лапы, и Ли надевала мне свои шерстяные носки, и я ходил по дому, поскальзываясь на паркете и стукаясь об углы. А Айк завидовал, и по ночам воровал носки у Па, и натянуть пытался, только туп он был, туп, не мог он их надеть.

Весна, ветреные деньки, когда опадает яблоневый цвет, а воздухом нельзя надышаться.

Это не повторится уже никогда. Уже почти и не снится, сколько глаза ни закрывай.

Я закрыл глаза, а проснулся уже от крика.

Если честно, то я не очень надеялся на пробуждение – заморозок ведь, зима, холодно, очень холодно. А Костик орал где-то неподалеку.

Я открыл глаза и увидел звезду, в морозном воздухе казалось, что небо опустилось еще ниже и давит на затылок, и острые верхушки сосен чуть сгибаются влево под тяжестью ночи. Луна вывешивалась над горизонтом.

Я кинулся на крик.

Голос отражался от деревьев, и от живых, и от поваленных, и доносился с разных сторон, точно в лесу был не один, а сразу несколько перепуганных мальчишек, я выбрал ближнего и направился к нему.

Костик продолжал кричать. А я продолжал его искать, потому что там, где я ожидал его встретить, само собой, никого не оказалось. Но я заметил на сосне клочок ваты, а неподалеку еще один. Вата пахла потом и страхом, но Костик вообще пах потом и страхом…

Он крикнул совсем рядом, я повернулся и увидел – он стоял под деревом, вжался в него и кричал. Точно с ума сошел, свихнулся, кажется. Я подскочил и рявкнул на него, он вздрогнул и отлип от ствола. Левый глаз дергался вместе со щекой, Костик указал пальцем, я посмотрел.

Мне показалось, что это деревья – в морозном лунном свете было сложно различить, лучи дробились сквозь кроны сосен, свет мешался с тенью, полутона и резкие тени, и я почти ничего не мог различить, все-таки человеческое зрение гораздо лучше, я не видел и решил подойти поближе.

Костик всхлипнул и поплелся за мной.

– Я услышал… – шептал он. – Услышал… отца. Он меня хвалил, я хотел плаваньем заниматься… И вдруг я слышу – он зовет. Вот так и зовет, как будто рядом где-то, и зовет – и зовет, и зовет, я и проснулся. А он зовет, как настоящий, я и не удержался, пошел… А его все нету и нету, только голос. А потом я и увидел… Тут нет папы вовсе. Ты видишь?!

Теперь я видел.

Тут тоже был овраг, но не продолговатый, а круглый и широкий, словно и не овраг, а воронка, в которой росли деревья, не сосны, какие-то другие, с толстыми ветвями, расположенными довольно низко. Деревья высохшие, в лунном свете слишком черные, и на этих черных деревьях висели мешки. Так я сначала подумал, висят, вытянувшиеся почти до земли, словно какие-то странные черные плоды.

– Они тут… – сказал он. – Тут все…

На меня обрушился запах. Как-то разом, вдруг, со всех сторон, а особенно сверху, вонь стекла с деревьев и заполняла все вокруг, так густо, что стало трудно дышать, в горле словно застряла вонючая плотная тряпка.

На ветках висели люди. Головами вниз. Как колбаса. Как запасы. Их было много, на каждом дереве человека два-три, на коротких веревках, и руки вытянуты вниз, и вообще люди вытянулись, в каждом, наверное, по два метра росту сделалось, и под силой тяжести мясо и кровь слезли под кожей вниз, люди стали похожи на капли, на черную смолу, свисавшую с деревьев.

Логово.

Гнездо.

Вот куда делись все жители села. Они тут висели все. Наверное, твари устраивали такое возле каждого более-менее крупного населенного пункта, только ведь мы вроде ушли… От того села, где сидели в подвале. Почти тринадцать дней мы бродили по лесу, старались оторваться – и не оторвались. Хуже – мы, как дураки, сами явились к ним в пасть. Впрочем, может быть, это было не случайно, может, они заморочили нас еще давно, и все это время они вели нас сюда. Чтобы повесить нас вверх ногами. Впрочем, я им вряд ли был нужен, они выпасали Костика. Он оторвался от них, причем не один раз, и оставить это они не могли никак – они мстительны, как любое порождение тьмы.

Наверное, возле «Лисьего Лога» они собирались устроить приблизительно это же, там тоже лес, и тоже деревья, только вот пожар помешал. А здесь пожар им не помешает, да и вообще место тихое.

– Это они, – прошептал вдруг Костик. – Старушки… Как на фотографии. Вместе висят… бабушки… те самые, у которых половики…

Я не стал смотреть на то, как бабушки висят вместе, хватит, насмотрелся я на все на это. Скоро сами повиснем и вот так же стечем к земле мертвыми каплями, хотя не успеем, нет, замерзнем.

Смех. Звонкий и рассыпчатый. Дети луны ударили по струнам из жил человеческих, отыскали живых своими красными глазами, ну вот оно, началось.

Капли вокруг нас колыхнулись, и лес вокруг нас наполнился движением, Костик закрыл глаза и сел на колени. Луна стала светить ярче и каким-то красноватым цветом, и ее лучи разрезали лес на острые края.

Костик съежился и втянул голову в плечи, я вдруг увидел, что его волосы поблескивают лунным.

Тогда я заорал на него, так громко, как я только мог.

А они рассмеялись громче, они выглядывали из-за деревьев, улыбались мне черными зубами, и подвешенные люди продолжали покачиваться, и тогда я откусил Костику ухо. Верхнюю половину, она хрустнула на моих зубах, я ее тут же выплюнул, успев ощутить на языке соленый вкус человеческой крови.

Костик очнулся и кинулся бежать. Не глядя, почти сразу он наткнулся на труп, свисающий с ветки. Мне показалось, что мертвец схватил мальчишку за плечо, Костик замер и заверещал. На самом деле просто растрепанная фуфайка зацепилась за свисающие с руки покойника часы, но Костик этого не понял. Он рванулся, мертвец не отпустил.

Твари хохотали вокруг. Как гиены, я вдруг вспомнил, что видел передачу про гиен, добивавших раненых антилоп, так вот, эти гиены хохотали точно так. Окружив уже беззащитную добычу, чувствуя кровь и мясо.

Костик дернулся еще, затем вывернулся из фуфайки и побежал дальше в одной ветровке, а мертвец покачивался, поводя по сторонам рукой с растопыренными пальцами.

Он бежал, всхлипывая, запинаясь и оглядываясь, дотрагиваясь до уха, размазывая по щеке кровь.

Я за ним.

Тварь вылетела сбоку и ударила в холку, сбила с ног, я кувыркнулся и почувствовал, как сломались ребра и обломки зацепились друг за друга. В голове полыхнула белая, как молния, боль, я вскочил на ноги, и меня сбили снова, и через секунду я оказался в воздухе, меня схватили за шкирку и просто подбросили в воздух.

Как щенка.

Я попытался извернуться в воздухе, но, конечно, не получилось, и я упал в мох, густой и мягкий, наверное, поэтому не сломал позвоночник. Только отключился на секунду и сразу поднялся на лапы, я всегда поднимаюсь, и тварь уже стояла рядом, черная и смрадная, и когти, и пасть, и в этот раз прыгнул уже я.

Это оказалось неожиданно легко, финт, обманка, я оказался у нее почти за спиной и вцепился в правое колено, в связки. Они оказались крепкими, очень крепкими, но не такими крепкими, как мои зубы. К тому же справа два зуба у меня были недавно сломаны, и я действовал этими острыми краями. Сухожилия разошлись под зубами, я зацепил часть хряща и дернул, успев напрячь шею, и через секунду я уже был в стороне.

Тварь упала. Нога у нее подломилась, сложилась в колене, только в обратную сторону, как у кузнечика, тварь завалилась. Кажется, я попал еще и в артерию – потому что через секунду после того, как она упала, из-под колена фонтаном ударила черная кровь.

Что-то изменилось. В первые мгновения я не понял, а потом вдруг до меня дошло. Скорость. Изменилась скорость. Твари стали гораздо медленнее. Я за ними почти успевал! Да что там – я успевал! Они не стали слабее, но они стали медленнее.

Из-за мороза, больше не из-за чего. Черная дрянь в их теле замерзала, и вместе с ней замерзали они.

Они стали медленнее.

Я кинулся догонять Костика.

В тишине. В холодном лесу слышалось лишь мое дыхание, всхлипы Костика и треск веток у него под ногами, и ребра мои хрустели, отдавая в уши острыми ударами. Стало гораздо яснее, просветы между соснами сделались шире, или поле, или река. Река вернее – какое поле среди оврагов? Костик это, кажется, тоже понял, повернул и дернул к реке, причитая и бормоча что-то про своего отца и про север.

Твари очнулись. И снова послышался смех, холодный и равнодушный, и снова они были почти вокруг, но почему-то нападать не торопились, может, стали опасаться, не знаю.

Впереди поблескивала река. Явно река, что еще? К реке пошел склон, Костик запнулся и покатился по нему, подскакивая и подпрыгивая на кочках.

Твари опять замолчали. Я слетел по склону, догнал Костика. Он уже поднялся, стоял у самой кромки.

Река оказалась затянута льдом. С первого взгляда это никак нельзя было определить, потому что лед был совсем прозрачный и гладкий, и только приглядевшись, я обнаружил тонкую сетку трещинок и скопления воздушных пузырьков, похожих на лягушачью икру.

Костик потрогал лед ногой, оглянулся, ступил на поверхность, поскользнулся, но удержался. Справа за деревьями защелкало, и я снова рявкнул на него, оскалив зубы. Он шарахнулся к другому берегу. Неправильно, кто же так по льду бегает, как по стадиону, надо скользить, а не топать! Скользить!

Я крикнул ему это вслед, но он не услышал и не оглянулся, бежал. Правильно! Беги! Беги, лед держит, наверное, сантиметр намерз, наверное, повезло.

– Ах, – сказали у меня за спиной.

Я резко развернулся. Тварь стояла метрах в пяти. Невысокая и нескладная, с выпуклыми желтоватыми глазами, я попятился, тут же почувствовал под ногами гладкое и холодное. Необычно. Щекотно почему-то.

Костик поскользнулся и с размаху хлопнулся, он был почти на середине реки, но я и оттуда услышал, как затрещал под ним лед.

Я начал отступать. Пятиться, стараясь не упустить из виду стоящую передо мной тварь.

Костик опять поскользнулся. Я услышал, как он хлопнулся, только в этот раз затрещал не лед. Я быстро оглянулся. Костик лежал ничком, лицом в лед, и не шевелился. До противоположного берега он не дотянул метров тридцать.

Я устремился к нему. Бежать по скользкому было не очень легко, я разъезжался и то и дело шлепался на брюхо.

Впрочем, тварям было не лучше. Три штуки вылезли на лед и теперь двигались за мной, не быстро, но и не медленно, размахивая лапами.

Лед крепкий. Лед слишком крепкий, будь он проклят! Они должны были уже несколько раз провалиться, но лед держал, весь трещеватый и пузырьковатый, но держал, не ломался.

Костик не вставал. Лежал и лежал, наверное, все-таки головой ударился, потерял сознание. Я доберусь до него первым и по льду дотащу до берега…

И ничего это не даст. То есть ничего совсем, они перейдут реку и на твердой земле они с нами справятся легко.

Я добежал до середины реки, остановился. Лапы тут же начали подмерзать, и мне приходилось пританцовывать.

Я стал его звать, но Костик так и не поднялся. Не слышал.

Ну, я и вернулся. Навстречу этим.

Тварь приблизилась ко мне, выставив в стороны руки, перебирая длинными когтистыми пальцами. И другая, справа. И слева. Треугольником, в центре которого оказался я. Неторопливые.

Мороз связал их движения, закрепостил мышцы и притупил реакцию, теперь они были почти как я. Но этого «почти» им вполне бы хватило.

Я понял это и подпрыгнул.

Я не очень любил всю эту собачью физкультуру, особенно прыжки, во-первых, это выглядит глупо, во-вторых, может искалечить скакательный сустав. Айк любил прыгать, я нет, я не лягушка. К тому же прыгать со сломанными ребрами не очень приятно.

Я подпрыгнул и хлопнулся на лед, всей своей массой. И еще раз. Твари успели переглянуться, и тут я подпрыгнул третий раз.

Лед разошелся подо мной, треснул на тысячу мелких осколков, я оказался в воде. Мне почудилось, что я провалился в кипяток, ошпарило всего, до кончиков ушей.

Но твари провалились вместе со мною. Все три.

Они утонули сразу, как гвозди, бульк, и все, нету, ушли, вода не терпит нечистых, надеюсь, что они погибли совсем, захлебнулись и легли на дно. Я барахтался, старался выползти на лед, зная, что это бесполезно. Человек в состоянии выбраться из полыньи, если не впадет в истерику. Собака вылезти не может. Совсем. Никак. В истерике, без истерики, никак. Нет у нее рук. Поэтому барахтаться можно долго.

Минут пять.

Я стал барахтаться. Это было довольно сложно – течение упорно затягивало меня под лед, я так же упорно ему сопротивлялся, даже зубами старался прихватиться, кстати, совсем бесполезно – лед крошился, как стекло, резал десны и язык. Костик продолжал лежать на льду не двигаясь.

Я опять позвал. Почти ничего из этого не получилось, я только хрипел и плевался кровью – видимо, ребра все-таки пробили легкие. Зато не больно – холодная вода прекрасное обезболивающее средство. Наверное, ты успеешь замерзнуть раньше, чем утонешь, сердце остановится, и ты преспокойно пойдешь ко дну, без особых каких-то мыслей, без сожалений. Собственно, неплохая смерть. Не самая плохая, конечно, есть гораздо хуже и мучительней.

Плохо, что ни о чем толком подумать не получается – когда изо всех сил скребешь по льду передними лапами, никакие мысли в голову не лезут. То есть лезут – поскорее бы все это закончилось, поскорее.

В груди кольнуло. То ли ребро окончательно пробило легкое, то ли все-таки сердце, какая разница, не очень сильно. Правда, левая передняя лапа повисла, я перестал ее чувствовать, она повисла, и я снова уцепился за лед зубами, и удержался секунд двадцать. После чего лед, конечно же, раскололся.

Ну, а я утонул.

Ага, так оно и получилось.

Глава 9

Ожидания

– Бродяга!

Я открыл глаза.

Фельдшер здешний, воняет мхом. У него и фамилия подходящая, не то Машков, не то Мошков, одним словом, человек дремучих просторов. Человек.

– Бродяга…

Фельдшер улыбнулся.

Интересно, как догадался?

– Морозец сегодня – лапы отваливаются.

Это он так шутит.

Фельдшер по привычке подергал меня за передние лапы.

– Все с тобой ясно, – зевнул Фельдшер. – Скоро как новенький станешь. Ладно, посмотрим на Кузю…

Фельдшер вытянул из кармана мороженую рябину, просунул в клетку Кузе. Кузя – это снегирь. Толстый, ленивый и наглый. Но рябину любит, сразу клевать стал.

– Я и тебе принес, кстати.

Фельдшер достал кусок сахара, протянул мне. Я не взял – он бы еще зубом прицыкнул, ага, сейчас, не буду с рук, я не Разбегай какой. Фельдшер улыбнулся и положил сахар на стол.

– Ладно, потом возьмешь. Сахар тебе нужен.

Фельдшер ушел, я поднялся. Левая лапа не работала. То есть она попросту висела, и я ее совсем не чувствовал, она сделалась как тряпка, то есть совсем как тряпка, волочилась за мной везде и только мешала, ее бы отгрызть. Фельдшер говорит, что восстановится, однако я знаю, что так не будет, это навсегда. Впрочем, легко отделался.

Не удержался и собрал со стола сахар.

Показался Костик с автоматом – он теперь без него никуда.

– Как дела? – спросил.

Я кивнул.

А он ухо свое автоматически потрогал. Вряд ли он на меня как-то серьезно обижается, но все равно.

– У меня тоже. На кухне сегодня дежурил, вот.

Костик притащил мне кусок пирога с картошкой, вкусно.

– Через двадцать минут собрание, – сказал Костик. – В ангаре. Всем велено быть.

Непонятно, кому он это сказал, то ли мне, то ли вообще, сказал и вышел. Я подобрал крошки от пирога и тоже поковылял через весь лагерь к ангару. Он сильно засыпан снегом и похож на огромный сугроб, из которого с чего-то торчат трубы, похожие на валенки. И пахнет вкусно – пиленой древесиной. Наверное, здесь раньше располагалась лесопилка, и теперь тут всегда будет пахнуть смолой и стульями.

Люди уже все собрались, и устроились на скамейках, и сидели, держа на коленях карабины, и автоматы, и ружья, а под ногами у них были рюкзаки с припасами, и все выглядели решительно.

Я занял свое постоянное место на ящике с опилками. Фельдшер постучал в сковородку, затем пересчитал всех по головам. Сто восемь человек, и я сто девятый. В конце ангара, под самодельной керосиновой люстрой из старых ящиков, был сложен помост, на него взобрался Репей, он у нас предводитель.

Репей вооружился указкой и стал говорить. Говорил он плохо. То есть старался он говорить хорошо, красиво, но получалось у него плохо. Наверное, поэтому он часто делал паузы и в этих паузах мычал, подыскивая правильные слова. Но все его слушали, потому что он был очень уважаемым человеком. Он, кстати, меня и спас. Прыгнул в полынью и вытащил. Это он только с виду такой невзрачный, а на деле сильный – кузнецом работал, лапы – как клещи.

– Так вот оно, – начал Репей. – Все, значит, потихоньку и прояснилось, да-да. Позавчера сюда пришла группа, вы все знаете…

Репей указал в стену.

– С ними пришел человек один, – продолжал Репей, улыбаясь. – Он работал в правительстве и все рассказал… Они уже давно подбирались, потихоньку, и везде они были, в каждом городе, а некоторые и в семьи пролезли… Вот ко мне…

Репей поморщил носом.

– Такое по всей стране у нас. – Репей обвел пальцем окрестности. – Везде…

– Так кто они? – спросил кто-то из людей. – Откуда?

– Это эксперимент вроде такой, – ответил Репей. – Его запустили в пятидесятых, изучали…

Репей поглядел на Фельдшера.

– Ретрогеном, – пояснил Фельдшер.

– Ага, ретрогеном. Эти ретрогеномщики, они как бы будили в человеке темные начала… Хотели создать суперменов, так вот…

Репей закурил.

– Этих суперсолдат много наделали, – продолжил рассказывать он. – Их хотели в войне использовать, но нормальной войны так и не случилось, вот их на подземных базах и держали. А потом они взбесились и разбежались… Э-э-э… а сам проект… Его как бы закрыли и забыли… А эти стрыги потихоньку себе жили в лесах, и потихоньку их становилось все больше и больше…

Репей почесался и опять забыл, о чем следует рассказывать.

– Они жили в лесу и создали что-то вроде…

– Цивилизации, – пояснил Фельдшер.

– Во-во, – кивнул Репей. – Они там жили, а все думали, что их нет. Думали, что это все бродяги. А они постепенно пробирались… в эту…

– Инфильтрация в политическую элиту, – сказал Фельдшер.

– Ну да, внедрение. В политику, в армию. И вообще… Законы себе удобные принимали. Собак вот перебили, эпидемии распространяли…

Тут все поглядели на меня.

Я в нашем отряде пользуюсь большим уважением. Потому что я последний пес. Многие считают, что вообще самый последний – что другие все погибли, твари нашли их и уничтожили. А я себя последним не считаю, так, крайним немного.

Может, и правда, не знаю. Знаю, что меня все любят и подкармливают. Я не против.

– Говорят, что некоторые из них забрались очень высоко, – сказал Репей. – Очень-очень. И вроде как эксперимент опять запустили…

Не то. Я знал, что не то. Никаких лабораторий, никаких секретных исследований, какой, к черту, ретрогеном, чушь все это. Это просто… Другие. Они всегда были среди нас.

Те, кто любит мясо.

Были те, кто выкапывал коренья, и были те, кто ходил в лес за мясом. Охотники. А потом пришел холод, сполз ледник, и мяса не стало совсем, и хищники спрятались, ушли в землю, в глубины, остались собиратели. Они вырубили леса, засеяли поля и построили города там, где раньше жили мясоеды. А в этом году пришла жара. Температурные рекорды. Такой не было в последнюю тысячу лет или в пять тысяч? Короче, не было никогда, солнце проснулось и проникло в самые глубокие щели, и разбудило тех, кто спал слишком долго.

И они хотели есть.

Все просто.

– Но Господь милостив. – Репей поглядел в потолок ангара, и все остальные тоже туда поглядели. – Он послал нам холод – и чудовища уснули. И теперь у нас есть время. Мы возвращаемся на свою землю. Туда…

Репей сновал указал на стену, на юг.

– Мы отправимся туда и очистим еще один город. А потом другой. Вот так вот. Я все сказал.

Он слез с помоста. Остальные начали собираться, надевали шапки, надевали рукавицы, закидывали за плечи винтовки, закуривали папиросы. Отряд уходил на зачистку.

Я оставался. На трех ногах не очень-то побегаешь, и вообще я стар, дряхл и не готов. В поход идут молодые и сильные. Я останусь здесь и буду охранять лагерь. Вскарабкаюсь кое-как на лабаз и стану слушать окрестности.

Собственно, в этом теперь и состоит моя работа – нюхать да гавкать. Хотя гавкать совсем не приходится – за последние несколько месяцев к лагерю приближались только люди. Много людей, не думал, что столько осталось. И каждый день приходят, бредут через снег, являются полуобмороженные и полуживые, Репей всех принимает. Так что теперь нас много, почти сто человек. А сейчас они отправляются обратно, к югу.

Они отправляются к югу. Фельдшер, Репей, все остальные. Костик с ними. У каждого по два ружья и патроны, много патронов. А еще ножи, топоры, взрывчатка. Остаются только совсем малые да женщины. И я.

Они уйдут, снег заметет следы, я залезу в лабаз и буду слушать воздух. Это очень хорошо – слушать воздух и ждать своих. Они уходят, а я их дожидаюсь. И знаю, что дождусь.

Мария Некрасова

Когда приходит Тварь

31 декабря

Я так боялась этого Нового года, что от ужаса делала вид, будто все в порядке. Полдня носилась по дому с пылесосом и тряпкой, полвечера торчала на кухне с теткой, нарезая салаты под «Иронию судьбы». Машка (двоюродная сестра) закрылась у себя в комнате, делая вид, что готовится к экзаменам – нарастила «хвостов» перед праздниками. Я-то знала: она просто боится лишний раз со мной сталкиваться. Есть причина: кто-то вчера неосторожно назвал меня дурой, а извиниться гордость не позволяет. Я не умею дуться так долго и уже давно бы забыла, но Машка спряталась в комнате и своим поведением забыть не давала. В другой день я бы уже пошла мириться сама, но тогда на нервах мне было просто не до нее. Казалось, пока убираюсь-готовлю, изображаю занятость, ничего не случится.

Тетка стряпала с какой-то показной дотошностью, взвешивая каждую картофелину на кухонных весах, и, кажется, тоже боялась. Нет, она никак себя не выдавала: стучала ножом и гадала вслух, что такого привезет нам дядя Леша, еще с утра уехавший за подарками. Он у нас всегда работает Дедом Морозом: мы с теткой и Машкой покупаем только по одному подарку для дяди Леши, а за остальными – для матери моей, одноклассников, друг для друга – снаряжаем его. Я думаю, ему просто не нравится вся эта предновогодняя возня, вот он и рад вырваться из дома.

– Ты просила что-то конкретное? – Тетка потыкала ножом овощи в кастрюле и слила кипяток. От раковины пошел пар, и теткино лицо оказалось как в тумане. Нет, как в сауне: оно еще такое красное от кухонного жара…

– Нет.

– Значит, он купит тебе велосипед. У тебя же нет велосипеда.

– Зимой?! – Иногда я думаю, что она дура.

– А что? Зимой дешевле. – Иногда я это думаю два раза подряд. И тогда мне становится легче. Дура – значит дура. Какой с нее спрос, с дуры-то?! Можно не принимать ее слова всерьез и не обижаться.

– Да не стучи так ножом, палец отхватишь! – Она шлепнула меня по руке. – Ты какая-то шальная сегодня. И с Машей поссорилась.

– Помирюсь.

– Уж пожалуйста. А то вы, девки, поцапаетесь, а я тут как одинокий ковбой между кактусами!

Я хрюкнула, да и царапнула ножом по пальцу. Чуть-чуть, тетка, может, и не заметила бы, но я автоматически сунула палец в рот, чем себя и выдала.

– Таки порезалась, бешеная?! Иди, йодом залью!

Она испугалась, как будто я отхватила себе руку. Сдернула с полки йод, зубами вытащила пробку (и кто здесь сумасшедший?!), за руку подтащила меня к раковине и, приговаривая: «Не смотри не смотри, тебе нельзя», залила йодом порезанный палец и три соседних, не считая свои. Тут я и поняла, что она тоже боится. Просто по-взрослому «сохраняет лицо». Готовит, смотрит «Иронию судьбы», делает, что и все перед Новым годом, как будто все у нас, как у всех… И мы действительно сядем за стол с боем курантов и будем полночи болтать и смотреть телик, а под утро уснем, раздумывая, чем заниматься в каникулы. Глупо. Хотелось уткнуться в теткин фартук и зареветь, но у них не принято.

Я сидела на табуретке у раковины, ждала, пока стечет с пальцев йод.

– Лицо вытри, теть. Чего ты пробку-то зубами, щиплет же! – Под нижней губой у тетки нарисовалась темно-коричневая капля, как у вампира.

– А? Да. Щиплет. Сейчас. – И ушла в ванную.

Когда в доме поселяется страх, близкие ведут себя как идиоты. Мать с перепугу и отправила меня сюда, к тетке в Зеленоград: «Тетя умная, все-все знает. Тебе с ней будет интересно». Но оказалось, что тетя дура и все ее знания сводятся к лунному календарю: главное – не пропустить ночь, когда надо сваливать из дома, прихватив Машку и дядю Лешу. А я, по милости матери, четвертый год катаюсь в школу на электричке. Бросать-то жалко, да и не верится, что я здесь навсегда. Мать отчего-то думает, что тетка справляется и что мне с ней хорошо. Меня она вообще не слушает. Даже когда звонит, сама не подзывает меня к телефону. Если у тетки трубку не отниму или не наберу мать сама по мобильному, то и не поговорим. Нет, мы не ссорились. Просто боимся. И я, и мать, и тетка с Машкой. Дядя Леша лучше всех делает вид, что ничего не происходит, но все равно заметно, что он тоже боится.

На столе синхронно запищали телефоны: мой и теткин. На обоих напоминалка от лунного календаря: «Полнолуние». Эту программку где-то скачал дядя Леша. Тетка потом неделю за мной бегала, уговаривая поставить ее на телефон. Нет бы прямо сказать: «Ира, мы боимся твоей Твари и хотим, чтобы ты всегда знала о приближении полнолуния и успевала ее приструнить. А мы бы успевали смотаться». Не-ет. Тетка выдумывала всякие глупости, суеверно не желая говорить вслух о том, чего мы все боимся. «Знаешь, как это интересно – лунный календарь! Будешь знать удачные и неудачные дни для учебы и личной жизни. А если контрольная в неудачный день, можно и прогулять…» Тут любой начал бы отбрехиваться. Да и не нужен мне этот лунный календарь, я и так прекрасно знаю, какой сегодня день. Выучила уже. У меня этот календарь в голове, рядом с обычным. Только обычный представляешь себе как дневник, а лунный – как луну. И этой ночью она будет полной. Как бы тетка ни кривлялась, никто сегодня в этом доме не сядет за стол дожидаться боя курантов. Сейчас она выскочит из ванной, глянет на телефон и схватится за голову: «Ой, я только сейчас вспомнила, нас же пригласили…» Интересно, куда их «пригласили» на этот раз? Вообще интересно, куда они все уходят в полнолуние, чтобы не оставаться со мной? Я так и не познакомилась с теткиными подругами, они сюда не приходят. А имена «пригласивших» она всякий раз называет разные…

Тетка выскочила из ванной, взяла со стола мобильник, выключила «напоминалку», и все пошло по отработанному сценарию.

– Ой, я забыла, нас же пригласили на Новый год к тете Лене! Помнишь ее?

Отвечать было необязательно, тетка и не ждала моего ответа. Она врала, я знала, что она врет, и она знала, что я знаю. Но по законам театра она должна говорить свой текст, что бы ни случилось.

– Но, малыш, там будут только взрослые. Ты не обидишься? – Я не утруждала себя ответом и корчила тетке рожи. Ненавижу этот театр на дому! – Вот и хорошо. Посидите с ребятами одни, без предков, а мы сейчас все приготовим…

С какими, к черту, ребятами?! Я не убийца, звать сюда ребят. Новый год мы будем встречать вдвоем: я и Тварь. Тетка знает. Дядька знает, знают Машка и мать. Когда в доме поселяется страх, близкие ведут себя как идиоты.

– Хватит кривляться, картошку режь, остыла. И не хулиганьте! Соседей не заливать, петарды в мусоропроводе не взрывать. Я попрошу тетю Марину, чтобы за вами посматривала.

– Я никого не приглашала…

В дверь позвонили, чем и спасли положение. Я уже готова была высказать тетке все о ее вранье, но вскочила и побежала открывать: где там мой новогодний велосипед с дядей Лешей?

Велосипеда за дверью не было, дядя Леша был – замерзший и навьюченный сумками. С ним были Сашка и Фантомас, которых я не звала, но они все равно пришли, и это здорово.

– Вот, Ирка, твои подарки, в канаве нашел! – Дядя Леша шумно опустил сумки и выпрямился, кивая на Сашку с Фантомасом. Друзья вошли следом, отряхивая с шапок снег.

– И ничего не в канаве! – обиделся Фантомас. – Мы с горки катались. Увидели вас, решили зайти за Иркой. Пойдешь? – Последнее он бросил мне нарочито небрежно, как у них принято разговаривать с девочками. По-моему, они меня жалеют. Ну, Сашка и Фантомас. Знают, что в школу я езжу в Москву и что мои школьные подруги, если они есть, не спешат забегать ко мне после уроков. Полчаса на метро, полчаса на электричке – забегаешься. Здесь, в Зеленограде, я тоже не нажила подруг. Парни это видят. Они целыми вечерами во дворе, в хоккейной коробке: зимой хоккей, летом футбол. Им оттуда все видать: кто куда пошел и с кем. Осведомлены не хуже бабушек на лавочке. Видят, что я из школы – одна, с собакой – одна, и жалеют. А может, когда я переехала, им просто стало любопытно: кто это новенький поселился в их подъезде? Год присматривались, а потом вытащили гулять. До сих пор вытаскивают. Они да собака Машкина – вся моя компания.

– Оденусь только. Пройдите, не стойте там…

– Мальчики! – Тетка выглянула с кухни. – Идите чаю попейте, она три часа одеваться будет!

И я пошла одеваться три часа. Комната у нас с Машкой общая, так что пришлось быстренько помириться. Взрослая же девчонка, студентка, понимать должна: мне сейчас не до ее обидок. Да и сама она небось устала дуться.

– Прости, – говорю, – Маша, что я дура. Жизнь такая. Мы тут все не гении, а в полнолуние – особенно.

Машка оторвалась от компьютерной игрушки (экзамены, говоришь?) и вспомнила свою роль в этом домашнем спектакле:

– И ты меня. А при чем здесь полнолуние?

– Ни при чем, ни при чем, если тебе так удобно. – Я оделась и захлопнула шкаф. – Да ты не боись, вы сегодня к тете Лене едете.

– К какой еще тете? Я с девчонками Новый год встречаю. На Панфиловском!

– Твое дело. А я с мальчишками пойду с горки кататься. На заднице.

Машка хрюкнула мне в спину и побежала разбираться с теткой, кто куда сегодня едет, лишь бы не оставаться дома. Сашка и Фантомас все так же стояли в коридоре, вяло отмахиваясь от приглашений тетки (два года знакомы, но они до сих пор ее стесняются). Сашка уже вертел в руках мою ледянку, Фантомас подталкивал ногой мои сапоги. Поторапливали, запарились небось тут стоять.

– Иду-иду. Могли бы и чаю попить, чем стоять – жариться. – Последнее я говорила уже в спину Сашке. Фантомас чуть задержался, посмотреть, как я захлопну дверь, и нырнул за Сашкой в лифт. Двери закрылись, мальчишки синхронно выдохнули (тетки больше нет рядом) и принялись болтать.

– Слышал, тебя на Новый год куда-то увозят? А мы у Виталика соберемся, думали, ты с нами.

– Оставят ее одну, как же, жди! Помнишь, что она месяц назад устроила, когда все уехали?!

– И нас не позвала…

– Я кино смотрела!

– Ага! – заржал Сашка. – У меня от твоего кина люстра неделю раскачивалась. И топот такой по потолку: бум! бум! Скажи честно: устроила сейшн, а нас не позвала.

Мы вышли из подъезда к замерзшему пруду, и Сашка с ходу переключился: оседлал ледянку и – с разбегу вниз! Мы с Фантомасом тоже не отстали. В штаны и за шиворот тут же набился снег, и неприятный разговор кончился сам собой. Мальчишки не умеют ворчать долго.

– Идем на трамплин! – Сашка отряхивался на середине пруда и махал в сторону крутого склона на другом берегу. Там такой трамплин – почки отобьешь. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Я въехала Сашке под ноги, уронила и опрокинулась на четвереньки сама. Сзади уже подъезжал Фантомас. Он вопил: «Разойдись!» – но мы не успели. Фантомас влетел в меня, кувыркнулся, потер нос и пожаловался:

– У тебя там что, бронежилет?

– Конечно! Мы же на трамплин собрались!

Крутой склон мы штурмовали с разбегу. Сумасшедшие вроде нас уже протоптали там лесенку, но подниматься по ней было неинтересно. Сашка бежал впереди враскорячку, ледянка в его руке болталась, как единственное крыло раненой клуши. Мы бы посмеялись с Фантомасом, но, думаю, сами были не лучше.

Фантомас вообще-то не Фантомас, а Гондурас. Была у него раньше такая привычка: если рассказывает о чем-то плохом, говорить: «Гондурас». «Математичка нам вчера Гондурас устроила: контрольную без предупреждения». Или: «Ну и Гондурас у тебя в комнате!» Его и прозвали Гондурасом. Ему нравилось, он так и представлялся: «Гондурас». И тетке моей тоже. Она потом несколько дней переспрашивала: «Как-как зовут этого мальчика? Водолаз? Дикобраз? Фантомас?» Я и рассказала мальчишкам по приколу. Они взяли на вооружение, и Гондурас быстро стал Фантомасом.

Трамплин был отлично раскатан: мы вылетали за середину пруда, врезались в трусов, которые катались на той стороне с пологим склоном, в общем, веселились как могли. Сашка придумал кататься на пузе, но быстро остыл к этой затее: сказал, что у него на трамплине челюсть хлопает. Фантомас посоветовал привязать ее шарфом и даже попытался Сашке в этом помочь, за что был осыпан снегом и вывалян в сугробе. Я тоже попала под раздачу: мне надоело смотреть на борьбу в снегу, я решила поколотить их ледянкой. В ответ получила двумя.

О том, что сегодня полнолуние, я вспомнила, когда мы уже возвращались в обход пруда, в сумерках мимо елочного базара и разукрашенной гирляндами палатки Али. Настроение сразу упало: и оттого, что полнолуние, и еще жутко не хотелось заходить к Али при мальчишках. Если бы я подошла к любой другой из палаток в ряду, с газировкой там или цветами-игрушками, вопросов бы не возникло. Но Али торгует гвоздями-шурупами и всякой скобяной дребеденью, и мальчишки обязательно увяжутся за мной посмотреть, что мне такое понадобилось.

– Вы идите, я еще в палатку зайду. – Впрочем, я и не надеялась отвязаться.

– Да, я тоже хочу пить! – Сашка подскочил к палатке с газировкой и затребовал воды.

– Мне саморезов…

– И саморезов купим, подожди… А зачем тебе?

– Дядя Леша просил. И там еще кое-что.

Сашка цапнул свою воду, Фантомас тут же подбежал отбирать. Пока они пили, я быстро нырнула в палатку Али. У него тепло и пахнет железом.

– Цепь-ноль-пять-десять-метров… Здравствуйте!

– Здравствуйте! – Али разулыбался и пошел отматывать для меня цепь. Он думает, что у нас огромная собака, которая регулярно устраивает в доме погром. Раз в месяц захожу к нему за цепью, саморезами, скобами, а иногда и замками. Что тут еще подумаешь? Али, правда, иногда встречает меня с собакой: Машкиным терьером, не выше колена, но его это не смущает.

– Хорошая собачка у вас, э? – Он протянул мне цепь, завернутую в бумагу, и тут как раз вошел Сашка:

– Ты все? Мы уже околели там стоять.

– Да! Еще десяток вон тех скобок и саморезов – два. Сейчас… Сказала: не ждите меня… – Я боялась, что любопытный Сашка полезет в бумажный сверток у меня в руке. Что я скажу? Тоже дядя Леша просил? Тетку привязывать? Сашка не Али, додуматься до карманной собачки-убийцы ему фантазии не хватит.

Но Сашка не полез, только стоял и дышал на пальцы – отогревался. Али быстро ссыпал мне в пакет саморезы да еще пожелал счастливого Нового года, шутник. Вот и пора домой. Надеюсь, мои уже уехали, и надеюсь, парни не заметят, что машины во дворе нет, а я осталась. Впрочем, уже темно. Да и машины замело так, что не различишь.

Лифт развез нас по домам: пятый, шестой, седьмой. Вот же мне подфартило: жить между двумя любопытными! Все странности, что творятся у меня дома, парни слышат. Слышат, а наутро спрашивают: «Что у вас там вчера творилось?! Мои полночи уснуть не могли, хотели в милицию звонить, еле отговорил». А я – выдумывай, выкручивайся, ври. То к Машке подруги пришли и устроили бузу, то телик сломался и орал… Я просто специалист по таким отмазкам. Хотите шуметь всю ночь и чтобы утром вам за это ничего не было, спросите меня как.

Дверь была заперта: уехали! Ключи у соседки справа – тети Тани, только в руки она мне их не даст. Выйдет на звонок, буркнет что-нибудь, откроет, впустит меня и запрет снаружи. Что ей там тетка про меня наплела, я не знаю, но вижу, что ничего хорошего.

– Чего трезвонишь, ненормальная?

«И вам здрасте». – Отвечать ей вслух – только портить себе настроение. Я пожала плечами, мол, и так все понятно.

Соседка ковырялась на вешалке, отодвигая куртки, брякая связками ключей. Машкин терьер выглядывал из-за ее ног, втягивая воздух любопытным носом. Знает, что домой до утра не возьмут ни его, ни ключи. Чего тетка его с собой не забирает, когда по гостям катается?

– Новый год скоро, где тебя черти носят?.. – Как будто теть Таня пригласила к себе и без меня за стол не садится.

Машкин терьер сопел в коридоре, но ко мне не выходил. Сделала ему ручкой, пошла домой одна.

В прихожей темно. Соседка снаружи позвенела ключами и ушаркала к себе. Я зажмурилась, включила свет. Четвертый год с Тварью живу, никак не отвыкну бояться. Разулась, скинула куртку, вытряхнула на диван железо из палатки Али, полезла в кладовку за инструментами. Новый год! Чертово полнолуние, нет бы наступить ночью раньше или позже. Но нет, ему понадобилось в Новый год, когда на улице будет куча народу и выпускать Тварь из дому нельзя. Даже в лес.

Лес виден из нашего окна, настоящий, большой, не какой-то там лесопарк с лавочками и аттракционами. Обычно он меня здорово выручает: там днем-то мало кого встретишь, кроме редких компаний с мангалами. А уж ночью – дураков нет. Я и выпускаю Тварь туда, пусть по кустам носится. Но сегодня компаний и мангалов там будет до чертиков, погода-то какая, снежок…

Я смотрела на лес и прикручивала железные скобки по периметру оконных рам. Натяну цепь зигзагами, чтобы Тварь не сиганула в окно. Ей до фени шестой этаж, мозгов-то нет. За дверь я не волновалась: дядя Леша поставил хорошие замки: без ключей да еще лапами изнутри не откроешь.

1 января

В такие моменты острее всего чувствуешь, что ты не такая, как все. В доме напротив светились все окна, в окнах то и дело мелькали фигурки с тарелками-бутылками. А я сидела в темноте, чтобы соседи не увидели Тварь. Из-за стен доносилось бормотание телика и какой-то новогодний концерт, негромкий, но слышный в моей тишине. У Фантомаса наверху сдвигали столы. Я сидела как мышь, ведь мальчишки думают, что у нас все уехали. Правда, скоро придет Тварь, и вся моя конспирация полетит к черту, но я, как всегда, надеялась на себя и удачу. Может, за новогодними петардами никто и не услышит нашей с Тварью возни. А услышат, скажу, что это не мы, а другие соседи: Новый год, все шумят, поди разберись, кто больше.

Под эту мысль я все-таки включила телик, притащила с кухни авоську мандаринов, да и набросилась на них, как будто неделю не кормили. Мне хотелось почувствовать праздник, побыть, как все, а не уродом, которому и свет-то включить нельзя, чтобы соседи не испугались. Желание, что ли, загадать? Сжечь бумажку, кинуть в бокал с шампанским, у дядьки вон полный холодильник припасен неизвестно для кого. И это не успею. Тварь, как подобает оборотням, придет в полночь, вместе с боем курантов. Вот тебе и Новый год. А если пораньше?

От алкоголизма меня спасла речь президента. Увидела и поняла: не успею. Да и не надо: кому-то всю ночь воевать.

Я сглотнула последнюю мандаринину с половиной кожуры, перекрестилась, хоть это и бесполезно, и почувствовала знакомую ломоту в костях: Тварь уже близко. Ломило пальцы, спину и даже где-то в животе, где костей нет. Я свернулась на диване и радовалась, что всегда чувствую приближение Твари. Было бы хуже, если бы она приходила незаметно для меня. А так – хорошо, я все чувствую. Последний год даже научилась ее контролировать, не как дрессировщик, но все же. Я знаю, что у нее на уме и как ее перехитрить. Хотя при виде мяса все равно не удержу, этого и боюсь.

Тварь встала на дыбы и противно завизжала. Это мужчины воют, а моя визжит, высоко, так что ушам больно.

– Заткнись! – Еще не хватало, чтобы на зов сбежались ей подобные, тогда я точно не выдержу осады.

Тварь заткнулась не от моей команды, а оттого, что у нее были дела поважнее визга на диванчике. Она поскакала к окнам, проверять на прочность цепи Али. Прочность вообще-то паршивенькая, но на ночь обычно хватает. Поэтому и зиму не люблю: ночи длинные. Летом хорошо: до четырех повоевала – и рассвет, можно спать. А зимой… Плохоньким цепям надо выстоять до восьми, не меньше, а Тварь уже поддевала скобу когтями. Я удерживала, пыталась отвлечь внимание телевизором: там новогодний концерт, мясо показывают. Но Тварь плохо видит изображение на экране, может разглядеть только крупный план. А по телику, как назло, показывали зал, толпу… Не видно. Дядя Леша давно хотел купить «плазму» побольше, но, боюсь, я не доживу. Тварь только мельком глянула на экран с человечками-муравьями (муть какая-то) и опять взялась за скобу.

Следующими в программе были Машкины старые куклы. Тварь может на несколько минут отвлечься, пока не растерзает и не поймет, что ей подсовывают фуфло. Кукол совсем мало, Машка на днях вытащила из кладовки последние. Я пускаю их в ход только в экстренных случаях, но сегодня Новый год, и на улице полно народу. Если Тварь сковырнет скобы и выскочит из окна… Вообще уже выскакивала несколько раз, но тогда она просто побегала по пустому леску – и все.

Оттащить ее от скоб в противоположный угол, где лежали куклы, было нереально. Я удачно наступила на пульт, телик резко прибавил громкость. Тварь вздрогнула, обернулась… И увидела зеркало – тоже неплохо.

Иногда они ведут себя как обычные животные. Или как дети: внимание переключается за секунду, и так же быстро меняется настроение. Увидев своего двойника, Тварь обнюхала зеркало и вздыбила свои три волоска на загривке. Двойник не остался в долгу. У них немного шерсти: все-таки наполовину люди, и мимика богатая не по-волчьи. Как будто чья-то злая рука заперла человека в звериное тело, да так и не смогла запрятать под шкуру все человеческое. Ну, в общем, так оно и есть, да. Тварь и бровями делает, как я, и так же морщит нос. А все равно страшная! Волчья морда на тонкой-тонкой шейке; руки-лапы с длинными, как у людей, пальцами, только не гибкими; когти. Коленки – вперед, а не назад, как у животных, но это сходство с людьми только еще больше уродует.

Тварь бросалась на зеркало, рыча и визжа на весь дом, но шум этот меня уже не волновал: главное, что она отвлеклась на какое-то время. Еще несколько минут долой из длиннющей зимней ночи. Я даже развеселилась. В животе бегал теплый комок от того, как играет со своим отражением Тварь. Ей весело, она не думает о еде. Весело, иначе бы она давно разнесла это зеркало вдребезги.

В такие минуты нельзя думать ни о времени, ни о цепях на окне, ни о чем нельзя думать. Твари весело, и ты веселись. Заиграешься – время пройдет быстрее, а если начнешь думать: «Вот еще минус одна минута», Твари быстро наскучит ее занятие, и у нее появятся плохие идеи. Я бросалась на зеркало вместе с ней, раскатывая щекочущий комок в животе, и это помогало. Тварь перед зеркалом визжала, поскуливала, вертелась волчком и даже корчила рожи. От человеческих гримас на звериной морде было не по себе, но я старательно веселилась. Никогда не привыкну, никогда! Но кто ж меня спрашивает?

На беду, во дворе взорвалась петарда. Одна, другая, целая очередь, не захочешь, а подбежишь к окну посмотреть! А за окном – мясо. Тварь как увидела – вцепилась в скобу зубами и рванула на себя. Удержать ее было уже нереально. Какое зеркало, какие куклы, когда мясо бегает прямо под окном, да еще и с салютом! От этого мне самой становилось дурно. Я хорошо прикрутила скобы, но Тварь все-таки сильнее меня. Цепь со звоном осыпалась на пол, странно хрустнул стеклопакет, и вот мы уже летим с шестого этажа навстречу крови.

Ненавижу себя в такие минуты! Перед зеркалом было не противно, противно сейчас, когда Тварь приземляется на четыре лапы, и нет бы завыть, а потихоньку, незаметно крадется во двор, к людям. Я равнодушно подумала, что еще не била стекол зимой, и от тетки мне здорово влетит. Не всякого мастера заставишь работать в праздники.

Во дворе были Сашка с родителями, Фантомас и еще трое парней, я их не знаю. Я таращилась на них всем своим ночным зрением и уговаривала Тварь не подходить. Вдруг что-нибудь екнет у нее в желудке: друзья все-таки. Тварь была уже близко, на расстоянии прыжка. Ребята ее не видели, а по моим ноздрям ездил их запах: еще немного – и отключусь. Они взрывали петарды одну за другой, и только это не давало Твари прыгнуть. Ночное зрение, ночное зрение… Я разглядела тонкую царапину у Сашки над губой, сегодня посадил на горке. Помнишь, как мы катались? Как было здорово? Но Тварь видела только, что царапина еще сырая, и слышала только запах крови. И чем больше я разглядывала Сашку, тем ближе подкрадывалась Тварь.

Мне стало совсем нехорошо. Царапина перед глазами расползлась в широченную рану. Последнее, что я смогла, это заставить Тварь взвыть на весь микрорайон, высоко, с визгом, чтобы все разбежались. «Не поможет: один мой прыжок – как десять их шагов», – это я думала уже в прыжке. Но глаза обожгло, перед лицом бабахнуло, и я сразу пришла в себя. Тварь визжала и возила мордой в сугробе, а я подумала: «Молодец, Сашка!» Ну или кто там, все равно молодец.

Уходить никто не собирался, и это было очень плохо. У людей Новый год, что им какая-то Тварь: плешивый бобик с тонкой шейкой и странной мордой. Сашка и Фантомас затеяли обстреливать Тварь снежками, для них это была просто беспризорная злая собака, которая испугалась петард и решила отомстить подрывникам. Тварь даже растерялась от такого обращения, и я успела завернуть ее вон со двора.

А люди были везде. У каждого дома взрывали петарды, лепили снеговиков и ездили по ноздрям теплым запахом. Я по привычке гнала Тварь в лес, да и наверняка там народу поменьше, чем во дворах. Получив петарду в нос, она стала сговорчивее. Я даже позволила ей остановиться у самого леса, где нет людей, и как следует поваляться в сугробе – остудить обожженную морду. Вообще они быстро регенерируют, я не сомневалась, что к утру никакого ожога не будет.

В лесу мелькали огоньки: немного, всего два. А с другой стороны – темень, туда-то мы и отправимся. К счастью, Тварь не настолько умна, чтобы выстроить логическую цепочку: «огонек – костер – люди», так что побежала куда направили без вопросов. Пусть в той стороне леса жгут костры, а мы пойдем туда, где никого нет.

Я спешила, гнала Тварь галопом, все дальше и дальше в лес. Если она хоть чуть-чуть притормозит и поведет носом, вся моя осторожность полетит к черту. Они прекрасно чуют запахи. При желании я могла бы сейчас отыскать тетку со всем семейством, в гостях они там или где. Бесполезно прятаться. Поэтому я спешила. Еще полкилометра на восток, и будет выгоревшая поляна. Я нашла ее недавно, этим летом, и она здорово выручает. Вокруг поляны можно бегать хоть до утра, причем с друзьями. Запах гари забивает ноздри оборотня так, что он не учует, даже если рядом будет толпа народу. Ну, при условии, что толпа эта будет вести себя тихо и не показываться на глаза. Главное – не давать Твари свернуть с поляны, пусть себе нарезает круги. Лишь бы кто-нибудь неподалеку не взорвал петарду или не выдал себя голосом.

Первая струйка запаха гари пощекотала ноздрю. Тварь чихнула и попыталась свернуть, но я была начеку. Когда поблизости нет мяса, она у меня сговорчивая: спокойно побежала куда велели, хоть ей и было противно. Ничего, до утра потерпит. А кому-то до полудня на улице куковать, потому что без тетки я домой не попаду. Соседка, которая сама же меня запирала, не поймет, если я завалюсь к ней с рассветом и потребую ключи.

1 января (день)

Болтаться по лесу зимой в джинсах и майке, в которых из дома выскочила, – то еще удовольствие. Расстояние, которое ночью казалось пустячным, я теперь прошла часа за два и здорово замерзла. Простужусь, тетка уложит в постель, начнет скакать вокруг с медом и лекарствами. Никаких прогулок, только аспирин, тупые Машкины мультики и театральное сочувствие – вот тебе и каникулы. И ведь без меня тетка знает, что ерунда это, а не простуда. Что-то такое делает со мной Тварь, что я здоровее и сильнее многих ровесников. Вот и сейчас: другая бы загремела в больницу с пневмонией, а я почихаю пару дней и забуду. Тетке все равно, она играет свою роль и не отступит от сценария: «Я в ответе за тебя перед твоей матерью, ты больна и должна лежать. Это кажется, что ерунда, а знаешь, какие бывают осложнения!» Прощайте, каникулы. Ничего, я когда-нибудь привыкну.

Когда ты урод, смириться с этим нельзя и очень-очень сложно исправить. Сойти с ума, как в том афоризме, тоже не выйдет. Не позволяют крепкое здоровье оборотня и гибкая детская психика. Пока еще детская, между нами, девочками. Через годик, а то и меньше, начну бить зеркала и рыдать по ночам в подушку – так вроде должны вести себя подростки? Тогда обязательно случится срыв – второй за четыре года. А значит – на колу мочало, начинай сначала.

Чтобы стать человеком, как все, я не должна есть человеческого мяса девять лет. А мне всего девять было, когда появилась Тварь. Я совсем не помню ту ночь, зато отлично помню утро, когда завалилась домой вся в крови. Вроде засыпала дома, а очнулась на лестнице… Мать тогда на работу не пошла, полдня меня трясла и мучила одним-единственным вопросом: «КТО?» Подумала, что меня ночью кто-то избил. Я молчала, потому что не знала, кто, кого я той ночью загрызла, не знаю до сих пор. Потом у врача выяснилось, что на мне нет ни царапин, ни синяков, а шрам от аппендицита исчез сам собой вместе с какой-то древней хронической болячкой из тех, что просто так не проходят.

Тут-то мать и заподозрила мистику. Остаток дня она жаловалась тетке по телефону, весь вечер собирала меня в Зеленоград, оправдываясь какой-то срочной командировкой, и уже ночью за мной приехал дядя Леша. Мне ничего не сказали. Я только подслушала слово «оборотень» и все поняла и поверила легко. Как тут не поверить, когда просыпаешься утром на лестнице, вся в крови, и ничего не помнишь?!

С родственниками этот вопрос не обсуждался: все отмахивались, говорили: «Не выдумывай», – а про мой переезд врали всякую ерунду: «У мамы много работы и долгов, ей некогда, поживи пока с нами…» Я уже сама начала им верить, но через лунный месяц тетка с дядькой и Машкой срочно засобирались в гости с ночевкой. Меня оставили дома, заперев снаружи, и велели ничего не бояться. Приступ повторился, он не мог не повториться. Я очнулась опять на улице, на этот раз в чистом – повезло. То ли никого не встретила, то ли интуитивно загнала Тварь в лес. Утром мне влетело за разбитое окно, и я перестала сомневаться.

Я выпросила себе персональный компьютер, чтобы не ждать, пока Машка наиграется, и начала выяснять, кто я такая и почему так получилось. Интернет выдавал такую безнадегу, что жить не хотелось. Выходило, что кто-то из моих прапрабабушек или дедушек то ли был превращен в оборотня, то ли сам был колдуном и решил превратиться… В общем, это наследственное, только проявляется не сразу и не в каждом поколении. Живых бабушек у меня не осталось, с матерью и теткой бесполезно это обсуждать, так что я уже не узнаю, кого благодарить за щедрое наследство.

Меня больше интересовало, как снова стать человеком. Тут одним Интернетом не обошлось: пришлось побегать по библиотекам и даже историческим кружкам (некоторые занимаются и такой фигней). Способы были один другого безнадежнее. Найти того колдуна или оборотня, что когда-то обратил прапрабабушку, и убить. Или саму прапрабабушку эксгумировать и снять пояс оборотня, который на нее когда-то надели. А может, не надели, а укусили, тогда никак… Или еще: в полнолуние, когда появляется Тварь, попросить кого-нибудь позвать себя человеческим именем. Где найти такого самоубийцу, в книге не говорилось. В общем, самым выполнимым было девять лет не есть мяса, и я стараюсь по сей день. Три года уже прошло.

Чего мне это стоило – поймет только оборотень, но где ж я возьму второго такого урода? Чтобы просто замечать появление Твари и помнить себя в ней, я вызубрила, наверное, целую библиотеку про гипноз, НЛП и саморазвитие. Читать я, кстати, ненавидела, думала – зашьюсь. Но где-то на сто первой границе человеческих возможностей быстро взялись и усидчивость, и память, и даже талант: через год кое-что начало получаться. А до этого я скупила всю палатку Али: цепи, замки и шелковые шнурки с палец толщиной стали предметами первой необходимости. Тварь рвала все, и я брала количеством. Чтобы ее контролировать так, как сейчас, я год таскала у Машки учебники по зоопсихологии. Вычитывала кучу непонятных вещей и, чтобы их понять, таскала другие учебники… Машка ругалась, но не отбирала, если видела меня за чтением. Ждала, пока отложу.

О волках и оборотнях я могу писать диссертацию. А вот контролировать Тварь у меня получается неважно. Хотя три года назад я была бы в восторге от своих нынешних достижений, но этого все равно очень и очень мало. Высший пилотаж и гарантированное освобождение – заставить Тварь нанести себе рану до крови. Тот, кто ТАК себя контролирует, – уже давно человек и оборачивается просто по привычке. У меня же едва получается уговорить ее добежать до леса, и то если на пути не попадутся люди. Тварь не боится ни боли, ни ран, но специально себя калечить не станет. И уж конечно, не отгрызет лапу, если попадется в капкан (я вообще думаю, что это миф). Осознанно причинять себе боль – это человеческое. И если Тварь… Кажется, я повторяюсь.

Своих я встретила уже на выходе из леса. Они удобно расположились с мангалом и складными стульчиками. Только сырое мясо на шампурах и заведенная машина выдавали, что приехали родственнички недавно и специально за мной.

– Ирина, ты как здесь?! Голая?! – Тетка вскочила и побежала ко мне навстречу, попутно снимая с себя шарф. – Ты в порядке? Все хорошо? Бегом в машину греться, потом расскажешь! – Она замотала меня своим широченным шарфом и подтолкнула к машине.

Дядя Леша с Машкой только кивнули, типа: «Привет». Они даже не изображали удивления, тетка прекрасно отыгрывала спектакль за всех.

– Где мальчики? Ты одна? Поссорилась со всеми и ушла из дома в чем была? – С ходу придумала, а?! Просто и правдоподобно. – Они, наверное, тебя ищут, весь район обежали! Нельзя так с мужчинами, они нервные…

– Не ищут, теть… – Надо же ответить из вежливости.

Я залезла в машину и закрылась от всех слабой разрешенной тонировкой. Прогретая – точно меня ждали. Выкрутила печку на полную, вытянула ноги. Если дядька принесет мне шашлыков, я, так и быть, смирюсь с испорченным Новым годом. Это людей жрать нельзя, а шашлык после ночных боев – очень даже можно. Еще бы кофейку… Дядя Леша мне делает иногда, слабый и сладкий. Полкружки молока, полкружки сахара, пол-ложки кофе. Мне нравится, а Машка не понимает. Им, студентам, подавай кофе покрепче, чтобы всю ночь играть за компьютером, прочесть под утро пару главок из учебника и бежать на экзамен.

Ни шашлыка, ни кофе в машине мне так и не перепало. Полупрожаренное мясо завернули в фольгу и под теткино: «Скорее, она же совсем простынет», – погрузили в машину со всем скарбом. Правильно, какие тут шашлыки, когда в машине «больной ребенок». Неважно, что этот ребенок здоровее всей семьи, в том числе – на голову. У нас тут спектакль, наши маленькие зрители, и мы лучше откажем себе в шашлыках, чем признаем правду. Одного не могу понять: они думают, что мне будет обидно, если назвать меня оборотнем? Если просто признать этот факт и не кривляться непонятно для кого? Да мне обиднее, что моих проблем не замечают. Что так старательно игнорируют факты, самые важные для меня. Зачем они это, для кого?

– Подвинься, Машка, а то укушу.

– Сама дура. – Даже не вздрогнула. Я бы испугалась, если бы мне оборотень такое пообещал. Я бы вообще побоялась жить с оборотнем. А они ничего – терпят. И даже делают вид, что все в порядке. Может, и правда – так лучше? То есть им так удобнее? Это какое мужество нужно иметь – жить с уродом. А тетка еще не видела разбитый стеклопакет.

Во дворе сонно перекидывались снежками Сашка и Фантомас. Увидев машину, они помахали, но не стали подходить. Правильно: нечего пялиться на меня босую и без куртки. А то что я скажу: в гостях раздели? Дядя Леша припарковался у подъезда. От мальчишек машину закрывала помойка во дворе, и я могла просочиться в подъезд без лишних свидетелей, но тетка добавила конспирации: она пошла за мной, буквально наступая на пятки. Вроде поторапливала, а было ясно: просто закрывает меня широкой спиной, чтобы никто не увидел. Я отчего-то подумала, что она не просто боится лишних вопросов, а стесняется меня. Привычная обида урода на мир пощекотала под ложечкой и отпустила, не успели мы дойти до лифта.

Дома тетка заценила разбитый стеклопакет, раздавленный Тварью пульт, неубранную кожуру от мандаринов и устроила показательный скандал. Это еще глупее, чем ее обычные спектакли перед полнолунием. Глупо ругать зверя за то, что он зверь, а человека за то, что он урод, – еще и подло. Первый год меня жутко доводили такие скандалы, а сейчас привыкла, даже смеюсь.

– Я твоей матери счет выставлю! Знаешь, сколько теперь стоит поменять окно?! – Знаю, не понаслышке. И про счет матери знаю. И я уже нашла себе подработку на лето, чтобы решить проблему, но пока это мой секрет. Да и не будет тетка слушать, ей нужен этот показательный скандал, как эффектный финал нужен актеру.

– А вы подождите пару месяцев, пока остальные не разобью. Выгоднее менять сразу все окна, я прайс видела.

– Неблагодарная, наглая… – Она никогда не скажет слова «Тварь». Знает, кого я так называю. – Девчонка! Мать, тетка с дядькой только и работают, что на твои разрушения. Как мне, спрашивается, за Машину учебу платить?!

– Пусть выходит замуж за олигарха. И меня пристроит.

– Да кому ты нужна, разрушительница?!

Это правда. А на правду не обижаются.

– Вот и терпите. Если Машку расхватают олигархи, кто вам стакан воды принесет на старости лет?

Дядя Леша хихикал над раздавленным пультом. Соберет, конечно, ему не привыкать. Машка, вместо того чтобы пойти к себе, села в той же комнате над учебником, делая вид, что занимается и ей не дует из разбитого окна.

– Отстань от нее, мам. Может, она не виновата…

– Иди, заступница, красоту отморозишь! Она видишь какая бронированная. На все найдет ответ!

Я мысленно кивнула. Нам, уродам, без броника нельзя.

– А ты марш в постель! Мало в лесу простудилась?

Черт! Я надеялась, что она забудет. Пришлось уходить и ложиться. Я не стала раскладывать диван, плюхнулась так, взяла плед и потянула у Машки из-за спины учебник по малой психиатрии (надо-надо: есть такая болезнь ликантропия). Конечно, Машка заметила. Проследила взглядом за моей рукой и удивилась:

– С ума сошла, ребенок?!

– Ага. Не видишь, что ли? – Я показала картинку на обложке, очень красноречивую. С такой гримасой, какая там была нарисована, интересно встать вечерком у двери подъезда и тихонько ждать, пока кто-нибудь не выйдет. Думаю, эффект оценил бы весь микрорайон.

– Будешь читать эту муть – такая же будешь. – Машка напрашивалась. Девять из десяти человек сказали бы: «По тебе заметно», – учебник-то чей? Машка бы тогда с чистой совестью дала этим учебником по башке, а учебник бы не дала. Жадничает, психолог. А я хитрее.

– Тебе что, жалко? Все равно же играешься!

Машка только махнула рукой и уставилась в свой компьютер.

Ни слова про ликантропию в учебнике не нашлось. Но я уже так привыкла читать всякое заумное про мозги, психологию и психов, что глотала книжку, как детектив. Зачитавшись, я позволила тетке измерить себе температуру, выпила всю гадость, что она принесла, даже напялила поданный свитер. Машкин терьер преданно свернулся в ногах. И не страшно ему лежать рядом с оборотнем! Вроде собаки должны чувствовать такие вещи, а этому по фиг.

Я пропустила мимо ушей все теткины причитания о том, как в их комнате холодно, так что спать они с дядькой будут у нас до конца праздников, пока не приедет мастер менять окно. В доказательство тетка притащила к нам свое кресло и уселась с видом обиженного зайки из ледяной избушки. Кресло заняло всю свободную площадь комнаты. Тетке пришлось поджать ноги и порассуждать вслух, как же мы тут все поместимся. Выходило, что кому-то придется спать на подоконнике, а кому-то – в кресле. Машка предложила подвесить к потолку гамак и закрыть тему, но тетка не соглашалась. Ей нужно было как следует подавить на мою психику, чтобы мне стало стыдно прям перестыдно. Тогда можно будет меня эксплуатировать весь лунный месяц: в магазин там сгонять, убраться… Я тоже думаю, что глупо, неужели я и так в магазин не схожу? Но тетке почему-то важно, чтобы я чувствовала себя дармоедом и разрушителем. Я это просекла еще раньше, чем научилась помнить себя в Твари, так что не поддаюсь. А тетка говорит: «Бессовестная». Такие вот загадки человеческой психики, понимаешь.

Фантомас пришел уже вечером, когда дядя Леша вставил фанеру вместо выбитого стекла и в их с теткой комнате стало можно находиться без шубы. Тетка туда и ушла, специально забыв кресло, но деликатно прихватив Машку.

– Ты что это, болеешь?

– Вроде того. А ты чего один?

– Есть разговор. Я видел, у вас выбито окно.

– Ночью с улицы что-то кинули. Мы вернулись из гостей, а тут…

– А осколки снаружи. – Он сказал это как в кино: «Вы убийца, мистер Смит, не отпирайтесь!»

– Часть снаружи, часть была внутри, на то они и осколки. Ты за этим пришел?

– Я слышал в полночь от вас жуткий грохот…

– Ага, от петард на улице. Новый год был, але!

Но Фантомас был неумолим:

– И месяц назад, когда твои уезжали, и два месяца… И знаешь, что интересно? Всякий раз это было в полнолуние!

– С ума сойти! Ты что, Фантомас, в астрономы подался?

– Жуткий грохот, вой, звон битого стекла… Полгода назад вам ведь тоже стекло выбивали?

Вот зануда!

– Машкины подруги заходили…

– А тетка твоя говорила, что вы уезжаете. Хотя лично тебя я в машине тогда не видел.

– Слушай, на что ты намекаешь, а? Что я тут вечерины устраиваю, а вас не зову?

– Я думал над этим, – серьезно ответил Фантомас. – Нас бы ты все-таки позвала. У тебя здесь больше друзей нету.

– Слава богу, дошло. И в чем же ты меня обвиняешь?

– Это я хотел спросить у тебя.

– Тебе уже говорили…

– Не юли. Каждое полнолуние твои уезжают, а ты устраиваешь в квартире шабаш.

– Что?

– Шабаш, бесовщину. Ты в сатанинской секте, да?

– Да. – Пусть лучше думает это. – Мы собираемся в полнолуние у меня, рисуем пентаграмму, приносим в жертву какое-нибудь животное…

– Ирка, не смеши! Ты на рыбалку-то с нами не ездишь, потому что тебе рыбок жалко.

Не жалко, а просто не хочу лишних смертей на своей совести. Кто его знает, может, на рыбу в реке мой девятилетний мораторий тоже распространяется. Одно дело – магазинный шашлык, а другое – своими руками…

– Это не я смешу, это ты сам придумал. Что ты пытаешься узнать?

– Правду.

– Я тебе уже говорила.

– Нет, это не то.

Я только пожала плечами. Не верит – пусть не верит. Когда врешь, надо держаться одной версии.

– Короче! Будешь говорить?

– Я все сказала.

– Как знаешь. – Он встал и ушел. Дверь захлопывается без ключа, так что я за ним не пошла.

Вот так и теряешь друзей. Хотя мальчишки не умеют обижаться долго.

2, 15 и 30 января

Фантомас не разговаривал со мной две недели. И Сашка тоже, они же друзья. И вовсе это не потому, что я не открыла им свою тайну. Все гораздо хуже.

Уже на следующий день после того разговора Фантомас пришел как ни в чем не бывало и опять один. Притащил толстую тетрадку и буквально припер меня к стенке.

– Смотри, у меня все записано. Вот числа, вот лунный календарь, а вот даты, когда твои уезжали. И вот что происходило в квартире.

Я взяла протянутый кондуит и листала: какой же он еще ребенок, этот Фантомас! Странички аккуратно пронумерованы, таблица по линеечке: дата, время, фаза луны и записи, как в первоклашечьем «Дневнике наблюдений»: «Одна дома. Топот, ног больше двух. Вой (волчий?). Шум падающей мебели, звон битого стекла (опять окно)».

– Ты что же, следил за мной? Чаю хочешь?

– Да здесь год, не больше, – смутился Фантомас. – Мне ж не сразу это в голову пришло… Давай.

На кухне без тетки (они пошли в парк) было просторнее. Я нажала кнопку чайника, села на диван у окна. Фантомас приземлился на краешек.

– А ты ведь первый раз у меня чай пьешь. Тетки стеснялся?

Он смешно забегал глазами, как будто что-то стыдное спрашивали, взял со стола печенье, закинул в рот и, жуя, уставился на меня честными глазами. Типа, с набитым ртом не разговариваю.

– Дурной ты, Фантомас. В шпионов играешь, тетки моей стесняешься. Стесняешься признаться, что стесняешься, этого я совсем понять не могу. Вот скажи, неужели тебе легче станет, если ты узнаешь правду?

Глупый вопрос, знаю. Этому малолетнему балбесу только покажи какую-нибудь плохонькую тайну, он же сон и покой потеряет, пока до правды не докопается. Вон, целый год следил, в тетрадочку все записывал, хватило же терпения. Ребенок. Помню, что мы ровесники, Фантомас даже постарше, вон усы пробиваются. Но удел урода всегда двигаться быстрее остальных, за сто первую границу человеческих возможностей. Если он, конечно, не хочет мириться с тем, что урод. Я чувствовала себя не просто старше Фантомаса, а самой настоящей старухой.

Фантомас взял еще печенье и закивал с набитым ртом. Щелкнула кнопка на чайнике. Я встала, прошла мимо жующего Фантомаса к шкафу за кружками и услышала в спину неожиданное:

– Сашка не знает.

Я даже не поняла сперва:

– Того, что ты здесь?

– Что я за тобой следил.

Удивления показывать не стоило, пусть не воображает. Я спокойно вернулась за стол, налила чай, села и только тогда спросила:

– Я думала, вы друзья. Вместе на горке, вместе в школе, вместе в шпионов играете.

– Я не играю, – обиделся Фантомас. – Это же твоя тайна. Мне можно доверять, может, тебе помощь нужна, я ж не знаю. Ты скажи.

И меня защекотала привычная обида урода на мир, и в голову пришла глупейшая и безответственнейшая мысль, что Фантомас может мне помочь. Ни тетка, ни мать, никто еще не предлагал помощи.

Я «потекла», как на допросе. Я, которая прочла больше учебников по психологии, чем Машка-студентка. Я знала, почему я рассказываю все Фантомасу, и уже в красках представляла себе последствия, но не могла замолчать. Фантомас развел меня совершенно по-детски, на сочувствие, и я купилась, как лох, потому что уже давно не могла быть единственной хранительницей своей тайны. Если бы тетка не кривлялась, делая вид, что все нормально… Глупо винить дураков, особенно когда сама такая.

Фантомас мне поверил сразу, его собственные записи подтверждали каждое мое слово. С живым интересом уточнил про цепи на окне: какой толщины хватит, чтобы удержать оборотня. Узнав про Машкины учебники – по-взрослому посочувствовал, а повел себя – как ребенок. Школьник, который, играя в шпионов, узнал слишком страшную для себя тайну. Он растерялся, сказал: «Все будет хорошо» – и сразу засобирался домой, бормоча что-то про уроки. Да-да, второго января. Он ушел так быстро, что я не успела выйти проводить.

…А потом две недели со мной не разговаривал. И Сашка тоже, они же друзья. Я знала, почему они так себя ведут: люди вообще сторонятся уродов, а оборотней – тем более. Очень боялась, что они начнут меня дразнить. Вдвоем это не так интересно, как всем двором, а значит – всему двору придется рассказать, кто живет на шестом этаже. Весь двор расскажет родителям или Интернету, Интернет и родители – телевизионщикам и всяким ученым. В общем, дальше в поликлинику для опытов – это мой трехлетний кошмар, и теперь он грозил стать явью.

Да, эти каникулы прошли нелегко для меня. Еще и тетка со своим: «Почему мальчики не заходят, я думала, вы помирились давно…»

Но началась учеба, и в Фантомасе проснулась сознательность. Я его чуть не убила, когда увидела на пороге. Спросила: «Ты не ошибся дверью?» – но войти позволила, а почему – не скажу. Фантомас пришел с цветком и вымаливал прощение, как в кино, я не знала, плакать или смеяться. И, конечно, думала, что не стоило доверять такому придурку. Но он опять меня развел, стыдно признаться.

– Я читал, тебя нужно позвать человеческим именем. Я готов.

Готов он, камикадзе. Детектив недоделанный. Говорю:

– Ты понимаешь, что хеппи-энда может не быть? Сожру тебя – и все. И ты труп, и моя диета нарушится.

– Какая еще диета?

Я рассказала ему про девять лет. Пусть не воображает себя спасителем.

– Значит, тебе тоже будет плохо, если ты меня загрызешь?

– Ну, в целом получше, чем тебе.

– Тогда я готов.

Потом я его отговаривала, хотя шальная мысль уже запала, и не так-то просто было ее отогнать. Освободиться на халяву – это же мечта любого оборотня, и нечего меня винить. Велела подумать, ведь до полнолуния еще оставалось время. Но тридцатого утром, когда тетка и остальные еще были дома, он пришел с промасленным свертком и заявил:

– Надо придумать, что сказать моим.

На кухне была тетка, в одной комнате Машка, в другой дядя Леша – поговорить негде. Я вытащила Фантомаса на лестницу и начала отговаривать уже для приличия, потому что сама давно была на крючке. Одна ночь, даже не ночь, а одна секунда – и ты человек. Одна секунда против шести лет войны на сто первой границе человеческих возможностей. Фантомас упирался, а я и не настаивала. Уже знала, что в свертке: эти промасленные бумажки Али мне будут сниться до старости. Фантомас, дитя малое, еще и похвастался. Вывалил цепь на подоконник: «Десять миллиметров, – говорит, – нипочем не разорвешь». Надо же, у Али таких толстых раньше не было.

30 января

(день, вечер)

Отпросить Фантомаса на ночь, сама того не желая, помогла тетка. Я еще даже не знала, куда-то она повезет свое семейство в эту ночь, просто днем услышала писк домофона и вышла на лестницу ее встретить. Она у нас любит мелкие знаки внимания и все время требует: «Я из магазина, с тяжелыми сумками, вышли бы хоть на лестницу мне помочь…» В общем, я вышла на писк домофона, подъехал лифт, да так и встал открытый. Тетка вещала оттуда:

– За город, на шашлыки, на природу. Там домик, с камином.

– С ночевкой едете? – голос тети Марины, матери Фантомаса.

– Да-да, там лес! Хорошо проведем время…

Я сориентировалась быстро. Подошла к лифту, взяла у тетки сумки и монотонно отрапортовала:

– Юру возьмем, если вы не против.

– Юру возьмем, если вы не против, – повторила тетка. – Там домик, лес…

Я вытащила тетку из лифта (она еще продолжала бормотать про лес и домик), не дав матери Фантомаса сказать ни да ни нет. Я свое дело сделала: заставила тетку повторить, как попугая: «Возьмем Юру», – совсем она завралась со своим домашним театром. Дальше пусть Фантомас отпрашивается сам: отпустят его – бог нам в помощь, нет – тоже хорошо.

Я быстро отволокла сумки на кухню, потихоньку из ванной позвонила Юрке, чтобы знал, куда отпрашиваться. Тетка про него и не вспомнила, на то и был расчет. Зря я, что ли, три года училась гипнозу? Это даже не гипноз, а так: простенький фокус начинающего рецидивиста. Фраза, которую повторяешь за кем-то другим, будучи в легком трансе, забывается очень быстро. Особенно если она – в середине разговора и навязана красиво, к месту… А в легком трансе находимся мы все, когда болтаем с подругами.

Кому-то сегодня ночью придется очень постараться, чтобы Фантомаса не сожрать. Надеюсь, метод «позвать по имени» – не байка, очень уж он простой и соблазнительный. А кто его проверял? Девять лет моратория – хоть на правду похоже: что за оборотень, который людей не жрет? Это как у алкоголиков: не будешь пить – станешь человеком.

Надо было готовиться. Машкина сумка неудобно висела в коридоре, на самом проходе. Полезешь – обязательно кто-нибудь увидит: двери в комнаты и на кухню открыты. Быстро сдернуть с крючка теткины или дяди-Лешины ключи я не пыталась: на видном месте пропажу заметят сразу. Мои собственные ключи тетка уже давно отдала соседке. Обычно я не против, что меня запирают, но в эту ночь можно закрываться только изнутри. Чтобы Фантомас, если все пойдет не так, мог убежать и захлопнуть дверь за собой. Тварь и так не откроет.

Ничего, сейчас Машка сама мне даст свою сумку. Какие там вчера у нее были лекции? Открытый зеленый ежедневник с расписанием лежал в комнате на компьютерном столе, прямо под рукой у играющей Машки. Я потихоньку подошла, заглянула через плечо.

– Ма-аш!

– Сейчас… – Машка была очень занята какой-то космической войной.

– Маш, что вчера на возрастной было?

– Фигня… Не лезь!

– Ну дай почитать, Маш!

– Там. – Машка махнула рукой в сторону коридора, и я, уже не скрываясь, пошла копаться в ее сумке. Машка туда до утра понедельника не заглянет, так что можно было и денег одолжить. Главное – ключи. Я нашла, аккуратно, чтобы не звякнули, сунула в свой рюкзак. Конспект по возрастной психологии тоже пришлось откопать, хотя сейчас мне ничего не полезет в голову.

Я уселась с конспектом и телефоном (Фантомас же будет звонить) и до вечера боялась пошевелиться. Промасленный сверток с цепью Али виднелся из-под Машкиной кровати.

В пять запищала напоминалка от лунного календаря, как будто кто-то еще не в курсе. Тетка вскочила, как по тревоге. Похоже, родственнички и правда собрались на шашлыки: я видела в коридоре и пластиковые ведерки с мясом, и торчащий из сумки батон. Интересно, мне в этом сезоне шашлыки светят? Если живешь рядом с лесом, сезон шашлыков у тебя в любые дни, когда нет дождя. Но мне отчего-то редко доводится побывать в лесу человеком. За все время, что я здесь живу, – и десяти раз не наберется. А на шашлыки меня брали всего-то раза два.

– Мы ушли! – И слава богу!

Я посмотрела с балкона, как они уезжают (надеюсь, Фантомасова мать не видит этого со своего балкона), и позвонила Юрке.

Он завалился во всей красе таежника-авантюриста: теплая куртка-аляска, рюкзак выше головы и отдельно в руках двухлитровый термос.

– Мать навьючила. – Он пожал плечами, как будто извинялся. – Ты же сказала, что мы с ночевкой на природу, вот она и поняла по-своему.

– А лыжи где?

– От лыж я отвертелся. Что, начнем? – Он добыл из рюкзака перфоратор, скобы (тоже мать навязала?!) и по-хозяйски прошел в нашу с Машкой комнату.

– Где тебя тут привязывать-то?

– Погоди… – Ничего так он к девушке в гости пришел, а? – Хотя прикрути сюда пару скобок, пригодятся. Ты, главное, если что пойдет не так, сразу убегай и дверь захлопывай, понял? Мне трупы на совести не нужны.

– Знаю-знаю… Где прикручивать?

Я показала. Фантомас явно впервые держал в руках перфоратор. Он не отодвинул диван, даже куртку не снял, наивный. По-свойски ткнул в стену лопатой, нажал, да и получил в лицо залп бетонно-кирпичной крошки.

– Позволь совет…

– Понял, понял, не мельтеши. Лучше респиратор дай. – Он снял куртку и вскинул перфоратор, как ружье, украдкой вытирая лицо.

Я оставила его гордо отплевываться и пошла за пылесосом. Подставила трубу к отметке на стене, включила:

– Долби, мастер. Я же не первый год в этой шкуре живу, научилась.

Фантомас проворчал что-то о женщинах и технике, но послушался, перфоратор включил. Крошка улетала в пылесос, как надо. У тетки дома уже все стены в пробоинах от перфоратора благодаря мне. Но запихивать дюбеля в старые, раздолбанные дырки – ищите дурочку. Тварь требует свежих ран, пусть даже и в стенах. Зато я успела хорошенько изучить теткины стены: знаю, где там проводка, где вентиляционный короб, и Фантомасу показала местечко без сюрпризов, чтобы не унижать его мужское достоинство.

Дюбеля и саморезы уже лежали наготове (конечно, Юрка не озаботился: притащил только скобки и цепь). Пока он любовался свежими дырами в стене, я сбегала за шуруповертом. Дальше все просто. Фантомас только немного повертел в руках скобки, цепь, дюбеля и саморезы, как мартышка – очки (я молчала, чтобы не портить ему радость открытия), и через полчаса все было готово.

– Молодец я? – Он подергал цепь, даже повис на ней, проверяя прочность. Выражение лица у него было как у Машкиного терьера, который только что станцевал на задних лапах и теперь ждет сахар.

– Отлично! Еще три окна – и можно бездельничать до полуночи. Новый «Дед спейс» видел? У Машки есть…

Фантомас погрустнел. На лице читались и разочарование (как, еще три окна?!), и досада (стараешься для нее, а она тебе: «Еще три окна!»), и чуточку воодушевления (новый «Дед спейс», говоришь?!). Я чувствовала себя змием-искусителем. И все-таки дожала:

– Вообще-то я привыкла это делать сама…

– Давай сюда свои окна!

С окнами он справился быстро. На двух надо было только чуть подтянуть скобки, на третьем – прикрутить парочку новых, Тварь вырвала в прошлый раз. Пока Фантомас работал, я достала цепи для окон (да, в этот раз – все целы) и самодельный ошейник. На собаках таких не встретишь: он весь из металла и сделан точно по шее, чтобы Тварь не вывернулась. Душновато в нем, ну да они живучие. Трудность в том, что на мою человеческую шею он не налезет. Оборотни, конечно, похожи на волков или собак, но кое-какие отличия все-таки есть. Шерсти у них поменьше и шея тонкая. Поэтому ошейник надо надевать в самую полночь, пока бьют часы, если бы они у нас били. Когда руки и сознание еще человеческие, а башка уже звериная, надо поймать момент и самой напялить ошейник. Да быстро снять потом – когда становишься человеком, а то задохнешься раньше. Просить Фантомаса – не смешно, я и так им слишком рискую.

– Готово!

Мы вместе натянули цепи, я включила Юрке заслуженный «Дед спейс», а сама нарезала круги по квартире в ожидании полуночи. С цепями-скобками мы провозились недолго, у меня была еще куча времени подумать, какой же я зверь.

31 января

Ошейник защелкнулся, и перед глазами забегали разноцветные пятна – душный он. Давится Тварь, но она живучая, давлюсь я, и человеческое сознание мутится. Потому и не привязываю Тварь обычно: ее так труднее контролировать. И вроде тело-то у нас одно: ожоги, царапины заживают на мне так же быстро, как на ней, а вот на удушье или удары по голове мы реагируем по-разному. Забыла сказать Фантомасу, чтобы по башке не бил – хуже сделает.

Тварь взвизгнула, празднуя свое появление, и это чуточку отрезвило меня. Пятна перед глазами ушли, а мясо оторвалось от компьютера. Поднимайся, чувак, настало время встретиться с реальным монстром. А как Фантомас на меня смотрел! На меня, потом в монитор, потом опять на меня. Похоже, он сравнивал компьютерных чудищ со мной или думал, что я с экрана спрыгнула. Такое превращение увидеть – любой растеряется. Тварь уставилась на мясо, шумно втянула воздух с Фантомасовым запахом и взвизгнула при виде такой удачи. Так близко она видела человека второй раз. Ох, не удержу! Хорошо, я намотала цепь покороче: Тварь даже не может встать на четвереньки, так и сидит на задних лапах. Зато это удобная позиция для прыжка.

Рывок – железом по горлу. Рывок – пятна перед глазами. Рывок, рывок… Почему Фантомас тормозит? Онемел от увиденного? Ему надо всего-то меня позвать, пока я совсем не отключилась от удушья, уступив тело Твари. Рывок, рывок, рывок… И я влетела мордой в пол.

Спину нежно осыпала бетонная крошка. Мясо драпануло прочь, что-то вопя на своем, мясном, а у меня когти скользили по ламинату. Несколько долгих секунд я буксовала в дверях, и этому хватило, чтобы открыть дверь. Я прыгнула, оттолкнувшись одной ногой от стены, и сомкнула зубы на его щиколотке.

По телу забегали иголочки, под ложечкой наконец-то перестало сосать, впервые за последние три года. В животе летали бабочки, и в горле приятно щекотало. Я чувствовала себя свободной, наконец-то свободной, и даже ошейник мне не мешал. Почему я сдерживала себя столько лет? Ради процветания мяса на земле? Ради его, мяса, одобрения или дружбы?! Как глупо, как нелепо, как можно так себя ненавидеть?! Меня и так все ненавидят, если еще и я буду… Не буду больше, не буду, я у себя одна, а мясо затем и живет, чтобы его ели…

Я дробила ногу в осколки, у меня отличные зубы. А этот пусть попробует теперь уйти. Кровь от вкуса крови вскипала, и крышу сносило медленно и приятно. Как я могла лишать себя этого столько времени?!

– Ирка! – Странное сочетание звуков резануло по глазам и челюсти. Спазм заставил разжать пасть, и мясо выскользнуло. Этот ушел в кувырок, захлопнув за собой дверь.

ДВЕРЬ! Вот как, как, спрашивается, поддеть когтем этот лист железа, если между ним и стеной – ни щелочки?! Чертово мясо, кругом враги, чертово сочетание звуков, шаман он, что ли?! Я швырялась на дверь в бессильной ярости, и слезы душили меня. Ошейник тоже душил. Обида урода на мир давила виски, как никогда. Наивный вопрос: «За что?» застрял в горле и вылетел с воем. Надо проверить окна.

Ламинат скользил под ногами. Я даже прокатилась чуть-чуть, чтобы как-то поднять себе настроение. Вот она я какая, веселая и сильная. Жаль, что мне приходится жить в этом унылом обществе господствующего мяса. Зато у меня есть мой маленький секрет: подойди ближе, на ушко скажу… И цепи я рву одной левой, и окно выбиваю мордой, слабо?? И в эту прекрасную зимнюю ночь я обязательно встречу прекрасный кусок мяса, скорее всего из таджикской или узбекской кухни. Они по ночам не спят, чистят от снега парковку через улицу.

Цепь долго не поддавалась, но перед моей силой редкая преграда устоит. Тонкая фанера вылетела от одного удара: свобода!..

…Очнулась я от удушья. К счастью, руки сработали быстрее головы и успели расстегнуть ошейник прежде, чем он переломил мне шею. Я сидела на асфальте, точнее – на открытой парковке у магазина между машинами. Майка и обе руки были в крови – ничего не помню. Помню, что ночью при Фантомасе Тварь взяла надо мной верх и все-таки цапнула его. Но не убила. Его кровь или чья-то еще? Не помню – и это всего страшнее.

Я встала и пошла домой по безлюдной пока парковке. Теперь светает часов в восемь, скоро все выйдут на работу, а тут – я по уши в крови. Фантомас – фигня. То есть не фигня, но живой. Жаль, что три года коту под хвост, но пора отвыкать себя жалеть. Меня больше волновало, чья на мне кровь. Хорошо, если только Фантомаса. Я шла домой и все смотрела на снег: нет ли где кровавых следов, не валяется ли в том сугробе несчастный, который столкнулся со мной ночью? Тварь взяла верх. А я-то воображала, что ее контролирую.

На пути к дому было чисто, но это ничего не значило. Новости округа я буду смотреть всю неделю и не успокоюсь, пока не увижу подходящий труп. А увижу – тем более не успокоюсь.

Машкины ключи в кармане – месяц назад я бы обрадовалась такой находке, а сейчас думала, что не заслуживаю. Сейчас мне следовало бы поболтаться по улице до прихода тетки, пусть увидит меня в крови, пусть оставит свой театр и признает очевидное, пусть всыплет мне, наконец… Глупости. И тетка врать не прекратит – придумает что-нибудь, она мастер. И всыплет – не наказание для Твари. Я поднялась на этаж пешком, мне казалось, что вызывать лифт – много чести для такой, как я. И увидела Фантомаса.

– Ух ты! Кого-то загрызла? А я тебя жду, домой-то без куртки не сунуться. Уже и в травмпункт сбегал… Ты скажи: у нас получилось? – Он сидел на подоконнике с забинтованной ногой. Жизнерадостный балбес, как будто не оборотня ночью видел, а собачьи бои.

– Ты, – говорю, – хотя бы понял, что произошло?

– Ну да! Знаешь, как я испугался! – Он говорил восторженно, как будто я ему фильмы страшные показывала всю ночь.

– Заходи.

– Так у нас получилось?

– Нет. Я не знаю почему, только теперь все еще хуже. И ты…

– Что? Тоже стану оборотнем? Ты не стесняйся, я читал. И уже все обдумал, пока ты бегала. Мы просто будем вместе, и все. Будем друг друга контролировать…

– Поженимся, волчат заведем… Ты соображаешь, что ты говоришь?! «Будем вместе»?!

– Я про волчат не говорил.

– И на том спасибо. Юрка, ты даже не представляешь себе, что это за жизнь, с Тварью. Когда одну ночь в месяц тебя просто нет, а утром ты просыпаешься в лесу, с руками в крови и трупом на совести. Когда все близкие знают и спешат удрать из дома в полнолуние под любым предлогом. Когда они стесняются тебя, не верят тебе и при первой возможности стараются сплавить из дома подальше?! Когда ты – урод?!

– Мне пока нравится… – Фантомас смотрел на меня странно, правда, не понимал, что это я. Сел на диван, разбинтовал укушенную ногу.

Ну да: есть еще тоненькие царапины, но к обеду и они сойдут. Обратила я Фантомаса, а он дурак, еще и радуется. Теперь в нашем доме будет два урода.

– Ты скажи, почему с именем не получилось-то?

– Потому что это лажа, Юра. Когда там эти байки про оборотней писались? Кто эти рецепты проверял, кроме нас с тобой? И, может быть, мои девять лет – тоже лажа. Но нам с тобой по-любому начинать сначала.

Фантомас намотал бинт на палец, сходил выкинул, вернулся задумчивый – доходит потихоньку.

– Я не согласен. Есть еще масса рецептов, хоть один да сработает. Надо пробовать и не отчаиваться. Нас же теперь двое?

– Слушай, а что ты Сашке сказал, когда вы две недели со мной не разговаривали?

– Что ты заболела и к тебе никого не пускают.

Февраль

– В этом слове три гласных.

– Нет.

– Две?

– Ты гадаешь или работаешь?! Сосредоточься, слушай мысли, смотри на зрачки! По слогам думаю, ну? – Фантомас меня бесил. Он с интересом прочел пару книг из того центнера, что я ему дала, усвоил пару простых фокусов и решил, что хватит. Он развлекал ребят во дворе, заставляя то спотыкаться на ровном месте, то забывать выбранную ими же карту из колоды. И мнил себя крутым гипнотизером.

– Ты понимаешь, что с Тварью у тебя не будет второй попытки? Что тебя вообще не будет?! И нужно очень, очень стараться, чтобы хотя бы помнить себя!

– Не нуди, я устал.

– И перерывов на отдых – тоже не будет. Ну-ка заставь меня забыть это слово!

Фантомас протянул руку и несильно двинул мне под коленку костяшками пальцев.

– А!

– Забыла?

– Дурак! Вот что с тобой делать?

– Любить и восхищаться! Правда, Ир, давай прервемся, у меня уже мозги набекрень. Сашка гулять звал… Он обижается, что мы встречаемся без него.

Вот так всегда! Сашку я, конечно, понимаю: всегда гуляли втроем, а тут мы резко от него отстранились. Месяц – слишком маленький срок, а научить Фантомаса нужно так многому. И Сашке не скажешь, не объяснишь, почему мы прячемся от него и секретничаем. Он небось уже себе понадумал!

– Вечером нагуляемся. В конце концов это тебе надо.

– А кто виноват, что это мне надо? – Типа, уел.

– Это не дает тебе права жрать людей. Чтобы их не жрать, ты должен заниматься. Это уже твоя ответственность.

– Да что ты как училка! – Фантомас встал, походил по комнате туда-сюда, повис на двери, как на турнике. – Давай Сашку возьмем заниматься! Ему же необязательно объяснять зачем. Психология, гипноз-хвать-тебя-за-нос, – по-любому интересно. И веселее будет, и он не будет думать, что мы его кидаем.

Я согласилась, чтобы не обижать Сашку. Хотя идея была дурацкая: вдвоем эти балбесы не будут заниматься вообще. Ну вечерок Сашка с нами посидит, посмотрит. Ну прочтет книжечку-другую, может, сделает пару упражнений. А потом – все. Однажды (очень скоро) один из них скажет: «Что-то мне лень, пойдемте лучше гулять», – и кончатся занятия. Если я их отговорю – в другой раз они сбегут без меня. А потом и в третий, и в четвертый… Я перестану быть их другом и стану училкой, от которой они сбежали. Сперва – на один урок, потом – навсегда. Если пойду с ними – скоро они вообще забудут про занятия и, когда я напомню, просто не поймут. Скажут: «Мы думали, ты с нами». Так и вышло.

Сашка был на горке и не захотел уходить оттуда прямо сразу ради какого-то гипноза. Мы покатались втроем, потом пошли посмотреть, что новенького появилось в кинотеатре, на обратном пути заглянули в чайную, потому что замерзли… Домой вернулись поздно и договорились встретиться завтра после школы. И конечно, ничего не получилось, потому что я возвращаюсь позже мальчишек. К моему приходу они уже давно гуляли и не захотели идти заниматься… На выходные мне удавалось перехватить то Фантомаса, то обоих, но будничные уроки они сами себе отменили.

Я очень переживала, как справится с полнолунием Фантомас, но его, кажется, это не волновало. Я старалась не бегать за ним с книжками, но тревога была сильнее меня, и порой я вела себя глупо. Фантомас видел мою слабость, чего-то себе навоображал и пытался даже дразнить меня. Тогда я сказала, что не буду с ним заниматься, пусть выпутывается как хочет, и он, кажется, вздохнул с облегчением.

Вообще дурацкий был месяц. Я боялась за Фантомаса, пока не поссорилась с ним, я боялась за кого-то еще и бежала к телевизору по сигналу «напоминалки», когда показывали новости округа. Все высматривала трупы: нет ли среди них кого покусанного, не виновата ли я перед ним в чем? Нервный был месяц. А в конце и вовсе случилось небывалое: позвонила мать. Сама. Мне. Последние годы она не очень-то рвется говорить со мной по душам, а тут позвонила на мобильный и сказала невероятное:

– Я взяла несколько дней отпуска, хочу съездить в санаторий под Тулой. Поедешь со мной?

– Почему я? – Просто я растерялась, вот и задала глупый вопрос.

– У меня вроде одна дочка. Ты что, обиделась, что я долго не звонила? Ты же знаешь, у меня командировки…

– Да не обиделась я. Все правда неожиданно. Надолго там? Меня в школе-то отпустят? А Фантомаса можно взять?

– Какого еще Фантомаса?

Я прикусила язык: забыла совсем, что мы в ссоре. Просто приближалось полнолуние, и я хотела быть с Юркой рядом, чтобы он кого не сожрал. Но ведь уже сказала: «Сам выпутывайся…»

– Никакого, забудь. Когда едем?

– Послезавтра и до третьего марта. Номер двухкомнатный, так что можешь взять кого ты там хочешь. Все, мне некогда.

Я положила трубку и через час уже забыла об этом звонке. Слишком он был… нетипичный, что ли? Как будто приснился. Сны же быстро забываются. А вечером пришел Фантомас.

Родственнички были дома в полном составе. Я вышла на лестницу и с ходу, чтобы не воображал:

– Что, полнолуние приближается? Решил помириться?

– Ну че ты сразу-то?

– Скажешь, не так?

– Да меня достала твоя учеба!

– А тебе она не нужна? Хочешь кого-нибудь загрызть из-за своей лени? Другой бы спасибо сказал…

– Спасибо, Ира, но меня достала твоя учеба.

– …И ты хочешь, чтобы я следила за двумя Тварями одна?

– Почему, я и сам могу…

– Ну-ну.

– Что? Не веришь?! Да я!..

– Уймись, Фантомас, без тебя тошно. Мы с матерью едем в санаторий до третьего числа. Хочешь быть со мной в полнолуние – придется отпрашиваться и в школе, и дома.

– Легко! Погоди, с кем?

– С матерью, с матерью. Сама в шоке.

– Почему? Я просто твою мать не видел.

– Я тоже, вот уже года три. Короче, вылет послезавтра. Отпросишься – приходи.

Нет, я его не простила. Просто это уже и моя ответственность: ведь этот придурок стал оборотнем благодаря мне. И благодаря мне может кого-нибудь сожрать. А потом еще делать круглые глаза и говорить: «Я не виноват», – ведь он и правда не виноват. Даже я не виновата, я всего лишь урод. Но надо же что-то с этим делать?

1 марта

Мать заехала за нами рано, тетка еще была дома. Сновала по квартире туда-сюда, собиралась на работу. Машка и вовсе видела сны, и дядя Леша не показывался, наверное, тоже досыпал. Я услышала звонок и вышла потихоньку в коридор.

– Ты еще не готова? – Подстриглась. Куртка новая. В остальном вроде без изменений. Такая же, какой я ее помню. Просто отвыкла.

– И тебе доброе утро. Там что, заезд строго по часам или у нас плотный график мероприятий? Чего в такую рань-то?

– Подерзи еще! Бегом умываться – собираться. Я не раздеваюсь. Другая бы обрадовалась…

Ругаться не хотелось. Я заперлась в ванной, включила воду на полную, да так и стояла несколько минут, опершись на раковину. Из коридора слышались голоса тетки и матери, но слов было не разобрать. Я и так знаю, о чем они. Сейчас тетка покажет матери новое окно, напомнит, сколько оно стоило, как будто мать успела забыть. Они вдвоем повздыхают на тему: «за что нам это», а потом пойдут пить чай. Мать расстегнет новую куртку, но не снимет, она же сказала: «Не раздеваюсь». Будет париться так, чтобы поторопить меня. Они обсудят цены на окна, молоко, сахар и проезд в метро. Поговорят о погоде и козлах-начальниках. Я сейчас умоюсь, оденусь и зайду к ним сразу после рецепта пирога – это самая невинная тема, с нее сложнее переключиться на скандал. Я наберу номер Фантомаса на кухонном телефоне и напомню, что моя мать разлюбезно согласилась взять его в санаторий. Ведь он так хотел, так мечтал!.. В такой ситуации матери не захочется ни отказывать в последний момент, ни даже поторапливать Фантомаса. Пусть собирается еще хоть три часа, мать добрая, она же согласилась его взять!

Юрка позвонил в дверь, когда я еще одевалась. Как раз после подорожания проезда в метро. Еще было можно разрулить ситуацию: выскочить, впустить и сказать это самое: «Вот Фантомас, которого ты согласилась взять с нами, он очень рад». Но выскочить к нему в одной штанине я не могла, и все пошло не так. Фантомаса впустила тетка. Некстати спросила: «Ты с ними? А я не знала!» И мать, конечно, вкрутила свое: «Я тоже. Вот сюрприз!» Тут Фантомас, как воспитанный мальчик, должен был покраснеть, уставиться в пол, пробубнить: «Как-не-удобно-я-лучше-пойду» – и выйти до того, как ему успеют возразить. Он бы и пробубнил, со взрослыми он не такой борзый, как со мной, но я уже выскочила, на ходу застегивая джинсы:

– Мам, ты просто забыла! Я же спрашивала: «Можно Фантомасу с нами?» – и ты сказала, что номер двухкомнатный, проблем нет. Школу на карантин закрыли, ему скучно одному…

– Хорошо-хорошо! – Мать выставила вперед ладонь, как будто на нее нападали. – Я просто хотела побыть с тобой, пошептаться…

– До третьего нашепчемся, – пообещала я. – Он очень деликатный, правда, Фантомас?

Фантомас эффектно краснел и вертел в руках лямку рюкзака. Мать согласилась, что да, нашепчемся, и велела выдвигаться.

Спросите, зачем эти сложности? Напоминаю: я урод. Еще напоминаю: о лунном календаре мать осведомлена не хуже тетки. Почему она потащилась со мной в санаторий именно в эти дни – еще посмотрим, но в любом случае на ночь она себя обезопасит, будьте спок. А вот зачем в полнолуние тащить с собой Фантомаса, матери не объяснишь. Мы ведь не говорим вслух о моей проблеме. Она и пыталась намекнуть: «Хотела побыть с тобой, пошептаться», – но я, типа, не поняла. А возразить прямо для матери – значит, признать очевидное. Нет, она могла бы придумать хорошую отмазку еще тогда, по телефону, но, видимо, сперва сказала про двухкомнатный номер, а потом подумала. Заврались все. И я этим пользуюсь.

Мы уселись на заднее сиденье, Фантомас тут же достал какой-то «Гейм бой» и выпал из этого мира. Правильно, при матери с ним толком не поговоришь. А с матерью – при Фантомасе. Во влипла! Мать вела аккуратно, ворча под нос про гололед и раздолбанные дороги. Одновременно она пыталась вести с нами светскую беседу о школе. Фантомас невежливо уткнулся в игрушку, мне пришлось отдуваться за двоих.

– Много задают?

– Не очень. Я все успеваю. А вот у Сашки с Фантомасом русичка – зверь! Десяток упражнений задать может да еще правила!

– У нас физик такой был… До сих пор всю физику помню.

К счастью, до Тулы ехать не так уж далеко. Через несколько часов, когда меня уже трясло от писка Фантомасова «Гейм боя» и глупых вопросов матери про школу, мы наконец-то приехали. Открылись автоматические ворота, сторож на КПП что-то спросил у матери. Еще несколько минут езды по территории, где там наш корпус, и вуаля – приехали.

Мы встали на подземной парковке. Фантомас выскочил первым и поежился – в таких подвалах всегда холоднее, чем на улице.

– Замерзли? – Мать открыла багажник и радостно навьючила на Фантомаса все три рюкзака. – Сейчас отогреемся. Здесь варят отличный кофе, любишь? – Она спросила Фантомаса, и он неловко кивнул в ответ из-под рюкзаков. – Про тебя-то я знаю, тебе сладкую бурду подавай… А вон лифт!

Фантомас загрузился в кабину, с облегчением опустив на пол рюкзаки. Мы втиснулись к нему.

– Третий.

Номеров на этаже пять, столик дежурной. Окна коридора выходят на рощицу – так себе, у нас лес больше. Из номера виден только заснеженный пустырь. Хотя если приглядеться – вон хоккейная коробка, только там нет никого, а этот пятачок летом бывает теннисным кортом…

– Не смотри, как ссыльный на Сибирь. Здесь бассейн есть, кино, а на пятом этаже – компьютерный зал…

Услышав про компьютеры, Фантомас оживился, бросил: «Пойду разведаю» – и сбежал, не дождавшись кофе. Я бы тоже сбежала, но ведь мать не просто так везла меня сюда. Сейчас скажет, пока мы одни.

– Садись, пошепчемся. – Последний раз, когда она предлагала пошептаться, меня увезли в Зеленоград. И что прикажете думать?

Принесли кофе. Официант втолкнул столик на колесиках, сказал: «Добро пожаловать» – и ушел, как не было. Навороченный санаторий, прям пятизвездочный отель. Нет, не бывала – в кино видела. Себе и Юрке мать заказала эспрессо в маленьких чашечках, мне достался стакан латте. Молоко с сахаром – не то что дядя Леша делает, но пить можно.

– Не томи, мам.

– Я и не томлю. Как у тебя в школе?

– Нормально, ты уже спрашивала. Не за этим же ты меня сюда привезла?

– Не груби матери. Очень даже за этим. Ты ведь у нас любишь путешествовать?

– С чего это?

– Ты мне сама говорила.

– Нет. Но просто из любопытства: куда ты хочешь меня услать? Не верю, что в Турцию на каникулы.

Мои родственнички ужасно боятся правды. Так боятся, что при первом намеке начинают кричать:

– Ты как разговариваешь?! Что значит услать?! Мать полмесяца в чужом городе болталась, чтобы устроить тебя в это училище!

– В какое?

– Мореходка в Питере. Ты же… Ты же любишь море!

Вот это фантазия! То, что в мореходку я никогда не просилась, не обсуждается. «Ты же любишь море» – удобный аргумент, кто ж море не любит?! Дело не в этом. Похоже, тетка со мной устала, а мать все так же не хочет жить в одном доме с уродом. Вот они и придумали мореходку. Жить буду в общаге, в море ходить на тренажерах, а потом – и на судне. Домой наведываться раз в году и желательно не в полнолуние. Умно! Только меня забыли спросить.

– И Фантомаса твоего устрою, если хочешь. Возраст у него подходящий. Он же старше тебя?

– Девятый заканчивает… Погоди, а меня кто ж возьмет?

– Сдашь за девятый экстерном, этой весной, сразу после восьмого. Я уже договорилась. Ты же у меня умница.

– Я у тебя девочка, если ты не в курсе.

– Не груби матери! Девочек они берут, правда, в этом потоке ты будешь одна, но это и неплохо.

– Чем?

– Будет у тебя отдельная комната в общежитии…

– Если возьмут.

– Возьмут! Дядя Саша сказал – значит, возьмут!

– Какой еще дядя Саша?

– Мой хороший знакомый и большой начальник. Поедем весной в Питер – познакомишься. Он тебя в обиду не даст, но и ты не подводи… Да и как тебя не взять: ты любого парня на стометровке сделаешь!

Это правда. Правда-то правда, а все равно бред.

– Кому эта стометровка в море нужна? Где ж такой длины палубы?!

– Ой, они знаешь какие бывают… – И она принялась мне рассказывать, какие бывают палубы. Заговаривать зубы, лапшу вешать. Знает ведь, что…

– Я не хочу!

– А тетя не хочет больше жить с тобой. С Машей ссоришься, окна бьешь… Ее тоже можно понять, она пожилой человек…

– Она на пять лет моложе тебя. Ты тоже не хочешь со мной жить?

– У меня командировки, я просто не могу за тобой присматривать…

– А в мореходке – сможешь? Два раза в год на каникулах, да? – Я злила ее специально. Мне хотелось, чтобы она уже двинула кулаком по столу и раз в жизни сказала мне правду: «Ира, я тебя боюсь. Я хочу, чтобы в одну прекрасную ночь ты сожрала не меня, а кого-нибудь из соседей по общаге. И лучше, чтобы я об этом не знала, мне очень дороги мои нервы и очень трудно мириться с тем, что моя дочь – урод». Я бы тогда поняла и даже в мореходку бы отправилась без вопросов. Идея-то неплохая, лучше, чем какой-нибудь скучный юрфак.

– Хватит! Ты прекрасно знаешь, почему я не могу жить с тобой. Ты поживешь у тети до лета и сдашь все экзамены, только попробуй не сдать! А потом поедешь в Петербург как миленькая и поступишь, никто не спросит про твой возраст. Экзамены там несложные… И если что пойдет не так, я не про экзамены, а вообще, то сразу беги к дяде Саше, поняла?

– То есть если я сожру кого-нибудь из соседей в общаге, то твой большой начальник меня отмажет?

– У тебя же будет своя комната… Кого сожрешь? Что за глупости?!

– Я просто хотела услышать это от тебя.

– Что услышать? Не морочь голову, ты меня утомила. Буду вечером. – И она просто сбежала, хлопнув дверью.

Я так и сидела с полным стаканом латте. Думала, как так получилось и что теперь? Вроде не смертельно, даже здорово: все будут зубрить квадратные корни и тангенсы-котангенсы, а я – покорять море на тренажерах, а потом и взаправду. Все равно как оплеванная. Конечно, мать вернется, куда ей деться из номера-то? И я ее дожму. И тетку дожму: пусть они мне скажут это в лицо, надоел домашний театр. А летом уеду в Питер. Не хотят меня видеть? Да я сама их видеть не хочу!

Фантомаса я нашла быстро: компьютерный зал не потрудились оснастить наушниками, и шумы «стрелялок» было слышно еще в коридоре. Фантомас гнался за каким-то монстром и не очень-то мне обрадовался:

– Я думал, ты с матерью секретничаешь.

– Уже. Мы поссорились. Хочешь со мной в мореходку?

– С тобой? – Он даже нажал «паузу», вот оно, высшее проявление заинтересованности! – Я думал, туда девчонок не берут.

– Мать говорит, берут. А меня пусть только попробуют не взять.

– Да, ты сильная… А чего в мореходку-то?

– Хотят сплавить из дома. Боятся.

– Чего?

– Чего-чего…

– Погоди, они что, знают?!

Проснулся!

– Знают! Я тебе еще месяц назад говорила, ты пропустил мимо ушей! Мать, когда узнала, сплавила к тетке. Тетка знала и делала вид, что все в порядке, а сейчас ей надоело… Я же тебе говорила, это не игрушки. Молись, чтобы твоя мать не узнала! Тогда неизвестно, куда сошлет, в мореходку или в интернат для душевнобольных.

– Она не такая! – Он развернулся на стуле, спиной к экрану, лицом ко мне, и фейс у него был очень задумчивый. Доходит. – А ведь и правда страшно за нее. Загрызу еще лунной ночью… Ты книжки с собой не взяла?

Мне захотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым. Понял наконец! Осознал! Учиться надумал! Весь месяц дурака валял, а теперь…

– Извини, мы только на два дня приехали. Научишься еще. – Я ушла, оставив его с компьютерными монстрами.

Вечером всем пришлось помириться. Мы сидели в столовке у окна с тяжелыми синими шторами. Шведский стол, вид на рощу, свечки для уюта – мать, наверное, долго выбирала этот санаторий, чтобы уговаривать меня на мореходку с комфортом. Темно и спокойно, и куда-то разом делось наше общее напряжение. Фантомас болтал о компьютерных игрушках, о турнире геймеров, в котором он успел поучаствовать, пока мы с матерью «шептались» в номере. Мать слушала и ухитрялась поддерживать беседу рассказами об электронных играх своей юности, они с Фантомасом друг друга понимали. Я рассказала, во что долбится Машка (сама почти не играю), в общем, нормально сидели, как будто с утра не переругались все.

– Какие планы на вечер? – Мать спросила по-светски, как равных, а значит – планы она уже придумала всем. – Юра, хочешь со мной в кино? Там ужастик показывают.

Фантомас опасливо посмотрел на меня, как будто ждал возмущения, и спросил сам:

– А Ира?

– А Ира пойдет в бассейн. – Она достала из сумочки ключи. – Вот, взяла у дежурной. Запрешься – и плавай хоть всю ночь, а то уже весна, а кто-то сегодня слишком много ел. – Она ущипнула меня за живот, как будто и впрямь заботится о моей фигуре. О мореходке не заговорила, боится скандалить. Боится скандалить, боится говорить правду: «Запирайся, Ира, в бассейне и вой там волком хоть до утра. Юрку твоего я эвакуирую в кино». Небось в бассейне и решетки на окнах есть изнутри, чтобы мячом не выбили…

– Спасибо. – Я взяла ключи. – Где он, бассейн-то?

– В подвале. Как спустишься – сразу налево… – Она объясняла, а я кивала Фантомасу: «Слушай, балда. Удерешь – приходи». И он слушал. Мотал на ус и, судя по лицу, уже обдумывал план побега из кинотеатра. Такой скрипучий мыслительный процесс был на его физиономии – умора. Я даже побоялась, что он себя выдаст, и ловко повернула разговор на пляжи, лето и кто куда поедет отдыхать. Фантомас немножко упростил лицо и включился в дискуссию. А в десять мы уже разошлись кто куда.

Кинотеатр был на последнем, пятом этаже, бассейн – на минус первом. Сеанс – в половине одиннадцатого, я не поленилась посмотреть. Значит, Фантомасу надо смотаться где-то с середины фильма. А после – около часа – мать начнет его искать. Она же не знает, что Фантомас теперь такой же, как я. Она думает, что ее непутевая дочка-урод подкинула ей еще одного ребенка на присмотр. Так что искать она его будет до рассвета. Ох и влетит нам обоим с утра! Может, шепнуть ей про Фантомаса, чтобы не волновалась? А вот фиг, пускай побегает! Она же не хочет говорить эту правду вслух, вот и я не буду.

Дверь в бассейн хорошая, железная, мать грамотно выбрала мне место для ночной возни с Тварью. Я заперлась изнутри (Фантомас достучится, а больше нам здесь никто не нужен) и пошла осматривать поле боя. На низких подвальных окнах действительно были решетки, хорошие, кованые, не дурацкая сетка, которую Тварь бы сорвала одной левой. Бассейн, в соседнем зале – лягушатник. Много мячей и надувных игрушек (ох и напортим мы их за ночь! Матери счет предъявят), тяжелые деревянные скамьи – случайно не сломаем. В общем, хорошее место, лучше, чем теткина квартира. Здесь куда меньше предметов, которые можно сломать или испортить, а вырваться отсюда вообще нереально. Мать молодец, позаботилась как смогла. Интересно, что она наплела дежурной, когда просила ключи на ночь? И во сколько ей это обошлось?

Я даже обрадовалась. Уселась на скамейку, вытянула ноги и пожалела, что не захватила купальника (Фантомас мог зайти в любую минуту). Сбегать наверх переодеться я еще успевала, но было лень.

Большие часы за вышкой с надписью «Puma» показывали без пяти двенадцать, когда в железную дверь заколотили ногами. Наконец-то! Фантомас ворвался взмыленный, спросил: «Который час?» – как будто и так не чувствует, и зачем-то начал раздеваться.

– От твоей матери не убежишь. Полчаса на весь кинотеатр уговаривала меня потерпеть до конца фильма, прикинь?! Я там со стыда сгорел…

– Вижу… Отставить стриптиз! – Я заперла дверь, повесила ключик рядом на гвоздь – твари лапами не откроют. – Это колдунам-перевертышам раздеваться нужно, а мы – невольники – так перебьемся.

– Как так?

– Так. А ты думал, я из леса к тетке всегда голышом возвращаюсь? Или волком шмотки в пасть – и в окно? Оставайся как есть, обернешься одетым и очнешься одетым.

– Слава богу! – Фантомас присел на скамейку рядом со мной, и стрелка на часах за вышкой щелкнула – полночь.

2 марта

Было интересно наблюдать, как оборачивается новичок Фантомас. Я даже своей ломоты не чувствовала, глядя, как он орет и корчится на полу бассейна. Неужели я в первый раз – так же? Не помню. И он не будет помнить ни себя в Твари, ни Тварь, когда очнется. Я сегодня удерживаю двоих. Хорошее местечко приготовила нам мать, не убежишь. Я встала и уже лапой выключила свет, чтобы любопытные с улицы не заглянули случайно на огонек. А Фантомас оборачивался и выл.

Это был настоящий вой оборотня, низкий, с хрипотцой, не то что визг моей шавки. И уже не Фантомас, а Тварь корчилась на полу, трепыхая лапами в воздухе. Ну не так уж это и больно!

– Заткнись, весь санаторий на уши поднимешь! – Но Фантомасова Тварь не понимала моей человеческой части. А чтобы Твари договорились по-звериному, мне пришлось бы отпустить свою. Сейчас я держала ее легко, ведь перед глазами не было мяса. А как, интересно, своей человеческой частью удерживать чужую Тварь? Тела-то разные… И мозг…

Фантомас встал на четыре лапы и потянулся. Это была не просто Тварь – ТВАРЬ. Здоровенная, раза в полтора крупнее моей, шире в груди, более лохматая. Я в курсе, что Фантомас парень и старше меня, но не думала, что между нашими тварями будет ТАКАЯ разница. Если они подерутся, то у моей шансов нет.

Большая Тварь отряхнулась и потянула носом в мою сторону. Нет, извини, я не хочу с тобой знакомиться! Вдруг не понравлюсь – сожрешь еще! Я отступила на шаг, другой, поскользнулась и наконец-то нырнула в бассейн! Тварь отфыркивалась и по-собачьи гребла передними лапами. Они не любят купаться, и по доброй воле я бы не загнала Тварь в бассейн. Только так, хитренько пятясь… А Фантомас вообще в воду не сунется, он же Тварью не управляет. Бассейн заперт, убежать ему некуда, некого сожрать, так что я могу расслабиться.

Тварь все загребала к бортику, но вылезти не получалось – лапы до дна не доставали, а выплыть на мелкое и оттолкнуться ей не хватало мозгов, так что я спокойно купалась. Фантомас опустил башку над водой и смотрел на меня круглыми глазами. На морде Большой Твари читался вопрос: «Вода! Мокрая! Как можно?!» Было даже смешно, только недолго.

Поняв, что знакомиться с ней не хотят, Большая Тварь побежала обследовать бассейн. Обнюхала стеллажи с мячами, попробовала на зуб деревянные скамейки, попила из лягушатника, поскребла когтями железную дверь и устремилась к окнам. Я только подумала: «Ну-ну», – как услышала странный хруст.

Кованые решетки, надежнее некуда! Большая Тварь вцепилась в одну зубами и тянула на себя со странным хрустом. В бассейн отлетел кусок плитки – это отрывалась от стены кованая решетка (надежнее некуда). Он же парень и старше меня! Он сильнее раза в два, и вот, пожалуйста. Моя бы не смогла, а Фантомас…

Я развернула Тварь к мелководью, выскочила и побежала за Фантомасом. Как же его удержать?! Осколки плитки летели в меня, Большая Тварь радостно терзала решетку (кованую, надежнее некуда). Я могла только спровоцировать драку или позволить ему уйти… А во дворе санатория небось еще уйма народу! Полночь – детское время для отдыхающих.

И я вцепилась в ногу Большой Твари. Получила когтем по морде, и ноздри резанул запах собственной крови. Только Твари все равно: своя кровь или чужая, человека или зверя… А Большой Твари – и подавно.

Это все я подумала, уже теряя контроль. И дальше могла только смотреть, немного чувствовать боль и глупо болеть за свою. Твари дрались у раскуроченного окна, и Большая побеждала. Она могла бы порвать мелкую в лоскуты, но через треснутое стекло уже тянуло мясом: кто-то из людей стоял совсем близко к окнам, и Большая Тварь спешила туда. Моя тоже слышала запах и не хотела отдавать добычу. Она сражалась, как будто мясо для нее важнее жизни, и, между нами, оно и было так. В конце концов моя с визгом полетела в бассейн, вся изодранная, глотнула водички и вернула мне контроль.

Покусы болели чудовищно: это не ожог и не колючая проволока, это зубы оборотня – штука посерьезнее. Решетка шваркнула, звякнуло стекло, меня обдало ветром с улицы – держи Фантомаса! Раненая Тварь еле выбралась из бассейна, но на запах побежала, как же, как же! Только запах мяса все удалялся, ясно: человек увидел Большую Тварь и теперь пытается убежать… Не успеет же!

Мы вместе выскочили через разбитое окно, оказались на улице, мокрые и раненые. Запах удалялся и бледнел, и только это позволяло мне держать Тварь в руках. Впереди мелькали стоп-сигналы машины и хвост Большой Твари. Не догонит? Про решетки я тоже думала, что ей слабо, так что побежала как миленькая.

Раны не затягивались. Зубы равного – страшная вещь, я подозревала, что и к утру покусы болеть не перестанут. Была бы человеком – другое дело. Когда человека кусает оборотень, слабенькое до поры тело быстро восстанавливается, как будто наслаждаясь обретенной силой. Человек становится зверем. Но в бою равных таких чудес не бывает.

Запах мяса в машине приближался, и Тварь бесстрашно неслась за мелькающими стоп-сигналами и хвостом врага. Мы выскочили из ворот санатория на шоссе и бежали долго-долго, я только молилась, чтобы на обочине нам не попался какой-нибудь гибэдэдэшник… А глупая Тварь у Фантомаса. Моей раньше в голову не приходило гоняться за машинами. Она предпочитала пеших – меньше возни. А Юрка, похоже, не ищет легких путей.

Утро застало нас в Андреевке, в километре от дома. Я помнила ночь урывками, похоже, так увлеклась погоней за машинами, что периодически отключалась. Фантомас (в чистом, слава богу!) еще бежал по инерции несколько метров, но быстро сообразил, что ног осталось две, затормозил и оглянулся на меня:

– Ого! Кого-то успела сожрать?

Раны мои не затянулись и болели теперь с новой силой. Я уселась на обочине и отмахнулась:

– Моя кровь. Все нормально прошло, ты злой и красивый.

– Я? Погоди, это я тебя так?

– Твоя Тварь сильнее – парень же. Так что фиг я тебя удержу, сам-сам…

– Прости…

– Забудь. Давай лучше решим: идти домой или до Тулы добираться? Мать небось там с ума сошла.

В кармане запищал мобильник: мать, кто же еще?!

– Домой, – успел шепнуть Фантомас. – Хватит с твоей матери.

Апрель, 1 мая

Весь март и весь апрель я только и делала, что читала, зубрила и пыталась научить Фантомаса хоть как-то контролировать себя. Учился он по-прежнему неважно: покусы Большой Твари на мне, конечно, впечатлили его, но всего-то недели на две, пока не зажили. Я пыталась взывать к его совести, но это бесполезно.

Сашка опять присоединился к нашим занятиям и опять все испортил еще больше. Сперва они вдвоем прогуляли один урок, потом другой, а потом, перед апрельским полнолунием, Фантомас прибежал один и потребовал научить его управлять Большой Тварью вотпрямщас. «А то мы с матерью на дачу едем».

Нормально? У них на даче дома-то нету, маленький хозблок, наполовину заваленный огородным барахлом. Вторую занимает столик и двухъярусная кровать, где они с матерью и спят. То есть с ночевкой к ним не напроситься – некуда. Я, конечно, высказала Фантомасу все, что о нем думаю, и, конечно, сделала с ним парочку упражнений из НЛП (больше он не выдержал), но знала, что все зря. Вся извелась в ту ночь, свою Тварь еле держала. Даже хотела быстренько сбегать к ним на дачу, оборотню десять километров – не крюк, но все обошлось.

Фантомас и тетя Марина вернулись в целости. Юрка похвастался, что убежал в лес задолго до полуночи, а когда очнулся – еще долго не мог выбраться, вот какой хитрый. Еще сказал, что себя не помнил и что лажа весь этот мой гипноз, а раз так – то и пробовать не стоит. Легкомысленное существо, хоть и везунчик. Я уже не могла на него злиться. Сказала себе, что раз уж я его сделала таким, мне за ним и следить.

Мать со мной не разговаривала. Даже тетке, кажется, не звонила, чтобы не нарваться на меня. То ли еще сердилась за наш побег из санатория, то ли так ультимативно давала понять: «Поступай в мореходку или я обижусь». Я уже не возражала. Училась как ошпаренная, чтобы в мае сдать экзамены за два года сразу. Кто сказал: «Невозможно пройти год за два месяца?» Звериное здоровье и привычка жить и учиться на сто первой границе человеческих возможностей не оставили меня и в этот раз. Уже к первому мая я была готова к экзаменам и за восьмой, и за девятый и не сомневалась, что все пройдет хорошо. Сашка и Фантомас ко мне почти не заходили, боялись, что за книги посажу, – детский сад! Я спокойно училась и только ближе к полнолунию вспомнила о Большой Твари.

Фантомас пришел ко мне сам. Сказал: «Все-таки я без тебя не могу, – и тут же добавил: – Не в этом смысле». Как будто я могла подумать о чем-то, кроме Тварей.

– Я все придумал: мы отпросимся в лес на шашлыки. Типа, с ребятами. Ночами уже тепло, зайдем подальше в лес, ты говорила, там есть горелая поляна, где им перебивает нюх…

Идея мне понравилась, да и лучшей у меня не было. Я только волновалась, как-то мне справиться с Большой Тварью.

– Загрызть ты меня хочешь, Фантомас. Забыл, что в прошлый раз было?

– Я ж извинился… В конце концов это ты меня таким сделала, я не виноват…

– Не виноват, не виноват. Ты хоть бы попытался как-то себя контролировать. Сожрешь меня, кто за тобой следить будет?

– Я пытаюсь, у меня не выходит ни черта!

– Знаю, как ты пытаешься!

Он еще что-то возражал, но я давно махнула на него рукой. Обидно просто, что человек ничего не хочет с собой поделать, все валит на тебя. Терпи, Ира, покусы, если сама виновата.

Как мы Фантомаса отпрашивали – целый спектакль. Тетя Марина, оказывается, хотела увезти его на дачу на все майские. Типа, одной там ей делать нечего, а для Юрки полно «мужской работы». Мы со своим ночным шашлыком в ее планы не входили. Она даже хотела сперва напроситься с нами для контроля. Пришлось врать, что соберется большая компания придурковатых подростков: мы, Сашка, Виталик, еще полдвора… Тогда она и потребовала притащить эти самые еще полдвора или хотя бы Сашку. Показать, что мы не одни в лес ночью собрались.

Фантомас сел на ступеньку между нашими этажами, сказал: «Замолчи, я думаю», – хоть я и молчала. Задачка и правда была та еще: сказать Сашке, чтобы помог отпрашиваться в лес, и его же в лес не взять. Что ему-то соврать такое-этакое, чтобы и отпросил нас, и не обиделся?

– Может, правду скажем?

– Не поверит.

– Я ж тебе поверил.

– Ты за мной год следил. Хватило же терпения! А позаниматься…

– Все-все, не начинай! Что делать-то?

Я предложила глупость, но лучше не придумала: сказать, что мы идем в лес без него. У нас есть секрет, который мы ему, конечно, откроем, но после того, как побываем ночью в лесу, только пусть нас отпросит. Интриги, секреты, Сашка проникнется. А к утру что-нибудь придумаем.

Как мы это все втирали Сашке, как уговаривали нас отпросить – тихий ужас. Он обижался, как девчонка, что мы хотим уйти без него, пришлось его чуточку погипнозить, чтобы согласился. Зверь. Знаю. Жалею, что не заставила его все забыть сразу после того, как он отпросил нас у тети Марины. Отпросил, как же. Против троих она уже не могла возразить.

Мне и отпрашиваться не пришлось, тетка только сто раз переспросила, правда ли я на всю ночь и не захочу ли вдруг вернуться? Я сумела ее убедить, и она, похоже, обрадовалась, что ей самой не надо никуда сбегать из дома.

Вечером мы трое демонстративно вышли во двор, с рюкзаками и мангалом, чтобы Фантомасова мать видела нас из окна. Вместе свернули за угол. Сашка независимо бросил: «Пока» (по-моему, надулся) – и пошел куда-то в сторону Андреевки. А мы с Фантомасом – в лес. Я даже взяла мясо для шашлыков: сто лет не выбиралась, да и Твари могут отвлечься. Сейчас потихоньку дойдем до горелой поляны, поставим мангальчик…

Фантомас радостно пинал камушки, и никакое полнолуние не портило ему настроения. А меня терзал какой-то странный червячок: то ли звериное чутье, то ли что-то вроде нашептывало: что-то пойдет не так. Хотя что может «так» пойти у двух оборотней? Ну покусает меня опять Фантомас, ну так уже не впервой. Но червячок не унимался.

Уже стемнело когда мы наконец добрались до горелой поляны. Я достала фонарик. Фантомас фыркнул:

– У тебя что, нет ночного зрения?

– Пока нет. Подожди часик.

– А у меня есть! – И гордо шагнул в лужу.

Я отправила его за хворостом (конечно, фонарь не дала, надо ж повредничать), поставила мангал, насыпала угли. Не люблю этот странный химический запах готовых углей, а хворост замаскирует. Достала складные стульчики (шашлык так шашлык, ужинать надо с комфортом), даже хлеба нарезала. А червячок не унимался. Плеснула себе кофе из термоса, «сладкая бурда», Фантомас не будет. Я слышала, как трещат в лесу ветки, как Юрка ругается, спотыкаясь (тоже мне «ночное зрение»). А червячок точил, и даже кофе не успокаивал меня.

За хворостом Фантомас ходил, наверное, полчаса. Я уже плюнула, разожгла угли как есть, насадила мясо на шампуры, что же мне, всю ночь его дожидаться?! Он обиделся, конечно, поворчал насчет шашлыка и женских рук. Я сказала, пусть занимается мясом сам, и уселась отдыхать с очередной чашкой кофе. А червячок… Ну вы поняли.

Юрка уплетал за обе щеки и болтал почему-то о даче и как его мать достала там эксплуатировать. Радовался, что получил отсрочку от дачных работ. Я почти не слушала и не чувствовала вкуса шашлыка, только поглядывала на часы, и червячок вгрызался сильнее с каждым щелчком секундной стрелки. Фантомас, дубина стоеросовая, даже не чувствовал, что уже без трех минут. Лопал шашлык, смеялся и даже не слышал, как совсем рядом под чьими-то ногами хрустят сухие ветки.

Очень вовремя! Я вскочила и побежала навстречу этому камикадзе: пара минут мне на уговоры, минута ему на убежать, пока мы будем оборачиваться. Хорошо, что мы на горелой поляне, Твари не услышат запаха и не погонятся за ним.

– Ир, ты куда? – крикнул Фантомас мне в спину, а на меня из-за деревьев вышел Сашка.

– Шашлычки, значит, жарите? Секрет, значит? Важное дело? – Он прошел к костру мимо меня, встал напротив мангала и осуждающе уставился на Фантомаса.

Юрка аж подавился:

– Я тебе все объясню…

Одна минута.

– Саня, беги! Мы объясним тебе потом, а сейчас беги!

– Чего это я побегу?! – Он уселся на мой стул, взял себе шампур с мангала…

Пятьдесят секунд. Фантомас глянул на часы и тоже запсиховал:

– Санек, правда… Времени нет, давай бегом отсюда…

Сорок секунд. Подступила знакомая ломота в костях и даже в животе, где костей-то нет. Юрка пока не почувствовал. Он шагнул к Саньку, протянул руку, чтобы поднять его со стула, но резко упал на колени и скорчился на земле.

– Фантомас, ты че?

Двадцать секунд. Мне самой уже стало нехорошо. А Фантомаса плющило и колбасило: он извивался у Сашки в ногах, а этот балбес, вместо того чтобы бежать, еще и тормошил приятеля.

– Фантомас! Але! Вы тут что такое приняли без меня?

Десять секунд. Глупый, глупый Сашка, решил, что мы наркоманы. А Фантомас уже становился на четыре ноги, морда его вытянулась в волчью, и глянцевые ноздри с мой человеческий кулак шумно вдохнули запах мяса.

– Юрка, не смей!

2 мая

Тварь взвизгнула, празднуя свое появление, а Большая Тварь повела себя странно. Вместо того чтобы вцепиться Сашке в горло, она каталась по земле у его ног и отчего-то становилась меньше.

– Юрка, что с тобой, Юрка!

Глупое-глупое мясо! Оно прыгало вокруг этого в шерсти, махало руками и как будто не видело меня. Я даже не спешила нападать: так неинтересно исподтишка, пусть хоть глянет на меня, пусть добавит в кровь еще адреналину. Я терпеливо выжидала несколько долгих секунд, пока этот в шерсти сам не стал мясным и не поднялся на две ноги. Вот так удача!

– Ирка! – Слово меня парализовало. Как в прошлый раз, дома. Чертов шаман, убежал тогда, но нет! Сейчас же их двое!

– Ирка! – Они швырялись в меня головешками из мангала, и на какие-то секунды мясной запах оставлял мои ноздри.

– Ирка! Ирка! – Парализующее заклинание они выкрикивали наперебой, и я не могла даже двинуться с места. Столько мяса, а я тут…

Тот, что крупнее, сорвался и побежал, увлекая за собой мелкого. Я наконец смогла шевельнуться и рванула за ними, но получила в ноздри залп горячих углей.

Тварь взвизгнула и заездила мордой по земле, охлаждая обожженный нос. Хорошо. Здесь, на горелой поляне, да еще с обожженной мордой, она не учует мальчишек. Они успеют убежать далеко. Жаль, Фантомас фонарика не захватил, заблудятся ведь. Хотя наверняка фонарик есть у Сашки, как-то он нас нашел.

Носопырку жгло не по-детски. Похоже, парни запульнули мне уголек прямо в ноздрю. Тело, наше общее с Тварью, отказывалось переживать о чем-то другом, кроме как о боли. Почему, например, Фантомас стал Фантомасом, когда его позвали по имени? А на меня это подействовало как парализующее заклинание, и то ненадолго. Почему я три года сражалась за человеческий облик, а этот балбес, который и книжку-то прочитать ленится, стал человеком от одного слова? И слово-то дурацкое: «Юр-ка». Мысли текли ровно, не трогая эмоций, и даже привычная обида урода на мир вела себя тихо, уж очень ожог болел. Тварь нашла лужу и плюхнулась мордой туда, как свинья, – прохладно.

Надеюсь, этим двоим хватит ума не возвращаться за мной до рассвета. Не удивлюсь, если они уже дома у кого-нибудь, чаи гоняют. Наплели родителям, что замерзли и вернулись, оставив компанию дожаривать шашлыки. Фантомас, наверное, рассказывает Сашке, как дошел до жизни такой. Тот слушает с открытым ртом и верит, как не верить, когда сам все прекрасно видел. Еще они обсуждают меня, обязательно обсуждают: почему это у Юрки получилось, а у меня нет, меня ведь тоже звали. Еще издеваются небось: «Вот она нас мучила своей психологией, а много ей та психология дала?!» Вот так и живи, Тварь. Так и живи, урод: рви себе жилы, учись-старайся на сто первой границе человеческих возможностей, все равно у тебя ничего не выйдет. У Юрки вышло, а у тебя – фигушки. И неизвестно почему. И ни за что, а просто так.

Тварь заплакала вместе со мной, и я сразу ожила: ну-ка выпусти когти! Давай сама вспори себе брюхо, ну хоть царапни – все сразу будет кончено, мы освободимся. Не так, так этак, какая тебе разница?! Ты хочешь, я знаю, давай! Но Тварь неуклюже встала и пошла доедать сырые шашлыки. Сознательно причинять себе боль – это все-таки человеческое.

Домой я пришла рано, все еще в слезах и обвешанная рюкзаками (мальчишки бросили свои в лесу). Тетка уже суетилась на кухне и, увидев меня, некстати начала свой спектакль:

– Опять с мальчиками поссорилась? Серьезно?

Я не могла больше терпеть ее вранья. Я сказала:

– Серьезнее некуда. Они освободили Фантомаса. Фантомаса, понимаешь? Лоха, которому книжку-то лень прочитать…

– От чего освободили? Что ты говоришь?

– А у меня не получилось! У меня!..

– Не истери, бешеная! Говори толком, что случилось? Милицию звать?

И я рассказала ей толком. Про Тварь, Фантомаса, про то, как мы пытались меня выручить, а вместо этого получили Большую Тварь. Как Фантомас меня покусал и как потом освободился, а я не смогла.

Тетка сперва пыталась юлить, отмахиваться: «Это ты такой рассказ написала?» или «Тебе приснилось, да?», но в конце концов раскололась.

– Я знаю, Ир. Я тебе больше скажу, мы все такие же. Я, Машка, дядя Леша. Мать твоя – нет, а тебе вот передалось…

Я так обалдела, что даже не поняла:

– Кто? Какие?!

– Оборотни, как ты. Ничего, живем, как видишь. И насчет мяса не есть – ты правильно делаешь: нам осталось всего года по два… Маше чуть больше, у нее поздно открылось…

– Ты издеваешься?!

– Нет.

Еще зимой я бы обрадовалась, что не одна такая. Повисла бы у тетки на шее и все простила от радости, что нашла своих. Найти своих – мечта любого урода. Пусть даже эти свои так долго притворялись чужими, черт с ними, я бы поняла, мы, уроды, пугливые. Но именно теперь, после этой жуткой ночи, после этой кошмарной весны, простить я уже не могла.

– А чего ж вы молчали-то?! Почему врали, почему делали вид, что все в порядке?!

Я поймала себя на том, что впервые реву при тетке, и от ужаса разревелась еще сильнее. Теткино вранье, которое давило на меня годами, оказалось еще страшнее, чем я думала.

– Как вы могли молчать?!

– Думали, у тебя это пройдет. Такое бывает иногда, психологический феномен, Машка помнит, как называется. Если проблему игнорировать, ее не станет.

– Вы не проблему, вы меня игнорировали!

– Ты обидчивая, как все подростки. У тебя это правда могло само пройти. Но если, ты говоришь до сих пор…

– До сих пор! И у Фантомаса получилось стать человеком, а у меня…

– Дурочка! – Тетка села на диван рядом со мной. Она излучала такое благодушие, как будто не обманывала меня столько времени. – Дурочка, он же свеженький, вчера обращенный! Конечно, ему было легко освободиться! А ты родилась такая, да не ты первая. Бабка твоя такая была, я вот, Машка…

Бабка, значит. Никогда ее не знала: она умерла раньше, чем я родилась. Что ж, спасибо ей за щедрое наследство.

– Что же мне теперь, всю жизнь?..

– Почему всю? Простые методы на тебя не действуют, это да, но освободиться, говорят, и нам можно. Постись, девять лет – не такой уж срок. Я видела, ты гипнозом увлекаешься, рану себе нанести не пробовала?

– Нет. То есть пробовала, не смогла…

– Еще получится. Не так, так этак, жизнь длинная. – Она говорила так, что поверить ей не получалось. Говорила, будто сама не верила.

– А бабушка? Она освободилась перед тем, как?..

– Мы не говорили об этом… – Тетка перехватила мой взгляд и поспешила объяснить: – Из-за твоей матери! Она-то нормальная, мы и не хотели ее пугать. Но, думаю, освободилась, иначе бы дольше прожила. Мы ведь крепкие.

Крепкие – это точно. Я три года билась, пытаясь освободиться, и все – головой об стену. Напрасно все.

– Почему ты молчала?!

– Я же говорю…

Больше я не захотела ее слушать, ушла в комнату, где еще спала Машка. Сестренка моя, значит, тоже – того. Может, потому и пошла на психфак, чтобы лучше справляться с Тварью. И тоже молчала! И дядька молчал, а я-то думала, он единственный, кто относится ко мне по-человечески! Он и еще Машкин терьер. Теперь я знаю, почему в полнолуние его оставляют соседке вместе с ключами. И почему он не боится меня: привык, бедолага, в семье-то оборотней…

Я села на свой диван и сидела уже не помню сколько. Ложь оказалась еще больше и страшнее, чем я думала. Она накрыла меня с головой и оглушила так, что ничего на свете больше не хотелось и ни во что больше не верилось.

30 мая

Экзамены я сдала и за восьмой, и за девятый, так что теперь еду в мореходку. Тетка предлагала мне остаться, но я решила, что больше не хочу с ней жить. После того дня я неделю с ней не разговаривала. Невыносимо было думать и представлять, что такой же урод, как я, держал меня за чужую и врал, врал…

Машка и дядя Леша, узнав, что можно больше не притворяться, стали наперебой со мной обсуждать всякие хитрости управления Тварью. Машке плохо давался гипноз (тоже мне психолог), мы с ней даже успевали позаниматься в промежутках между экзаменами. Дядя Леша научил, как затормозить Тварь при виде мяса: элементарно задержать дыхание и сунуть под нос что-то вонючее, лужу бензина там или хоть клопа. Тварь на секунду дезориентируется, тут-то ее и гони в противоположном направлении. Я догадывалась об этом способе и даже пыталась его применить, но что-то у меня не пошло. Надо будет еще попробовать.

Сашка нас простил и больше не задавал глупых вопросов, по крайней мере мне. Как тут не простить и что тут непонятного, когда он все видел сам? Не сомневаюсь, что Фантомас дорассказал ему все детали. Мы почти не общались с того дня, но я их часто видела с мячом в хоккейной коробке, когда шла гулять с Машкиной собакой. В мореходку Юрка тоже со мной не едет. Сказал, что на даче полно работы. Так пока он ее переделает, все экзамены пройдут! Подозреваю, что он просто раздумал поступать в мореходку, а может, и раньше не хотел…

А я – еду.

Может быть, там, на тренажерах училища, пригодится мое звериное здоровье, моя сила и привычка впахивать на сто первой границе человеческих возможностей. Может быть, там найдутся стометровые палубы, на которых я обгоню всех мальчишек. Может быть, в море меня наконец оставит привычная обида урода на мир. Он ведь такой большой, и наверняка в нем приготовлено место и для таких, как я. Какой-нибудь остров Оборотней, нужно только его найти, там, в море… Может быть, соскучившись по дому, я все-таки прощу тетку, мать и себя немножко. Может быть, не видя берегов, я перестану считать границы человеческих возможностей и тогда наконец освобожусь.

Ирина Щеглова

Нож оборотня

Победитель

Дом – вон он, рукой подать.

Через дорогу, за детским садиком. Если бы не деревья, можно было бы даже увидеть родное окно на третьем этаже.

Вовка стоял на школьном крыльце и с тоской смотрел на такой близкий и безопасный дом. Мимо него, толкая и смеясь, пробегали мальчишки и девчонки. Те, у кого больше не было сегодня уроков. Они радовались свободе и торопились… кто куда.

И они ничего не боялись в отличие от Вовки.

Вовка покосился на солидных старшеклассников, свысока поглядывающих на «мелюзгу».

Если бы кто-нибудь из них сейчас пошел домой, то Вовка пристроился рядом, глядишь, и проскочил бы… Но здоровенные парни неспешно двинулись в распахнутую дверь школы, прозвенел звонок на урок.

Вовка остался один.

Он вздохнул. Надо рискнуть. Не стоять же здесь вечно. Может, там уже и нет никого…

Одному плохо. Трудно выживать. Вот если бы был Мишка – единственный Вовкин друг. Но Мишка сегодня в школу не пришел почему-то.

Вовка нащупал под курткой нож. На месте. Предусмотрительно спрятал. А то ведь если в рюкзаке носить, то отберут. Рюкзак первым делом вытряхивают… А под курткой, глядишь, не заметят. Нож – дедово наследство, самая главная Вовкина ценность. С тех пор как Вовка нашел его на чердаке дедова дома, он с ножом не расставался. И никому не показывал, даже другу Мишке. Вовка почему-то был уверен, что нож следует хранить подальше от посторонних взглядов и прикосновений. Хотя нож внешне не представлял собой ничего особенного: пожелтевшая от времени костяная рукоять, тусклое лезвие, правда, очень острое, когда Вовка первый раз, проверяя заточку, провел по лезвию пальцем, брызнула кровь, порезался. На рукояти полуистертые буквы или знаки, не разобрать, как Вовка ни напрягал глаза. Нож хранился в кожаном чехле, кое-где тронутом плесенью. Но кожа все еще оставалась прочной, к тому же у чехла был крепкий ремешок, с его помощью можно было носить нож на шее или на поясе.

Вовка не расставался с ножом. Ложась спать, совал под подушку, утром прятал, чтоб родители не увидели, уходя в школу, надевал на шею, под футболку и свитер. Конечно, если Вовку ощупать, то нож можно найти, но пока Вовке везло.

Никого не интересовало, что там прячет под одеждой низкорослый белоголовый мальчишка. К тому же мальчишка не слишком дружелюбный.

В классе никто не интересовался Вовкой, и Вовка никем не интересовался. Ходил в школу, потому что так положено, учился ни хорошо ни плохо, так, средне. Три раза в неделю бегал с другом Мишкой на тренировки по дзюдо. И еще у него была мечта, что он когда-нибудь станет самым сильным человеком на земле. Поэтому занимался Вовка упорно. И даже на соревнованиях выигрывал.

Но соревнования – одно, а реальная жизнь – другое.

Борьба по правилам, честная, один на один, или травля, когда на тебя одного нападают впятером…

Вовка вздохнул, решился, спрыгнул с крыльца, опустил голову и быстрым шагом, почти бегом, побежал к школьным воротам.

У ворот никого не было.

«Пронесло?!» – обрадовался Вовка и прибавил ходу.

Нет, не пронесло. Они стояли на углу, все пятеро. Жиртрест Костян из 8-го «Б», два мелких шестиклассника, прыщавый Толик, с гордостью носивший кличку Упырь, и их главарь из 9-го «В» – длинный и нескладный Борька Обухов, понятно, Обух. Про себя Вовка называл их дебилоидами и отморозками, да их так вся школа называла, только им это до лампочки. Эта школьная банда время от времени избирала себе жертву и начинала травить. Так уж вышло, что теперь им не нравился Вовка.

Вовка хотел свернуть, да куда тут свернешь, все как на ладони. А они уже увидели, уже ржали заливисто, уже преградили путь и взяли в кольцо.

Вовка остановился, кулаки невольно сжались.

– Эй, сявка, – насмешливо крикнул Обух, – чего скалишься?

– Слышь, ты, волчонок! – хохотнул Костян. – На кого лапу поднимаешь?

Остальные поддержали ухмылками.

Вовка замер, сжался. «Только не бояться, нельзя бояться, – думал он, – эти шавки чувствуют мой страх». Он вспомнил, как его учил тренер: голова должна быть чистой, никакого страха, злости или ненависти. Трезвый расчет. Помни, побеждает тот, кто умнее. Тело само подскажет…

Вовка глубоко вздохнул, успокаиваясь, прикинул расстояние до Обуха, шагнул. Удар по коленям, теперь захват и бросок через себя.

Все произошло так быстро, что никто ничего не успел понять, а Обух уже грохнулся на землю, вопя от боли. Вовка больше не думал, он расшвырял в стороны двух шестиклассников и что есть силы рванул к дому.

С гулко бьющимся сердцем Вовка влетел в подъезд и, прыгая через две ступени, понесся наверх. У своей двери он остановился, чтоб отдышаться. И только в этот момент к нему пришел запоздалый страх. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и не верил тому, что сейчас с ним произошло.

«И что теперь? Убьют?»

Он снова прикоснулся к груди, нащупал нож, успокоился – на месте, не потерял.

Прислушался… Никто не гнался за ним, в подъезде стояла тишина.

Вовка достал ключи, открыл дверь и вошел в квартиру. Сбросил кроссовки, повесил куртку, проходя мимо зеркала, мельком глянул на свое отражение. Белые густые волосы топорщились во все стороны, пора стричься. Он всегда стригся очень коротко, иначе с волосами не справиться. Больше всего Вовка страдал из-за роста: ему скоро тринадцать, а он самый маленький в классе. А ведь спортом занимается, зарядку делает, бегает быстрее всех. Родители говорят: не волнуйся, вырастешь. Только когда же он вырастет?

Вовка переоделся, снял с шеи нож, бережно извлек его из ножен, полюбовался. С сожалением вернул в ножны. Пора идти на тренировку. А на тренировке нож не спрячешь, придется дома оставить.

Он позвонил Мишке, оказалось, друг заболел. И на тренировку Вовка отправился один.

Вечером зашел к Мишке и рассказал о происшествии.

– Ну ты крут! – восхитился друг. – Самого Обуха приложил!

– Приложить-то приложил, – сказал Вовка, – только как я теперь в школе покажусь? Это же случайно получилось…

– Ни фига себе! Случайно! – перебил Мишка. – Давно пора было этих отморозков проучить, вот, теперь посмотришь, как тебя все зауважают.

Вовка засомневался. Но, как ни странно, Мишка оказался прав. На следующий день в школе к нему подошли Костян и Упырь, поздоровались солидно, по-мужски, за руку.

– Ты че, Вован, типа, борьбой занимаешься? – спросил Костян.

– Угу… – кивнул Вовка.

– Не, ну, нормально ты вчера Обуха сделал! – хохотнул Упырь. – Крутой приемчик!

Вовка пожал плечами, все еще с трудом веря в то, что с ним происходит.

– Мы у гаражей собираемся, приходи, – предложил Костян.

– Как-нибудь, – неопределенно пообещал Вовка.

– Ну, бывай, – простились недавние враги.

– Пока…

В классе шептались о Вовкином подвиге, и даже девчонки стали посматривать на него с интересом.

На переменах пацаны окружали и расспрашивали о том, где он научился драться. На уроках физкультуры Вовка демонстрировал несложные приемы. Его авторитет подскочил на небывалую высоту. А ведь, казалось бы, он ничего особенного не сделал…

Правда, была одна мыслишка. «Это все нож, – думал Вовка, – он стал моим талисманом».

В остальном в Вовкиной жизни мало что изменилось, разве что сны стали сниться странные, даже пугающие. То его окружали неведомые существа, похожие на серые тени, они теснились, тянулись к Вовке, пытались дотронуться, он часто просыпался по ночам, как ему казалось, от собственного крика. То он сам превращался в кого-то другого, сильного и бесстрашного. И тогда серые тени отступали…

Ночная встреча

До поселка с романтическим названием «Бор» от райцентра – девять километров. Автобус ходил три раза в день, да и то нерегулярно, как пассажиры наберутся.

Обычно раздолбанный «пазик» дежурил у станции, возле рынка. Поселковые приезжали за провизией или если кому в город понадобилось. В самом поселке оставались одни старики. Школу закрыли, поликлинику тоже, вместо магазина – автолавка, да и то не каждый день. Раньше здесь была лесопилка, но ее тоже закрыли, потому что окрестные леса объявили заповедником. В этом заповеднике когда-то работал лесником Вовкин дед, давно…

Но дед умер, осталась одна бабка Матрена, доживавшая свой век в Бору. Дом продать не удалось, и он потихоньку ветшал вместе с последними обитателями заброшенного поселка.

– Пусть будет вместо дачи, – решили родители. Но ездили туда крайне редко, да и то в основном для того, чтоб проведать одинокую Матрену, отвезти продуктов, семян или лекарств.

А Вовка любил старый дедовский дом. И место это любил, ему здесь было как-то по-особенному хорошо. Он легко ориентировался в лесу и даже однажды, когда ему было лет шесть, забрел один в самую чащу, но не испугался и самостоятельно нашел дорогу в поселок. Родители так и не узнали о его приключении.

Он любил в одиночку совершать дальние прогулки, находил уединенные места на реке, знал, где лучше всего клюет рыба. Вовка никогда не пользовался компасом или фонарем. Зачем? В темноте он видел прекрасно, направление определял безошибочно. Он не думал о том, что он какой-то особенный.

Иногда он приглашал с собой Мишку. Они строили шалаши, удили рыбу, представляли себя индейцами, охотниками, следопытами. В лесу не бывает скучно, там всегда есть чем заняться. Лес полон звуками, запахами, новыми открытиями. Только в лесу Вовка чувствовал себя по-настоящему свободным и счастливым. Мишке вроде тоже нравилось. Они хорошо понимали друг друга. Наверное, потому и дружили.

Новый год родители решили отпраздновать в дедовом доме. Не одни, конечно, с гостями.

Вовка обрадовался. Под это дело можно было договориться и остаться в поселке на все зимние каникулы. Он и Мишке сказал:

– Хочешь, махнем вместе…

Мишка согласился. А чего в городе сидеть?

Они отправились загодя, как только окончились занятия в школе. Взяли с собой лыжи, набили рюкзаки продуктами – на себя и на бабку Матрену.

– Если автобуса не будет, возвращайтесь домой, – напутствовала их Вовкина мама, – ничего, пару дней подождете, потом все вместе поедем на машине.

– Да все нормально, мам, – успокаивал ее Вовка, – будет автобус, куда денется, а если не будет, мы попутку поймаем.

– Какая там попутка? – удивилась мама. – Вовка, ты забыл, какая там глушь?

Он отмахнулся нетерпеливо: мол, сам разберусь.

По негласному расписанию автобус должен был отправляться от станции в шесть вечера. Вовка рассчитал, что если они приедут около шести, то вполне успеют.

И действительно, не ошибся. Кроме него и Мишки, в «пазик» уселись еще пять человек: две шустрые старухи, смешливый дедок, местный дурачок Леша и полная пожилая женщина, нагруженная сумками.

– Все? – спросил водитель.

– Все! – откликнулись пассажиры.

– Поехали!

Дедок подмигнул мальчишкам, извлек из кармана телогрейки бутылку, глотнул прямо из горлышка и почти сразу уснул.

Старухи без умолку болтали о дороговизне, маленьких пенсиях и совсем обнаглевших волках.

Дурачок Леша, как только увидел Вовку, начал кланяться и улыбаться, все время приговаривая: «Вовчик приехал! Вот радость-то!»

– Чего это он? – спросил Мишка.

– Да так, болтает, он очень деда моего любил, ну и ко всей нашей семье хорошо относится, – ответил Вовка, пожав плечами.

Женщина, обложившись сумками, тоже задремала. Дурачок бубнил. И только старухи продолжали громко обсуждать новости.

– А я тебе говорю, волки его задрали!

– Кого?

– Петьку этого!

– Нет, – не соглашалась одна из старух, – Петька по пьянке замерз.

– Где же по пьянке! Ежели он весь обгрызенный был!

– Так, может, его потом уже обгрызли!

– Ну, ты чего споришь-то! А в прошлом годе? Киряй пешком пошел и не дошел, тоже, скажешь, по пьянке?

– Так его вообще не нашли, – не соглашалась бабка.

– То-то что и не нашли! Я тебе говорю – волки! Как людей не стало, так и волки пришли. У меня, вон, каждую ночь воют под окнами.

– Воют, это точно, – согласилась вторая старуха.

Мишка толкнул Вовку локтем:

– Вовка, а ты волков хоть раз видел?

– Видел, издалека, правда, – ответил Вовка.

– А почему они на тебя не напали?

– Не знаю, летом дело было, да и не нападают они на людей просто так, если только голодные очень…

Автобус надсадно гудел, тяжело переваливаясь на ухабах. За окнами тянулся лес, едва различимый в темноте. В стекло билась снежная пыль.

– Долго еще ехать-то? – просил Мишка, вглядываясь в окно.

Словно в ответ на его вопрос автобус особенно резко тряхнуло. Мальчишек подбросило на сиденьях. Двигатель чихнул, фыркнул и заглох. Автобус встал.

Водитель выругался. Пассажиры зашевелились: «Чего там? Приехали? Че встал-то?»

Водитель попытался завести двигатель – безрезультатно. Все еще ругаясь, выскочил из кабины, долго возился, потом заглянул в автобус.

– Все, слезай, приехали, – сообщил угрюмо.

– Да ты что! – возмутилась женщина. – Шутишь, что ли?!

– Какие шутки, – огрызнулся водитель, – движок накрылся, надо тягач вызывать.

– А мы как же?

– Пешочком, – ответил он, – ничего, тут недалеко, километра четыре.

Проснулся дедок, посмотрел вокруг осоловело. Кряхтя, поднялись старухи. Дурачок подошел к Вовке и снова поклонился, запел: «Вовчик, Вовчик приехал…»

– Отстань, Леша, – поморщился Вовка.

– Ну что, идем, что ли? – спросил Мишка.

– Идем…

Женщина осталась сидеть на месте.

– Никуда я не пойду, – возмущалась она, – у меня сумки неподъемные! Что за новости! И почему ты вообще в рейс вышел с неисправным двигателем?!

– А где я тебе исправный возьму?! – буркнул водитель.

– Я буду жаловаться!

– Да сколько угодно!

Вовка и Мишка переглянулись.

– А позвонить? – спросил Мишка, доставая мобильник.

– Не берет, – отмахнулся водитель.

Вовка вытащил из автобуса лыжи:

– Сидите все здесь и ждите, я мигом сгоняю в поселок.

– Я с тобой! – Мишка мгновенно оказался рядом.

– Да куда же пацаны одни, да еще ночью! – всполошилась одна из старух.

– Какая ночь, семи часов нет, – напомнил Вовка.

Водитель с досады сплюнул:

– Черт бы побрал этот автобус!

Бабки заголосили.

– Дык, я это, с пацанами пойду, – вызвался дедок.

– Мы же на лыжах, – напомнил Вовка, – вам не угнаться.

– А я и не тороплюсь.

– Ну и мы тогда пойдем, – вызвались старухи. – Леша, ты с нами аль остаешься?

– С вами, с вами, – обрадовался дурачок.

– Фонарь возьмите, – водитель полез в кабину и достал фонарь.

– Пацанам отдай, – посоветовал дедок.

– Нам не надо, – Вовка встал на лыжи, – все видно, зачем… Кому сообщить? У кого трактор?

– У Савки Григорьева, дом самый крайний, справа, – ответил дедок.

– Понятно…

Вовка уверенно пошел вперед, Мишка двинулся следом.

Дорогу заметала поземка. Идти было неудобно, ветер в лицо, темнота.

– Зря мы фонарь не взяли, – крикнул Мишка.

– Иди за мной, – отозвался Вовка.

– Так ничего же не видно!

– Нормально.

Мишка отставал. Вовка то и дело останавливался, поджидая его.

Они отошли от автобуса на расстояние не больше километра, когда Вовке показалось, что в завываниях ветра ему слышатся и другие звуки.

– Слышишь? – спросил Мишка.

– Слышу…

– Как думаешь, это волки?

– Может, и волки, – неохотно признал Вовка. – Ладно, шевели копытами.

Вскоре он понял, что волчий вой не стихает, он даже становится громче. Волки приближались.

Вовка прибавил скорость, теперь его подгонял страх. Вспомнились россказни старух. Не хватало еще, чтоб на них с Мишкой напала волчья стая и растерзала в нескольких километрах от поселка. Действительно, расплодились. Если даже люди стали пропадать, то совсем распоясались. И не отстреливает их никто, ясное дело, заповедник же! А следить некому, что ли? Да, когда дед был жив, порядка было больше. А сейчас что? Поселок умирает, живут в нем в основном старики и старухи, кто помоложе, в город подался или в район, здоровых мужиков, считай, один Савва Григорьев, к которому сейчас и торопился Вовка.

Страх гнал его вперед, но Мишка тормозил.

– Может, это и не волки вовсе, а бродячие собаки? – переспрашивал Мишка.

– Меньше болтай, – сквозь зубы посоветовал Вовка.

Ветер раздвинул тучи, показалась луна, стало чуть светлее. Вой раздавался со всех сторон. Волки как будто перекликались, окружая мальчишек кольцом. Вова заметил светящиеся оранжевым точки в кустах у самой дороги. Сомнений больше не оставалось – волки!

Серая тень метнулась наперерез. Вовка резко остановился. Мишка налетел на него. Что-то хрустнуло.

– Блин, лыжа сломалась, – выругался Мишка.

– Тихо! – приказал Вовка. Друг замолчал. Вовка пристально вглядывался во тьму, поблескивающую оранжевыми искрами. Целая стая! Он потянул носом морозный воздух, прислушался. Нет, не прорваться. Их окружили. Да еще Мишка со своей лыжей. Вовка выставил вперед лыжную палку, перехватив ее покрепче. Другой рукой нащупал на груди заветный нож. Мишка выставил вперед обе палки.

– Если прыгнет, старайся бить острием, – шепотом приказал Вовка.

Мальчишки стали спина к спине. Вовка достал нож.

Раздался особенно долгий и протяжный вой, он резко оборвался, всхлипнул и стих. Вовка напряженно оглядывался по сторонам, ожидая нападения. Но волки медлили. Оранжевые точки погасли, как будто волки передумали и отступили. Придорожные кусты затрещали, раздвигаясь, и на дорогу шагнул человек.

Человек не подошел, остановился поодаль.

– Эй, кто здесь? – крикнул Вовка.

Человек не сразу ответил. Помедлил, а потом произнес вопросительно:

– Хозяин?

Вовка не понял:

– Кто?

Человек шумно вздохнул, или это Вовке показалось, но он как будто тоже принюхивался, точно так же, как несколько минут назад сам Вовка.

– Пацан? – удивленно произнес человек.

– А вы кого ждали? – в свою очередь переспросил Вовка.

– Никого, – донеслось в ответ, и человек буквально испарился, нырнул в кусты, да так быстро, что Вовка даже моргнул, даже глаза потер перчаткой.

– Эй! – крикнул вдогонку. – Там волки!

Но человек не отозвался.

Зато подбежал Леша с криком: «Волки, волки!» И снова забормотал что-то совсем непонятное.

Мишка облегченно вздохнул и опустил лыжные палки. Вовка сунул нож в ножны.

– Мистика, – ни с того ни с сего произнес Мишка.

Вокруг приплясывал дурачок Леша.

– Ну, хватит! – прикрикнул на него Вовка. – Развели тут, – в сердцах добавил он.

Леша тихонько засмеялся и притих.

– Чего развели? – переспросил Мишка.

– Да придурки какие-то развлекаются, – со злостью ответил Вовка, – волков изображают.

– Так это были люди? – догадался Мишка.

– Люди, не люди, идиоты!

Они дождались остальных: бесстрашного дедка и перепуганных бабок. До поселка дошли вместе, всю дорогу дед и старухи наперебой рассказывали байки о волках-оборотнях, волчьем пастыре, каком-то древнем князе. До Вовки долетали обрывки разговора. Слышал он уже эти байки, и не один раз. Маленькому было интересно, но сейчас… он скривился. Дедок завел рассказ о волколаках, мол, издавна в этих лесах водились оборотни, а верховодил ими Белый Царик, или Волчий Пастырь. И будто жил этот самый Пастырь среди людей, с виду – обычный человек, только он совсем не обычный, потому что мог оборачиваться белым волком, а все другие волки ему подчинялись. Как велел Пастырь, так и делали. И не только волки, но и другие оборотни, и даже люди! Те, кто знал о Пастыре, нередко приходили к нему с поклоном и просьбами о заступничестве.

– Так, так… – соглашались бабки.

– Большой силой обладал Лесной Хозяин, – плел выпивший дедок, – при нем волколаки не смели на людей нападать, потому что волколак – тоже вроде человека, а на деле – зверь дикий. Ему человека загрызть – раз плюнуть.

– А разве этот Волчий Пастырь сам не волколак? – переспросил Мишка.

– Не, – покачал головой дедок, – волколаки – люди, одержимые злом, а Пастырь, он для того и появился на свет, чтоб противостоять злу. Так-то вот…

Мишка слушал, раскрыв рот, а Вовка злился. Надо же, позволил развести себя как ребенка малолетнего. А ведь он, считай, почти местный житель, уж мог бы догадаться. Ну ладно бабки, что с них взять, Леша – он же еще глупее младенца, да дед выпивший. Но взрослый, тринадцатилетний парень, и чтоб испугаться волков! Даже и не волков, а так…

Вовка был уверен, что их просто пугали, но одна мыслишка все-таки не давала ему покоя. Он учуял волчий запах…

Выходит, волки все-таки шли за ними. А напасть не решились, потому что вдоль дороги бегали эти престидижитаторы! Чтоб их!

Едва добрались до поселка, как дед отправился к крайнему дому, звать тракториста с трактором. Бабки сунулись было следом, но дед шугнул их. Леша куда-то исчез.

Вовка пожал плечами.

– Идем, без нас разберутся, – сказал он Мишке.

Белый волк

Бабка Матрена гостям обрадовалась. Еще бы, в поселке какие новости – только те, что привозят из района. А сама бабка в район давно не ездит. И хотя она еще вполне справлялась с домашним хозяйством, но старческие хвори давали о себе знать: бабка стала плохо слышать, да и ноги у нее болели. В общем, старость не радость, любила приговаривать она.

Пока мальчишки разбирали рюкзаки, они успели рассказать ей о поломавшемся автобусе, волках и каких-то придурках, пугающих людей.

Матрена слушала с интересом, время от времени просила повторить то, что не расслышала, кивала. А про волков сказала:

– Они ноне совсем обнаглели, под самые окна приходят.

– Так, значит, волки все-таки есть? – уточнил Вовка.

– Как не быть. Одно время их повывели, а теперь они расплодились, так и шастают. Летось еще у соседей телушку задрали. Собаку порвали у лесопилки.

– А на людей нападали? – уточнил Вовка.

– Так, слухи ходили, – неопределенно ответила Матрена, – в прошлом годе, да и у нас в начале зимы пропал один… Не нашли.

– Но если нас на дороге окружили волки, то почему не напали? – удивился Вовка.

– Кто их знает, – пожала плечами Матрена, – может, спугнул их кто, а может, то и не волки были…

– А кто же?

Матрена быстро зыркнула на него исподлобья, хмыкнула:

– Дык разное говорят…

– Ба, и ты туда же! – возмутился Вовка. – Тоже будешь нам про волколаков рассказывать?

Бабка обиженно поджала губы:

– Ты спросил, я ответила, а не хочешь слушать, так не спрашивай!

Ссориться с бабкой не хотелось, она всегда обладала суровым нравом, даже покойный дед, человек абсолютно бесстрашный, не рисковал с ней спорить.

– Да ладно, – поспешил загладить ситуацию Вовка, – пусть будут волколаки, тебе лучше знать. Главное, не напали, а за автобусом трактор поехал. На трактор они точно не кинутся, – он засмеялся. – Трактор железный.

Бабка выслушала задумчиво, пожевала губами:

– Стало быть, Савка Григорьев поехал за автобусом?

– Ну, наверное… Дедок, что с нами был, к нему пошел…

Матрена вздохнула, тень внезапной тревоги набежала на ее лицо, она быстро перекрестилась, шепнула что-то про себя, молилась, наверное…

Вовка недоуменно пожал плечами. Больше к этой теме не возвращались.

Друзья осмотрели Мишкины лыжи. Одна лыжа действительно треснула.

– Ну вот, – расстроился Мишка, – что же мы теперь делать будем?

Подошла Матрена, взглянула:

– А на чердаке пошарьте, там от деда должны остаться. Я ведь не выбрасывала ничего…

– Теперь уже завтра, – согласился Вовка.

А ночью ему приснился волк. Здоровенный, белоснежный, глаза голубые, почти человеческие. Волк очень внимательно смотрел на Вовку, как будто хотел что-то сказать. Такой умный у него был взгляд. Он долго смотрел, а потом сорвался с места и понесся длинными прыжками.

Вовка не испугался, побежал за ним. Только волка он не догнал. Вместо волка встретился ему старик, совсем седой, а глаза ясные, молодые, немного насмешливые. Сидел старик на пне и точил ножик. Знакомый такой ножик, почти как у Вовки, только поновее.

– Здесь волк пробегал? Белый такой? – спросил Вовка.

– Пробегал, – согласился старик.

– А куда же он делся?

– Через пень перескочил и был таков, – усмехнулся дед. – Хочешь, покажу как?

Вовка удивился, но кивнул зачем-то. А старик медленно поднялся с пня, воткнул в его середину свой нож, отошел на несколько шагов, разбежался, да и сиганул через пень с ножом, в воздухе сальто сделал. Вовка только присвистнул. Смотрит, а никакого старика нет, за пнем белый волк стоит, скалится, словно смеется.

«Да ведь это оборотень!» – догадался Вовка.

А волк мордой повел: давай, мол, за мной.

Вовка головой покачал, за ножом потянулся, посмотреть хотел. Тут его кто-то сзади как толкнет! Полетел Вовка кубарем. Лбом об пень саданулся. И… проснулся.

Оказалось, с кровати упал. А рядом нож его валяется, видно, из-под подушки выскользнул.

Потер Вовка ушибленный лоб, нож с пола поднял. Приснится же чертовщина такая! Хотел на кровать лечь, но раздумал. За окном послышался протяжный вой.

Собака? Нет, собаки не так воют. Неужели волк?!

Вовка выглянул в окно: темнота. Он приблизил лицо к самому стеклу, нос расплющил.

Два оранжевых огонька, не мигая, горели прямо напротив окна. Кто-то смотрел на Вовку из темноты.

– Ну, наглость! – прошептал Вовка. – Ничего не боятся!

Он шагнул прочь от окна, колени стали ватными. «Это страх», – догадался Вовка.

Чего он испугался? Пристального взгляда волка? Ну и что, пусть смотрит. Дома Вовка в безопасности. Не может же волк проникнуть сквозь стены.

Но на всякий случай Вовка подстраховался. Добрался до входной двери и проверил, надежно ли она закрыта.

Утром приехали родители. В поселке только и разговоров было, что о поломавшемся автобусе да о волках, преследовавших пассажиров этого автобуса. Уж бабки-то постарались в красках описать весь ужас зимней дороги, желтые голодные огоньки волчьих глаз, мелькающие среди ветвей. И какого страху они натерпелись, и как испугались за мальчишек, которые побежали на лыжах вперед. Правда, ходили и еще кое-какие слухи. Вроде Григорьев, тот, у которого трактор, автобус притащил, но водителя и оставшейся пассажирки в нем не было. Это Матрена рассказала.

– То есть как не было? – удивился Вовка. – Снова выдумываете! Куда они могли подеваться?

Матрена, отвернувшись, буркнула:

– Водитель в районе живет, мог вернуться…

– Ага, автобус бросил и домой пошел, – усмехнулся Вовка, – а тетка где? С собой забрал?

– Всякое бывает…

– «Бывает!» – передразнил Вовка. – Дрыхнет ваш водитель у этого Григорьева, и тетка давно дома. Чем сплетни распускать и слушать, лучше сходили бы да все узнали.

– Оно конечно, – согласилась Матрена, – только кто же к Григорьеву пойдет…

– Я могу сходить, – отозвался Вовкин отец, выслушав перебранку Матрены и Вовки.

Матрена промолчала, только поглядела задумчиво. Вовкин отец накинул куртку и вышел. Он скоро вернулся и рассказал о том, что Григорьев действительно притащил сломанный автобус, что водитель ночевал у него, а пассажирка домой пошла. Утром водитель и сын Григорьева отправились в район.

– А волков действительно много, – добавил отец, – так что в лес – ни ногой.

– А днем? – спросил Вовка.

– И днем не стоит.

– У-у, мы хотели на лыжах побегать.

– Вот и бегайте, только неподалеку и днем, – отрезал отец.

Друзья забрались на чердак и перекопали там всю рухлядь. Обнаружили старые лыжи, еще крепкие, правда, крепления разболтались, ну ничего, это можно починить. Вовка решил, что будет на них бегать, а свои отдаст Мишке.

Неподалеку и днем – скучно. Да еще и дурачок Леша увязался за ними.

Этому Леше было лет двадцать пять, наверное. В поселке рассказывали, что его, совсем маленького, напугали собаки, а может, не собаки, а волки. И вроде спас Лешу Вовкин дед, но с тех пор у мальчишки что-то с головой случилось, сделался дурачком. Правда, некоторые сомневались и доказывали, что Леша таким и уродился. Во всяком случае, пока был жив Вовкин дед, Леша крутился возле него. Человеком он был безобидным, к тому же не совсем беспомощным, себя, во всяком случае, обслуживал, да и другим помогал – мог и воды принести, и дров наколоть. Сердобольные бабки его подкармливали. А жил он где придется, хотя у него было свое жилище – развалюха, оставшаяся от матери.

– Да чего он к нам привязался? – возмутился Мишка. – Раньше вроде не приставал.

– Кто его знает, – Вовке тоже не нравилось Лешино присутствие, но не гнать же дурачка, и так обижен судьбой человек.

Нет, по поселку кататься не было никакой возможности. Лешка бегал за ними, громко хохотал и пел.

Вовка не выдержал:

– Слушай, давай смоемся от него, – предложил он другу.

– А как?

– Да свернем в лес, он и отстанет.

– Давай! – легко согласился Мишка.

Они свернули с проселка в огороды, обогнули заброшенную лесопилку, выкатили на опушку и рванули к сосняку.

Леша остался далеко позади. Он стоял, размахивал руками и что-то кричал им вслед.

Дедовы лыжи шли отлично! Надо же, столько пролежали на чердаке и не рассохлись. Все-таки умели раньше вещи делать!

– Смотри! – позвал Мишка. – Кажется, волчьи следы.

Вовка подкатил, посмотрел на цепочку отпечатков лап, крупных отпечатков, явно не собачьих. Цепочка тянулась по снегу и исчезала среди деревьев.

– Со стороны поселка шли, – прикинул Вовка.

– Точно, – согласился Мишка. – Выходит, старухи не врали.

– Я видел одного ночью, – признался Вовка.

– Где?

– У нас под окном.

– Так это одиночка?

– Нет, их несколько, стая, видишь, след в след шли, – объяснил Вовка.

– Вот бы выследить! – вздохнул Мишка.

– Ну выследишь, и что? Ружья-то все равно нет. А что мы будем делать без ружья?

– Ну, можно сообщить, – предположил Мишка, – приедут специалисты или кто там…

– Да какие там специалисты! – отмахнулся Вовка. – Кому нужен этот поселок. К тому же здесь заповедник, а значит, отстрел животных запрещен.

– А если волки начнут на людей нападать? – не отставал Мишка.

– Ты же слышал, говорят, уже нападали, – напомнил Вовка.

– Так ведь не подтвердилось, то ли нападали, то ли нет. На нас же не бросились. Как будто дрессированные, вроде их остановил кто-то.

Мальчишки неуверенно топтались на месте, не зная, на что решиться. Они уже было повернули назад, как вдруг заметили свежую лыжню, даже предположили сначала, что это их лыжня, но скоро сообразили – нет. Их лыжня – вот она, а та идет параллельно с волчьими следами.

– Кажись, не мы одни за волками следим, – процедил Вовка, – есть еще охотник.

– Так давай за ним прокатимся, у него-то наверняка ружье есть, – обрадовался Мишка.

Вовка сомневался недолго.

– Давай, мы мешать не будем, просто посмотрим.

Друзья быстро побежали по чужой лыжне. Она привела их на поляну и оборвалась у старого пня.

Стая

Друзья остановились и оглянулись в недоумении.

Снег на поляне был покрыт многочисленными следами, человеческими и звериными.

– Куда же он подевался? – растерянно произнес Мишка.

– Не он, а они, – уточнил Вовка, – смотри, сколько следов, их было несколько.

Он взглянул на пень и замер:

– А это что такое?

Из пня торчала рукоятка ножа. Простая деревянная рукоятка, старая, отполированная многими прикосновениями, потемневшая от времени. Мишка ножа не видел.

Он свернул к кустарнику у края поляны и крикнул оттуда:

– Здесь лыжи!

– Ничего не понимаю… – произнес Вовка, все еще разглядывая нож. Он почему-то не решался прикоснуться к нему, как будто его что-то останавливало.

– Вован, давай сюда! – снова крикнул Мишка.

Вовка, с трудом отрывая взгляд от ножа, крикнул в ответ:

– Что там?

– Сам посмотри! – отозвался Мишка.

Вовка добрался до кустов. Мишка стоял и тыкал пальцем в три пары лыж и какой-то узел, сваленные и прикрытые ветками.

– Как думаешь, что это значит? – испуганно спросил он.

Вовке стало не по себе.

– Не знаю… – В голове крутились разные мысли: «А вдруг здесь произошло убийство! Или нет, тут высадилась группа шпионов… бандиты переоделись, бросили свои вещи и… А что «и»? Куда они подевались? Эти бандиты-шпионы-убийцы? В лесу без лыж особенно далеко не убежишь. Да и лыжня оборвалась на поляне. Если только… Если только те, кто привел этих, не вернулись обратно по той же лыжне. Это что же получается? Несколько человек, по меньшей мере их было шестеро, пришли в лес, потом трое бросили свои вещи или их заставили бросить, потом их убили… Но если их убили, то куда подевались тела? И где следы крови? Вовка думал лихорадочно, обрывками, и еще он постоянно вспоминал о ноже, торчащем из пня. При чем тут нож вообще? И когда все это произошло? Следы совсем свежие, ночью был снегопад и поземка, вещи и следы замело бы, значит, те, кто приходил на поляну, были здесь утром, то есть совсем недавно».

Между тем Вовка и Мишка никого не встретили, когда выезжали из поселка.

«Нет, тут что-то непонятное. И откуда столько звериных следов?! Вся поляна буквально истоптана. И следы-то скорее всего волчьи…»

Вовка почувствовал, как страх ледяными щупальцами поднимается по позвоночнику, как немеют пальцы, слабеют колени…

– Мишка, – прошептал он, – надо сматываться.

Вовкин страх передался Мишке, его губы побелели, он молча кивнул.

– Возвращаемся на нашу лыжню, – тихо сказал Вовка.

Друзья осторожно отъехали от кустов, вернулись к пню.

– Если они вернутся, то сразу поймут, что здесь кто-то был, – прошептал Мишка.

– Все равно, – ответил Вовка. Он снова смотрел на нож.

– А это откуда? – удивился Мишка, тоже увидевший его.

– Не знаю.

Мишка потянулся к рукоятке.

– Не трогай! – предостерег Вовка.

Но было поздно. Мишка выдернул лезвие из пня.

– Я думал, он заржавел совсем, а у него лезвие, как новенькое, – сказал Мишка, разглядывая нож.

– Это может быть улика, – прошипел Вовка, – тут нельзя ничего трогать! Отпечатки!

– Да какие отпечатки, – Мишка крутил в руках находку, – следов крови нет, это, может быть, совсем и не их нож, он, может, тут давно.

– Почем ты знаешь! – возмутился Вовка. – Брось его и валим!

Вовке было ужасно неприятно видеть нож в руках Мишки. И вообще ему сейчас больше всего хотелось убраться подальше с этой поляны, чем скорее, тем лучше.

– Двигаем отсюда! – приказал Вовка.

Он развернулся и пошел прочь от пня. Дедовы лыжи отлично скользили по снегу, солнце слепило глаза, Вовка низко опустил голову, глядя себе под ноги. Он был уверен, что Мишка идет следом. И только на краю поляны оглянулся…

Мишка так и остался стоять у пня, а за пнем стояли волки и скалились на Мишку.

Вовка дернулся и замер.

Волки стояли полукольцом: старый, матерый волчище с седой мордой сразу за пнем, напротив Мишки, а два молодых, поджарых, серо-бурых – справа и слева от него.

Вовка понимал, кричать другу нельзя, он испугается и побежит, и тогда волки нападут сзади, повалят на снег… И останутся от Мишки рожки да ножки, как говорится.

У Вовки был шанс убежать самому, добраться до поселка и привести помощь, но тогда действительно будет слишком поздно.

Что же делать?

Отвлечь внимание волков на себя? Но какой прок? Волки бросятся за ним, и у Мишки появится возможность убежать. А если не появится? Или он не побежит?

Мысли неслись, обрывочные, несвязные, Вовка отметал их одну за другой, одновременно нащупывая под курткой дедов нож. Он вспомнил ночную встречу на лесной дороге, ведь те волки почему-то не напали. Так может, и теперь обойдется? Что, если их напугать?

Вовке было страшно, очень, ему казалось, что он и пошевелиться не сможет. Но еще больше он боялся за Мишку. Вовка расстегнул курку, «молния» вжикнула в наступившей тишине, как треск выстрела. У волков настороженно поднялись уши. И три пары желтых глаз уставились на него. Вовка достал нож и двинулся обратно к пню, к Мишке, к волкам.

Молодые угрожающе напряглись. А Матерый вдруг сел на хвост и негромко рыкнул, даже не рыкнул, а тявкнул. Как будто отдал приказ.

Молодые хоть и отступили назад, но продолжали угрожающе скалиться, шерсть на загривках дыбилась, горели глаза.

Вовка подошел к Мишке вплотную. Тот стоял ни жив ни мертв, сжимал в руке деревянную рукоять найденного ножа.

– Беги, – одними губами произнес Мишка.

– Дурак, – так же беззвучно ответил Вовка.

Он придвинулся к Мишке и встал с ним плечом к плечу, выставив вперед свой нож. Мишка покосился и тоже вытянул руку с ножом, поводя ею из стороны в сторону.

Вовка пристально посмотрел прямо в глаза матерому волку. Он где-то читал, что ни одно животное не может вынести человеческого взгляда. Но волк, видимо, об этом не знал и глаз не отвел, смотрел на Вовку, не моргая.

– Прочь! Пошел прочь! – в отчаянии крикнул Вовка.

Волк не пошевелился. Молодые его сородичи завозились, негромко взвизгнули. А старый разинул пасть и как будто попытался что-то сказать, вышло неразборчиво, но Вовка был уверен: волк говорил с ним!

– Убирайся, – медленно, но отчетливо произнес Вовка. – Нас двое, еще неизвестно, кто кого.

Матерый выслушал, поерзал и снова выдал серию звуков.

Мишка шепнул:

– Он тебя понимает!

Матерый встал, отряхнулся и, приблизившись к пню, положил на него правую лапу.

– Ничего себе! – выдохнул Мишка. – Вован, а вдруг это не волки, а собаки?

– Какие там собаки! – отозвался Вовка. – Ты что, сам не видишь?!

– Я вижу, но они же дрессированные!

– Сам ты дрессированный! – огрызнулся Вовка. Но он и сам понимал: с волками нечисто. Как будто старый вожак действительно хотел что-то сказать Вовке, естественно, волчья пасть не человеческая, но волк силился, именно силился сказать слова!

Матерый прыгнул на пень, рыкнул, заскулил, поднял морду, взвыл негромко.

Мишка вздрогнул, дернулся нож в его руке.

И тут над поляной разнеслось:

– Вовчик, Вовчик, верни ему нож! – Вовка невольно оглянулся, из-за деревьев на поляну, проваливаясь и утопая в глубоком снегу, выбрался задыхающийся дурачок Леша.

Вовка застонал. Только этого не хватало!

– Лешка! Уходи! Беги в поселок!

Но дурачок и не думал убегать, он упорно двигался к мальчишкам, улыбка до ушей. Было видно, Леша устал, на лбу блестели бисеринки пота.

– Отдай им нож, – повторил он, сбиваясь с дыхания.

– Кому? – не понял Вовка.

– Отдай, им без ножа не обернуться, – попытался объяснить Леша совсем уж непонятно.

Матерый снова взвыл.

– Вовка, они нам путь отрезали! – шепнул Мишка. Из-за деревьев появились еще несколько волков. Они окружали мальчишек и Лешу, выходили, ложились на снег и смотрели. Ждали.

– Все, теперь не уйти, – выдохнул Вовка, – эх, Леша, Леша, ведь успел бы убежать и позвать на помощь!

– Не надо помощь, не надо, – лепетал испуганный дурачок, – отдай нож, и они уйдут.

Вовка посмотрел на дедовский нож, потом на нож в руке у Мишки. Зачем волкам нож?

– Вовка, – шепнул Мишка, – это же оборотни!

– Совсем сбрендил! Какие еще оборотни?!

– Погоди ты! – остановил его Мишка. – Нож был воткнут в пень, так? И лыжи, три пары лыж в кустах!

– Не говори! Не говори! – замахал на него руками Леша и снова начал просить у Вовки: – Отдай нож! Отдай и прикажи, чтоб ушли!

Вовка, все еще не веря ни своим глазам, ни ушам, отобрал у Мишки нож. Он не знал, зачем это делает, но все-таки обратился к Матерому:

– Вот, смотри, я возвращаю вам ваш нож, кладу обратно, откуда взял. Ну! Уходите!

Волк отступил от пня. Но не уходил, выжидая.

– Ну! – Вовка замахнулся ножами для острастки.

Волк коротко рыкнул, отошел к деревьям, стая поднялась.

– Он тебе подчинился! – пробормотал Мишка.

Вовка осторожно приблизился к пню, бросая настороженные взгляды на Матерого, с силой вогнал нож в пень.

Матерый зарычал, но с места не сдвинулся.

– Все! – Вовка поднял руки, в правой он по-прежнему держал дедовский нож. И вдруг вожак склонил голову, как будто поклон отвесил или поблагодарил. Вовка моргнул. Волчья стая исчезла за деревьями. На поляне все так же оставались только вожак и двое молодых волков.

– Уходим, – приказал Вовка.

Леша тихонько засмеялся и хлопнул в ладоши.

– А с ним как? – спросил Мишка, кивая на дурачка.

Вовка взглянул на веселого Лешу, тот же был без лыж.

– Пусть идет впереди, по своим следам, – распорядился: – Леша, иди в поселок, иди!

Дурачок закивал, и, повернувшись, то и дело проваливаясь, попытался идти, но завяз основательно. Мальчишки вытащили его из сугроба, потащили на себе, то и дело оглядываясь на волков. Те сидели неподвижно, смотрели вслед.

Лешка

С трудом дотащились до опушки, здесь идти стало полегче, а у лесопилки выбрались на проселок, укатанный трактором.

Лешка все время смеялся и напевал. Мишка был задумчив, Вовка злился. Загадка, с которой они столкнулись в лесу, не давала покоя. Он больше не чувствовал страха, только усталость и раздражение, доходящее до злости.

Ни в каких оборотней Вовка не верил. Все это бабкины сказки для малышни. Но поведение волков, а особенно их вожака, было настолько удивительным и неправдоподобным, что Вовка, как ни старался, не мог найти хоть какое-то разумное объяснение.

На окраине поселка ребята остановились.

– Все, Леша, иди домой, – приказал Вовка.

Дурачок смотрел на него с нескрываемым восторгом, даже обожанием.

– Ну чего ты вылупился! – прикрикнул Вовка. – Иди, кому сказал!

Леша, смеясь и гримасничая, убежал вприпрыжку.

«Вовчик, Вовчик, Пастырь Волчий», – донеслось до мальчишек.

– Пошли, – буркнул Вовка Мишке.

Но тот не послушал.

– Откуда у тебя нож? – спросил задумчиво.

– Нож? – Вовка пожал плечами. – Простой нож… ношу с собой… ну и что?

– Покажи, – потребовал Мишка.

Вовке не хотелось доставать из-под куртки дедово наследство. Но и отказать другу он не мог.

– Ты же видел, – нехотя отозвался он.

– Видел, – согласился Мишка, – первый раз видел, чтоб ты с собой нож таскал. Покажи, – он протянул руку.

Вовка замялся:

– Нож как нож… Обыкновенный.

Он вздохнул и расстегнул куртку.

Мишка во все глаза уставился на кожаные ножны, висящие на шнурке.

– Где взял-то? – спросил он.

– Нашел, – неопределенно ответил Вовка.

– Уж не в лесу ли? – усмехнулся друг.

– Почему в лесу? – Вовка не понимал, к чему тот клонит. – На чердаке нашел. От деда, наверное, остался.

Он не хотел, чтоб Мишка прикасался к ножу. И тот словно почувствовал, опустил руку.

– Старинный, – произнес он уважительно.

– Наверное, – согласился Вовка.

– А тот, что в пне был, тоже старый, – зачем-то добавил Мишка.

– Я не разглядывал.

– Как думаешь, почему волки тебя послушали? – вдруг спросил Мишка.

Вовка присвистнул:

– Нашел о чем спрашивать. Ты волков и спроси.

Мишка, казалось, его не услышал, произнес как бы про себя:

– Странно все это, у меня такое чувство, как будто я сплю, невозможно поверить… Понимаешь, по идее, нас должны были загрызть, и мы сейчас валялись бы там, в лесу, точнее, то, что от нас осталось…

Вовка кивнул:

– Вот и я о том же думаю.

Мишка продолжил:

– На дороге ночью окружили и не напали, сейчас тоже… Лыжи в кустах, узел, нож в пне. И еще следы, там были следы волчьи и человеческие.

– Помню…

– Слушай, а может, не врут поселковые, а? Вдруг оборотни действительно существуют? – выпалил Мишка.

– Ну, ты загнул! – Вовка не выдержал и рассмеялся.

– Ну чего ты ржешь?! – обиделся Мишка. – У тебя есть другое объяснение? Знаешь, как оборотни превращаются в зверей?

– Мишка, не городи ерунду! Это невозможно!

– Невозможно то, что мы сегодня видели, – напомнил друг, – а вот стоим с тобой на дороге, живые и здоровые. А там, – он махнул рукой в сторону леса, – там волчья стая со своим вожаком, и нож в пне, и лыжи, и…

– Все, хватит! – отрезал Вовка. – Ты еще в поселке об этом расскажи!

– Зачем? – усмехнулся Мишка. – Это Леша сделает.

– Ага, кто же дураку поверит?

– Может, и не поверят, – задумчиво согласился Мишка, – как он там пел? Вовчик, Вовчик, Пастырь Волчий…

– Не Вовчик, а волчик, – поправил его Вовка. – Ты на что намекаешь?

Мишка окинул его странным взглядом, оценивающим, внимательным. Вовке стало не по себе.

Мишка прищурился:

– Слушай, а ты, случайно, сам не пробовал, а?

– Чего пробовал? – опешил Вовка.

– Ну, перекидываться?

– Что?!!

– Да ты не злись, – остановил его Мишка, – я просто так предположил.

Вовка постучал себя согнутым пальцем по лбу:

– С Леши пример берешь, что ли?

Мишка засмеялся:

– Да нет, это я так… подумал просто…

– Еще чего! – буркнул Вовка.

И пошел по дороге, не оборачиваясь. Мишка догнал его у дома.

– Смотри не болтай, – предупредил его Вовка.

– Сам знаю.

До вечера они почти не разговаривали.

Ночью Вовке снова снился белый волк. Только на этот раз Вовка стоял на той самой поляне, и пень был перед ним, и нож висел на груди.

А волк смотрел не отрываясь, звал или ждал.

Вовка достал нож из ножен, вонзил в пень, отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул.

Полетел, зажмурившись, и… проснулся.

Он лежал на кровати, тело ломало, по спине пробегал озноб, как при температуре.

А за окном, то усиливаясь, то затихая, раздавался волчий вой.

Вовка полез под подушку, нащупал нож и крепко сжал его, так, что заломило пальцы.

Во рту пересохло. Вовка поднялся, босиком, не выпуская ножа, тихонько вышел в сени, сунулся кружкой в ведро с водой, хрустнул лед. Вовка жадно припал к кружке. Вода обожгла холодом.

Ломота и страх отступили.

На улице по-прежнему перекликались волки.

Вовка слушал, пока не замерз.

Новый год

Утром тридцать первого Мишка встал и начал собираться.

– Ты чего это? – растерялся еще сонный Вовка.

– Домой поеду, – ответил друг.

– Выдумал…

Вовке стало стыдно. И в самом деле, привез Мишку в гости, а сам вел себя как дурак. Конечно, Мишке обидно.

Он подошел к другу, положил руку на плечо:

– Да брось, глупо вышло… Это я со страху тебе вчера наговорил.

Мишка нормальный парень, не злопамятный. А то со злопамятным какая дружба?

– Да я тоже, – признался Мишка, – со страху…

И друзья помирились.

Но сразу после завтрака прибежала соседка и с порога выпалила:

– Леша куда-то подевался!

Матрена покряхтела, вставая из-за стола, ответила:

– Чего кричишь? Найдется. Мало ли…

И хотя взрослые не придали большого значения новости, у Вовки на душе стало как-то тревожно, что ли. Он все время думал о вчерашнем происшествии и связывал его с Лешей, к тому же ночью по поселку бродили волки, а что, если…

Он поделился своими сомнениями с Мишкой. Тот признался, что тоже об этом думает. И друзья решили на всякий случай побегать по поселку, поискать дурачка.

С утра небо затянуло тучами, и хотя мороз спал, зато усилился ветер.

– Наверное, снег пойдет, – предположил Вовка.

– Тогда надо скорее Лешку найти, а то потом погода испортится, – сказал Мишка.

Друзья первым делом отправились к Лешиной развалюхе.

У дома стояли люди и о чем-то тревожно переговаривались.

Мальчишки переглянулись, подошли поближе.

– Вот я и говорю, зашла утром, а у него дверь нараспашку, – рассказывала одна из старух, – а печка еще не остыла. Угли горячие.

– Да куда же его понесло? – недоумевала другая.

– Что ж он, из дому ушел, а печь оставил? А если бы пожар? Ведь он нас всех тут спалит!

– Одно слово – дурак!

– Да что ты ругаешься?! – вступилась за Лешу первая старуха. – Никогда с ним такого не случалось, чтоб вот бросил все и ушел.

– Может, прячется? – предположил кто-то.

– Да где ему прятаться? Сарай давно развалился, разве на чердаке?

– Да проверяли уже чердак-то, – послышался голос.

– А кто его видел последний раз?

– Так я и видела, – снова ответила первая старуха, – он вчерась ко мне прибегал, озяб, так я ему ведро угля насыпала. Говорила, чтоб у меня остался, не послушал.

– Видать, твоим угольком и топил, – заметил дед, тот, что ехал с мальчишками в автобусе.

– Эвона! А чьим же еще?!

– А Надежда так и не объявилась? – негромко произнесла одна из старух.

Дедок крякнул.

– Какая Надежда? – мгновенно отреагировал Мишка.

Собравшиеся жители покосились на него и ничего не ответили.

– Кто-то еще пропал? – не отставал Мишка.

– А никто не пропал, – подал голос дедок. – Это так… болтаем…

Мишка многозначительно кивнул.

Люди снова заговорили, зашептались.

Пока Вовка слушал разговоры Лешиных соседей, Мишка шмыгнул в сторону и исчез за углом дома.

Вскоре он вернулся, на лице читалась крайняя озабоченность:

– Вован, там, за домом, снег волчьими следами истоптан, только их заметет скоро, пойдем посмотрим.

Вовка молча побежал за другом. И действительно, увидел: перед единственным окошком еще можно было различить многочисленные отпечатки волчьих лап.

– Да тут вся стая резвилась, – задумчиво произнес Вовка.

– Надо сказать остальным, – заторопился Мишка, – Леша явно волков испугался, ну и со страху мог из дома выскочить и убежать куда глаза глядят.

– Смотри! – Вовка указал Мише на отпечатки мужских сапог. Мишка замер, потом наклонился, рассматривая следы.

– Что же, Леша сам к волкам вышел? – переспросил Мишка.

– Ничего не понимаю… – ответил Вовка. – Идем, – он ухватил Мишку за рукав куртки, – надо сообщить. Если этого дурака волки утащили, то…

Он не договорил.

Из-за угла дома вышел мужчина: в полушубке, треухе, штаны в сапоги заправлены, густую бороду треплет ветер – и неторопливо приблизился к ребятам.

Вовка узнал его, это был тот самый Савка Григорьев, из крайнего дома, владелец трактора, который притащил сломавшийся автобус в поселок.

– Привет, дядь Сав, – поздоровался Вовка. Мишка тоже сказал «здравствуйте». Григорьев кивнул и буркнул:

– Ну, что разнюхали?

Вовка с готовностью указал на волчьи следы:

– Вот, мы подумали, может, Лешу волки утащили…

Григорьев усмехнулся в бороду:

– Это как же, под руки, под ноги, что ли?

Вовка смутился:

– Нет, но…

– Волки его здесь бы порвали, – спокойно констатировал Григорьев.

– Так, может, он сам за ними в лес убежал, – с вызовом бросил Мишка.

– Ишь ты! – Григорьев зыркнул на Мишку недобрым взглядом, потом посмотрел на Вовку: – Родители дома?

– Да… К нам еще гости должны приехать…

– Хм… гости… приехали гости на слоновой кости, – пробормотал себе под нос Григорьев.

– Так Новый год же, – почему-то начал оправдываться Вовка.

Григорьев ничего не ответил, только усмехнулся опять. Он смотрел куда-то в сторону, за развалившийся забор, за огороды, в сторону леса.

Вовка невольно посмотрел туда же, но ничего не увидел, кроме снежной круговерти. Начиналась пурга.

– Как же быть с Лешей? – подал голос Мишка. – Ведь если он заблудился, то…

– Надо организовать поиски, – деловито заявил Вовка, – пока не стемнело, прочесать лес. Можно в район смотаться, благо машина есть.

– Ищут уже, – перебил его Григорьев.

– Кто? – хором воскликнули мальчишки.

– Сын мой и племянник, ну и еще кое-кто…

Вовка встрепенулся:

– Так мы сейчас домой сбегаем, родителей предупредим, они тоже подключатся. У нас с Мишкой лыжи есть, пойдем цепью.

Григорьев, прищурившись от ветра, смотрел на него с интересом.

– Шустрый какой, – пробормотал он, – без вас мы бы тут не справились. Как видишь, до сих пор выживали без посторонней помощи! – В его голосе послышалась угроза.

Вовка удивился:

– Мы же как лучше хотим. Втроем в такую пургу человека в лесу не найти, а если соберется много народу…

– Шел бы ты! – Григорьев плюнул себе под ноги. – Новый год встречать, – добавил он.

Мишка насупился, выступил вперед, взял Вовку за локоть:

– Пошли отсюда, Вован, пусть они сами по себе ищут, а мы сами по себе. Подумаешь, гордые какие! Из-за своей гордости готовы человека загубить.

Григорьев, не говоря ни слова, развернулся и зашагал прочь, согнувшись от встречного ветра.

Друзья побежали к своему дому, по дороге обсуждая, как лучше вести поиски и где может быть заплутавшийся Леша.

– Заблудиться он не мог, – рассуждал Вовка, – он лес в округе как свои пять пальцев знает. Вот только без лыж он далеко уйти не мог. Видал, сколько снега!

Мишка соглашался. Вдвоем они решили, что если с Лешей ничего не случилось, то он скорее всего уснул где-нибудь или прячется. Беспокоило только то, что он мог убежать с волками, но почему звери его не тронули? Или все-таки тронули? Выманили из дома, завели в лес, а там… Но тогда, получается, волки настолько разумны! Нет, по сравнению с дурачком Лешей вполне возможно. И все-таки как-то не верится.

Дома были гости. Приехал товарищ отца с женой, мамина подруга с мужем и еще одна пара. Не протолкнуться.

Вовка с порога начал рассказывать о Леше и его поисках, упомянул Григорьева и его родственников, сбивался, Мишка поправлял его. Взрослые окружили их, слушали, переглядывались.

– И еще, говорят, какая-то Надежда пропала, – ввернул Мишка, но от него отмахнулись.

Женщины вздыхали. Мужчины хмурились. Наконец отец спросил:

– У кого есть лыжи?

Оказалось, лыжи привезли все.

– Женщины пусть останутся дома, – распоряжался Вовкин отец, – там пурга. Ну а остальные – идем искать, что делать.

Ребят брать не хотели, но они буквально вытребовали себе разрешение.

Вышли на улицу. Мужчины прихватили с собой фонари.

– Да тут света белого не увидишь! – досадовал отец.

– А где ищет первая группа? – спросил его товарищ. Мужчина посмотрел на Вовку, тот растерялся и пожал плечами:

– Григорьев не сказал.

– Они, видимо, пошли по следам, за огороды, в ту сторону, – вспомнил Мишка и махнул рукой, показывая направление.

– Не отставать от меня ни на шаг! – приказал отец. – В такой пурге мы и сами можем потеряться.

Шесть человек шли вереницей друг за другом. Вовка хотел свернуть к лесопилке, но отец вел их к огородам, туда, где, по предположению Мишки, занимались поисками родственники Григорьева.

Они проблуждали в пурге часа два, но так никого и не встретили. Да и следов никаких не осталось, даже если они и были.

– Ну, какие есть еще предложения? – спросил отец, собрав уставших от поисков гостей.

– Может, ваш дурачок уже дома сидит и посмеивается? – предположил товарищ отца.

– А это легко проверить, – ответил отец и распорядился: – Ну-ка, ребята, бегите в поселок, зайдите к Леше и к Григорьеву. Мы будем ждать вас у лесопилки через час.

Друзья быстро добрались до домишки Леши, но там по-прежнему было холодно и пусто. У Григорьева тоже никого не было. Во всяком случае, им никто не открыл, хотя они долго стучали.

Между тем начало смеркаться. Ребята устали. Но надо было бежать на лесопилку, ведь их ждали.

Проселок, еще вчера укатанный трактором, успело основательно замести. У Мишки был фонарь, правда, он мало помогал, снег валил, его закручивал ветер. Тут собственную руку не разглядишь. Вовка угадывал направление скорее чутьем.

Они добрались до заброшенной лесопилки, оббежали ее кругом, но отца с товарищами там не оказалось.

Ребята подождали их не менее получаса.

Вовка почувствовал тревогу, смутную, непонятную. Надо было что-то делать, куда-то бежать, но что и куда, он не знал.

Они с Мишкой прятались за стеной заколоченного домика, где когда-то располагалась контора, переминались с ноги на ногу и строили догадки.

– Слушай, а что, если они уже нашли Лешу? – сказал Мишка.

– Тогда отец все равно пришел бы за нами, – ответил Вовка.

– А если они встретились с Григорьевым?

– Ну и что?

– Что «что»? Переругались!

– Ты еще скажи – подрались, – Вовка снова начал злиться, собственное бессилие буквально бесило его.

– Ну и подрались, – пожал плечами Мишка.

Мальчишки начали замерзать. Пока бегали, не замечали холода, но сейчас, даже спрятавшись от ветра, они подрагивали от озноба, прыгали, толкали друг друга, чтоб согреться. Помогало плохо.

– Ты вот что, иди в поселок, – предложил Вовка.

– Еще чего! – возмутился Мишка. – Без тебя не пойду!

– Дурья башка! Надо же узнать, вдруг они там! Тебе ходу отсюда – пятнадцать минут! Смотайся, а? Куда я денусь?!

Мишка подумал и кивнул, соглашаясь:

– Только ты отсюда – ни шагу! – предупредил он.

– Да ладно, ты, главное, давай быстрее.

И Мишка исчез в метели.

Дедово наследство

Вовка чутко вслушивался в завывание ветра. Он ждал, что услышит голоса, скрип полозьев, но вместо этого до него донесся волчий вой.

Сомнений не было. Это действительно выла стая, совсем близко, перекликаясь друг с другом.

Вовка попробовал оторвать доску от заколоченной двери домика, не смог – держалась крепко. Он рванул к окну, схватился за ставню, дернул изо всех сил, и тогда к нему на плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Вовка охнул и с перепугу чуть не сел в снег. Рука несильно толкнула его, Вовка ткнулся в запорошенную снегом стену домика. Повернулся к толкавшему и увидел перед собой Григорьева.

– Дядь Сав? – переспросил на всякий случай.

– Иди за мной! – приказал Григорьев и повернул к лесу.

Вовка, не раздумывая, побежал за ним. Он почти не видел Григорьева, чувствовал исходивший от него запах: овчины, дегтя и еще чего-то смутно знакомого…

Они шли через лес, ходко, легко уворачиваясь от древесных стволов.

Вовка не думал, куда ведет его Григорьев, был уверен – к поисковой группе. Он немного беспокоился о Мишке, но надеялся скоро вернуться. Ведь не самовольно же он покинул свой пост.

Деревья расступились. Вовка осмотрелся и узнал давешнюю поляну. Правда, пня совсем не было видно из-под снега.

– А где все? – наконец спросил он у Григорьева.

– Сейчас увидишь, – тот обернулся и оскалил зубы в улыбке. Он подошел к тому месту, где должен был быть пень, наклонился, смахнул снег, уселся. Вовка в недоумении смотрел на него и ничего не понимал.

– Ну, исполать тебе, Вольх Всеславьевич, – Григорьев, все еще насмешливо скалясь, чуть склонил голову, вроде поклонился.

– Дядь Сав, вы бредите? – осторожно спросил Вовка.

– Хватит овцой прикидываться! – грозно крикнул Григорьев. – Что оскалился, а?! Белый Царик!

– Что вы городите? – Вовка на всякий случай немного отступил от спятившего Григорьева.

Пьяный он, что ли? Вовка потянул носом воздух, да нет, спиртным не пахнет…

А Григорьев вдруг расхохотался:

– Что, неужто волчьего духа не учуял? А? Волчонок!

Вовка закрыл глаза и еще раз принюхался. Так и есть, от Григорьева тянуло запахом зверя, теперь Вовка узнал: это был запах волка, человека и волка одновременно… Как тогда, на дороге. Но он все еще не верил, не мог поверить.

– Дядь Сав, вы сумасшедший? – с трудом сдерживая дрожь, спросил Вовка.

– А ты глуп, как я вижу, – спокойно произнес Григорьев, уперев руки в колени. – Оно и к лучшему. Вот что, гостей и папку твоего мои ребятки по лесу разметали. Если согласишься на мои условия, живы будут, а нет… – И он развел руками.

Вовка судорожно вздохнул и поперхнулся воздухом. Перед ним сидел взрослый мужчина, с виду вполне нормальный, но при этом явно не в себе, и угрожал убить отца и его друзей. А Мишка?! Где Мишка?!

– Усек, волчонок? – уточнил Григорьев. – Помощи не жди, Мишку твоего мы тоже поймали. А дедушка твой… – Григорьев широко осклабился. – Давно на небесных пажитях стадо пасет. А другого нам не надо. Твой дед надоел по самые уши!

– При чем здесь мой дед? – осмелился спросить Вовка. Его мало интересовал ответ Григорьева, он думал только о том, блефует ли дядя Савва или говорит правду?

– Хватит придуриваться! – прикрикнул Григорьев. – Ножичек Лесного Хозяина небось при тебе?

Вовка невольно прикоснулся к груди.

– При тебе, я и так чую, – усмехнулся Григорьев.

«Почему Лесного Хозяина? – промелькнуло в Вовкиной голове. – Кого он называет Хозяином? И здесь, и тогда, на дороге?»

– Чего вы хотите? – Вовка постарался говорить спокойно.

– Вот это другой разговор, – Григорьев окончательно расслабился. – Ты сейчас дашь мне слово Хозяина, что не станешь чинить мне препятствий и не станешь больше искать дурачка. А завтра, с утра пораньше, ты и все твои гости уедете отсюда и больше не вернетесь. За Матрену не беспокойся, мы ее не тронем, пусть доживает.

Вовка смотрел на него во все глаза и ничегошеньки не понимал.

– Что, сомневаешься? – переспросил Григорьев. – А ты не сомневайся. – Он запрокинул голову и завыл громко и протяжно, почти по-волчьи. Ему тотчас ответили.

Вскоре кусты затрещали, и на поляну вытолкнули Мишку. В том, что это именно Мишка, Вовка нисколько не сомневался. А за ним следом появились еще двое. Судя по всему, Григорьевы, сын и племянник.

Парни схватили Мишку за плечи и резко подняли. Григорьев осклабился:

– Узнаешь?

Мишка пошевелился, Вовка рванулся к нему, закричал:

– Мишка!

– Вован! – слабо отозвался Мишка.

Парни угрожающе сдвинулись.

– Отпустите, отпустите его! – взмолился Вовка. – Я обещаю, мы завтра же уедем!

Григорьев кивнул и сделал жест рукой, показав своим парням, чтоб те отпустили Мишку.

Вовка подхватил еле стоявшего на ногах друга.

– А остальные? Мой отец и…

– Возвращайся в поселок, мы их пригоним, – пообещал Григорьев. – Айда, ребята, – позвал он своих парней. Они ушли.

Мишка тяжело дышал, привалившись к Вовке.

– Ты как? – спросил Вовка.

– Лыжи потерял, – Мишка откашлялся. – Вован, я был прав, это оборотни…

– Я сейчас готов поверить чему угодно, – буркнул Вовка, – у них мой отец и остальные.

Мишка кивнул.

– Вован, – позвал он, – не давай им слова.

– В смысле? – не понял Вовка.

– Оборотни хотят, чтоб ты покинул их территорию, ты им мешаешь, – объяснил Мишка.

– Чем это я могу им помешать?

– Не знаю. – Мишка стянул с руки варежку, потер лоб. – Тут что-то непонятное. Но главным образом твой дед и тот нож, что у тебя. Ну, и еще Леша.

– Ну и что?

– А то, – Мишка задумался, а потом выпалил: – Может, ты тоже оборотень!

– Чего?! – возмутился Вовка.

– Да не ори! – шикнул он. – Услышат! Ты знаешь, откуда у твоего деда появился этот нож?

Вовка покачал головой.

– Вот именно! Ты вообще что-нибудь о своем деде знаешь?

– Ну, он работал лесником, потом сторожем на лесопилке… Да зачем тебе все это? Сейчас надо отца спасать!

– Послушай, Вован, – горячо зашептал Мишка, – помнишь, мы на этой поляне трех волков видели? Так это Григорьев был со своими парнями, я уверен. И нож в пне. Это же они обернулись тогда, поэтому старый волк упрашивал тебя вернуть нож на место. Если бы ты не вернул, они так и остались бы волками! Они скрываются, понимаешь? Зачем им свидетели? У твоего деда такой же нож был. Выходит, он тоже оборотень, а раз ты его внук, то и в тебе его кровь… – Мишка осекся.

Вовка смотрел на него тяжелым взглядом.

– Мишка, – сказал он наконец, – мы должны вернуться в поселок. Это не игрушки. Чего бы ни требовал Григорьев, я выполню, только чтоб он отпустил отца.

– Ты просто трус! – выпалил Мишка.

– Я трус?! – Вовка почувствовал, как волосы на затылке становятся дыбом, он невольно оскалился. Ночной сон вспомнился ему, возник в голове яркой картинкой белый волк с голубыми глазами.

Вовка в ярости сбросил с себя куртку, отшвырнул прочь, снял лыжи, ботинки, сорвал с себя свитер, штаны, футболку, резко вытащил нож из ножен и пошел к пню. Он плохо соображал, что делает. Только ему все время мерещилась серебристая фигура волка, фигура изменялась, превращаясь то в белобородого старика, то снова в волка. Вовка сделал последний шаг и с силой вогнал нож в середину пня.

На тренировках он не раз делал сальто. Ему даже не пришлось разгоняться, он просто оттолкнулся и подпрыгнул. Тело спружинило, изогнулось и совершило кувырок в воздухе. Вовка полетел…

Он почувствовал, как напряглись все его мышцы, как затрещали суставы, загорелась кожа. От внезапной резкой боли он почти потерял сознание.

Тот, кто очнулся, был не Вовкой.

Он открыл глаза и взглянул на окружающий его мир – мир, полный запахов, звуков, контрастный, черно-серый.

Он встал на лапы и отряхнулся. Какие-то лоскуты чужой кожи сползли с него, и он стал свободным.

– Вован! – услышал он громкий возглас.

Недалеко от него стоял человек.

Он зарычал угрожающе. Человеку здесь не место. Человек должен уйти.

Но человек и не подумал уходить.

– Вован! – снова крикнул он. – У тебя получилось!

Этот человек странным образом был ему знаком. Он принюхался. Да, точно, он знал его запах. И еще он вспомнил что-то, что-то важное… Он знал, как этого человека зовут. Мишка!

Сознание возвращалось медленно.

«Это не я, – отстраненно подумал Вовка. – А где же я?»

Он опустил голову и увидел волчьи лапы, покрытые белой шерстью, такой белой, что даже в темноте она почти светилась.

«Что со мной?»

Мишка опасливо приблизился, протянул руку.

– Ну, дай лапу, друг, а? – несмело попросил он.

Вовка с трудом приподнял правую лапу и протянул ее Мишке. Мишка, улыбаясь во весь рот, пожал ее и подмигнул.

– Можно я тебя поглажу?

Вовка терпеть не мог фамильярностей, а потому оскалил клыки. Мишка отдернул руку.

– Ладно, ладно, не злись. – И добавил восхищенно: – Я так и знал!

Вовка прыгнул на пень, задрал голову вверх и позвал, требовательно, приказывая. Он знал, что его приказ будет выполнен.

Стая отозвалась.

Он услышал их, как и они его.

Миша метался по поляне, собирая Вовкину одежду. Сграбастав все в кучу, Мишка рухнул у пня. На поляне появились волки. Они выходили из-за кустов и садились на снег.

Последними появились два волка, они с трудом тащили что-то. По очереди хватали зубами и тянули.

Вовка требовательно рыкнул. Волки послушно выволокли неподвижное тело и, бросив у самого пня, почтительно отступили. На снегу лежал человек.

Мишка охнул, сунулся было посмотреть, но волки зарычали, забеспокоились, и он испуганно накрылся Вовкиной курткой.

Стая повизгивала, волки переминались с лапы на лапу, изредка тявкали, подвывали. Вовка чувствовал их голод, их беспокойство и неуверенность. Но они подчинились ему, даже приволокли свою добычу. Вовка принюхался. Человек, лежащий в снегу, был еще жив, от него остро и притягательно пахло теплой кровью, он был сильно поранен, возможно, без сознания, но жив! И Вовка узнал его – это был пропавший дурачок Леша.

А где остальные? Где отец и его друзья?

Словно в ответ на его мысленный вопрос, между ветками замелькали огни, и послышался шум шагов, голоса.

Вовка резко рявкнул, велел стае уходить. Волки поднялись и исчезли, бесшумно, как призраки.

Теперь надо торопиться! Вовка соскочил с пня и легко, не разбегаясь, прыгнул, перекувыркнувшись в воздухе. В голове вспыхнули искры, пронеслась, кружась, поляна, и пень, и рукоятка ножа, мир встал с ног на голову и обратно.

Вовка сидел голым задом в снегу и ошарашенно оглядывался.

Мишка подполз на четвереньках, шепнул:

– Нож!

Вовка вскочил, вытащил нож из пня, сунул в ножны. Мишка бросил ему джинсы, а сам склонился над неподвижным телом Леши.

Мишка едва успел натянуть штаны, как на поляне появились люди.

Белый Царик

Свет фонаря ударил по глазам. Вовка зажмурился.

– Здесь! – радостно заорал человек. – Сюда! Я их нашел!

Со всех сторон послышались возгласы. К Вовке подбежал отец, схватил за плечи, встряхнул:

– Жив?! Ну слава богу! А Мишка, Мишка где?

– Да здесь, – устало ответил Вовка, показывая на друга. – Леша ранен, кажется, – добавил он.

Их окружили товарищи отца и… ухмыляющийся Григорьев со своими парнями. Вовка чуть не задохнулся от гнева. Григорьев, не отрывая от него взгляда, медленно перезаряжал ружье.

– Я же говорил, найдутся, – небрежно бросил он.

Вовка открыл было рот, чтоб крикнуть: «Это все он!» – но удержался. Григорьев многозначительно похлопал по прикладу ладонью. Его сын и племянник тоже были с оружием.

«Неужели выстрелит? – в отчаянии думал Вовка. – Если я сейчас заговорю, то эти трое положат нас всех…»

Он молчал, глядя на Григорьева, а в это время до Вовкиного отца дошло наконец, что сын стоит босиком на снегу в одних джинсах.

– А почему ты голый? – удивился отец.

Вовка очухался и почувствовал, как начинает замерзать.

– Так мы это, Лешу укрывали, – нашелся он.

– А ботинки? – недоумевал отец.

– Случайно сбросил, некогда было… – Вовка понимал, его ответ звучит нелепо, но отец уже не слушал, он вместе с остальными склонился над Лешей.

– Кто же его так?

– Как он жив-то еще!

– Так, мужики, давайте его на руки и в поселок!

– Вовка, оденься немедленно! – приказал отец.

Мишка, сделав страшные глаза, протянул Вовке свитер и куртку. От футболки остались одни лохмотья. Вовка сунул босые ноги в ботинки. Оделся, колючий свитер царапал кожу.

«Ну да ладно, сейчас не до того. А вот как быть с Григорьевым? Откуда он взялся? Ишь, смотрит нагло, как будто ничего не произошло. Распоряжается».

Невозмутимый Григорьев приказал парням, они привязали к лыжным палкам его тулуп, получились носилки. На них осторожно переложили Лешу. «Ты посмотри, какой заботливый!» – подумал Вовка.

Отец снял куртку, прикрыл Лешу.

– Давайте быстрее! – скомандовал.

– А я лыжи потерял, – признался Мишка.

– Не твои ли? – насмешливо спросил Григорьев. Один из парней бросил перед Мишкой его лыжи, точнее, это были Вовкины лыжи, поскольку Вовка-то бегал на дедовых.

Мишка испуганно покосился на него, но промолчал, вопросительно взглянул на Вовку, тот приложил палец к губам.

Двинулись вереницей к поселку. Впереди Григорьев, за ним его парни и Вовкин отец с другом тащили импровизированные носилки, а дальше Вовка, Мишка и остальные.

Ветер стих, снег валил крупными хлопьями, оседая на деревьях, людях и земле. Шли быстро, молча, берегли дыхание и силы.

У лесопилки их встречала толпа народа во главе с Вовкиной матерью.

Женщины бросились вперед. Завидев носилки, запричитали старухи. Григорьев прикрикнул грозно, толпа расступилась. Лешу понесли дальше, к домам. Погрузили в отцовскую машину. Отец сел за руль, с ним поехали еще двое.

Григорьев даже сказал что-то напутственное. «Он что, издевается?» – подумал Вовка.

– Веселый Новый год, – оскалился Григорьев и подмигнул Вовке.

А потом повернулся к возбужденным старухам.

– Все, бабоньки, концерт окончен, расходитесь по домам, – распорядился почти весело. – Всех с наступающим!

Жители, опустив головы, стали расходиться.

Григорьев повернулся к Вовке.

– Мое предложение остается в силе, – сказал негромко, но в голосе звучала угроза.

И ушел, следом вразвалку шагали сын с племянником.

Вовка и Мишка растерянно смотрели им вслед.

Дома мать, осмотрев экипировку Вовки, попыталась выяснить, где его футболка, почему он без носков и куда подевались шапка и перчатки. Вовка мямлил что-то невразумительное. Мишка изо всех сил поддакивал. Получилось неубедительно.

А между тем стрелки настенных ходиков неумолимо приближались к двенадцати. Скоро полночь, Новый год!

Посреди комнаты красовался накрытый стол, но никто не торопился за него садиться. Ждали возвращения мужчин.

Вовка и Миша забились в самый темный угол и тихонько обсуждали произошедшее. Их возмутил Григорьев. Теперь Вовка не сомневался в том, что Григорьев и его парни – оборотни, да и глупо было сомневаться, если сам он совсем недавно восседал на пне и завывал с волками.

Тут надо было подумать. И крепко подумать.

Например, откуда у самого Вовки такая способность – оборачиваться волком? Нож волшебный? Но это уж как-то слишком…

Мишка доказывал, что с Вовкиным дедом дело нечисто, мол, он и был тут самым главным, а после его смерти стая от рук отбилась, то есть одичала, волки на людей бросаются.

А Вовка, стало быть, наследник – княжеских кровей, то есть, точнее, волчьих, конечно. Не зря его Леша Волчьим Пастырем называл. За то, видимо, и поплатился.

– Да почему поплатился? – недоумевал Вовка. – Кому он мог помешать?

– Да Григорьеву же! – доказывал Мишка. – Помнишь, как он нас на дороге встретил? Хозяином тебя назвал! Потому что нож у тебя!

– Ну и что, у него тоже нож есть, и он сам стаю водит, – не соглашался Вовка. – Нет, тут что-то не то…

– Не то! Ты же конкурент! Не понимаешь, что ли? Стая тебя послушала! Григорьев это сразу понял! Как только ты появился, волки перестали ему подчиняться. Вот он и решил Лешу убрать, чтоб тот не болтал. Лешу убрал бы, ты бы уехал, и все шито-крыто. Никто ничего не знает.

– Выходит, Григорьев сам себе навредил, – гнул свою линию Вовка, – если бы он Лешу не тронул, то и мы ничего не узнали бы.

– Чего теперь гадать, если бы да кабы… – насмешливо протянул Мишка. – Ты лучше подумай, что нам теперь делать?

– Откуда я знаю, – огрызнулся Вовка. – Григорьев меня у лесопилки поймал, как только ты ушел. Велел за собой идти, привел на поляну, а там уже и раскрыл карты. Велел сваливать из поселка. А если я не соглашусь, то вас всех убить пригрозил.

Мишка слушал и кивал задумчиво.

– Слушай, Мишка, а ты откуда все это узнал, ну, про оборотней? Как ты вообще догадался?

– А, – небрежно отмахнулся Мишка, – читал… Я, еще когда в первый раз с волками на поляне столкнулись, подумал, неспроста нож воткнут в пень, и волки какие-то ненатуральные…

– Ага, а где ты до того натуральных видел? – усмехнулся Вовка.

– И нечего ржать! Ты сам-то теперь кто? Волчий Царик, Хозяин Лесной, – буркнул Мишка.

– Че ты обзываешься?!

– Я не обзываюсь, так в народе говорят.

– Час от часу не легче, – загрустил Вовка. Мишка промолчал. Вовка взглянул на него исподлобья и предложил: – Давай вот что сделаем: дождемся отца, узнаем, что там с Лешей, а утром уговорим всех домой поехать.

Мишка шумно вздохнул.

– Ты думаешь, я струсил? – заволновался Вовка. – Да ни фига я не струсил! Если бы дело одного меня касалось, я бы, может, еще подумал… а так, Леша уже пострадал, да гостей у нас полон дом, да родители, да бабка Матрена, ну и ты еще. А у Григорьева оружие, ты же видел. Захочет – и перестреляет всех!

– Че ты пугаешь! – возмутился Мишка. – И без тебя страшно! Думаешь, я не понимаю! Они на меня у самого поселка набросились, мордой в снег, и поволокли. Я уже думал – все! И кричать бесполезно, кто в такой глухомани услышит?! От страху чуть не окочурился! А потом остановились, я ничком лежу, голову приподнял, а кругом – волки!

Вовка слушал друга и думал: «Надо уезжать! Срочно! Увозить отсюда людей! А потом… что потом? Оставить поселок на растерзание хищникам?» А что, если Мишка прав? Что, если он, Вовка, действительно этот Пастырь, или как там его? Царик? Он попытался вспомнить имя, которым назвал его Григорьев. Имя, похожее и непохожее на его собственное и одновременно звучащее как «волк». Вольх? Кажется, Вольх, и отчество такое – Всеславьевич… Кто такой этот Вольх Всеславьевич?

– Мишка, кто такой Вольх Всеславьевич? – не удержался Вовка.

– Кто? – переспросил Мишка. Вовка повторил.

– Не знаю… а откуда ты это имя взял?

– Григорьев назвал.

– Кого?

– Да меня же! – сказал Вовка.

Мишка задумался.

– Эх, был бы Интернет! – с досадой произнес он.

Их позвали к столу. Гости и хозяева хоть и уселись, но к еде не притронулись. Посматривали на пустые стулья и на часы. Вовкина мать то и дело подходила к окну, прислушивалась.

Часы начали бить полночь.

Открыли шампанское, но скорее по привычке, без энтузиазма. Над столом висела молчаливая тревога.

Но в этот момент за дверью послышался шум и голоса. Топот ног. Женщины всполошились, бросились встречать.

Вовкин отец и двое его друзей ввалились в комнату, возбужденно переговариваясь.

Вовка с Мишкой, переглянувшись, тоже подошли к вошедшим.

– Успели! – весело крикнул отец.

– Ну как там? – набросились с расспросами.

– Отлично! По дороге думали, не довезем, а в больнице он в себя пришел!

– Ну слава богу!

Женщины, смеясь, торопливо начали совать всем в руки бокалы.

Мужчины на ходу сбрасывали куртки.

После шумных поздравлений с Новым годом посыпались вопросы.

– Ну, расскажите же! – требовали женщины.

– Да что рассказывать, – начал отец. – Всю дорогу гнали как угорелые, приехали в район, еле дождались, пока к нам врач выйдет. Я его за грудки схватил, трясу. Он мне милицией грозит! В общем, смех и слезы! Потом на Лешу взглянул, говорит: «Этого в морг надо…» А наш дурачок возьми да глаза открой! Ну, тут, конечно, забегали, на каталку положили и увезли. С врачом мы помирились, коробку конфет ему подарили.

Все рассмеялись.

– Завтра, точнее сегодня, поедем проведать, – пообещал Вовкин отец.

Вовка толкнул Мишку в бок, показал глазами на отца.

– Кажется, они не собираются уезжать… – шепнул он.

Взрослые уселись за стол, заговорили разом. Женщины начали спрашивать, правда ли, что в лесу много волков. Бабка Матрена подтвердила.

– Так, значит, этого парня волки погрызли? – испуганно уточнила мамина подруга.

– Похоже на то, – подтвердил товарищ отца. – Рваные раны по всему телу, как он жив остался, не пойму…

– Ой, а мы хотели на лыжах покататься!

– На большую компанию не нападут…

– Если будет хорошая погода, то почему бы и нет? Днем-то не опасно…

– А откуда столько волков?

– Расплодились в последние годы…

Вовка слушал все эти разговоры и понимал: взрослые намереваются остаться.

– В лес без оружия лучше не соваться, – подал голос отец, – мне и Григорьев то же самое говорил.

Стали расспрашивать о Григорьеве. Отец рассказал то, что Вовка знал и без него. Мол, приехал давно, совсем еще молодым, и поселился в этом поселке. Женился, сын уже взрослый, с ним живет. Жена умерла… Вообще странный человек, грамотный, непьющий, мог бы в город податься или в район. У него свой трактор, на жизнь зарабатывает тем, что весной пашет огороды, что-то возит, летом на рынке торгует. И главное, сын при нем. Хоть бы сына-то учиться послал!

Вовка слушал-слушал, пока глаза не начали слипаться.

Мишка, тот давно дремал, сидя на стуле.

Мама заметила это и отправила их спать.

Последний в роду

Вовка и сам не понял, как очутился на поляне, на пне его поджидал давешний старик. Увидев Вовку, улыбнулся, молча встал, поманил его, Вовка подошел. Он знал, чего хочет дед. Достал нож, вонзил в пень, старик прыгнул, и, как в замедленной съемке, Вовка увидел превращение человека в огромного белоснежного волка.

Вовка засмеялся и прыгнул следом.

Вот он уже мягко приземлился рядом. Волчье тело спружинило. Вместо рук Вовка увидел две лапы, покрытые белой шерстью, а прямо на него смотрели волчьи, нет, почти человеческие глаза. Вовкина голова не дотягивалась до головы белого оборотня.

«Я по сравнению с ним – волчонок», – подумал Вовка.

А белый волк посмотрел на него и произнес, нет, не словами, волки не умеют разговаривать, он произнес по-своему, но Вовка понял:

– Ну, здравствуй, Вольх Всеславьевич!

– Здравствуй, – ответил Вовка, – только меня зовут Вовка, а ты кто?

– Дед твой, или не узнал? – Волк усмехнулся. Или скорее оскалился, но все-таки его оскал был больше похож на улыбку.

– Дед! – удивился Вовка. – Вот это да! Прости, не узнал… Я ведь совсем не помню тебя.

– Что ж, вот и свиделись, – ответил дед.

– А почему ты назвал меня Вольхом? – удивился Вовка.

– Потому что это твое настоящее имя. Ведь в тебе, внук, течет очень древняя кровь. Ты последний потомок некогда великого княжеского рода.

Вовка с сомнением покачал головой.

Волк толкнул лапой пень, и тот мгновенно распался, а под ним лежала книга.

Таких книг Вовка никогда не видел: огромная, заключенная в заплесневелый кожаный переплет, с тяжелыми бронзовыми застежками, позеленевшими от времени.

Щелкнули застежки, и книга раскрылась сама собой.

Перед Вовкиными глазами побежали строчки с полуистершимися письменами, он не понимал как, но читал книгу или книга читала его. Мелькали потускневшие рисунки, наливались красками, оживали.

Он увидел молодую женщину в старинных одеждах, она бежала по лесу, а за ней гнались волки.

Женщина вскрикнула и упала как подкошенная. А волки собрались вокруг, но не тронули ее. Постояли и разбрелись.

Вскоре появились люди, они подняли женщину и принесли в поселение. Вовка видел частокол из плотно пригнанных бревен, а за ним низкие избенки и княжеский терем…

Женщина была молодой женой князя. И она ждала ребенка.

Ее внесли в горницу, положили на широкую лавку. Толпилась челядь. Люди испуганно расступились, давая пройти человеку в темных одеждах. Он был похож на колдуна. Но Вовка догадался, что это волхв. Он склонился над княгиней, что-то сделал, и она пришла в себя.

Князь и княгиня волновались за ребенка, но волхв успокоил их, предсказав рождение великого богатыря.

В положенное время родился здоровый ребенок. Княгиня вызвала волхва, тот осмотрел новорожденного и подтвердил свое предсказание.

С первых лет жизни маленький княжич удивлял всех своими странными выходками, он то и дело исчезал из дома, потом появлялся как ни в чем не бывало. С ровесниками ему было скучно, он предпочитал общество мудрого волхва, рано выучился читать и писать, а потом и вовсе поступил в обучение к волхву.

Его мать не препятствовала, она одна знала о том, что ее сын умеет обращаться в волка. И еще она знала, что во время своих отлучек он рыщет по лесам с волчьей стаей, и стая ему подчиняется. Маленький княжич в пятилетнем возрасте стал вожаком стаи. Вскоре люди заговорили о белом волке – Волчьем Пастыре, а кое-кто стал шептаться, что, мол, младой княжич не иначе как злой колдун и по ночам в зверином облике нападает не только на домашний скот, но и на людей, путников, заночевавших в лесу, охотников или крестьян. Опасаясь за жизнь сына, княгиня согласилась отдать его волхву на воспитание. Он убедил ее в том, что княжича необходимо пока спрятать от людских глаз, до тех пор, пока он не подрастет и не научится пользоваться своими способностями.

А через несколько лет к избушке волхва пришли люди и позвали княжича, чтоб он вернулся и начал ими править, так как отец его погиб, а мать умерла.

К ним вышел юноша, почти мальчик, или отрок: беловолосый и голубоглазый…

Вовке показалось, что он видит свое отражение, и он очнулся.

И вот уже вместо волка снова сидит перед Вовкой седоволосый старик, и сам Вовка вновь превратился в человека.

И книга исчезла. Все так же торчал посреди поляны трухлявый пень, на нем сидел дед и усмехался в белую бороду.

– Выходит, это правда, – вздохнул Вовка, – я оборотень!

– Нет, – покачал головой дед, – ты человек! Помни это!

Вовка проснулся, в окно смотрело морозное зимнее утро.

Леша

Взрослые проснулись поздно, ближе к полудню. Еще бы, накануне все устали, да и ночью практически не спали. Одна бабка Матрена с самого утра была на ногах, затопила печь, гремела посудой…

Вовка и Мишка натаскали дров, принесли воды из колодца, слазили в подпол за соленьями и вареньями.

Друзья нервничали. Выскакивая на улицу, поглядывали через забор. Вовке не надо было расспрашивать Мишку, он и так знал, тот думает о том же – о Григорьеве.

Вовка так ничего и не придумал, Мишка, видимо, тоже. Чтоб как-то переключиться с тревожных мыслей, Вовка рассказал другу свой сон.

– Вот не знаю, правда это или только мое воображение, – засомневался он.

Мишка ухватился за его рассказ, как утопающий за соломинку.

– А раньше тебе что-нибудь похожее снилось?

– Ну, было пару раз, – пожал плечами Вовка, – один раз я даже с кровати упал, – усмехнулся он.

– Вот видишь! – воодушевился Мишка. – Значит, сон не простой, а со смыслом! – Он даже поднял указательный палец и лицо сделал важное.

– Что я должен видеть?! – разозлился Вовка. – Толку мне от этого сна? Если я ничего не понимаю и сделать ничего не могу! Вот явится Григорьев со своими амбалами, и что?! У них ружья! Будь я хоть трижды княжеским отпрыском, только пуле все равно! Расстреляют нас тут как миленьких, всех положат!

Мишка растерянно моргал.

– Нет, ну ты все-таки загнул, – забормотал он. – Мы же не в Средневековье каком-нибудь диком, на дворе третье тысячелетие и все такое…

Вовка не выдержал и расхохотался:

– Мишка, ты посмотри вокруг! В поселке, кроме электричества, ни фига не работает. Тут даже телефоны не берут. О чем ты вообще? До района девять километров лесом, в поселке, считай, одни старики. А вокруг рыщут волки, и, судя по всему, Григорьев у них за старшего. А ты говоришь, загнул. Если мы не уедем, то нас просто убьют, а сами в лес подадутся. И никто их не отыщет. Да и какой нам прок, даже если отыщут? Мы-то уже мертвые будем!

Они стояли у крыльца и спорили, причем Вовка все повышал голос и не заметил, как перешел на крик.

– Эй, друзья мои, вы чего ссоритесь? – удивился Вовкин отец, выглядывая из-за двери.

Вовка опомнился:

– Ничего, пап, это мы просто поспорили… Слушай, а когда мы Лешу проведывать поедем?

– Думаю, через час, – ответил отец и скрылся в доме.

Вовка вздохнул. Мишка тоже вздохнул.

– Вот что, – решил Вовка, – главное, чтоб сейчас все в район отправились. Григорьев увидит, как мы уезжаем, и успокоится. Хотя бы на время. А если мне не удастся уговорить родителей, то я сам к Григорьеву пойду, поговорю…

Мишка покрутил пальцем у виска.

– Больной, что ли? Прямо в лапы к этим… – Он взглянул на Вовку и добавил: – Зверям.

Вовка понял, что он хотел сказать сначала, и усмехнулся:

– Они, может, и звери, да я человек! – с гордостью заявил он, вспомнив слова деда.

Их позвали к столу. Друзья напустили на себя беспечный вид и пошли в дом.

После позднего завтрака или обеда взрослые решили наконец ехать в район.

По дороге Вовка осторожно начал намекать отцу, что неплохо было бы вернуться в город. В поселке скучно, делать нечего, да еще и волки рыщут…

– Я что, – ответил отец, – как все решат, так и будет.

Гости явно колебались, кто-то высказал желание уехать. Но мама заявила, что вот так бросить бабку Матрену в одиночестве неудобно, они и так слишком редко ее навещают.

Вовка понял: минимум до завтра взрослые останутся.

Его опасения подтвердились, когда они заехали в районную больницу.

– Сбежал ваш раненый, – сообщила женщина в окошке регистратуры.

– Как сбежал? – опешил отец.

– А так! – Она развела руками. – Из палаты ушел. Окошко открыл, шельмец, и выпрыгнул!

– Да ведь он без сознания был! – всполошились женщины.

– Оклемался, видать, – вздохнула медсестра.

– Но это невозможно!

– Ох, милые, еще и не такое возможно! Он вам кто, родственник? – сочувственно спросила она.

– Нет, просто сосед…

– Понятно… Да вы не волнуйтесь, в милицию заявили, его ищут. Родные у него есть?

– Нет никого, кажется, – покачал головой отец.

Медсестра повздыхала, на том разговор и окончился.

Вся компания в полной растерянности вышла на улицу. Вовка и Мишка молча переглянулись. Угасла последняя надежда.

Взрослые яростно спорили, что теперь надо делать.

– Он же без одежды!

– Замерзнет!

– И куда его понесло?

– В поселок подался, домой?

– Домой? Девять километров в больничной пижаме?

– Ужас!

Они заехали в милицию, где, кроме дежурного, никого не было, да и тот сонно зевал.

Да, заявление из больницы поступило сегодня утром…

Нет, никаких сведений больше не было…

Скорее всего отсиживается у каких-нибудь знакомых.

Вообще дежурный хотел поскорее отделаться от назойливых посетителей, мешавших ему смотреть телевизор.

– Езжайте домой, – посоветовал он, – найдется ваш дурачок, никуда не денется.

Естественно, в город никто не уехал, все вернулись в поселок и первым делом отправились в Лешин домишко.

Еще издали заметили, как из трубы валил дым.

Вовка и Мишка рванули бегом. Дверь была заботливо прикрыта. Они ворвались без стука и замерли на пороге.

Леша, завернутый в какое-то тряпье, сидел у печки и блаженно улыбался, протягивая к огню руки. От ужасных ран, покрывавших его лицо и руки несколько часов назад, не осталось и следа.

Он повернул голову на шум, увидел мальчишек и расплылся в улыбке. Вскочил, поклонился низко и пропел:

– Исполать тебе, Хозяин Лесной!

Вовка оторопело смотрел на него, не зная, что и думать.

Мишка опомнился первым:

– Леша, ты как сюда попал?

– Пришел, – с готовностью доложил тот.

– Пешком? – зачем-то уточнил Мишка.

Тут подоспели и взрослые. Столпились в дверях, заговорили разом.

– Гости! – обрадовался Леша. – Проходите, проходите!

Вовкины родители и их друзья окружили Лешу, попытались расспрашивать.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – тихо спросил Вовка.

– Ничего не понимаю, – отозвался Мишка, – если только… – Он покачал головой, но больше ничего не сказал.

А потом в Лешином домишке стало совсем тесно. Явились соседи. И снова ахи да охи, расспросы, предположения. Только от Леши разве чего-нибудь добьешься!

Пока взрослые суетились и бегали туда-сюда, Вовка то и дело посматривал на дверь, не появится ли Григорьев…

Ситуация окончательно зашла в тупик. Теперь Вовка не мог уехать, потому что в поселке оставался абсолютно беззащитный Леша, и остаться не мог, ведь Григорьев взял с него слово…

Григорьев не появился. Зато соседи притащили Леше кое-какую одежду и обувку. У кого-то нашлась телогрейка, у кого-то валенки. Вовкин отец отдал запасной свитер, захваченный из дома.

Все удивлялись, как это Леша сумел добраться до поселка, сходились на том, что его кто-то подбросил, ведь не мог же он пешком топать девять километров. Леша со всеми соглашался и всем кивал. Ему очень нравилось внимание, а особенно обновки. Он надел на себя все, что ему принесли, и счастливо смеялся.

– Его нельзя одного оставлять, – сказал Вовка отцу, – а то опять сбежит.

Сердобольные старушки стали звать Лешу к себе.

А Леша нет-нет да и поглядывал на Вовку, словно хотел что-то сказать, но при всех не решался.

Когда соседи стали потихоньку расходиться, дверь широко распахнулась и впустила Григорьева. Он вошел, обвел взглядом присутствовавших, чуть задержался на Вовке, молча кивнул. Леша, увидев его, забился в угол и там затих.

– Ну что тут у вас? – сурово спросил Григорьев.

Ему стали наперебой рассказывать, он рассказчиков остановил, поморщившись:

– Это я его подобрал на дороге. Смотрю, идет в больничной пижаме…

Кажется, всех удовлетворило такое объяснение.

– А вы, стало быть, не уехали, – он тяжело уставился на Вовку.

– А мы хотели, – Вовка бесстрашно выступил вперед, – только куда же мы уедем, если с Лешей непонятно что? Нам в больнице сказали, что он сбежал, не могли же мы его бросить.

Григорьев выслушал, сверкнул глазами.

– Ничего не случится, – буркнул, – не стоило беспокоиться. Можете спокойно уезжать, – он сделал ударение на слове «спокойно».

– Может, завтра, – задумчиво проговорил Вовкин отец.

– Вот завтра и поезжайте, – поддержал Григорьев, – погода портится, оттепель… Чего тут сидеть…

Григорьев говорил спокойно, но Вовка видел, как он с трудом сдерживает закипающий гнев, как поблескивают желтым его глаза.

«Мы ему мешаем! – думал Вовка. – Он бы с огромным удовольствием убил нас всех прямо сейчас, но сдерживает себя. Почему? Боится? Не такой уж он и всемогущий. Даже если и оборотень, но все-таки живет с людьми, делает вид, что подчиняется человеческим законам. Кто он такой? Откуда взялся? Как стал таким? И чего он добивается? Ясно, огласка ему ни к чему. Не станет он нас убивать, пугает… Это тебе не беззащитного дурачка Лешу в лес затащить. Если бы не мы, никто и не хватился бы. А нас хватятся, понаедут, будут разбираться и разберутся. Нет, Григорьев хочет остаться в тени. Точнее, он хочет, чтоб мы умотали поскорее и не мешали ему. Пугает… Пугает», – уговаривал себя Вовка, но, поглядывая на Григорьева, понимал, этот может убить, и убивал… не раз.

Между тем Вовкин отец предложил оформить Лешу в какое-нибудь специальное заведение, потому что ведь трудно ему одному…

Григорьев против этого начал решительно возражать. Мол, Леша не один, в поселке его любят и пропасть не дадут. А в доме для душевнобольных он точно затоскует и все равно сбежит. Говорил он весьма убедительно. Отец не мог не согласиться.

– Эй, Алешка, айда со мной, – позвал Григорьев.

Леша пискнул что-то, но с места не сдвинулся.

Вовка понял: Леша боится.

Выручил отец, он начал расспрашивать Григорьева о чем-то, о рыбной ловле, охоте… В итоге они вместе вышли на улицу. Остальные потянулись следом. Наконец в доме остались только Вовка, Мишка и Леша.

Вовка кинулся к дурачку.

– Леша, – горячо зашептал он, – ответь, это Григорьев тебя привез домой?

Леша отрицательно затряс головой. Он все еще испуганно жался.

– Как же ты добрался? – Мишка был явно потрясен.

– Я бежал, – с готовностью ответил Леша.

Друзья переглянулись.

– Я умею быстро бегать, совсем как ты, – попытался объяснить Леша Вовке.

Тот выслушал, даже кивнул, но в голове у него по-прежнему это не укладывалось. Девять километров, в одной пижаме и тапочках, по морозу! Что-то тут не то…

– Я как ты, – настаивал Леша, – а дядька Савка злой!

Вовка насторожился.

– Леша, – осторожно начал он, – а зачем ты с волками убежал?

– Я не убежал, не убежал, – горячо зашептал Леша, – братцы меня спасли! Дядька Савка и его волколаки совсем заели! Зачем, говорит, с Хозяином знаешься?!

Вовка и Мишка слушали его и ничего не понимали.

– Погоди, – попросил Мишка. – Какие братцы?

Леша засмеялся и ткнул в Вовку пальцем:

– Вот он знает…

– Да ничего я не знаю! – возмутился Вовка.

Леша вскочил и запрыгал по комнате:

– Знаешь, знаешь! Волчий Пастырь!

– Ты опять за свое! – прикрикнул Вовка. – Какой еще пастырь?!

Но Лешу было не удержать, он так распрыгался, что упал на четвереньки, закружился, кувыркнулся, полетела в стороны одежда, и вот уже не Леша скачет по комнате, а молодой волк.

– Вовка! – прошептал испуганный Мишка. – Да ведь он тоже! И без ножа обернулся!

Вовка смотрел во все глаза и не верил.

Волк подкатился к нему, лизнул руку и лег на пол, перевернулся на спину, подставил брюхо, как будто просил: «Почеши!»

– Фантастика! – прошептал Мишка.

Вовка присел на корточки и осторожно потрепал волка по животу. Тот взвизгнул от удовольствия.

– Да-а, – протянул Вовка, – час от часу не легче.

– Никогда в жизни… – бормотал Мишка, – ничего подобного…

– Это точно…

– Слушай, а может, они тут все такие? – предположил Мишка.

– Кто – все? – нахмурился Вовка.

– Да жители в поселке, – Мишка разошелся, глаза блестели, – ночью волками рыщут, днем – люди как люди. Ты же видел, как они Григорьева боятся, он тут у них за главного.

Вовка глянул хмуро:

– Еще чего! Выходит, раз мой дед был оборотнем, значит, и бабка Матрена? И родители тоже?

Но Мишку не так-то просто было сбить с толку.

– Да ты не злись! Сам подумай, ты же внук своего деда, а твой отец – сын, ну и так далее. Бабка Матрена – кровь-то одна.

– Значит, и мама моя тоже? – взъелся Вовка.

– Ну, я не знаю, – Мишка немного струхнул.

– Не знает он, – проворчал Вовка, – зато я знаю! Мой дед, может, и был оборотнем. А бабушка вообще ни при чем, как и мама. И отец никогда волком не оборачивался. Да у нас в семье даже намека на это не было!

Волк-Леша поднялся на лапы, отряхнулся и снова – кувырк! Стал человеком, только шерсть полетела в стороны. Стоит голый, улыбается глупо.

– Ну что, – буркнул Вовка, – наигрался? А теперь одевайся и рассказывай все, что знаешь! И без фокусов! – Он погрозил пальцем.

Леша радостно кивнул, натянул штаны и свитер и с готовностью уставился на Вовку.

– Ты кто? – грозно начал Вовка.

– Я? Леша! – тут же ответил дурачок.

– Знаю, что не Петя. Откуда ты такой?

– Отсюда, – Леша потыкал в пол пальцем.

«Нет, так я ничего не добьюсь», – подумал Вовка.

Ему помог Миша:

– А Григорьев, он кто?

– Дядька Савка злой! – округлил глаза Леша. – Злой волколак! Пришлый! Давно пришел, Хозяину кланялся, просил…

– Погоди, – остановил Вовка, – кому кланялся?

– Деду твоему, – ответил Леша, – Лесному Хозяину.

Внезапно он как будто даже поумнел, заговорил спокойно, четко произнося слова, даже улыбаться перестал:

– Давно было, я еще маленький совсем, играл за огородами, мать куда-то отлучилась. Из леса волк выскочил, я не испугался, думал, собака, у нас тогда волков никто не видел. Я его позвал, погладить хотел. А он оскалился и прыгнул… Дальше я ничего не помню. Очнулся – кругом лес. Я лежу, а надо мной два волка, тот, что на меня напал, и другой, белый, большой такой. И белый тому лапой врезал, тот и упал, покатился, заскулил. Потом пополз на брюхе к белому. Мне страшно стало, но я даже заплакать не мог, обессилел.

Смутно помню, как волки куда-то исчезли, а вместо них надо мной склонился твой дед, рядом с ним еще какой-то незнакомый человек. И дед меня на руки поднял, в поселок понес, ну и тот рядом пошел. Дед все говорил что-то, успокаивал меня.

Дома-то крик поднялся. Мать думала, что помру. А я не помер. Быстро оклемался. А дед твой все время заходил к нам, проведывал меня. А потом уж и я стал к нему бегать… Он меня учил… всему учил. Ты, говорил, Леша, теперь способность имеешь, редкую способность. Никто так не может, только ты да я… Да… потому что я с тех пор умел волком оборачиваться. Другие меня дурачком считали, а я не дурачок!

Леша замолчал, задумавшись.

Вовка подождал немного, спросил:

– А Григорьев? Тот волк Григорьевым оказался?

Леша вздохнул, как будто возвращаясь в реальность, посмотрел на Вовку затуманенным взглядом, кивнул.

– Не волк он, а волколак, оборотень. Он меня покусал, порвать хотел, да дед твой не дал. Савке идти было некуда, он и вымолил у деда прощение и слово дал – жить тихо, никому не вредить. И дядька Савка слово держал, пока дед жив был… а потом сам решил стать Хозяином. И сына своего Ваську не пожалел, и племянника обратил, и жену в гроб загнал!

Леша вскочил, подбежал к двери, выглянул на улицу, дверь захлопнул и накинул крючок. Вернулся к ребятам, зашептал:

– Только ему не стать Пастырем. Не стать… Волки его не слушают. Боятся… волки его боятся, а он – тебя.

Мишка хлопнул себя по коленям.

– Я так и знал! – вырвалось у него.

– Да что ты знал! – прикрикнул Вовка. – Тоже мне, знаток нашелся!

– Не кричите, – испуганно попросил Леша, – а то еще услышат…

– Ты же сам сказал, что Григорьев меня боится, – невесело усмехнулся Вовка.

Леша торжественно и тихо произнес:

– Потому это ты Белый Царик, Вольхова кровь, в тебе сила есть! Дед твой перед смертью нас к себе вызвал и с каждого слово взял. А еще велел мне за дядькой Савкой приглядывать, ну и к тебе присматриваться. Я бы тебе не открылся, кабы не Савкины зверства. Он в прошлом году человека убил, и этой зимой опять… Волков на людей натравливает. Я ему говорил, он только зубы скалил да грозил и меня порвать. Совсем распоясался! – И вдруг Леша неожиданно рассмеялся тихим таким смешком. – А тут ты! Вот он хвост-то прижал! Настоящего Хозяина почуял! Теперь ты ему спуску не дашь! – добавил Леша.

– Да с чего ты взял, что он меня послушает? – оторопело переспросил Вовка. – Он мне вчера в лесу угрожал, Мишку его волколаки похитили, тебя вон погрызли, еле живой остался.

Леша снова захихикал.

– Ничего, мне это ничего… И друга твоего они бы не тронули, поостереглись бы. – Леша давился смехом. – А помнишь, как он испугался, когда нож-то его из пня вытащили?!

– Разве он испугался? – удивился Вовка.

– Конечно! – подтвердил Леша. – Без ножа он навсегда волком останется. А кому охота?

– Так-так-так, – быстро заговорил Мишка, – значит, ты все знал и следил за Вовкой? Так? А Григорьев следил за тобой и решил отделаться от тебя, как от ненужного свидетеля? А тебя, выходит, волки спасли?

Леша снова захихикал, глупое выражение наползло на его лицо, словно маска:

– Братцы, братцы, – забормотал он.

Мишка подошел, взял его за плечи, встряхнул, но Леша лишь счастливо смеялся да с восторгом смотрел на Вовку.

– Просветление кончилось, – вздохнул тот, – а как складно говорил, я даже подумал, что он не дурачок, а притворяется.

Мишка отступил от Леши.

– Ну что теперь делать будем? – спросил он.

– А я не знаю! – Вовка развел руками. – Волколаки, князьки, царьки, ножи магические… Наговорил всего, а только что с дурака возьмешь? Кто ему поверит?

– Да он и в живых-то остался только потому, что дурачок, – напомнил Мишка.

Вовка задумался.

– Ясно одно, – наконец произнес он, – Лешу надо спрятать, а еще лучше – вообще из поселка увезти.

Мишка согласился.

Друзья решили пока забрать Лешу к себе, а там видно будет.

Магический нож

Когда они пришли домой, выяснилось, что гости разъехались. У Вовки немного отлегло от сердца. К тому же теперь освободилось место для Леши, и никто особенно не возражал против его присутствия.

Раскладушку для него Вовка самолично принес и поставил рядом со своей кроватью. Он хотел, чтоб Леша все время был на глазах, мало ли что взбредет в голову этому дурню.

Ночью он долго не мог уснуть, все прислушивался к ровному дыханию спящего Леши, к вою ветра в печной трубе, к звукам, доносившимся с улицы.

А потом как-то сразу, вмиг очутился в темном помещении. Непонятно, то ли пещера, то ли изба, но уж очень закопченные стены, и потолка нет. Зато в печи бушевал огонь, а перед печью стояла наковальня, и темные фигуры неподвижно застыли вокруг.

«Кузница!» – догадался Вовка. А потом узнал волхва, того, что воспитывал маленького княжича. И княжич стоял здесь же, на лбу повязка, кожаный фартук поверх простой рубахи и штанов.

Вот княжичу подали щипцы, он выхватил ими из печного зева раскаленный прут, положил на наковальню. Волхв протянул ему молот, и княжич принялся плющить пруток, да так быстро и ловко, что от него только искры летели.

У наковальни стояли жбаны, наполненные какой-то жидкостью. Работа кипела. Кто-то раздувал огонь в печи, волхв подавал инструменты, княжич ловко орудовал ими, поворачивая заготовку так и эдак. Темные фигуры волхвов вокруг нараспев читали какие-то непонятные слова, вроде заговора или молитвы.

Раскаленную заготовку по очереди опускали в жбаны с жидкостями. Поднимался густой пар и уходил столбом куда-то вверх.

«Что же он кует? – думал Вовка. – На меч вроде не похоже, слишком маленький… Да ведь это нож!» – догадался он.

Вдруг резко замолчали голоса поющих. Мгновенно погас огонь в печи. Стало совсем темно.

Но кто-то распахнул дверь, и люди потянулись на улицу.

А там было почти светло. Взошла полная луна.

Волхв кивнул княжичу, и тот, развернув рогожу с лезвием, поднял вверх руки. Другие волхвы окружили его и снова забормотали, запели.

«Это они нож луне показывают, что ли? – подумал Вовка. – Как все сложно!»

Семь раз входили в кузню волхвы и княжич, и семь раз выносили нож, купали в ночной росе и утренней, закапывали в землю, окропляли соками трав. И наконец на седьмое утро княжич вынес готовый нож из кузни и протянул его солнцу. Лезвие блеснуло красным. В последний раз пропели волхвы, их лица были темны от бессонницы и усталости, но нож вышел то что надо. Совсем такой же, как у Вовки под подушкой…

Под подушкой? Вовка проснулся и нащупал нож.

– Вот ты какой, – прошептал он, – особенный…

Наступило утро, туманное и пасмурное.

Оттепель.

Вовка, спустив ноги с кровати, рассматривал дедов нож. Тот или не тот, гадал он.

Волколаки

Родители собрались уезжать. Спросили: «Вы с нами?»

Вовка покосился на Мишку, тот смотрел на него упрямо. Перевел взгляд на Лешу. Но тот был безмятежен, сидел за столом, ел булку и улыбался.

– Я, наверное, останусь, – Вовка постарался говорить равнодушно, – а Мишу захватите с собой.

– Че это? – вырвалось у Мишки.

Родители рассмеялись:

– Гонишь друга? – спросил отец.

– Да нет… я… в общем… я думал, ему тут скучно, – промямлил Вовка.

– И ничего не скучно, – Мишка засопел от обиды. Ясное дело, уезжать ему не хотелось. Странный человек, его чуть волколаки не погрызли, друг у него – оборотень, а ему – хоть бы хны!

– Ну ладно, оставайся, – нехотя согласился Вовка. И добавил: – Сам же завтра запросишься домой.

– Захочу, так и уеду, – буркнул Мишка.

Родители послушали их перепалку и отмахнулись:

– В общем, так, вы тут разбирайтесь, а мы поедем. Условия прежние: по лесу без дела не шататься, и вообще вечером лучше сидеть дома.

– Кстати, – добавил отец, – я Григорьева попросил, чтоб он за вами присматривал.

– Что?! – хором воскликнули друзья.

– Чего вы орете? – удивился отец. – Нормальный мужик, единственный тут, между прочим. Вчера я ему сказал, что мы, возможно, уедем, а вы захотите остаться. Причем имейте в виду, он не слишком доволен!

Вовка хмыкнул. Еще бы Григорьев был доволен! Да Вовка ему, судя по всему, как бельмо на глазу. Но он не уедет! Пока не разберется со всем, что тут происходит. Насчет своего обещания он больше не волновался. Григорьев нарушил свое слово, данное Вовкиному деду. А раз так, то теперь Вовка несет ответственность за то, что тут происходит. И еще неизвестно, кто кого!

Он хорохорился, но страх холодным комком сидел в груди. Днем Григорьев едва ли решится напасть на родителей. И все-таки он может перехватить их по дороге. С другой стороны, если они не уедут, будет еще хуже. Эх, если бы ничего этого не случилось! Нет, не нападет! Ведь в этом случае Вовка ни перед чем не остановится! Ну да, а что он может? Что он знает, кроме тех баек, что рассказал деревенский дурачок?

Баек ли? Вчера этот дурачок на глазах у Вовки и Мишки обернулся волком, а это уже не байка.

Такая каша в голове, хоть караул кричи!

А что, если проводить родителей до райцентра?

– Мишка, – Вовка схватил друга за руку и дернул к себе, – слушай, надо поехать с родителями до района, скажем, что хотим в кино сходить, а?

Миша уставился непонимающе, но скоро до него дошло:

– Боишься, что волколаки нападут?

– Угу…

Мишка задумался:

– Да, могут… Твои ведь ничего не подозревают, если Григорьев выйдет на дорогу – непременно остановятся, чтоб подвезти по-соседски. Тут он их и… – Мишка взглянул Вовке в глаза и замолчал.

– Вот именно, – сквозь зубы проговорил Вовка.

– А как же бабка Матрена и Леша? – зашептал Мишка. – Пока мы будем ездить, Григорьев со своими молодцами на них напасть может. Увидит, что мы отчалили, и обрадуется.

– Да, – нехотя согласился Вовка, об этом он как-то не подумал.

Пока они совещались, родители собрались ехать.

Друзья заметались, не зная, что предпринять.

– Да что вы дергаетесь? – удивился отец.

– Ничего, так, – крикнул Вовка в ответ и быстро сказал Мишке: – Я к Григорьеву!

Он наскоро простился с родителями, накинул куртку и выскочил из дому, Мишка рванул за ним.

Он догнал его на улице, пошел рядом. Вовка набросился на него:

– Ну куда тебя несет?!

– Не ори! – Мишка в долгу не остался. – Если тебя прикончат, то и мне не жить. Или ты думаешь, что Григорьев меня пожалеет? – Он криво ухмыльнулся. – В лучшем случае сделаюсь оборотнем…

Вовка с досады сплюнул. Даже выругался.

– Делай что хочешь!

– А ты героя из себя не строй! Зачем идем?

– Караулить, – бросил Вовка. – Если Григорьев дома, то я не дам ему уйти. А если его нет, значит, на лыжи и бегом за родителями.

– А если он просто куда-нибудь ушел? По делу? – не отставал Мишка.

– Значит, просто прокачусь, – отрезал Вовка, – что ты пристал! Если, если!

– Что ты злишься? – миролюбиво спросил Мишка. – Я же просто предполагаю.

– И я предполагаю.

Друзья подошли к дому Григорьева.

Вовка посмотрел на раскисший снег у забора. Ворота не открывались, следов от трактора не было.

– Не выезжал, – произнес Вовка.

– Похоже, он дома, – заметил Мишка.

Дом Григорьева в отличие от остальных поселковых домов был окружен высоким крепким забором из плотно пригнанных досок. Из-за забора была видна крыша, дым тянулся из трубы.

Друзья остановились напротив ворот. Вовка, насупившись, разглядывал логово волколака.

Вдруг калитка в воротах распахнулась, и оттуда выглянул ухмыляющийся парень, кажется, племянник Григорьева.

– Ну че встали? – пробасил он. – Коли в гости, то заходите, а нет, так проходите мимо, нечего тут пялиться.

Вовка замялся, глянул на Мишку, тот тоже моргал растерянно.

– Испугались, что ли? – насмешничал племянник.

– Кого, тебя? – Вовка фыркнул от возмущения. – Мы к Григорьеву, – небрежно сообщил он. – Дома?

– Ага, – племянник шире распахнул калитку, – ждет, – загадочно добавил он.

Вовка быстро прошептал Мишке:

– Иди домой! – и шагнул к воротам.

Но Мишка и не подумал послушаться.

У калитки произошел небольшой затор. Вовка постарался оттеснить друга, но Мишка напирал, в итоге вскоре все втроем, включая пресловутого племянника, очутились во дворе. Калитка захлопнулась, бухнуло, низко загудела тугая пружина.

Племянник подтолкнул Вовку к крыльцу. Деваться некуда, пришлось подчиниться.

В темных сенях Мишка зацепился за что-то, зазвенело, покатившись, ведро. Вовкино сердце гулко било по ребрам.

Племянник распахнул дверь в комнату.

Друзья медленно вошли, опасливо оглядываясь по сторонам.

Ничего необычного в комнате не оказалось. Дома в поселке типовые, похожи один на другой. Разница только в пристройках да внутреннем устройстве. А так: у окна стол, вокруг него грубый топчан и табуретки, слева – в небольшом закутке кухня и печь. Прямо – еще одна комната.

Григорьев сидел у стола на табурете и смотрел прямо на Вовку. Вовка не отвел взгляда, хоть и боялся.

– Явился-таки, – недовольно поморщился Григорьев.

– И тебе добрый день, – парировал Вовка.

– Ишь ты, смелый, – оскалился Григорьев. – Видать, плохо я тебе объяснил в прошлый раз, непонятно.

– Что ж непонятного, – медленно процедил Вовка, – очень доступно объяснил. Только забыл кое-что добавить.

– И что же? – прищурился волколак.

– А то, что ты слово свое нарушил. – Вовка старался не показывать страх, хотя у него дрожали поджилки.

Григорьев недобро оскалился.

– Наболтал Лешка-дурак! Надо было его раньше кончить, пожалел… Эй, племяш, – обратился он к молчаливому парню, стоявшему у притолоки, – отбери-ка у него нож.

Парень шевельнулся, лениво оторвался от стены, подошел вразвалку к Вовке, дернул замок куртки. Вовка попытался вывернуться, да куда там! Здоровенные лапы племянника держали крепко.

– Сам отдашь? – усмехнулся он.

– Еще чего! – запальчиво крикнул Вовка. – Попробуй возьми!

Племяш совершил неосторожное движение, он отпустил Вовкину руку и полез ему за шиворот, чтоб снять шнурок. Вот тут Вовке пригодились все его навыки, полученные на тренировках. Парень, хоть и здоровый, был более неуклюжим, чем Вовка, тот этим и воспользовался. Он резко вывернул руку племянника, нырнул под нее, заломил, а когда племянник от неожиданно резкой боли согнулся, Вовка толкнул его, и тот приложился лбом об угол стола. Охнул и осел кулем на пол.

Вовка не стал ждать, пока он опомнится, выхватил нож из ножен и выставил его перед собой.

– Ну! – крикнул он почти отчаянно.

– Тихо! Тихо! – Григорьев поднял руки. – Разошелся! Не хватало мне еще в доме поножовщины!

Его глаза недобро сверкнули.

– А ножичек-то узнал Хозяина… видать, ты его своей кровью попотчевал.

Племянник с трудом поднялся на ноги и сел на топчан, потирая ушибленный лоб.

– Что хочешь за молчание? – деловито осведомился Григорьев.

– От тебя ничего не хочу, – отрезал Вовка.

Внезапно заговорил Мишка:

– Пусть он свой нож отдаст! – потребовал он.

Вовка с удивлением взглянул на друга, потом на Григорьева. Тот даже привстал с табурета, глаза злющие, борода дыбом.

– Что?! – взревел он.

– А ничего, – бесстрашно ответил Мишка, – нож этот не твой вовсе, ведь так?

– Мой! – крикнул Григорьев, так что задрожали оконные стекла. Он готов был броситься на Вовку, но его что-то удерживало, хотя он клокотал от ярости. Вовке даже показалось, что лицо волколака теряет человеческие очертания и превращается в волчью морду.

А что, если прямо сейчас обернется? У Леши получилось без труда…

– Сядь! – угрожающе приказал Мишка.

Григорьев зарычал.

– Сядь! – повторил Вовка, взмахнув ножом. И волколак сдался, сел на табурет. Он тяжело дышал, как будто сделал над собой невероятное усилие.

– Прикажи ему отдать нож! – прошептал Мишка в самое Вовкино ухо.

Вовка чуть заметно кивнул.

– Верни нож, – потребовал он.

Волколак опустил голову. Племянник непонимающе озирался по сторонам.

Вовка тоже не понимал, что делает, но чувствовал, что он на верном пути. Что еще Мишка придумал? Зачем ему нож Григорьева? И почему он так уверен, что этот нож ему не принадлежит?

– Давай-давай, пошевеливайся, – поторопил Мишка.

Григорьев медленно поднялся, каждое движение, казалось, причиняло ему боль. Вовка напряженно следил за ним, ожидая подвоха.

Но случилось совсем неожиданное. Входная дверь резко распахнулась, за ней стоял сын Григорьева и целился Мишке прямо в голову.

– Васька! Не стреляй! – успел крикнуть Григорьев и прыгнул на Мишку. Вовка ничего не успел сделать. Григорьев повалил Мишку на пол, подмял под себя.

– Держи второго на мушке! – крикнул сыну. – Да нож, нож у него отберите!

Племянник опомнился, вскочил и второй раз бросился на Вовку. А дальше произошло совсем странное. Молодой волколак схватил Вовку за запястье и попытался вывернуть кисть, но нож сам собой выскользнул из Вовкиных пальцев и полоснул племянника по руке. С диким криком молодой волколак упал на спину и покатился по полу, завывая от боли. Он зажимал рану, но кровь хлестала так, что мгновенно промочила рукав свитера и полилась прямо на грязные доски пола.

Васька угрожающе вскинул ружье.

– Ах ты, щенок! – заорал он.

– Не смей! – снова крикнул Григорьев. Он резко вскочил, дернул Мишку за шиворот, поднимая на ноги.

– А теперь, – заявил он напряженному Вовке, – вон! Если хочешь получить своего дружка живым и здоровым, приходи в полночь к престолу. Там и решим…

– Отпусти Мишку! – Вовка, размахивая ножом, пошел на Григорьева, но дуло ружья уперлось ему в грудь.

– Нет! – прохрипел волколак. – У меня должна быть гарантия!

Мишка вырывался отчаянно, он даже укусил волколака за руку, тот от неожиданности чуть ослабил хватку, Мишка закричал:

– Вовка! Сделай так, как он говорит! За меня не бойся! Приходи к пню!

Волколак ударил его наотмашь. Мишка затих. Вовка вскрикнул. Григорьев втолкнул Мишку в соседнюю комнату. Васька взвел курок.

– Ну! – угрожающе произнес он.

Вовка попятился, подталкиваемый дулом ружья. Его вытолкали за дверь и захлопнули ее перед его носом.

Некоторое время он слонялся вокруг дома, заглядывал в окна, но ничего не увидел, окна были плотно зашторены. Ни звуков борьбы, ни криков слышно не было.

Что же делать? Ждать полуночи? А потом что? Идти к какому-то престолу? Где он, этот престол? Постойте-ка, Мишка что-то сказал о пне… А что, если пень и есть престол, только волчий, или волколачий, как правильно-то?

У Вовки всего оружия – дедов нож. Но, как выяснилось, волколаки его боятся, да и нож, судя по всему, не любит волколаков.

Вовка внимательно осмотрел дедово наследство. Лезвие было выпачкано в крови. Вовка тщательно вытер нож снегом, а потом еще насухо протер рукавом свитера.

Сомнений нет, штука, конечно, хорошая, даже очень. Но против пули?

И почему Григорьев запретил сыну стрелять? Боялся, что звук выстрела услышат соседи? И что ему соседи? Плевал он на них с высокой колокольни. Или не плевал? Почему не убил? А если Вовка явится ночью на поляну, тут-то он его и прихлопнет без свидетелей?! Ага, сначала Мишку, потом его…

Или все-таки у Вовки есть шанс?

Интересно, зачем Мишке понадобился нож Григорьева? И почему Григорьев так испугался? Ведь не явись его сынок с ружьем наперевес, Григорьев отдал бы нож. Возможно, без ножа он не может оборачиваться волком. Но почему? А сам Вовка? Тоже – только с помощью дедова ножа?

Вовка уже окончательно истоптал снег вокруг дома и сломал себе всю голову, думая о безрадостных перспективах. Больше всего его беспокоила Мишкина судьба. Он как чувствовал! Ведь велел же ему идти домой, так нет! Уперся как баран!

Вовка то злился, то впадал в панику.

Когда он в очередной раз огибал угол дома, ему послышалось, будто заскулила собака.

«У Григорьева есть собака?» – удивился он, оглядываясь. Но вместо собаки ему прямо под ноги подкатился бурый комок, он вскочил на лапы и, бросившись Вовке на грудь, лизнул в лицо.

От неожиданности Вовка сел в сугроб.

– Леша! – догадался он.

Молодой волк заплясал перед ним, припадая на брюхо.

– Как ты здесь? – спросил Вовка шепотом. Волк схватил его за рукав и потащил. Вовка поднялся, отряхнул джинсы от налипшего снега.

– Куда ты меня тащишь?! – возмутился он. – Леша, мне не до игр, там Мишка! – Он указал на дом.

Волк негромко тявкнул и посмотрел Вовке прямо в глаза.

– Чего ты хочешь? – не понял Вовка.

Волк снова схватил и потащил, упираясь лапами.

– Там же забор!

Вовка нехотя дошел до забора. Волк опустил морду вниз и начал копать. Вскоре Вовка увидел довольно широкий лаз. Волк сунулся туда и исчез. Вовка полез следом, рассудив, что разведать пути для отступления не помешает.

Волк взмахнул хвостом и скрылся в кустах.

– Он что, в прятки со мной играет?! – возмутился Вовка. Но заметил женщину, идущую на другом конце улицы. Она приблизилась, Вовка вежливо поздоровался. Как только женщина скрылась, волк высунул морду. Он как будто настойчиво звал за собой. Вовка вздохнул и решил подчиниться, мало ли что, вдруг Леша скажет что-нибудь новое.

Волк шел параллельно, прячась среди деревьев. Прохожих было мало, но все-таки стоило скрываться от посторонних глаз.

Волк привел его к уже знакомому дому и юркнул в покосившуюся калитку.

Вовка пошел следом, поднялся на крыльцо, дверь оказалась распахнутой, он вошел.

– Леша! – позвал он. Прислушался. За печкой что-то упало. Вовка заглянул туда и увидел Лешу, торопливо натягивающего штаны.

– Я так и знал, что это ты, – сказал Вовка. – Леш, перестань этим шутить! И мне сейчас не до тебя, мой друг в опасности, понимаешь? Он у злого дядьки Савки.

– Понимаю, понимаю, – зачастил Леша, – Мишка умный, Мишка хотел нож отобрать!

– А ты откуда знаешь? – удивился Вовка.

– Подслушал, – с невинным видом сообщил Леша.

Вовка задумался. Может, от Леши будет хоть какая-то польза?

– Леш, а ты знаешь, почему Мишка хотел забрать нож у дядьки Савки? – тщательно подбирая слова, спросил Вовка.

– Знаю! Знаю! – затараторил Леша. – Нож не его! Нож твой дед выковал!

– Не гони, – растерялся Вовка и сразу же опомнился, – я хотел сказать, ты ничего не путаешь? Нож деда у меня, вот здесь, – он похлопал себя по груди.

– Это княжеский нож, Вольха Всеславьевича, – уважительно произнес Леша, – теперь твой!

– Так, понятно, – кивнул Вовка, – а второй зачем?

– Заговоренный он, – попытался объяснить Леша, – против оборотня, чтоб дядька Савка не был злой, чтоб он стал человеком!

– Так-так, – подхватил Вовка, – ну, дальше рассказывай! Дед подарил дядьке Савке заговоренный нож, который сам выковал, чтоб тот оставался человеком. Не понимаю…

– Такое было условие, – сказал Леша. – Чтоб дядька Савка мог обернуться только раз в месяц, в полнолуние. Без ножа – никак! Если потеряет, то не сможет. Будет болеть, мучиться, но против дедова слова не сумеет.

– А что будет, если нож потеряется, когда он будет волком?

– Так и останется волком, – с готовностью ответил Леша, – только ему не выжить. Стая его не примет.

– Погоди, Леша, – вспомнил Вовка, – что же ты мне все это не рассказал тогда, у пня? Ведь Мишка нож вытащил, а ты попросил отдать дядьке Савке.

– Пожалел, – вздохнул Леша.

– Ясно, ты его пожалел, а он тебя?

– Ребят его жалко, подневольные они, – признался Леша.

– Они же тебя загрызть хотели! – напомнил Вовка. – А сегодня Васька в меня из ружья целился!

– Так это не со зла, – заступился за парней Леша, – они же привязаны к дядьке Савке, он их обратил, ему и подчиняются.

– А ты что же? – прищурился Вовка. – Тебя он тоже обратил.

– Нет, – Леша покачал головой, – меня сам Хозяин спас, я свободный!

– Ну да, и раны на тебе как на собаке заживают, – усмехнулся Вовка.

– Нет, еще быстрее! – похвастался Леша.

– Поздравляю! – буркнул Вовка. – Только вот мне теперь как быть? Мишка-то у волколаков. Теперь Григорьев и его обратит, так, что ли?

Леша, наморщив лоб, думал.

– Нет, не сможет, – произнес он, правда, не очень уверенно. – Он все за твоим ножом охотился, думал, как только его добудет, так настоящим Хозяином станет, и дедово заклятье с него спадет. Потому он и возненавидел тебя, что ты первым нож нашел. – Леша хихикнул. – Только он того не знает, что нож этот на крови Вольха закален и только этой крови подчиняется.

– Знает, по-моему, – покачал головой Вовка, – про кровь точно знает. И ножа он моего испугался. Мишку в заложники взял, а мне велел к престолу прийти в полночь.

– Волчий престол! – обрадовался Леша.

– Это пень, что ли? – уточнил Вовка.

– Не пень, не пень! – Леша даже руками замахал. – Твое это место! Ты Хозяин!

Вовка устало отмахнулся:

– Ладно, Хозяин так Хозяин…

– А ты не бойся, ты иди! – зашептал Леша. – А я стаю созову. Они придут, все придут! Вот ты нас и рассудишь! – Он снова заговорил загадками.

Волчий Пастырь

Бабка Матрена спросила, где Мишка, пришлось сказать: «У Григорьева в гостях». И ведь не соврал… Хороши «гости», нечего сказать!

Бабка спать ложится рано. Так что если утром Мишка окажется на месте, то вопросов больше не будет. А если не окажется? Тогда и вопросы задавать будет некому. Но думать об этом не хотелось.

Вовка промаялся до ночи. Он изнывал от неизвестности и тревоги. Леша давным-давно махнул хвостом и был таков, в лес убежал. А Вовке – мучайся тут в одиночестве.

Около одиннадцати он потихоньку оделся и выскользнул из дома. Прицепил лыжи и понесся уже знакомой дорогой в лес.

Ночью подморозило. На подтаявших сугробах намерзла ледяная корка. Она хрустела, рассыпаясь на кусочки под Вовкиными лыжами. Хорошо, что ему не нужен фонарь. Без фонаря гораздо удобнее. Вовка прекрасно видел в темноте, теперь он понимал, откуда у него такая способность, а раньше-то по наивности думал, что все люди видят в темноте.

Он бежал и думал, что ждет его на поляне у Волчьего престола? У престола Хозяина! Какой из него Хозяин! Вот дед, тот действительно многое знал и умел, а Вовка? Он и в волка превратился всего один раз, да и то, можно сказать, с перепугу, случайно.

Тоже мне, борец со злом! Он невесело усмехнулся.

Что ждет его на поляне? Поединок? Ага, щаз! Расстреляют, как куропатку! Смешно! К тому же, если верить Леше, Григорьев сегодня превратиться не сможет, ведь нож у него заговоренный, или он сам заговоренный, короче, сегодня не полнолуние, а значит… «Ничего это не значит!» – сам себя оборвал Вовка. Что-то тут нечисто. Ведь когда он впервые встретился с волколаками, был белый день. Видно, дед маху дал. Или нож от времени испортился. Интересно, заклинания со временем слабеют? И как это деду удалось сковать такой нож? Ничего-то Вовка не знает и не умеет! Вот если бы дед помог ему, тогда конечно, тогда можно было надеяться на победу. Но деда нет. А есть только ночь, зима, страх за друга, гонящий его навстречу верной гибели, и абсолютное непонимание того, что происходит. Он чувствовал себя как во сне и в то же время понимал, что не сможет проснуться, что сейчас только он за все в ответе, только от его действий зависит – будет жить Мишка или нет.

Вон за теми деревьями уже поляна!

Вовка изрядно запыхался, пока бежал. Даже спина мокрая. Он остановился, чтоб отдышаться. Постоял, подумал, что перед смертью не надышишься, и медленно выкатил на поляну.

Он надеялся появиться первым, но просчитался.

У пня стоял на коленях связанный по рукам и ногам Мишка. Григорьев держал его за волосы, низко пригнув голову. Нож он приставил к Мишкиному горлу. А по бокам с ружьями на изготовку караулили сын с племянником. Волки окружили пень плотным кольцом.

– Бросьте оружие! – крикнул Вовка, но его голос сорвался, наверное от страха. Он выхватил дедов нож и побежал прямо к волколакам. Раздался выстрел, взвизгнул подстреленный волк, покатился по снегу. Но остальные не разошлись, только встали и зарычали угрожающе на волколаков. Вовка в одну секунду понял: сейчас случится непоправимое. Парни успеют сделать еще по выстрелу, а потом волки набросятся на них и будут рвать на части. А Мишка! Что с Мишкой?!

– Остановитесь! – прохрипел Вовка. Он рванул к пню, и как будто какая-то сила подбросила его, подхватила, перекувыркнула, полетели в стороны лыжи, куртка, ботинки… Тускло сверкнуло лезвие ножа, мелькнуло перед глазами и вернулось в ножны. Кожаные ножны, висящие на шее у белого волка.

Волчий Пастырь одним длинным прыжком преодолел расстояние до пня, ударил лапами Григорьева, тот отлетел в сторону, а Хозяин занял свое место на Волчьем престоле.

– Вовка, – простонал Мишка, – я знал, что ты успеешь!

Хозяин поднял вверх морду и завыл, грозно и протяжно, волки подхватили.

Пастырь вновь собрал свое стадо, и стадо подчинилось настоящему Хозяину.

Мишка завалился на бок. Волколаки замерли, так же, как и волки, подняв лица к ночному безлунному небу.

И только Григорьев не смог перебороть себя, потому что он не был волком, но он перестал быть человеком, человеческая природа давно уступила волколачьей.

– А-а-а! – закричал Григорьев раненым зверем и бросился на Хозяина, занес нож, но вместо того чтоб ударить белого волка, он вдруг завопил еще сильнее, его скрючило, подбросило и шваркнуло об землю. Заговоренный нож волколака впервые не подчинился ему, вырвался из руки, пролетел, ударился о пень, глухо звякнув, и рассыпался на части. Григорьев застыл темным пятном, и тело его, преображаясь, стремительно превращалось в волчье.

К пню на четвереньках подполз обернувшийся человеком Леша, пуля пробила ему ногу. За ним по снегу тянулся кровавый след.

Парни Григорьева ошарашенно глядели по сторонам. Со снега поднимались волки и… люди. Хозяин узнал водителя автобуса, сломавшегося по дороге, и толстую скандальную тетку, а еще двое были Хозяину незнакомы.

Леша, стуча зубами, развязал Мишку. Тот сбросил с себя куртку, накинул на Лешу. Прикрикнул на парней:

– Ну чего рты раскрыли! Не видите, люди замерзают!

Парни скинули с себя тулупы, отдали женщине и водителю.

Вовка смотрел на все происходящее, и ему казалось, что он спит и видит очередной странный сон. Он очнулся, когда Мишка подал ему джинсы и свитер:

– Одевайся!

Вовка послушно оделся. По привычке потрогал ножны, проверил, на месте ли нож. Оглядел волков, замерзающих людей, раненого Лешу…

– И снова ты раненый, – вздохнул он.

– Это ничего, – поморщился Леша.

Вовка махнул рукой волкам, и они стали по очереди подходить к нему и опускать головы, словно кланяясь. А потом исчезли среди деревьев бесшумными серыми тенями.

– А что с Григорьевым? – вспомнил Вовка.

– Кажись, все, – тихо ответил Леша.

Вовка поднялся с пня и подошел к неподвижному волчьему телу на снегу. Волк был мертв.

– Н-да, – задумчиво произнес Вовка.

– Оборотни умирают мгновенно, – тихо сказал Мишка.

Заплакала женщина.

– А эти кто? – спросил Вовка, кивнув на людей, кутавшихся в чужую одежду.

– Это те, кого Григорьев обратил, – ответил Леша. – Теперь, после гибели волколака, они тоже свободны…

И Вовка как будто вспомнил: да, так и должно было случиться.

– Возьмите его одежду, иначе замерзнете, – распорядился Вовка, и никто не посмел ослушаться.

Васька Григорьев направился к кустам и притащил узел смерзшегося тряпья.

– Вот, – он положил узел перед Вовкой, – это все ихнее…

– Одевайтесь, – велел Вовка.

Люди кое-как оделись, их трясло от холода и страха, непослушными пальцами застегнули пуговицы… Вовка смотрел на них с сожалением и думал: «Эти-то хоть в живых остались, но ведь были и другие, те, кого загрыз волколак».

Одевшись, люди, как до них волки, стали поодиночке подходить к Вовке. Они падали на колени и кланялись в землю, бормотали слова благодарности.

Вовка испугался.

– Да вы что! – отшатнулся он. – Немедленно встаньте! Нашли перед кем на колени падать!

Люди смутились, поднялись, сбились в кучу, жались друг к другу, испуганные, исхудавшие, заросшие…

– Надо выбираться, – устало сказал Вовка.

Лешу пришлось снова укладывать на носилки, хотя его рана заживала быстро и перестала кровоточить, но он все-таки сильно хромал. Женщине отдали лыжи Григорьева. Остальные побрели, проваливаясь в глубокий снег.

Вовка ненадолго задержался.

– Идите, я догоню, – сказал он.

Когда люди покинули поляну, он подошел к пню и увидел светящуюся фигуру белого волка. Волк ударил лапой, и пень распался надвое, открывая черный провал. Вовка заглянул туда, и у него закружилась голова. Там была бездна. И она ждала. Вовка с трудом дотащил до пня остывающий волчий труп, и бездна проглотила его.

Пень сомкнулся.

Белобородый старик сидел на пне и смотрел на Вовку.

– Это был его выбор, – услышал Вовка. – Мы все совершаем свой выбор, – с грустью добавил старик… а потом исчез.

Осколки волколакова ножа тоже исчезли.

Вовка постоял, чувствуя, как мороз пробирается под свитер.

– Надо выбираться, – повторил он уже себе.

Выбирались тяжело, медленно.

Когда показалась лесопилка, был уже третий час ночи. Люди устали и измучились. Женщина сразу же отправилась к себе.

Остальных решено было оставить в доме Григорьева. А Лешу Вовка и Мишка позвали с собой. Надо было о многом расспросить бывших оборотней, но у Вовки совершенно не осталось сил.

«Завтра, – сказал он себе, – все завтра…»

Дома он упал на кровать, уснул мгновенно и без сновидений.

Тайна раскрыта

Казалось, он только что закрыл глаза, как сразу же кто-то настойчиво начал его трясти.

– Вставай! Да вставай же!

Вовка с трудом разлепил непослушные веки. Его ослепило солнце. Он снова зажмурился, но неугомонный Мишка не отстал:

– Просыпайся!

– Чего? – недовольно пробурчал Вовка.

– Вставай, говорю! Время – час дня!

– Ну и что?

Вовка перевернулся на другой бок, так, чтоб солнечный луч не бил по глазам.

Мишка склонился к самому уху и прошептал:

– У Григорьева ждут!

И тогда Вовка вспомнил.

Он резко сел на кровати. Сон мгновенно улетучился.

– Сколько времени? – спросил он.

– Я же тебе талдычу – час дня!

– Ничего себе! А почему ты меня раньше не разбудил?

Мишка хмыкнул:

– Да потому что я сам только что проснулся.

Вовка протер глаза, потряс головой:

– Понятно… я сейчас, надо умыться.

Он пошлепал босыми ногами к умывальнику, плеснул в лицо обжигающе ледяной водой, проснулся окончательно.

– Леша где?

– Там уже, – ответил Мишка, протягивая полотенце.

Друзья наскоро оделись и бросились из дома.

– Куда?! – крикнула вслед Матрена. – Хоть бы поели, неугомонные!

Но они уже бежали по улице к дому Григорьева, или к бывшему дому… Хотя дом – вон он, высится из-за забора островерхой крышей, а где Григорьев?

На мгновение темный ужас охватил Вовку при воспоминании о бездне, поглотившей мертвого волколака.

– Ты сам-то как? – запоздало спросил Вовка у Мишки.

– Нормально, – отмахнулся тот. – Если бы ты не успел, тогда…

– До сих пор не понимаю, чего он хотел? – задумчиво произнес Вовка.

– Что тут понимать, – отозвался Мишка, – власти он хотел. Пока твой дед был жив, Григорьев против него вякать не смел. Но все время чувствовал себя несвободным. Он хоть и пообещал деду не вредить никому, однако его волколачья душа требовала иного. Так что, когда дед умер, Григорьев начал искать возможность освободиться от заклятья. А как освободиться? Только с помощью пролитой крови!

Вовка задохнулся:

– Поэтому он убивал!

– Ну да, – подтвердил Мишка и кивнул на забор, – вот мы и пришли, сейчас сам все узнаешь.

Вовка толкнул незапертую калитку. Еще вчера этот дом казался ему логовом зла, что, по сути, так и было. Но сегодня дом выглядел вполне мирно. Обычный деревенский дом, добротный и крепкий.

Ребята пересекли двор и поднялись на крыльцо. Дверь им открыл улыбающийся Леша, он приплясывал от нетерпения, хотя было заметно, что нога у него еще болит.

– Ты бы поаккуратнее, – посоветовал Вовка.

Леша кивал и радовался.

Ребята прошли в комнату. За столом сидели уже знакомые Вовке люди, бывшие оборотни: сын и племянник Григорьева, водитель автобуса, женщина и двое мужчин.

При виде Вовки они все поднялись и поклонились.

– Ну, хватит, не надо этих церемоний, – смутился он, – вы теперь все свободны и можете возвращаться по домам. Больше вас никто не тронет, это я обещаю.

Женщина, все время кутавшаяся в платок, глухо произнесла:

– Скажите, а мы больше не будем… – у нее не хватило дыхания, так сильно она нервничала, – не будем превращаться в волков?

– Нет, не будете, – ответил Мишка. – Тот, кто вас обратил, – мертв, а Хозяин, – он кивнул на Вовку, – дал вам свободу.

– Я… я так благодарна, – еле слышно произнесла женщина. – Это, это был ужас!

– Дядька Савка обратил их, когда поехал на своем тракторе автобус вытягивать. Он сначала думал напасть на людей по дороге, но тебя испугался, – сообщил он Вовке, – вот и погрыз этих потом…

Женщина кивнула и заплакала. Водитель молчал, опустив голову.

– Его автобус в сарае стоит, – сообщил сын Григорьева, отводя глаза от Вовки. Племянник вообще забился в угол и сидел там, обхватив голову руками.

– Чего вы боитесь? – удивился Вовка.

– Нас все ненавидят, – с трудом произнес сын Григорьева.

– За что же вас ненавидеть? – не согласился Мишка. – Вы пострадали так же, как и остальные, к тому же ведь вы еще детьми были, когда это случилось?

Парни медленно кивнули, соглашаясь.

– Он мой отец, – произнес сын Григорьева.

– А что можно сказать об отце, озверевшем настолько, чтоб загрызть собственного сына? – вдруг сказал Вовка.

– Где он? – спросил сын.

– Его больше нет, – жестко ответил Вовка, – совсем нет!

А потом он велел парням истопить баню и всем помыться и привести себя в человеческий вид. Водитель ушел в сарай разбираться с автобусом, женщина попросила отпустить ее домой.

Вечером водитель увез двоих пострадавших в район.

А Вовка и Мишка еще долго сидели с сыном и племянником волколака, и те рассказывали им о Григорьеве. Знали они немного. Но и того, что знали, оказалось достаточно, чтоб составить полную картину.

Григорьев не мог избавиться от ножа, но он понял, что заговор ослабевает, как только нож омывается кровью. Он действительно хотел безраздельной власти и свободы. Он завидовал Вовкиному деду и ждал его смерти. Как только дед умер, Григорьев тут же нарушил данное слово. Он не пожалел своего сына, почти младенца, набросился на него на глазах матери. Женщина умерла от ужаса. Григорьев не остановился, заманив к себе маленького племянника, обратил и его. Он хотел собрать собственную стаю, чтоб все обращенные волколаки подчинялись только ему, чтоб он был их полновластным Хозяином.

Парни боялись его панически. Сами они никого не убивали, но видели, как Григорьев резал своих жертв, чтоб ослабить заклинание деда и иметь возможность оборачиваться волком чаще, чем раз в месяц, в полнолуние.

Григорьев торопился. Январь – самое глухое время. Он должен был успеть до наступления Рождества расправиться с настоящим Хозяином, Белым Цариком. Потому что потом его силы заметно ослабли бы, а после Крещения он и вовсе стал бы бессилен. Ведь всем известно – во время Крещения мир очищается от злых духов.

А Григорьев был одержимым. И каждый год после Крещения он запирался дома и долго болел, до самой весны.

* * *

На Рождество приехали Вовкины родители.

Бабка Матрена очень просилась на праздничную службу, поэтому все семейство отправилось в райцентр.

– Тебя еще дед крестил, – напутствовала Матрена Вовку, – и мне наказывал, чтоб я напоминала тебе о том, что в церкву надо ходить!

Вовка послушно кивал, хотя и побаивался. Ведь как ни крути, а он все-таки оборотень… И как об этом говорить на исповеди? Он поделился своими сомнениями с Мишкой.

– Никакой ты не оборотень, – отрезал друг, – тебе же дед сказал, что ты человек! Просто у тебя способность такая. И предок твой, Вольх Всеславьевич, не был обращенным или одержимым. Он, может, для того и родился таким, чтоб с волколаками бороться. Не зря же его называют Белым Цариком и Волчьим Пастырем. Вот и теперь ты – его прапрапра… короче, его потомок, последний в роду, и способности твои проявились именно тогда, когда надо было людей спасать. Ты и спас. А на исповеди надо о грехах рассказывать, а не о добрых делах.

«Все-таки Мишка настоящий друг!» – думал Вовка, слушая его.

Эпилог

Григорьева искали, конечно, но не нашли, что неудивительно.

Зато нашлись два человека, пропавшие в прошлом году. В районе это событие стало настоящей сенсацией. Но и она скоро забылась. Ведь объяснение об исчезновении выглядело уж очень просто: один сказал, что уезжал на заработки, другой утверждал, что жил у родственников.

Водитель и женщина еще не успели попасть в розыск. К тому же женщина была одинокой, жила замкнуто, в поселке ни с кем особенно дружбу не водила, и хотя соседи заметили, что она пропала, шум не поднимали, да и многие в поселке догадывались о том, что дело тут нечистое. Оказалось, что Григорьев держал в страхе всех обитателей поселка, слухи о нем ходили всегда, но только за спиной и потихоньку. Никто не решился бы вступить с Григорьевым в открытый конфликт. Что же касается водителя, то у него семья на праздники отправилась в город. Так что ни жена, ни дети даже не знали о его исчезновении.

После всех событий племянник Григорьева вернулся в райцентр к родителям, а сын Григорьева заперся в доме и долго не выходил. Соседи сочувствовали, как же, отец пропал, но многие втихомолку радовались. Как бы там ни было, парня жалели, помогали, конечно, кто чем мог. Но он людей сторонился, пускал к себе только дурачка Лешу.

Обо всем этом Вовка узнал, когда приехал в поселок в следующий раз, а случилось это ранней весной.

Бабка Матрена уже стояла в огороде, прикидывая, где какие грядки она разобьет и что на них посадит. Снег сползал с земли, обнажая черные проплешины. Уже прилетели грачи. Сын Григорьева возился с отцовским трактором во дворе под навесом. Вовка зашел его проведать. Вася хоть и боялся его, но все же не так, как раньше.

Он рассказал Вовке о том, что иногда к нему приезжает его родня, что весной он собирается пахать, а потом, наверное, будет поступать в колледж, скорее всего на заочное обучение, потому что в городе жить не хочет.

О Григорьеве не говорили. Да и о чем говорить, если все сказано. Сын мало что помнил из своего детства. А то, что происходило потом, вспоминать не хотел.

Спросил только:

– А ты крещеный?

– Крещеный, меня дед крестил, бабушка рассказывала.

Парень вздохнул:

– Вот и Леша тоже крещеный… И тоже твой дед крестил.

– А ты – нет? – уточнил Вовка.

– Куда там, – отмахнулся он, – вот думаю, а мне-то можно?

– Нужно, – уверенно ответил Вовка. – Хочешь, я с тобой пойду?

– Хочу! – обрадовался Вася. – А когда?

– Да хоть завтра. Поедем на автобусе, зайдем в церковь, все узнаем. Или дождемся родителей, они нас на машине отвезут.

Вася улыбнулся:

– И Лешу с собой возьмем.

– Конечно, – ответил Вовка.

У Васи посветлело лицо, он как-то очень легко вздохнул, даже засмеялся.

И у Вовки настроение сразу улучшилось. Ему было искренне жаль парня и очень хотелось ему помочь.

– А чем же ты вообще хочешь заниматься? Ну, в жизни? – спросил Вовка.

– Да вот, – смущенно сказал Вася, – зовут в лесничество… если бы ты позволил…

– Конечно, – улыбнулся Вовка.

– А волки на меня не в обиде?

– Ничего, я с ними поговорю, – пообещал Вовка.

Content

Большая книга ужасов – 55 (сборник)

Эдуард Веркин Вендиго, демон леса

Глава 1 Охота

Глава 2 Лисий Лог

Глава 3 Нашествие

Глава 4 Яма

Глава 5 …И заглянут в окна

Глава 6 Встреча

Глава 7 Подвал

Глава 8 Зима

Глава 9 Ожидания

Мария Некрасова Когда приходит Тварь

31 декабря

1 января

1 января (день)

2, 15 и 30 января

30 января (день, вечер)

31 января

Февраль

1 марта

2 марта

Апрель, 1 мая

2 мая

30 мая

Ирина Щеглова Нож оборотня

Победитель

Ночная встреча

Белый волк

Стая

Лешка

Новый год

Дедово наследство

Белый Царик

Последний в роду

Леша

Магический нож

Волколаки

Волчий Пастырь

Тайна раскрыта

Эпилог