Виктор Поротников, Наталья Павлищева

Святослав Великий и Владимир Красно Солнышко. Языческие боги против Крещения

Виктор Поротников

Князь Святослав. «Иду на вы!»

Часть первая

Глава 1

Посол из Царьграда

Был год 965-й…

В то лето объявился в Киеве ромейский посол Калокир. Русь и империю ромеев связывали давние отношения. Со времен Олега Вещего, совершившего победоносный поход на Царьград, ромеи были вынуждены считаться с крепнущим государством русов. В Царьграде лелеяли мечты о распространении на Руси христианства православного толка в противовес католическому Риму, где тоже имелись виды на Русь и ее богатства. Немалая тревога появилась в окружении патриарха ромеев, когда княгиня Ольга нежданно-негаданно пригласила на Русь германских священников. В Киеве монахам-латинянам было разрешено основать свой приход, во главе которого был поставлен епископ Адальберт, доверенный человек германского короля Оттона. Это было явно на руку папе римскому. Два года прожил в Киеве пронырливый Адальберт. Никто не мог понять, чем он сумел расположить к себе княгиню Ольгу, которая сама пожелала принять православную веру сразу после смерти своего мужа, князя Игоря.

И вдруг случилось еще более непредвиденное. Святослав, сын Ольги, до сей поры лишенный власти, устроил резню в Киеве. Дружина Святослава перебила всех хазар, живших в городе, а заодно и германских священников. Адальберта Святослав отпустил с миром, но предостерег его, чтобы он впредь на Руси не смел появляться.

Святослав отстранил от власти свою мать и занял княжеский трон. Никифор Фока, василевс ромеев, направил посла в Киев, желая выяснить, станет ли Святослав соблюдать договор с Империей, заключенный еще его отцом. Ромеи вели долгую и тяжелую войну с арабами на востоке. На западе ромеям грозил германский король Оттон, завоевавший большую часть Италии и короновавшийся в Риме как император Священной Римской империи. Император ромеев не желал признавать германского императора как равного себе, ибо греки считали немцев полудикими варварами. Принятие немцами христианства в латинской форме, конечно, возвышало их над племенами язычников, полагали ромеи. Тем не менее, стать вровень с богоизбранным народом, исповедующим истинную веру и создавшим великую ромейскую державу, грубоватые подданные Оттона все же не могли при всем желании. Ромеи всячески подчеркивали это, общаясь с послами германского императора или папы римского.

Оттон не скрывал того, что претендует на владения ромеев в Южной Италии. В воздухе пахло войной. Никифор Фока был не готов к войне с Оттоном, поэтому его посол и оказался на Руси. В Царьграде очень надеялись, что после избиения германских монахов Святослав пойдет на военный союз с ромеями против германского императора.

Однако Калокира ждало разочарование. В княжеском тереме с ним разговаривал не князь Святослав, а его сводный брат Улеб. В отличие от Святослава, Улеб был христианином. Он принял обряд крещения еще в младые годы вместе с княгиней Ольгой. Улеб был старше Святослава, поэтому он не скрывал своей досады, что княжеский трон достался не ему.

Улеб сидел на стуле с подлокотниками и высокой резной спинкой. Перед ним на столе, укрытом белой льняной скатертью, стояла разнообразная снедь: пироги с капустой и грибами, рыбные расстегаи, клюквенный студень, жареная утка, тушенная в меду репа… В серебряной чаше светилось янтарное греческое вино. Только Улеб не притрагивался ни к еде, ни к питью. Угрюмо облокотившись на край стола, он жаловался послу на свое житье-бытье.

Сидевший за этим же столом Калокир не отказал себе в удовольствии угоститься обедом в тереме русского князя. Уплетая за обе щеки пироги и расстегаи, Калокир сочувственно кивал головой, внимая Улебу. Юные отроки и девицы в белых льняных одеждах, шлепая босыми ногами по дощатому полу, суетились вокруг именитого заморского гостя, то подливая ему яблочной сыты, то подкладывая кусочек жареной зайчатины, то подавая рушник, чтобы стереть жир с пальцев.

Калокир прекрасно владел языком русичей, поскольку родом был из греческого города Херсона, что на полуострове Таврида. Русичи называли этот город Корсунем. В тех южных краях на берегах Дона и теплого Хазарского моря издавна проживает немало выходцев с Руси. Русские купцы имеют свои подворья не только в Херсоне и Боспоре, но и в самом богатом из тамошних городов – Тмутаракани. Часто общаясь с русичами, Калокир еще в юности выучил их язык. Знал Калокир и наречие хазар, которые владели Тмутараканью и всеми землями от Дона до Волги.

Многие племена платят дань хазарам. До недавнего времени и киевские князья откупались от хазар данью, покуда Святослав не изгнал из Киева хазарского наместника и его слуг. Калокиру было удивительно, что Святослав решился на такую дерзость, по сути дела бросив вызов хазарскому кагану. На что рассчитывает Святослав Игоревич? Неужели он совсем не страшится хазар?

«Надо же! – размышлял Калокир. – У мудрой княгини Ольги и такой безрассудный сын! Наломал дров в Киеве и ушел с войском в поход на вятичей. А вдруг хазары в Киев нагрянут? Из Улеба-то воитель никудышный!»

Улеб словно читал мысли Калокира.

– Сижу я в Киеве, как на угольях, – молвил он с тяжким вздохом. – Воев у меня мало, и восьми сотен не наберется. Всех лучших воевод Святослав забрал с собой. Вся конница тоже ушла со Святославом. Коль беда нагрянет, хоть волком вой.

– Где же княгиня Ольга? – спросил Калокир.

– В Вышгороде, – ответил Улеб. – Сей град в личном ее владении находится. Это от Киева недалече.

– А где жена Святослава? – поинтересовался Калокир и пригубил из чаши яблочной сыты.

– Предслава здесь, в Киеве, – промолвил Улеб и потянулся к чаше с вином. – И дети Святослава тоже в Киеве. За ними еще глаз да глаз нужен! Недружные у Святослава детки, злые, как волчата.

Улеб отпил вина из чаши и сердито добавил, понизив голос:

– Да и вся родня Предславина злая и недружная! Коль Святослав сложит голову в сече, в Киеве такая грызня начнется из-за стола княжеского, встанут род на род с мечами да топорами! Такое уже бывало в прошлом, когда умер Олег Вещий.

Калокир бросил на Улеба быстрый взгляд.

– Ежели вдруг умрет Святослав, то какие у тебя будут права на наследование княжеской власти, друг мой?

Улеб встрепенулся, со звоном опустив чашу на стол. Глаза его засверкали.

– У меня и ныне прав на стол княжеский больше, чем у Святослава и сыновей его! Я старший и законный сын Игоря! – Улеб ударил себя кулаком в грудь. – Моя мать княжеского рода в отличие от безродной Ольги. Ольгу привезли наложницей в Киев. Олег Смелый привез, когда ходил за данью в Псков. В юности-то Ольга была на диво красива! Токмо кроме красоты в Ольге было с избытком хитрости и коварства. Она добилась того, что стала женой Олега Смелого, племянника Олега Вещего. Когда Олег Смелый пал в сражении, то Ольга, как змея, пролезла в опочивальню моего отца, опьянила его своими чарами, усыпила лестью его разум. Мой отец, будучи в ту пору вдовцом, женился на Ольге. Более того, – Улеб опять таинственно понизил голос, – мой отец взял Ольгу в жены уже беременную. Так что Святослав не сын Игоря, а сын Олега Смелого!

Калокир изумленно приподнял брови. Он явно не ожидал услышать такое о знаменитой княгине Ольге, которая во время своей поездки в Константинополь произвела весьма благоприятное впечатление на ромейскую знать. Умом Ольги был восхищен сам император Константин Багрянородный. В конце концов, эта женщина почти двадцать лет единолично управляла Русью после гибели князя Игоря.

Про Олега Смелого Калокир слышал и раньше. Этот воинственный князь принял власть в Киеве, когда Олег Вещий не вернулся из очередного опасного похода за данью в земли кривичей, откуда была родом и Ольга. Олег Смелый не раз ходил на ладьях в дальние походы, его дружина грабила владения ромеев на берегах Пропонтиды, в Пелопоннесе и Малой Азии. Сколько еще хлопот доставил бы ромеям Олег Смелый, если бы он не соблазнился однажды сокровищами Кавказа. В горной стране Арран у города Бердаа Олег Смелый нашел свою смерть в битве с тамошним правителем Марзубаном ибн Мухаммадом. Из войска Олега лишь жалкие остатки сумели вернуться обратно на Русь. Тогда-то князем на Руси стал Игорь, сын Рюрика.

Любознательный Калокир принялся расспрашивать Улеба о Рюрике и его родне. Ромеям было известно, что Рюрик и его родичи не славянского рода, а варяжского. Новгородцы пригласили в свое время к себе Рюрика на княжение. Варяги всегда были отменными воинами, и свои владения они держали крепко. Русичи не прогадали, выбрав себе в князья варягов.

Супругой Рюрика была Ефанда, сестра Олега Вещего. Ефанда родила Рюрику сына Игоря и дочь Сигрид. Когда Рюрик умер, то власть в Новгороде принял Олег Вещий. Сигрид вышла замуж за Олегова сына Эйнара.

Со временем Олег Вещий захватил Смоленск и Любеч, потом сел князем в Киеве. Свою сестру Олег вторично выдал замуж за новгородского боярина Гремислава. От второго мужа Ефанда родила сына, назвав его в честь брата Олегом. Прозвище Смелый сын Ефанды получил после первой же битвы, в которой он принял участие пятнадцати лет от роду.

Старший сын Ефанды Игорь за всю свою жизнь так и не выделился ни храбростью, ни воинским умением. Был он жаден до злата, делиться которым не любил ни с дружиной, ни с родичами своими. Игорь имел прозвище Старый, так как завладел княжеской властью уже в шестьдесят лет.

Первой женой Игоря была Ингонда, дочь варяжского конунга Трюгги. Русичи называли этого конунга на свой лад Туром. На реке Припяти в земле дреговичей Тур основал град, назвав его Туровом. Ингонда родила Игорю троих сыновей. Из них выжил один Улеб.

Улеб был женат на Сфандре, дочери Скеглара Тости, ярла Вестерготланда. У него подрастал сын Регнвальд.

– Все мои предки по отцовской и материнской линии из благородного рода, – молвил Улеб, не спуская глаз с посла. – Моя жена происходит из древнего славного рода ярлов Вестерготланда. Не Святослав, а я более достоин княжеской власти. Однако люду киевскому Святослав милее, нежели я. – Улеб криво усмехнулся. – Еще бы! Святослав стоит за языческую веру предков наших, поклоняется Перуну и Даждьбогу. Я же изменник, поскольку отрекся от дедовских богов и надел на шею крест христианский. Так ведь и Ольга долго Русью правила с крестом на шее. Ей это киевляне в вину не ставят.

– Почему бы это? – спросил Калокир.

Улеб пожал широкими плечами.

– Я думаю, народ боготворит Ольгу за то, что она упорядочила дани и оброки, прекратила бесчинства княжеских наместников, – проговорил он после краткой паузы. – Если в прежние времена князь каждую осень уходил с дружиной в полюдье, то ныне народ сам везет дань на княжеские погосты. К тому же Ольга учредила уставы и уроки. Всякая дань в этих уставах обговорена, и никто не смеет взимать больше установленной нормы: ни князь, ни боярин, ни княжеский подъездной. Что и говорить, порядку на Руси стало больше.

– Стало быть, мудрость сильнее меча, – улыбнулся Калокир. – Предлагаю, друг мой, выпить за здоровье княгини Ольги. Долгих ей лет!

Улеб охотно взял чашу и осушил ее до дна. Греческое вино он любил. Калокир сделал лишь глоток от хмельного питья, ибо знал во всем меру. Сетования Улеба на несправедливую судьбу были понятны Калокиру. В империи ромеев нередко случалось, когда ради власти брат шел на брата, сын на отца… Убийство законных наследников трона в империи ромеев было обычным делом. Закон в таких случаях принимал сторону сильнейшего. На Руси, как видно, царил тот же самый закон силы. Калокир только не понимал, почему Святослав оставил в живых Улеба и его сына. Ведь если Святослава постигнет смерть в сражении или от случайной стрелы, то можно не сомневаться, что Улеб сделает все, дабы оставить сыновей Святослава без княжеской власти.

Заговорить об этом с Улебом напрямик Калокир не решался. Он надеялся со временем сам во всем разобраться. Внезапно дверь в трапезную распахнулась и на пороге возникла довольно высокая стройная женщина в длинном лиловом платье до пят. Голова женщины была укрыта белым платком, поверх которого, по славянскому обычаю, возлежала диадема из тисненой кожи. К диадеме с двух сторон над висками незнакомки подвешены серебряные гроздевидные подвески, украшенные сканью. Такие подвески в виде колец с припаянными к ним серебряными бусинами, по три на каждое кольцо, были распространены в Моравии; они так и назывались – моравские подвески. Незнакомка поклонилась Калокиру. У нее были большие серо-зеленые глаза, густые, почти бесцветные брови, прямой благородный нос, пухлые чувственные губы. Слегка удлиненный овал ее лица необычайно гармонировал с прямым носом и высоким открытым лбом.

– Это Сфандра, моя жена, – сказал Улеб.

Калокир вежливо пригласил Сфандру к столу. Он сам придвинул ей стул, налил яблочной сыты. Калокиру сразу бросилось в глаза то, как Сфандра прямо держит спину, сколько грации и величавости в ее движениях, наклоне головы. Она двумя пальцами отщипывала маленькие кусочки от пирога с рыбой и изящно отправляла их в рот. Эта молодая красивая женщина была похожа на прекрасный распустившийся цветок, благоуханная прелесть которого не может никого оставить равнодушным, в особенности мужчин.

Калокир сразу смекнул, что Сфандра появилась в трапезной не случайно. Сфандра без обиняков принялась выспрашивать у Калокира, заинтересован ли василевс ромеев в том, чтобы Русью правил князь-христианин. И готов ли василевс ромеев поддержать ее мужа в его противостоянии со Святославом? Ответ Калокира понравился Сфандре. Конечно, Никифор Фока отдаст предпочтение князю-христианину нежели князю-язычнику. Ромеи готовы поддержать Улеба при условии, что и он не будет бездействовать.

– Я ему о том же твержу! – пылко воскликнула Сфандра, чуть подавшись вперед. – Прежде всего, нужно избавиться от детей Святослава, а муж мой робеет.

– Да ты спятила, Сфандра! – сердито зашипел на супругу Улеб. – На какой тяжкий грех ты меня толкаешь! Иль ты не христианка?

– Гляди, Улеб! – зло прищурилась Сфандра. – Ныне ты нужен Святославу, вот он и щадит тебя. Токмо это до поры!

– Повторяю! – Улеб повысил голос. – Я через кровь не переступлю.

– Заповеди христианские надо чтить, – подал голос Калокир, – токмо убийство убийству рознь. Кто-то убивает корысти ради, а кто-то ради некой высшей цели. К тому же ежели дело касается близких родичей, то в пролитии крови вовсе нет надобности. Неугодных родственников можно, скажем, ослепить или сослать куда подальше. Это грех небольшой, согласитесь.

Калокир перевел взгляд с Улеба на Сфандру и обратно.

– Не по плечу мне тягаться со Святославом. – Улеб раздраженно отодвинул от себя опорожненную чашу. – У Святослава в дружине витязи один храбрее другого, да и сам Святослав в сече троих стоит. Моя дружина невелика, ибо я набираю токмо христиан, да боярского рода. Святослав же берет к себе и имовитых и безродных, меряя всех бесстрашием и мастерством ратным.

– Не забывай, Святослав поступил не по родовому праву, заняв стол киевский, – холодно вставила Сфандра, не спуская с мужа глаз. – Ты вдвое старше Святослава. Многие бояре киевские горой за тебя встать готовы.

Улеб нервно передернул плечами.

– Знаю я этих крикунов! Они голосисты, покуда Святослав далече, а когда Святослав в Киеве, так вся эта свора помалкивает.

– Сколько Святославу лет? – поинтересовался Калокир.

– Двадцать четыре, – ответила Сфандра.

Калокир изумленно присвистнул.

– Совсем мальчишка!

– Этот младень в сече неустрашим и неудержим, – угрюмо промолвил Улеб. – Святослав из всех походов с победой возвращался, нигде ни разу бит не был. Бог свидетель.

– И много ли воевал Святослав? – спросил Калокир. – На кого он меч обнажал до сего похода на вятичей?

– На севере Святослав воевал с ятвягами, радимичами и кривичами; на юге – с бужанами и уличами, – перечислил Улеб. – Один раз Святослав ходил ратью на печенегов.

– По силам ли Святославу одолеть хазарского кагана?

Повисла пауза. Калокир напряженно ждал ответа.

– Печенегов Святослав разбил, а эти степняки почти все кочевья хазарские к рукам прибрали, – наконец проговорил Улеб. – Уверен, Святослав не устрашится скрестить меч и с хазарами.

– Почему хазарский каган не навел свою конницу на Киев? – продолжал допытываться Калокир. – Ведь уже два года прошло после избиения дружиной Святослава хазарских торговцев. Почему медлит с местью повелитель Хазарии?

– Нет у кагана былого могущества, потому и не смеет он мстить Святославу, – вставила Сфандра. – Я сама слышала речи пленных печенегов, взятых Святославом в степи. Похвалялись поганые язычники тем, что примучили хазар, живущих по Дону. В былые времена все пастбища по Северскому Донцу хазарам принадлежали, а ныне там печенеги хозяйничают. Что дальше будет?

– Что правда, то правда, – покивал головой Улеб. – Святослав потому и осмелел, поскольку знал, что в степи печенеги повсюду теснят хазар. Не до Руси ныне хазарам, у них у самих земля под ногами горит.

Вернувшись на подворье греческих купцов, где его ожидали слуги, Калокир погрузился в глубокое размышление. Несомненно, на Руси грядут большие перемены. С таким князем-воителем Русь не станет платить дань ни хазарам, ни печенегам. Святослав уже показал, что он не страшится гнева ни хазарского кагана, ни германского императора. Наверняка и договоры с ромеями Святослав не будет соблюдать, если усмотрит в них что-то несправедливое. Чтобы это выяснить наверняка, Калокиру необходимо дождаться возвращения Святослава из похода.

На другой день Калокир опять пришел в княжеский терем, желая вручить подарки от василевса ромеев жене и детям Святослава. Княгиня Предслава предстала перед Калокиром в длинном неприталенном платье из синей парчи с золотыми узорами в виде диковинных птиц. Платье было явно греческого покроя. Голову молодой княгини покрывал легкий белый плат, стянутый на лбу диадемой. Серебряные височные кольца красиво обрамляли овальное лицо Предславы со слегка заостренным подбородком. Это была статная миловидная женщина с большими темно-синими очами и красиво изогнутыми бровями.

Предслава сидела на стуле с подлокотниками, рядом с нею на скамье сидели два ее сына: восьмилетний Ярополк и семилетний Олег. Позади княгини и двух княжичей стояла большая группа знатных девиц и боярынь в богатых одеяниях. У бревенчатой стены на длинной широкой скамье восседали семеро знатных мужей, их длинные волосы и бороды отливали сединой. Один так и вовсе был согбенный годами и белый как лунь.

Слуги Калокира разложили на развернутом персидском ковре дары княгине и ее сыновьям: резную шкатулку из слоновой кости, ожерелье из полудрагоценных камней в золотой оправе, отлитые из меди маленькие фигурки конников.

Княжич Олег, живой и непосредственный, подскочил к подаркам и, присев на корточки, принялся разглядывать игрушечных всадников. В его глазах светились изумление и восторг. Не утерпел и Ярополк. Усевшись на полу рядом с братом, он с жадным любопытством вертел в руках крошечных медных наездников, каждый из которых легко умещался у него на ладони.

Калокир обратил внимание, что старший из братьев удивительно похож на мать. Ярополк был такой же синеглазый, с таким же чуть вздернутым носом, с таким же овалом лица и красиво очерченными губами. Русые волосы Ярополка были заметно темнее, чем у его младшего брата. Олег был более коренаст, более подвижен, у него было круглое румяное лицо и немного оттопыренные уши. От матери княжичу Олегу достались чуть заостренный подбородок и синий цвет глаз. Короткий нос и низкие брови, по всей видимости, передались мальчику от отца.

Разглядывая шкатулку и ожерелье, Предслава поблагодарила Калокира и предложила ему отобедать с нею сегодня после полудня. Седоусые бояре поинтересовались у Калокира, не связан ли его приезд в Киев с избиением монахов-латинян, учиненным волею Святослава. Бояре не одобряли жестокость своего князя, но и поведением немецких монахов они были очень недовольны. С их слов выходило, что немецкие проповедники занимались развратом, умыкали девиц и совсем юных мальчиков.

«Гнев киевлян подтолкнул Святослава к кровопролитию, – молвили бояре Калокиру. – Латиняне вздумали было искать защиты у хазарских купцов, у тех крепость была возведена на горе Щекавице, где хранились их товары и злато-серебро. Токмо киевляне разнесли эту крепость по бревнышку, перебили и монахов, и купцов хазарских, и стражей хорезмийских… Как говорится, по делам и награда!»

За обедом, на который помимо Калокира были приглашены те же семеро думных бояр, разговор опять зашел о христианских проповедниках, желающих обратить в веру Христову славянские народы. Бояре, хитро переглядываясь, задавали Калокиру каверзные вопросы, мол, почему греки и немцы утверждают, что бог у них един, что они верят в Иисуса Христа и Богоматерь, а сами на деле враждуют между собой. У немцев богослужение на латыни, их верховным архипастырем является папа римский. Для греков верховный первосвященник есть патриарх, и церковная служба у них на греческом языке. И греки, и немцы утверждают, что именно их вера самая правильная, но и те и другие приходят к славянам с крестом в руках.

– Ладно бы токмо с крестом, – заметил боярин Каницар, – а то ведь чаще приходят с крестом и мечом. Вон в Моравии тамошние славяне приняли веру греческую, но не понравилось это папе римскому. Натравил он на Моравию немцев. Долго воевали моравы сначала с немцами, потом с уграми. А чем все закончилось?

Каницар оглядел всех сидящих за длинным столом, во главе которого восседала княгиня Предслава.

– Распалось на уделы Моравское княжество, вот чем! – ворчливо отозвался седовласый и морщинистый боярин Ивор. – Угры разорили моравские земли, а немцы навязали моравам латинскую веру. Раньше-то моравы платили дань токмо князю своему, ныне же моравы несут подати немецким баронам и латинским епископам.

– Помните, что у чехов творилось? – проговорил боярин Гробой, отец Предславы. – Чешский князь Вацлав принял латинскую веру и пустил в свое княжество латинских священников, так те начали грабить народ без всякой милости. Чехи восстали, убили Вацлава, прогнали всех латинян. Тогда германский король Генрих вступил в Чехию со всей своей силою и принудил брата Вацлава Болеслава вернуть латинских священников обратно. После войны с немцами чешские земли так обезлюдели, что там и пахать-то было некому.

– Вот вам и милосердие! – ядовито усмехнулся длиннобородый Ивор. – Христианских священников послушать, так они токмо о милосердии и талдычат. На деле же, где бы христиане ни появились, там льется кровь и люди мрут!

– Ныне немцы полякам покоя не дают, хотят и им церковную десятину навязать, – вступил в разговор боярин Сфирн. – Однако польский князь Мешко дает немцам достойный отпор.

– Немцы истребляют полабских славян, как диких зверей, – опять заговорил боярин Каницар. – Князья германские хотят все земли между Лабой и Одрой к рукам прибрать, а их священники говорят, что это богоугодное дело. Вот и получается, что бог христиан может оправдать любую алчность и жестокость. Жить по дедовским обычаям, это разве преступление?

Все сидевшие за столом посмотрели на Калокира, поскольку вопрос предназначался явно ему. Калокир промолчал, набивая рот жареной олениной.

– Для христиан наша вера – это преступление, – жестко подытожил боярин Ивор. – Вот и киевлян монахи-латиняне хотели на свой лад переделать, но Святослав их мигом урезонил. Указал им дорогу в рай. И поделом!

Среди бояр пронесся короткий смешок.

– Как поживает василевс Никифор? Все ли ладно в Царьграде? – обратилась к послу Предслава, явно желая переменить суть разговора.

У княгини был приятный мягкий голос.

Калокир чуть замешкался с ответом, стараясь побыстрее прожевать кусок мяса. В возникшей паузе прозвучал голос боярина Гробоя, который тоже обратился к греку с вопросом:

– Правда ли, что прежний василевс Роман умер не своей смертью, а был отравлен супругой?

Калокир чуть не подавился мясом. Он никак не ожидал от киевских бояр такой осведомленности. Пусть в Константинополе об этом шепчутся на каждом углу, но как этот слух докатился до далекого Киева?!

– По-моему, тут все яснее ясного, – промолвил Каницар. – Вдова Романа и полгода траур по умершему мужу не проносила, живенько вышла замуж за Никифора. Это о многом говорит!

– Ни о чем это не говорит, бояре! – громко произнес Калокир. – Василевс Роман был слабого здоровья. Он сильно простудился на охоте, отчего и умер. Василисса Феофано не причастна к смерти супруга. Замуж за Никифора Феофано вышла, подчиняясь воле синклита и патриарха. Вот так!

Калокир поднял чашу с вином, собираясь произнести здравицу в честь княгини Предславы. В этот момент прозвучал едкий скрипучий голосок старика Ивора:

– Правда ли, друже Калокир, что василисса Феофано красоты невиданной?

– Истинная правда, – горделиво проговорил посол.

– А правду ли молвят, что у Феофано отец с матерью низкорожденные? – опять проскрипел голос боярина Ивора. – Будто бы отец Феофано был содержателем харчевни, так ли?

– Это гнусная ложь! – раздраженно ответил Калокир. – Откуда вы понабрались таких слухов, бояре?

– Люди на торгу молвят о том да о сем, а мы слушаем, – с загадочной полуулыбкой промолвил Гробой. – У нас на торжище купцы со всего света толпятся, приезжают и царьградские гости.

– Не всем слухам нужно верить, бояре, – назидательно проговорил Калокир и опять поднял чашу с вином. – Давайте лучше выпьем за здравие прекрасной княгини Предславы! Пусть ее внешняя прелесть не отцветает в любую пору ее жизни!

Предслава зарделась от удовольствия после сказанного Калокиром. Бояре одобрительно загалдели и дружно подняли свои кубки, поддерживая здравицу греческого посла. Было видно, что боярин Гробой для них человек не просто уважаемый, но особо почитаемый за какие-то прошлые заслуги. Дочь Гробоя пользовалась не показным уважением у думных старцев явно не из-за своей красоты, но за какие-то личные качества. Проницательный Калокир сразу почувствовал это.

* * *

Терем княгини Ольги в Вышгороде произвел на Калокира более радостное впечатление по сравнению с хоромами Улеба и княгини Предславы. Это было большое двухъярусное здание с высоким крыльцом и двускатной тесовой крышей. Нижний этаж терема был сложен из дубовых бревен, верхний ярус – из сосновых. Все двери в тереме были двустворчатые, так было принято у ромеев. По-видимому, Ольга перенесла это нововведение на Русь после своей поездки в Константинополь. Там же Ольга насмотрелась на образцы разноцветного стекла, вставляемого ромеями в окна. В вышгородском тереме Ольги многие окна были забраны свинцовыми рамами, в ромбовидных ячейках которых переливались на солнце стеклянные пластинки: голубые, розовые, желтые, зеленые…

Некоторые окна были забраны деревянными рамами, изготовленными местными мастерами. Ячейки для стекол в этих окнах были заметно крупнее и имели форму квадрата. Деревянные оконные рамы могли распахиваться, подобно дверцам небольших шкафчиков, это было очень удобно в жаркую летнюю пору. Свинцовые рамы открываться не могли, так как закреплялись в окне намертво.

Беседа княгини Ольги и Калокира происходила в светлице, обращенной окнами на тенистый сад. Из сада через распахнутое окно доносился щебет птиц; шелестела листва яблонь, кленов и лип под дыханием южного ветра. Ольга и Калокир сидели на стульях напротив друг друга.

Калокир пребывал под сильнейшим впечатлением от встречи со знаменитой матерью Святослава. Посол, переполняемый непонятным волнением, преисполненный какой-то смутной надеждой, внимал Ольге и жадно ловил каждое ее слово.

У Ольги было лицо мраморной статуи – очень спокойное, бледное, серьезное, доброе и холодно-красивое, с тонкими изогнутыми бровями. Оторвать взор от такого лица чрезвычайно трудно. На княгине была длинная стола с широкими рукавами и закрытым верхом; платье было из плотного узорчатого шелка, по голубому фону шли витиеватые узоры золотистого цвета у ворота и на рукавах. Такие платья носят знатные аристократки в Константинополе. Голова княгини была повязана белым убрусом. Вокруг шеи было надето широкое оплечье из жемчуга и драгоценных камней. Среди жемчужных бус, граненых сапфиров и топазов особенно выделялись овальные позолоченные медальоны с изображением Богородицы и святых великомучеников Петра и Павла.

Ольга была ревностная христианка, принявшая православие не по принуждению, а по зову сердца. Вот почему отстранение Ольги от власти сыном Святославом, приверженцем язычества, было воспринято в Константинополе с неудовольствием и тревогой. Эта тревога прозвучала в речи Калокира, едва он заговорил с Ольгой. Его доброе участие, искреннее сочувствие и почти братское прикосновение к ее руке – все это невольно расположило Ольгу к Калокиру, мужественная внешность которого неизменно производила впечатление на женщин.

Калокир был широкоплеч и высок ростом. На устах его иногда появлялась странная улыбка; его жизнерадостное лицо было румяно, лоб не отличался ни чрезмерной высотой, ни шириной. Волосы у него были светлые и густые, глаза серые, подвижные и очень проницательные. Небольшая кудрявая бородка нисколько не портила Калокира. Одевался Калокир всегда изысканно, но без излишней пышности.

Калокир напрасно ждал, что Ольга станет жаловаться ему на Святослава, лишившего ее власти, на бояр, поддержавших ее сына в этом начинании, на своих приближенных, переметнувшихся от нее к Святославу после ее низложения. Со слов Ольги выходило, что над всем случившимся довлеет Божье предначертание. Не ее слабость и нерешительность подтолкнули Святослава к захвату власти, но алчность и недомыслие немецких монахов, присланных в Киев германским королем.

– Когда началось избиение народом латинян и хазар, Святослава не было в Киеве, – молвила Ольга. – Весь этот сполох организовали бояре-язычники во главе с Гробоем. Вернувшийся в Киев Святослав утихомирил народ, не позволив убивать епископа Адальберта и изгонять из города православных христиан. Бояре-язычники потребовали, чтобы Святослав взял бразды правления в свои руки. Народ на вече пожелал того же. Я без сожаления уступила сыну княжескую власть, ибо устала от сего тяжкого бремени.

– Зачем же ты призвала в Киев немецких монахов, государыня? – спросил Калокир. – Иль тебе неведомо, что латинская вера близка к ереси, поскольку отрицает божественную сущность Христа.

– Сын мой не приемлет веру православную, – печально вздохнула Ольга. – Я надеялась, что, быть может, латинские священники сумеют обратить Святослава в христианина. Теперь-то я понимаю, что напрасно поверила заверениям Адальберта, будто у него имеются ключи к сердцу всякого человека.

Ольга упомянула о гневном письме германского императора, на которое Святослав не пожелал отвечать. Ольге пришлось самой объясняться с послом Оттона, привезшим послание императора в Киев.

О ближайших замыслах Святослава Ольга ничего не могла сказать.

– Со мной Святослав не советуется, – посетовала она. – У моего сына в советниках числятся Гробой, Каницар, Ивор – эти в Киеве сидят. Есть и другие советники: Свенельд, Вуефаст, Владислав – эти со Святославом в походы ходят.

– Как относится Святослав к брату Улебу? – поинтересовался Калокир.

– Не жалует он его, – честно призналась Ольга, – как и всех христиан. А то, что Святослав поручает Улебу стол княжеский блюсти в свое отсутствие, так это дань родовому обычаю. Улеб нрава нерешительного, поэтому Святослав его не опасается.

– Кого Святослав опасается из родни своей? – не удержавшись, спросил Калокир. – Иль нет таких?

– Опасается Святослав внуков Олега Вещего, потому и держит их постоянно при себе, – с печальной задумчивостью ответила Ольга. – Эти молодцы ретивые сердцем, они колебаться не станут, коль появится возможность княжеский стол получить.

В тот же день Калокир встретился с настоятелем вышгородской Богородицкой церкви Паисием. Грек Паисий жил на Руси вот уже тринадцатый год. Настоятель многое знал, многое видел. Он мог дать верную оценку любому событию на Руси, поскольку знал местные обычаи и постиг характер здешнего народа.

На расспросы Калокира о княгине Ольге, мол, почему она так легко уступила княжескую власть Святославу, Паисий ответил так:

– Томится Ольга любовным недугом, потому и дела государственные ей не в радость. Я знаю это, ибо Ольга ко мне ходит на исповедь. Страсть ее греховна, ведь она влюблена в юношу, который ей в сыновья годится. Я пытался увещевать Ольгу, да без толку. Покаяния ее искренние, и грех свой Ольга готова замаливать ежедневно. Однако, замоленный днем, сей грех опять возвращается к Ольге ночью, ибо она при всяком удобном случае пускает юного любовника в свою постель.

– Кто же этот юный счастливец? – изумился Калокир.

– Купеческий сын, юноша дивной красоты, – ответил Паисий. – Он несколько лет провел в рабстве у печенегов. Когда Святослав вернулся с победой из степного похода, много русских пленников обрели свободу, все они пришли в Киев и осели тут. Поселился в Киеве и Тимофей, так зовут этого юношу. Он принял крещение, выучился читать и писать по-гречески. Вот тогда-то княгиня Ольга и положила на него глаз. С вокняжением в Киеве Святослава Ольга перебралась в Вышгород, Тимофея она взяла с собой. Он теперь в моем храме книги переписывает.

– Ну и дела! – покачал головой Калокир. – Сколько лет Тимофею?

– Двадцать шесть ныне исполнилось, – сказал Паисий. И добавил, предупреждая возможный вопрос Калокира: – Ольга же на двадцать лет старше Тимофея.

– Выглядит Ольга гораздо моложе своих лет, – заметил Калокир. – Удивительная женщина!

Красота обладает таинственной силой: она расковывает души, очищает их от низких помыслов, завораживает, заставляет преклоняться.

Калокир не мог понять, что происходит в его душе, отчего в нем вдруг просыпается сладостное томление при мысли об Ольге, архонтиссе русов. Калокир чувствовал, что эти сладостные оковы надежно держат его в плену. И он вновь повторил чуть слышно: «Удивительная женщина…»

Глава 2

Вышгород

Город Вышгород, по сравнению с огромным Киевом, был невелик. Бревенчатые стены и башни Вышгорода, расположенного на вершине обширного холма, были видны издалека. С восточной стороны, внизу, под крутым береговым обрывом несет свои воды широкий привольный Днепр. С северо-запада подножие Вышгородского холма огибает утопающая в ивах речушка Шуйца, впадающая в Днепр. На западной окраине Вышгорода был прокопан глубокий ров и возведен высокий земляной вал, на котором возвышалась деревянная стена, укрытая двускатным тесовым навесом. В город ведут единственные ворота, расположенные в чреве огромной бревенчатой башни. Внутри ее находится ручной механизм для подъема моста через ров и железная решетка, которую можно было ручными воротами опустить вниз, чтобы преградить путь незваным гостям.

С дозволения княгини Ольги Калокир обошел все стены и башни Вышгорода и остался доволен увиденным. Город был неприступен со всех сторон. Самое большое впечатление на посла произвела воротная башня, с верхней площадки которой открывался живописный вид на заливные луга за Днепром, на речной причал, где на мелководье у берега стояли в ряд два десятка крутобоких ладей со звериными головами на носовых штевнях; за речкой Шуйцей, насколько хватало глаз, темно-зеленым гигантским ковром раскинулись сосновые боры.

Дорога на Киев отсюда, с высоты, казалась желтой извилистой змеей, петляющей среди холмов и перелесков. Вдоль дороги и в стороне от нее были разбросаны многочисленные деревеньки. Ветер доносил оттуда далекий собачий лай, где-то женщины хором пели протяжную песню… На пастбищах рыже-бурыми пятнами виднелись стада коров и табуны лошадей. Зелень лугов и лесов сливалась у горизонта с чистой небесной лазурью, подернутой перистыми облаками, словно дымкой, пронизанной горячими солнечными лучами.

В этой прогулке по крепостным стенам Калокира сопровождал Искусеви, самый доверенный человек княгини Ольги. Искусеви был чудин родом, а чудь издревле селилась в лесах близ верховий Западной Двины и Волги. Когда на эти земли пришли славяне, чудь встретила пришельцев стрелами. Многочисленные славяне без труда победили слабый лесной народец и согнали его с обжитых мест. Чудь признала владычество славян, постепенно забывая родной язык на службе у славянских князей. Под Псковом, где Ольга родилась и выросла, чуди было особенно много.

Искусеви был всего на несколько лет старше Калокира, но держался с ним по-приятельски. Чудин, как и все в окружении Ольги, был православным христианином. В беседе с Калокиром Искусеви проговорился о том, что у князя Святослава есть еще один сын от наложницы Малуши. Мальчика назвали Владимиром. Княгиня Ольга приглядела Малушу, когда ездила в Любеч, что на левобережье Днепра, близ Чернигова. Ольга взяла Малушу с собой в Киев, назначив ее ключницей. Брата Малуши Добрыню Ольга приняла в княжескую дружину. Когда Ольга узнала, что Малуша забеременела от Святослава, то в гневе спровадила ее в село Будутино, где Малуша и родила сына.

– Село Будутино Ольга подарила Малуше вроде как на приданое, – молвил Искусеви Калокиру, стоя с ним на верхней площадке воротной башни. – Вон, видишь, лесок за косогором. За ним и лежит это село. – Искусеви указал рукой Калокиру, куда нужно смотреть. – Малуша живет там вот уже шесть лет.

– А сын ее где? – спросил Калокир.

– И сын с нею, – ответил Искусеви. – Святослав иногда навещает Малушу. Думается мне, князь к ней сильно неравнодушен. Малуша умна и красива! В такую не грех влюбиться и при живой жене.

– Почему же Святослав не перевезет Малушу в Киев? – опять спросил Калокир.

– Что ты! – белобрысый Искусеви нагнал на свое лицо недоброе выражение и слегка понизил голос. – Родня Предславы живо умертвит Малушу и ее сына ядом или еще как-нибудь. Святослав это понимает. Кстати, брат Малуши тоже живет в Будутине, но уже по воле Святослава. Смекаешь?

Голубоглазый чудин хитро подмигнул Калокиру.

– Сторожа приставил к Малуше Святослав, – понимающе покивал головой посол.

– К Малуше и Владимиру, – многозначительно поправил посла Искусеви.

– Ольга-то почему не жалует Малушу? – поинтересовался Калокир.

– Малуша не пожелала окрестить сына в святой купели, – печально вздохнул Искусеви, – и сама принять крещение отказалась. Малуша ходит на капище, идолам поклоняется. Бывает, и на игрища языческие наведывается. На тех игрищах ночных все равны: и смерды, и бояре. Сходятся в лесу у реки мужчины и женщины, блудодействуя с кем ни попадя. Жены про стыд забывают, девы себя не блюдут. Иным отрокам и пятнадцати годков нету, а они туда же на игрища бесовские шастают, хватают женщин за срамные места.

Искусеви был огнищанином, заведовал обширным хозяйством княгини Ольги. Он был строен и моложав с виду, по обычаю чуди ходил всегда с ножом на поясе в узорных ножнах из бересты. Свои длинные волосы цвета льна Искусеви стягивал на лбу узкой повязкой, его короткая бородка торчала козликом.

Калокир был удивлен тем, что мать Святослава содержит всего полсотни дружинников. Для обороны даже хорошо укрепленного Вышгорода этого маленького отряда было явно недостаточно. Спускаясь по скрипучим деревянным ступеням с верхушки башни, Калокир завел об этом речь с Искусеви.

– Ольга набирает в свою дружину токмо христиан, а их в нашей земле очень мало, – пояснил послу чудин, придерживая того за локоть в душном полумраке узкого спиралевидного прохода. – Покидая Киев, Ольга оставила большую часть своей дружины Улебу, беспокоясь за него. Бояре-язычники смотрят косо на Улеба, не будь у него дружины, они прогнали бы его из Киева. Христиан в Киеве больше, чем в Вышгороде, и главный оплот для них не церковь Николы на торгу, но князь Улеб.

– Мне показалось, князь Улеб не способен защитить единоверцев и даже свою семью в случае опасности, какой-то он нерешительный! – поделился своими впечатлениями Калокир.

– Э-э, друже! – усмехнулся Искусеви, уверенно топая яловыми сапогами по дубовым ступенькам. – Ты плохо знаешь Улеба. Этот тихоня в одиночку на медведя ходит. Есть у него сила в руках и мужество в сердце. Потому-то Святослав уважает Улеба и оставляет на него Киев в свое отсутствие.

Калокир был так удивлен услышанным, что не нашелся что сказать на это. «В тихом омуте черти водятся! – подумал он. – Надо будет присмотреться к Улебу получше».

* * *

Калокир знал, что на Руси существует такой обычай престолонаследия: княжеская власть передается от старшего брата к младшему. Расселившиеся среди русичей варяги, получившие доступ к княжеской власти, имели обыкновение передавать власть от отца к сыну или от дяди к племяннику. Однако случались курьезы, когда власть наследовала вдова князя, как было в случае с княгиней Ольгой.

Следуя тайным указаниям василевса, Калокир желал знать наверняка, какова вероятность вторичного вокняжения Ольги в Киеве в случае внезапной гибели Святослава. Спросить напрямик об этом у самой Ольги Калокир не осмелился. Вот почему он заговорил об этом с Искусеви, когда подвернулся случай.

Чудин откровенно признался Калокиру, что он и сам в душе желает вокняжения Ольги в Киеве.

– При Ольге-то была тишь да гладь! – молвил Искусеви, поглаживая свою бесцветную бородку. – От хазар Ольга откупалась данью. С воинственными кривичами и уличами Ольга замирилась. С радимичами Ольга дружила, к вятичам не совалась. Новгород, Чернигов и Смоленск в ее воле ходили, и бояре тамошние не роптали. Святослав же до брани охоч, мирная жизнь его тяготит. А ежели убьют Святослава в сече, то власть княжескую кто-то из его сыновей унаследует при покровительстве родичей Предславы. Это уже дело решенное!

– Ольга что же, не в счет? – проговорил Калокир. – Неужели у нее в Киеве сторонников нет?

– Есть, конечно, – промолвил Искусеви каким-то странным голосом, – но после избиения хазар и немецких монахов сторонников этих сильно поубавилось. Ныне все решает Святослав и его старшая дружина. Умрет Святослав, старшая дружина не допустит Ольгу к власти. Бояре-язычники долго томились под властью Ольги. Эти злыдни скорее убьют Ольгу, чем снова сделают ее киевской княгиней.

– Еще есть Улеб, – заметил Калокир.

Искусеви безнадежно махнул рукой.

– У него сторонников в Киеве еще меньше, чем у Ольги.

– Разве не может так случиться, что Святослав будет разбит вятичами, а Улеб, пользуясь этим, захватит власть в Киеве, – высказал предположение Калокир, глядя в глаза Искусеви.

– Вятичам не одолеть Святослава, – уверенно заявил чудин.

– В Киев могут хазары нагрянуть, – стоял на своем Калокир. – Улеб может воспользоваться их помощью.

– На сговор с хазарами Улеб не пойдет. – Искусеви покачал головой. – Киевляне проклянут его за это. Слишком много зла претерпели киевляне от хазар. По этой причине Святослав им милее Улеба.

Не особенно разборчивый в средствах для достижения цели, Калокир все больше склонялся к мысли, что Улебу для достижения княжеской власти было бы вернее действовать не мечом, а ядом. Вот только как сказать ему об этом? Улеб наверняка оскорбится, услышав такое предложение из уст Калокира. «Лучше тайком побеседовать с женой Улеба, – размышлял посол. – Сфандра, хоть и христианка, но не столь щепетильна в вопросах морали. Бог мой, о какой морали можно говорить, ежели речь заходит о власти!»

В то утро Калокир, как ни старался, не смог в беседе с княгиней Ольгой перевести разговор на вероятность вокняжения в Киеве Улеба. Ольга искусно уходила от этой щекотливой темы, демонстрируя Калокиру изворотливость своего ума, умение прятать за шуткой серьезный тон, способность уклоняться от прямых вопросов. Ольга благодарила Калокира за подаренные ей книги, особенно за «Деяния Апостолов» – подарок от самого патриарха. Было видно, что чтение книг доставляет Ольге удовольствие.

Плохо владея греческой грамотой, Ольга повелела переводить все имеющиеся у нее греческие книги на русский язык. Над этим трудились монахи-переписчики в Богородицкой церкви и в тереме княгини. Славянские письмена проникли на Русь вместе с моравами-христианами после уничтожения немцами Великоморавского княжества. Славянская письменность называлась кириллицей, по имени одного из двух братьев-проповедников, направленных в Моравию из ромейской державы. Этих братьев звали Кирилл и Мефодий. В княжеском хозяйстве Ольги имелись мастерские по изготовлению пергамента и красок для письма.

Беседу Ольги и Калокира прервал Искусеви, который с поклоном сообщил княгине о приходе вольных смердов, желающих через княжеский суд разрешить какой-то спор в своей общине. Ольга извинилась перед Калокиром, сказав, что вынуждена прервать их разговор, но она готова встретиться с ним сегодня вечером.

Видя, что Искусеви собирается идти на вышгородский торг, Калокир увязался за ним. Ему стало любопытно, как здесь идет торговля. К удивлению Калокира, огнищанин всюду ходил без сопровождения слуг и стражников. В одеянии Искусеви не было никакой пышности, как и в его манере держаться не было и намека на заносчивость. Чудин носил полосатые посконные порты, заправленные в сапоги без каблуков, и длинную льняную рубаху с красным оплечьем, подпоясанную узким поясом. В руке у него была палка, а на поясе висел нож.

На торжище Искусеви был своим человеком, его узнавали в лицо, к нему бежали с жалобами: кого-то обвесили, кому-то нагрубили… Искусеви наводил порядок быстро и строго, с ним никто не спорил.

Первым делом чудин проверял, чтобы цены на жито, соль и мясо были ниже, чем в Киеве. Затем огнищанин подходил к тем приезжим торговцам, за коими имелся грешок. Искусеви без обиняков выставлял торговцам пеню за подержанный товар, за обвес покупателей, за уклонение от уплаты пошлины и многое другое. При этом чудин делал ножом зарубки на палке, понятные ему одному. Если пеня исчислялась в деньгах, торговцы тут же отсчитывали огнищанину серебряные монеты. Если расплачиваться приходилось частью товара, тогда торговцы сами везли пеню на княжеский двор.

– Откуда ты знаешь о недобросовестных торгашах? – спросил Калокир огнищанина.

– У меня всюду соглядатаи, – хитро усмехнулся Искусеви. – Местные торговцы знают это, поэтому ведут торговлю честно. Грешат лишь приезжие купцы.

– В Киеве так же строго следят за торговлей? – опять спросил Калокир.

– При Ольге был порядок, а как теперь, не знаю. – Искусеви пожал плечами.

На торжище было многолюдно. В основном здесь толпились смерды из окрестных деревень. Кому-то был нужен новый плуг, кому-то – новые тележные колеса. Кто-то желал купить плотницкий топор, кто-то – железные гвозди. Бойко шла торговля льном и медом. Рыбаки быстро распродавали свой утренний улов.

Шагавший впереди Искусеви задержался возле торговцев свиным салом, которые слегка заволновались при виде дотошного огнищанина. Калокир тоже остановился, лениво оглядывая пеструю людскую толчею. Вдруг его взгляд выхватил из толпы невысокую молодую женщину, она стояла, не шевелясь, в тени под навесом, прислонившись плечом к столбу, всем своим видом выражая терпение. На ней было длинное льняное платье с голубыми узорами вокруг ворота и на рукавах. Снятое с головы тонкое покрывало висело у нее на плече.

Калокира невольно поразила дивная прелесть лица незнакомки. Мягкая линия скул и подбородка, открытый высокий лоб. Глаза голубые, как незабудки, были полны некой потаенной грусти. Свежие, слегка раскрытые губы, казалось, хранили тень от только что сбежавшей улыбки. У незнакомки была гибкая белая шея, красиво изогнутые брови; ее волосы, русые и густые, были заплетены в длинную косу, которая свешивалась сзади ниже талии. Сквозь льняную ткань проступали изгибы прекрасно сложенной фигуры.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, незнакомка очнулась от задумчивости, глаза ее украдкой скользнули в сторону Калокира, в них было любопытство, а также осознание того, что она не может не нравиться мужчинам. Встретившись глазами с Калокиром, красавица чуть улыбнулась, как бы выражая ему благодарность за симпатию. При этом ее мимолетная улыбка была так естественна и непроизвольна, как падает на гладь воды лунный свет.

Калокир и раньше встречал среди славянок немало привлекательных лиц, но эта незнакомка с толстой косой, чудесными голубыми очами и такой обезоруживающей улыбкой показалась греку верхом совершенства. Сердце Калокира учащенно забилось в груди. И хотя русоволосая красавица уже смотрела в другую сторону, привлеченная каким-то шумом, Калокир пребывал в сильнейшем волнении. Ему хотелось подойти к ней, сказать ей что-нибудь приятное, узнать ее имя…

– Идем! – рядом с Калокиром появился Искусеви.

– Подожди, друже! – Калокир схватил чудина за рукав рубахи. – Помоги мне! Я хочу узнать имя вон той прелестницы. Она стоит у столба под навесом. Видишь?

– Вижу, – кивнул огнищанин.

– Прелесть до чего хороша! Просто глаз не оторвать! – восхищенно бормотал Калокир, теребя огнищанина за рубаху.

– Держись от нее подальше, друг мой, – предостерегающе произнес Искусеви. Выражение его лица говорило о том, что он не шутит.

– В чем дело? Почему? – недоумевал Калокир.

– Это Малуша, – ответил Искусеви и выразительно повел бровью.

У Калокира рот открылся сам собой.

– Малуша?! – изумленно повторил грек. И негромко добавил:

– Та самая? Наложница Святослава?

Искусеви покивал головой и потянул посла за собой.

Калокир еще раз обернулся, но Малуши у столба уже не было. Посол растерянно шарил по толпе глазами, ища ее. Малуша исчезла. «Так вот ты какая, Малуша! – восхищенно думал Калокир, следуя за огнищанином сквозь гудящую толпу. – Искусеви прав, от такой красотки Святослав ни за что не откажется! Наверняка князь дорожит Малушей больше законной супруги».

Желание вновь увидеть Малушу одолевало Калокира изо дня в день. Это желание терзало его, как неотступная болезнь, как навязчивое видение. Образы прекрасных женщин, виденные Калокиром в прошлом, теперь померкли для него, превратились в ничто перед совершенной прелестью той, которая озарила его улыбкой, как ласковым солнечным лучом, посреди шумного многолюдства торговой площади.

Искусеви пытался вразумлять Калокира, говоря ему, что пустое это дело подстерегать Малушу на торжище, ибо одну ее Добрыня никуда не отпускает. Если Малуша появилась на торгу в Вышгороде, значит, и Добрыня со своими людьми был где-то неподалеку. Ехать же в гости к Малуше и вовсе опасная затея, можно живым обратно не воротиться.

Неизвестно, сколько дней продолжались бы терзания Калокира, если бы не эхо грозных событий, докатившееся от Волги до Киева и Вышгорода.

Глава 3

Буртасы

К полудню пешая рать и конные дружины, перевалив через изрезанные оврагами холмы, вышли к руслу наполовину высохшей реки. Святослав остановил войско на отдых. Стояла сушь. На небе не было ни облачка.

Воины сгрудились у низкого речного берега, черпали мутную желтоватую воду кто шлемом, кто пригоршнями. На белом речном песке алели разбросанные красные щиты русичей. Печенеги в первую очередь поили лошадей, а уж потом пили сами.

От дозорных прискакал всадник.

– С восхода валом валят буртасы, многие тыщи конников! – сообщил воин, удерживая на месте горячего скакуна.

Воеводы переглянулись. Сидевший на песке Святослав проворчал:

– Ну вот, токмо сапоги снял и опять обуваться!

– Может, за реку отойдем, княже, – проговорил широкоплечий Икмор. – Ратники изнемогли после трудного перехода, им бы отдышаться.

– К тому же солнце палит немилосердно, – вставил сивоусый Свенельд, соглашаясь с Икмором.

– Мы не за тем сюда шли, чтоб за рекой отсиживаться! – Натянув сапоги, Святослав легко вскочил на ноги. – Трубач, дай сигнал к битве!

Протяжно и хрипло загудел княжеский окованный медью рог.

– Чего застыли, воеводы? – Святослав сверкнул белозубой улыбкой. – Иль оробели? Живо по коням!

С недовольным ворчанием воеводы облачались в кольчуги, подпоясывались мечами, разбирали тяжелые овальные щиты. Все это они делали уверенно, без суеты. Оруженосцы подводили к воеводам оседланных коней. С лошадиных морд капала речная вода.

Выбираясь из речной долины, войско выстраивалось длинными шеренгами на степном раздолье. Центр заняла пехота с поднятыми кверху тяжелыми копьями-рогатинами. Конница растекалась по флангам: печенеги на левый, дружина Святослава – на правый. С востока донесся сначала отдаленный гул, затем в знойном мареве ковыльной степи показались идущие на рысях многочисленные конные отряды. Это были буртасы.

Кони буртасов в основном серой и буланой масти, низкорослые, с короткими крепкими шеями, с коротко подстриженными гривами и длинными хвостами. Несмотря на жару, воины-буртасы были облачены в короткие овчинные полушубки без рукавов, надетые поверх замшевых рубах с длинными рукавами. Многие имели небольшие круглые щиты и короткие копья, большинство же вооружены легкими топориками, длинными кинжалами и луками. Шлемы буртасов из толстой воловьей кожи, обитые для прочности металлическими пластинами. Закругленный верх буртасского шлема был украшен пучком лошадиной гривы, который закреплялся в короткой полой трубке.

От быстрой скачки эти пучки конских волос на шлемах буртасов развевались по ветру. Знамена буртасов также представляли собой бунчуки из лошадиных хвостов; боевые рожки буртасов издавали резкие отрывистые звуки. При виде пеших русов, застывших в плотном строю, буртасы на всем скаку принялись стрелять из луков, целясь так, чтобы стрелы падали сверху вниз под острым углом. Тучи оперенных стрел застучали по поднятым щитам русичей, крепко впиваясь в них железными наконечниками. Пешие полки наклонили копья.

Опять протрубил рог Святослава. Русская дружина и печенеги с гиканьем устремились на врага.

Печенежские конники мало чем отличались от буртасов. Их лошади были также малорослы, с торчащими щеткой гривами. Правда, большая часть печенежских лошадей была гнедой масти. Печенеги имели островерхие шлемы, украшенные с двух сторон ястребиными перьями. Поверх кожаных и медных панцирей печенеги надевали яркие цветастые халаты либо короткие кафтаны без рукавов. У каждого печенега на поясе висела сабля и кинжал в ножнах, каждый имел лук и стрелы. Телохранители печенежских ханов и беков были вооружены также копьями и щитами.

Дружинники Святослава сильно отличались от степных наездников. Их лошади намного крупнее и сильнее, все лошади укрыты толстыми защитными чепраками и кожаными нагрудниками. Всадники-русы были облачены в длинные кольчуги и металлические брони, на головах – конический железный шлем с кольчужной бармицей. У некоторых имелись стальные наглазники или личина на все лицо. Каждый дружинник имел овальный, заостренный книзу щит, обоюдоострый меч, кинжал и тяжелое копье. У многих дружинников имелись также боевые топоры и палицы.

Удар дружины Святослава пришелся в самую гущу буртасской конницы. Выбитые из седел ударами русских копий, буртасы громко вопили, оказавшись под копытами лошадей. От столкновений с огромными конями русов лошадки буртасов опрокидывались набок вместе с седоками, дыбились и скалили зубы, показывая свой дикий нрав.

Находившийся впереди Святослав лишь дважды взмахнул мечом, сбив наземь двух степняков в вонючих овчинах. И вот уже вся буртасская конница обратилась вспять, рассыпаясь в стороны, подобно брызгам. Настичь стремительных в своем бегстве буртасов русы на своих тяжелых лошадях не могли, они и не пытались это делать, стремясь сохранить свое боевое построение.

Печенеги на другом фланге тоже обратили в бегство буртасов, легкие топорики и кинжалы которых оказались бессильны против печенежских сабель. В отличие от русов, печенеги преследовали буртасов по пятам, метко поражая их стрелами. Буртасы не оставались в долгу. Отстреливаясь на всем скаку, они перебили из луков немало печенегов. Вражда между этими степными народами была давняя.

– Загонят коней басурмане кривоглазые на такой жаре, – ворчливо заметил воевода Перегуд. – Ишь, как разогнались!

– Далеконько умчались, – проговорил Свенельд, прикрыв глаза ладонью от слепящих солнечных лучей. – Похоже, настигли печенеги орду буртасскую. Сеча там вовсю идет!

В степной дали, на краю обширной низины, перемешались две конные лавы, издали похожие на серо-бурую массу, разлившуюся по равнине. Оттуда доносился звон сабель, выкрики воинов и ржание лошадей.

– Надо бы помочь печенегам, – сказал Святослав.

Русичи перевели коней на рысь; среди притоптанной степной травы тут и там виднелись сраженные стрелами степняки. Убитых буртасов можно было опознать по овчинным накидкам и лошадиным гривам на шлемах. Убитые печенеги выделялись своими разноцветными халатами. В некоторых мертвецах торчало по две-три стрелы.

– Видали, как сыплют стрелами степняки! – молвил Свенельд, разглядывая убитых буртасов и печенегов. – Ловкачи, ничего не скажешь!

Вторая сшибка русичей с буртасами получилась более яростной, чем первая. Буртасы, благодаря своей многочисленности, уже одолевали печенегов, когда на них обрушилась русская дружина. Видя княжеский красно-черный стяг, буртасы рвались к Святославу. Им удалось расстроить плотную колонну русской дружины, удалось вклиниться в нее своими нестройными сотнями. Не в силах сдерживать натиск буртасов копьями, русичи взялись за мечи. Началась отчаянная рубка.

Призрак победы, маячивший перед буртасами, покуда они сражались с одними печенегами, исчез и рассеялся под ударами русских мечей и топоров. Убитых и раненых было так много, что лошади в сумятице битвы падали, спотыкаясь о них. Смертельно раненные кони хрипели на земле, обильно поливая темной густой кровью выгоревшую на солнце траву.

Наконец буртасы не выдержали и обратились в бегство. Забросив за спину щиты, степняки стремительно уносились прочь к дальним холмам. У многих из них колчаны были пусты, поэтому им оставалось уповать лишь на резвость своих низкорослых лошадок.

Потери буртасов были велики, около шести сотен убитых. К Святославу привели троих пленных степняков.

– Кто из ваших беев участвовал в этой битве? – спросил князь.

– Инх-Амарабан участвовал и все его братья, – ответил один из пленников с истрескавшимися от зноя губами. Его усталое, изрезанное морщинами, скуластое лицо было темным от загара. – Еще были Мерлан, Балаж, Налук, Тузар и Алхаз-бей.

– Сколько же конницы собрали ваши беи против меня?

– Тысяч десять, может, больше, – после долгой паузы проговорил пленник.

– Покорятся ли мне ваши беи после сегодняшней битвы?

Пленник горделиво посмотрел в глаза Святославу:

– Может, кто и покорится, но только не Инх-Амарабан. Он не потерпит тебя на своей земле, князь.

Святослав повелел освободить пленников.

– Передайте своим беям, я буду ждать их здесь для новой битвы, – сказал он. – Пусть соберут все свои силы. Кто не пожелает сражаться со мной, пусть известит меня об этом. Становища покорившихся мне беев не будут разорены.

* * *

У костра сидели двое: князь Святослав и печенежский хан Куря. Оба расположились на тугих скатках из толстого войлока, каким кочевники покрывают свои юрты. Святослав был босоног, в простой льняной рубахе и таких же портах. Куря был облачен в дорогой бухарский халат с длинными разрезами по бокам для удобства при верховой езде. На ногах у хана были короткие желтые сапоги из добротной кожи с загнутыми носками. На голове красовалась шапка, украшенная тремя хвостами степных лисиц. За узорным поясом Кури торчали плеть и кинжал в серебряных ножнах.

Куря был гораздо старше Святослава. Он был широкоплеч и коротконог. У него был низкий лоб, густые соболиные брови, слегка приплюснутый нос, заметно выступающие скулы, покрытые короткой темной бородкой. Чуть раскосые глаза хана были серо-зеленого цвета.

– Удивляешь ты меня, князь, – молвил Куря, который неплохо говорил по-русски. – Так, как ты, в степи никто не воюет. Нельзя предупреждать врага о своем вторжении. На врага нужно нападать внезапно. Только так добьешься быстрой победы.

Святослав рассеянно наблюдал за тем, как над пламенем костра взлетают и гаснут яркие искры. Он лениво внимал хану, думая о чем-то своем.

– Вот мы сидим и ждем, когда буртасы вновь нападут на нас. Разве это дело? – между тем продолжал Куря. – Ты, князь, даешь буртасам возможность собраться с силами. Это плохо. Врага нужно выслеживать, как дичь, и гнать его без остановки.

– Так воюют печенеги? – Святослав взглянул на хана.

– Да, – ответил Куря. – В степной войне печенегам нет равных!

– Не люблю я гоняться за врагом, – сказал Святослав. – Не по мне это: выслеживать и подкрадываться. Предпочитаю столкнуться с недругом в открытой битве, пусть сила сокрушит силу! Что проку от победы над спящим или растерявшимся врагом? Ничтожна слава от победы над заведомо слабым противником. Мне такая слава не нужна!

– Конечно, князь, красиво и благородно одолеть врага в открытом сражении без всяких хитростей и засад, – заметил Куря. – Однако враг может оказаться сильнее, ежели дать ему время подготовиться к войне. Ты думал об этом, князь?

Святослав тряхнул своими длинными русыми вихрами.

– Чем сильнее враг, тем славнее победа над ним. Я хочу, чтобы слава от моих побед бежала впереди меня, устрашая все племена и народы!

Куря внимательно посмотрел на Святослава, словно старался понять, искренен ли тот в своих словах. Куря и раньше слышал, что Святослав ставит славу выше любого богатства. В неприхотливости Святослава Куря убедился воочию. Святослав не имел ни шатра, ни воза, спал у костра на земле, завернувшись в плащ и подложив под голову седло. Не было у Святослава ни повара, ни котла, чтобы приготовить пищу. Князь сам резал ножом сырое мясо тонкими ломтями, пек его на угольях и ел. Одевался Святослав, как простой воин.

Куре такое было в диковинку. Выросший в ханской юрте Куря с детских лет уразумел одну непреложную истину: знатность и богатство неразделимы. Знатного человека должно быть видно издалека по его роскошной одежде, по богатому убранству коня. Святослав хоть и был княжеского рода, однако вел себя не по-княжески. Куря заговорил об этом со Святославом.

Святослав слушал хана, слегка кивая головой, вороша палкой раскаленные уголья костра. Казалось, князь соглашается с тем, что говорит ему печенежский хан.

– Не ты первый заводишь со мной речь об этом, друг Куря, – промолвил Святослав, когда его собеседник умолк. – Моя мать тоже недовольна, что я одеваюсь как простой смерд. Жена моя ворчит на меня, ежели увидит, что я расхаживаю по Киеву в грубой посконной рубахе. Бояре мои сердятся на меня порой за то, что я послов иноземных не в багрянице княжеской встречаю, а в обычной одежде из льна. Я говорю боярам, мол, одежды из бархата и аксамита мы переняли от ромеев. Между тем, предки наши за роскошью не гонялись, из льняных тканей одежду себе шили.

Дружина моя старшая не желает принимать от ромеев веру в единого христианского бога. – Святослав еле заметно усмехнулся. – Я говорю боярам, крест целовать вы отказываетесь, не желая отступать от обычаев предков, а одежды и украшения ромейские носите. А ведь это тоже измена нашему древнему укладу и родовым обычаям. Кто изменил дедовским обычаям в малом, тот со временем изменит им и в большом. – Куря не стал продолжать этот разговор, понимая, что переубедить Святослава ему не удастся.

* * *

Солнце катилось по небу в дымном знойном мареве; тяжелая духота предвещала грозу. Русские пешие полки, прикрытые красными щитами, перегородили степь, обратившись спиной к реке. На правом фланге рядом с пешцами застыла в строю конная дружина Святослава. Печенежская конница занимала левый фланг.

Святослав верхом на саврасом жеребце разъезжал взад-вперед вдоль конного строя своих дружинников, отдавая последние распоряжения. На голове князя красовался начищенный до блеска островерхий шлем с наносником и металлической сеткой, защищающей шею. Такие шлемы были в ходу у славян, живущих к востоку от Угорских гор. Большинство дружинников Святослава имели варяжские шлемы с закругленным верхом и железными наглазниками. Собственно варягов было немало в дружине Святослава, как и среди его воевод.

Дальние вершины холмов, казалось, были покрыты темным лесом, но это был не лес, а надвигающиеся полчища буртасов. Их копья грозно покачивались; непрерывно гудели боевые рожки. На этот раз помимо конницы у буртасов было много пеших воинов.

Расстояние, разделяющее два враждебных войска, неуклонно сокращалось. Святослав отверг советы своих воевод и печенежских ханов, предлагавших ему устроить засаду или совершить глубокий фланговый обход наступающей буртасской орды. Пусть все решится в честной битве! В каждом жесте Святослава, в каждом его слове сквозило предельное удовлетворение от увиденной им мощи врага, от воинственности буртасов.

Святослав не обращал внимания на буртасские стрелы, втыкающиеся в землю в опасной близости от него. Он был весь поглощен созерцанием приближающегося врага, хищно сощурив глаза, словно изголодавшийся дух его получил наконец пищи вдоволь.

Вот неумолимая сила столкнула две враждебные рати, наполнив душный предгрозовой воздух скрежетом и громыханием железа; даже топот копыт растворялся в этой беспощадной пляске звуков, знаменующих шествие Смерти по телам павших воинов.

Откуда-то из глубины буртасской орды, разлившейся по степному раздолью, рвался боевой клич, напоминающий улюлюканье. Этот клич слабел и прерывался при столкновении буртасов с русами и печенегами. Равнина покрылась многими тысячами конных и пеших воинов, размахивающих оружием, убивающих друг друга в слепом остервенении… Людские волны накатывались одна на другую, перемешивались с треском ломающихся копий, со стонами раненых и свистом пролетающих стрел.

В такие моменты крайнего ожесточения человеку нигде не найти прибежища, а уповать приходится только на свой меч. Жизнь становится печальным воплощением призрака, а воины напоминают осенние листья, срываемые с ветвей бурным ветром. Где как не в битве возникает осознание тленности и недолговечности человеческого бытия? Именно в сражении так видна невидимая грань между живыми и мертвыми, покрывшими степную траву, подобно опавшей листве. Здесь, среди сверкающих на солнце мечей и сабель, тусклый огонек жизни трепещет, готовясь погаснуть и слиться с вечным мраком небытия.

Казалось, даже хмурое низкое небо с ужасающей ясностью чувствует, что его высокие дали – вольные и необъятные – напоминают умирающим воинам некие вершины вечности. Кто знает, может, небо несет в себе какое-то подобие бессмертия, может, оно создано из нетленного духа, покидающего тела павших в битве.

Святослав сошелся в сече с могучим буртасским беем, которого окружали храбрые батыры. Хазарский шлем с личиной скрывал лицо бея. Под Святославом ранили коня. Саврасый вздыбился и захрапел, потом стал валиться набок. Святослав спрыгнул наземь. Буртасы скопом накинулись на него. В короткой яростной схватке князь разил мечом направо и налево, мертвые степняки так и падали к его ногам.

Вскочив на коротконогого степного конька, Святослав вновь напал на буртасского бея, который уже успел ранить двух русских дружинников. Бей оказался необычайно ловок, изогнутый клинок в его руке был подобен молнии. Горячий пот заливал Святославу глаза, он задыхался под тяжестью доспехов. Вокруг гремели мечи о щиты: русичи и буртасы сошлись грудь в грудь. Защищаясь от ударов вражеской сабли, Святослав прикрывался щитом. Ему хватило всего лишь мига, чтобы опередить вражеского военачальника на очередном замахе. Длинный меч князя раскроил бею голову. Бездыханное тело степняка вывалилось из седла. Мужество покинуло буртасов, они ударились в бегство.

Святослав опустил окровавленный меч. В потемневших небесах глухо заворчал гром. Над степью пронеслись влажные порывы ветра, пригибая густые медвяные травы. Равнина стала похожа на волнующийся океан. Рыхлые грозные тучи заволокли горизонт, заслонили солнечный диск. Стало темнее и как-то тревожнее.

Куря разыскал Святослава.

– Победа, князь! – радостно воскликнул хан.

Святослав стоял над телом убитого им бея. В руках он держал снятый с головы шлем. Пряди мокрых от пота волос слиплись у него на лбу.

Куря спешился и подошел к Святославу.

– Это Инх-Амарабан, – сказал он, взглянув на мертвеца. – Очень храбрый воин! Мне доводилось сталкиваться с ним. Теперь буртасы непременно покорятся тебе, князь.

Глава 4

Осада булгара

Там, где река Сура впадает в Волгу, шумел многолюдный военный стан. Вдоль обрывистого речного берега широко раскинулись холщовые шатры русичей. Поодаль, на степных лугах, виднелись разноцветные юрты печенегов, их крытые шкурами повозки на больших деревянных колесах без спиц.

В устье Суры на мелководье, среди камышей стояли бортом к борту несколько сотен славянских ладей со звериными головами. Некоторые суда, требующие починки, были вытянуты на прибрежный песок. Сизый дым от множества костров стлался над станом, вытягиваясь по ветру длинным шлейфом.

У печенегов состоялся совет, ханы решали, что им делать дальше. Святослав сговорил печенегов в поход на хазар, а сам затеял войну с буртасами. Теперь вот русы вознамерились воевать с волжскими булгарами. Непонятно, что затевает Святослав?

Старейшие из печенежских ханов Тугань и Хецу предлагали соплеменникам не помогать Святославу.

– Идти в набег самим! Не на булгар идти, а в Тавриду или за реку Днестр. Оттуда всегда с богатой добычей возвращались!

Вожди печенегов сидели в большой юрте кружком, поджав ноги калачиком. Это была юрта хана Туганя. Его слуги обносили всех присутствующих кумысом в небольших круглых чашах.

Хан Илдей помалкивал. У него незавидное положение: в прошлое лето войско Святослава разорило кочевья хана, разбросанные в верховьях Сейма и Северского Донца. Много печенегов тогда угодило в полон. До сих пор в плену у русов находятся сын и два племянника Илдея. Святослав выставил условие, что вернет плененных родственников Илдею, если тот поможет русичам одолеть хазар.

Ханы помоложе ждали, что скажет Куря, который, несмотря на молодость, уже обрел славу бывалого воина. Печенежская знать недолюбливала Курю. Куря захватил власть в орде Гилы вопреки степному обычаю, истребив двоюродных братьев. Куря был злопамятен, жесток и вероломен. Он не прощал никому ни обидного слова, ни косого взгляда. В окружении Кури было немало отъявленных преступников, изгнанных родичами из кочевий за кровавые злодеяния. Куря принимал к себе таких людей, чтобы использовать их в грязных делах.

Хан Куркутэ, отец Кури, был дружен с князем Игорем, отцом Святослава. Они вместе ходили в поход на ромеев и взяли несметную добычу. Хан Куркутэ погиб в сражении с хазарами. Вот почему Куря согласился помогать Святославу в его нынешнем степном походе.

Видя, что все в юрте ожидают его слова, Куря заговорил:

– Святослав хитер. Он желает не просто разбить хазар, но завладеть волжским торговым путем. Русы привыкли ходить по рекам на ладьях. Буртасы и булгары часто грабят русских купцов. Святослав решил положить этому конец. Я уверен, в этом походе можно будет неплохо разжиться. Русы умеют брать укрепленные города, печенеги этого не умеют. Именно в городах и собраны самые большие сокровища.

Слово Кури стало решающим. Совет ханов постановил: помогать Святославу и дальше. Печенежских ханов удивляло, что Святослав отправил к булгарам посла, уведомляя тех о своем намерении начать с ними войну. Печенеги так не поступали, у них было в обычае совершать на соседей неожиданные нападения. Ханы проявляли беспокойство, ведь булгары сильны, а если они еще и подготовятся к войне, то совладать с ними будет трудно.

– Это поход Святослава, – молвил Куря ханам, – пусть он воюет, как хочет. Главное, Святослав щедро делится с нами военной добычей. Лошадей и скот, захваченный у буртасов, а также пленников, Святослав поделил с нами поровну. Если булгары разобьют Святослава, это нам тоже будет на руку. Мы разграбим обоз русов и уйдем в степи.

Старейшие ханы только осуждающе качали головами, но спорить с Курей не смели. Вероломство было у Кури в крови. Все знали, как Куря поступил со своими двоюродными братьями. Он пригласил их к себе на пир и отравил всех.

Посольские поручения Святослав обычно возлагал на своего гридня Самоху, поскольку тот был сметлив умом и знал несколько чужеземных наречий. Один недостаток был у Самохи, за который ему частенько перепадало от князя. Самоха был падок на хмельное питье. В свое время Самоха объездил на купеческой ладье многие страны; родом он был из Чернигова. Всякая торговля получалась у Самохи в убыток. Даже если свершалась выгодная сделка, Самоха на радостях мог пропить весь барыш. Если же удачи в торговле не было, тогда Самоха пил с горя.

Отец Самохи был известным в Чернигове купцом. Видя, что от старшего сына проку мало, он отдал его в дружину Святослава, возлагая все свои надежды на младшего сына. В княжеской дружине Самоха прижился, как свой. Был он неприхотлив, крепок телом, имел сноровку и верный глаз.

Отправившись к булгарам, Самоха долго не возвращался назад. Воеводы ворчали, не иначе, дорвался посол до дармовой выпивки! А лето, между тем, приближается к своей макушке. Наконец Самоха объявился, и не один, а с несколькими знатными булгарами.

Булгарские вельможи поведали Святославу, что среди них давно созрел заговор против булгарского царя Талиба. Во главе заговорщиков стоит эмир Мумин. Талиб почти не выезжает из своей столицы, поэтому заговорщики никак не могут к нему подобраться. В окружении Талиба сплошь преданные ему люди, в основном чужеземцы. Угроза Святослава пришлась очень кстати для заговорщиков. Талиб непременно выступит навстречу русам со всем своим войском. Частью царского войска будет командовать Мумин, который уведет своих людей с поля битвы в решающий момент. Талиб потерпит поражение, а Мумин захватит власть в Волжской Булгарии. Чтобы Святослав поверил заговорщикам, те были готовы предоставить ему заложников из числа своих родственников.

* * *

Пешая рать Святослава на ладьях двинулась вниз по течению широкой волжской водой. Конные полки и печенежская орда двигались по берегу. При впадении в Волгу реки Свияги пешее русское воинство выгрузилось из ладей. Дозорные сообщили Святославу о приближении булгарского войска.

Булгары разбили стан у небольшого укрепленного городка Ошель. Оттуда было всего полдня пути до их столицы.

…Клонившееся к закату солнце окрасило гряды облаков ярким пурпуром, теплый ветерок разносил ароматы степных цветов. В воздух, чуть туманный от дыма костров, прокрался запах доцветающей сирени, кустившейся по берегам узкой извилистой речки. Один из ее притоков заполнял ров, идущий вокруг Ошельского городища.

Воеводы недоумевали, почему Святослав торопится со сражением? Русичи только-только расположились станом после долгого перехода, да и вечер вот-вот наступит.

– Вечерняя прохлада – самое лучшее время для сечи, – сказал Святослав. – И Ярило нам ныне пособит. – Князь кивнул на лучи заходящего солнца.

Русское войско стояло спиной к закату, а вот булгарам косые солнечные лучи будут явно слепить глаза.

Огромные скопища конных и пеших булгар перекрыли равнину от речного берега до городища. Частоколы копий, украшенные конскими хвостами, бунчуки на длинных древках, трепыхающиеся на нежном ветерке, бесчисленные ряды островерхих шлемов и круглых щитов с блестящей бляхой посередине – все это тонуло в шуме, порожденном лязгом доспехов, топотом ног и копыт, многоголосьем тысяч людей, сигналами боевых труб…

Русские ратники, устало опираясь на копья, взирали на то, как вражеские полчища темным потоком устремились на них. Над степью пронесся громогласный боевой клич булгар. Взлетавшие тучами булгарские стрелы втыкались в землю с небольшим недолетом. Святослав приказал своим пешцам пятиться назад при каждом залпе вражеских лучников.

Земля задрожала, когда конница булгар пошла вперед, напоминая своим видом бурный поток. Булгары обрушились на печенегов, сминая и тесня степняков к топкому речному берегу. Лица булгарских конников, закрытые кольчужной сеткой с прорезями для глаз, были совершенно неуязвимы для печенежских стрел. Панцири булгар из скрепленных друг с другом продолговатых металлических пластинок выдерживали удары печенежских сабель. В ближнем бою булгары ловко орудовали боевыми топорами на длинной рукоятке, а их копья были снабжены крючьями для стаскивания врагов из седла.

Печенегам приходилось туго, они десятками валились под копыта коней. Степняки отчаянно отбивались саблями, бросая луки. Многие из них искали спасения в бегстве. Булгары все глубже вклинивались в печенежскую орду, рассекая ее на несколько частей. Было видно, что булгарские всадники осуществляют хорошо отработанный маневр.

Куря в бешенстве хлестал плетью своих беков, заставляя их храбро сражаться. Его отряд был почти полностью окружен булгарами. Куря пытался понять, что происходит на другом фланге, там не было слышно шума битвы. Где же дружина Святослава? Почему молчит его боевой рог?

Лес копий пешей русской рати, столкнувшейся с булгарской пехотой на самой середине обширного поля, не давал возможности печенегам разглядеть, что творится на другом крыле русского войска. Пехота сражалась не менее яростно. Где-то русичи сильно вдавились в боевой строй булгар, где-то булгары теснили русичей.

Внезапно картина сражения резко изменилась. Почти половина булгарского войска повернула вспять. Дружинники Святослава не преследовали отступающих булгар, ни одна русская стрела не полетела им во след. Среди булгар началось смятение. Пехота русов уверенно наступала, наклонив копья. Дружинники Святослава пришли на помощь печенегам, ударив в спину булгарам, уже торжествовавшим победу. Оказавшиеся между двух огней булгары сотнями сдавались в плен. Лишь самые воинственные из булгар пробились к своим и укрылись в стане, разбитом на возвышенности возле юго-западного вала городища.

Ночью в стане русичей все крепко спали, лишь дозорные поддерживали пламя костров. В лагере булгар творилось что-то непонятное. Оттуда доносились гневные выкрики, тонувшие в хоре рассерженных голосов. Среди костров и повозок метались тени всадников, звенели сталкивающиеся мечи. К утру все стихло.

Когда русичи и печенеги приблизились к булгарскому стану, там было пусто. Чернели угли потухших костров. Повсюду среди шатров и крытых войлоком повозок виднелись следы поспешного бегства. Опустело и городище на холме. Следы ушедшего булгарского войска были отчетливо видны на примятой степной траве, следы уходили на восток. В той стороне находилась столица Волжской Булгарии.

Святослав решил было, что булгарский царь спешит укрыться за стенами своей столицы. Однако Талиб помышлял не о бегстве, но о мести.

Переправившись на левобережье Волги, русичи и печенеги оказались среди холмов и светлых лесов; здесь густо росли липа, дуб, клен, орешник… Все селения в округе были пусты, жители прятались в лесах. На полях созревало просо и ячмень.

Наткнулись еще на одно городище, где тоже не было ни души. Неподалеку, в березовой роще, сочная зеленая трава была густо усеяна тушами убитых лошадей и телами павших воинов. С первого взгляда можно было понять, что здесь бились булгары с булгарами, и случилось это совсем недавно.

– Настиг-таки Талиб изменника Мумина, – переговаривались между собой воеводы Святослава. – Судя по всему, этот Талиб храбрый рубака!

Булгары-заложники поведали Святославу, из-за чего вспыхнула вражда между Талибом и Мумином. Оказалось, что самые сильные племена волжских булгар – это берсула и есегель. Талиб происходил из племени берсула, Мумин – из племени есегель. Когда-то давно, еще до принятия булгарами ислама, все цари булгарские были из племени есегель. Но пришли хазары и принудили булгар платить им дань. Поскольку племя есегель сопротивлялось захватчикам упорнее прочих булгарских племен, хазары наделили царской властью своего ставленника из племени берсула. Талиб является потомком того первого царя, выдвинутого хазарами.

Булгарская знать из племени есегель не смирилась с утратой царской власти. У булгар и в прошлые годы случались кровавые междоусобицы, когда кланы есегель и берсула принимались делить царскую власть. Хазары в пору своего могущества решительно поддерживали царский род берсула. С ослаблением Хазарского каганата ослабла власть и царей-берсула в Волжской Булгарии. Племя есегель, наоборот, входило в силу, опираясь на поддержку могучего Хорезма. Правившие в Хорезме Саманиды подталкивали волжских булгар к неповиновению хазарам.

Разбитый Мумин и его сторонники бежали в город Биляр, где проживало немало торговцев из Хорезма. Из Биляра Мумин слал гонцов к Святославу, умоляя русского князя поскорее разделаться с Талибом. Святослав повел свои полки и жадную до грабежей печенежскую орду к городу Булгару, столице здешних земель. Талиб со своим поредевшим войском устремился туда же, оставив в покое изменника Мумина.

Мумин понимал, если Талиб не впустит русов в Булгар, если осада столицы затянется, тогда заветная царская власть скорее всего уплывет из его рук. Булгары скорее пойдут за Талибом, защитником родной земли от иноверцев, нежели примкнут к Мумину, уповающему на помощь Святослава.

* * *

Город Булгар лежал на высоком каменистом мысу, образованном рекой Мелень, впадающей в Волгу, и глубоким оврагом. Это был старейший из городов, основанных булгарами в междуречье Волги и Камы. Укрепления Булгара состояли из двух рвов и деревянной стены с башенками, протянутой по краю внутреннего рва. Стена была возведена срубным способом в виде высоких клетей, заполненных камнями и утрамбованной землей. Высота стены была около восьми локтей. Земляной вал, на котором возвышалась стена, был не меньше десяти локтей в высоту.

Над стеной возвышались видимые издалека двускатная крыша царского дворца, голубой купол мечети и тонкие башни минаретов. Подступившие к Булгару русичи услышали протяжные заунывные молитвы муэдзинов на арабском языке, созывающие мусульман на утренний намаз.

Русские полки подкрались к столице Булгарии в предрассветном тумане и полной тишине, надеясь застать жителей Булгара врасплох. Однако город уже не спал.

– Раненько поднимается здешний народец, – ворчливо молвил воевода Перегуд, возглавляющий передовой русский отряд. – Царек, что ли, тутошний повелевает всем вставать в такую рань?

Вопрос предназначался гридню Самохе, который указывал путь русскому войску. Побывав в Булгаре в качестве посла, Самоха неплохо изучил и ближние окрестности столицы со стороны Волги.

– Булгары исповедуют ислам, поэтому им полагается просыпаться очень рано, чтобы успеть на утреннюю молитву, – пустился в разъяснения словоохотливый гридень. – Утренняя молитва у мусульман начинается с первым лучом восходящего солнца. Вечерняя молитва свершается с последним лучом заходящего солнца. Всего же в течение дня мусульмане обязаны молиться пять раз, не меньше.

– Ишь ты, какие набожные! – усмехнулся Перегуд. – Что это за башенки торчат возле голубого купола? Для дозорных, что ли?

Из зарослей ольхи и осины, где притаился русский передовой отряд, хорошо просматривалась стена Булгара, идущая вдоль глубокого оврага, до нее было не более полета стрелы. Над стеной на фоне бледно-голубого утреннего неба высилась громада каменной мечети, купол которой блестел, облитый с одной стороны горячими солнечными лучами. Рядом с храмом возвышались, словно стражи, две белокаменные колонноподобные башни с заостренными шпилями наверху.

– Это минареты, – вполголоса пояснил Самоха. – С них-то мусульманские священники и призывают жителей Булгара на молитву пять раз в день. Слышишь, как завывают?

– Почто они на башни забираются, эти молельщики? – опять спросил Перегуд.

– Чтоб быть поближе к Аллаху, своему богу, который живет на небесах, – ответил всезнающий Самоха.

В Булгар вели единственные ворота с той стороны, где была степь. На волжском берегу, возле устья Мелени, раскинулась пристань Ага-Базар. Это был целый город, состоящий из каменных, глинобитных и деревянных строений. Тут располагались дома, склады, мастерские, караван-сараи… Была даже темница с решетками на окнах, с прочными дубовыми дверями. Портовый городок был разбит на кварталы, где жили купцы разных национальностей.

Население лишь одного из кварталов не испугалось прихода русских ратей – купцы с Руси. В предместье Булгара вели куплю-продажу торговые гости из Вятской земли, много было кривичей из Смоленска, Орши и Пскова, были тут и поляне из Киева и Вышгорода, северяне из Чернигова и Любеча. Особняком держались купцы из Новгорода.

Купцы-славяне шумной ватагой пришли в стан Святослава, чтобы повидаться с земляками. В русском войске были ратники из многих славянских земель, подвластных киевским князьям. От купцов Святослав узнал, что вся торговая братия разбежалась кто куда, едва прошел слух о поражении Талиба и приближении русского войска. Талиб впустил в свою столицу только булгарских и хазарских купцов. Персидские и арабские купцы ушли на судах вниз по Волге, к Джурджанскому морю. Хорезмийские купцы бежали в Биляр под защиту Мумина.

– Немало товара брошено в лабазах, – рассказывали славянские торговцы Святославу. – Добра всякого в домах оставалось немало. Все это воины Талиба сгребли и унесли в городище царское. На нас волками смотрели, но никого не тронули. Забрали лишь оружие и кое-что из припасов съестных. У Талиба вся родня и все богатства находятся в Булгаре, с ним все его преданные воины. За Булгар Талиб станет драться, как зверь!

– Поспешат ли хазары к Талибу на выручку, они ведь его союзники? – допытывался у торговцев Святослав. – Вы ведь в столице кагана бывали, велика ли сила у хазар?

Мнения торговцев разделились: одни полагали, что хазары со своими бедами управиться не могут, до булгар ли им! Другие говорили, что каган хазарский женат на дочери Талиба, поэтому вряд ли он оставит тестя без своей помощи. Столица кагана, град Итиль, раз в пять крупнее Булгара. Войска у кагана видимо-невидимо.

– От Итиля до Булгара дней десять пути, ежели посуху двигаться, – молвили торговцы Святославу. – Коль заратятся на тебя хазары, княже, трудненько тебе придется. Хазары дюже злы в сече! Война – их главнейшее занятие. Лучше бы тебе, княже, поскорее покончить с Талибом да на Русь вернуться.

Первый же штурм Булгара показал, сколь достойный соперник достался Святославу. Когда русичи и спешенные печенеги, преодолев рвы, стали карабкаться по приставным лестницам на городскую стену, ворота Булгара распахнулись, из них выбежали булгары с копьями наперевес, ведомые своим храбрым царем.

Первыми натиска булгар не выдержали печенеги, не привыкшие сражаться в пешем строю. Бегство печенегов внесло смятение в ряды русских полков. Стычка у ворот переросла в ожесточенное сражение, в котором булгары взяли верх и отбросили русское воинство от стен своего города. Святослав был рассержен этой неудачей.

На другой день русичи и печенеги вновь двинулись на приступ. Для отражения возможной вылазки булгар в дубраве притаились несколько сотен конных печенегов во главе с Курей. В ольшанике, близ речной поймы, засели дружинники Святослава. Однако Талиб был не только храбр, но и предусмотрителен. В тот день булгары не вышли за городскую стену.

Осажденные поливали крепостной вал горячим маслом и разведенным в кипятке коровьим жиром. От этого и без того крутой подъем стал скользким и недоступным. Скользкими стали и лестницы, на которые тоже лилось кипящее масло и жир. Сотни осаждающих, русичей и печенегов, копошились в глубоком рву, пытаясь взбираться по лестницам наверх. Сверху летели стрелы и камни, падали горшки с раскаленными углями. Булгары швыряли в ров мешки с соломой, вязанки хвороста, обмазанные смолой, тюки шерсти, скатки из разного тряпья.

Когда в ров посыпались обмотанные паклей зажженные стрелы, начался пожар. Солома, хворост, облитые маслом лестницы – все это заполыхало ярким пламенем, источавшим черный едкий дым. Огонь лизал промасленную траву на склонах рва. Против такого врага было бессильно любое оружие. Русичи и печенеги поспешно спасались из огня, волоча за собой раненых и убитых. Стоящие на башенках булгарские лучники с торжествующими криками пускали стрелы вслед отступающему врагу.

Весь следующий день русское войско не покидало свой стан. Ратники сколачивали новые лестницы из длинных жердей, из толстого дубового бревна был изготовлен тяжелый таран. Воеводы полагали, если пробить ворота Булгара тараном, тогда путь в город будет открыт.

При следующем штурме русичи решили навалиться на городские ворота, сколоченные из толстых дубовых досок и обитые железными полосами. Таран, подвешенный на неповоротливом каркасе из тонких березовых стволов, раскачивали шестьдесят молодцев. Заостренное и обожженное на огне «рыло» тарана с треском вгрызалось в ворота при каждом ударе. Печенежские лучники засыпали защитников города множеством стрел, не позволяя им высовываться из-за частокола.

Тогда булгары вновь отважились на вылазку. Отборные царские воины на веревках спустились в овраг, прокрались по его глубокому дну и неожиданно напали на печенегов. Ошеломленные степняки побежали к лесу. Булгары не преследовали их, обратив свое оружие против русичей. В разгар сражения городские ворота открылись и выбежавшие оттуда воины уволокли в город дубовый таран, обрубив канаты, на которых он висел. Березовый каркас булгары столкнули в ров, не имея времени разрубить его на части.

Вышедшие на вылазку булгары образовали плотную колонну, закрывшись щитами и оградившись копьями. Русичи, нападавшие без всякого порядка и взаимодействия, не смогли остановить этот отборный отряд царских телохранителей, которые пробились к воротам и скрылись под защиту городских стен. Воеводы Святослава досадливо теребили бороды и переругивались между собой. Такой прыти от булгар они не ожидали!

На военном совете Святослав сидел, хмуро свесив голову на грудь, глядя себе под ноги. Царек булгарский небось смеется над ним! На лбу Святослава пролегла угрюмая морщина. В ушах у него звенела перебранка воевод, которые обвиняли друг друга в нерасторопности и недомыслии.

– Замолчь! – сердито рявкнул Святослав. – Вы еще за мечи схватитесь, бояре. Свару затеяли, как дети малые! Лучше помолчите да подумайте, как в городище булгарское проникнуть.

Воеводы примолкли.

– Огнем надо подпалить это городище! – вдруг заявил Свенельд. – Неча воев понапрасну губить. Навалить сухих дров к воротам и поджечь.

Святослав поднял голову и молча взглянул на Свенельда.

– Верно! – поддержал Свенельда Перегуд. – Огонь сокрушит стену городища, надо токмо дать ему разгореться.

– Огонь – это силища! – прозвучал еще чей-то одобрительный голос.

По лицам своих советников Святослав видел, что все они жаждут покончить с возникшим препятствием одним ударом. Всем им не терпится выместить на булгарах накопившееся озлобление. Эти бывалые воины не выносят даже мелких неудач!

После краткого раздумья Святослав сказал:

– Ладно, бояре. Пусть огонь довершит начатое нами.

Однако замыслу Свенельда было не суждено исполниться.

С утра ветер, медленно, но неуклонно усиливаясь, нагнал с юго-запада стаи туч. Солнце померкло, скрытое сумрачной пеленой. Хлынул дождь, за косыми струями которого расплылись дали за рекой, погасла красота рощ и лугов.

Затяжной дождь изматывал Святослава. Ему не сиделось под крышей. Едва непогода ослабевала, а в небесах появлялся просвет, князь уходил от горящего очага, от тех, с кем любил коротать вечера. Он бродил по мокрой полегшей траве, среди деревьев, с ветвей которых срывались вниз тяжелые холодные капли. Ноги сами несли Святослава к лесной опушке, откуда была видна маячившая на взгорье зубчатая стена булгарского городища.

На землю опустилась ночь. Дождь прекратился. От земли, напоенной влагой, подымался теплый пар. Святославу не спалось. Привыкший с ходу преодолевать любые преграды, он теперь чувствовал себя скакуном, которому спутали ноги. Сон сморил Святослава лишь под утро.

С рассвета опять зарядил дождь. На улицах Ага-Базара блестели большие лужи, вода в них пузырилась, взбитая тяжелыми дождевыми струями. В окна караван-сарая, где разместился Святослав со своими старшими дружинниками, глядел хмурый неприветливый день.

– Гневается на нас Стрибог, не иначе, – переговаривались воеводы, сидя кружком подле котла с горячей ухой. – Насылает ветры, несущие непогоду. Не к добру это.

Святослав, ходивший проверять дозоры, вернулся промокший и злой. Воеводы уступили князю место у очага, предложили ухи и ржаного хлеба. Покуда Святослав ел уху, кто-то из старших дружинников опять заговорил о гневе Стрибога.

– Надо за жрецами послать, спросить у них, что делать. Может, Стрибог жертву требует? Может, сыну Сварога поход наш неугоден?

Святослав сверкнул глазами на говорившего, это был Владислав, брат его жены.

– Позвать сюда Ходимира! – распорядился князь.

Так звали старшего жреца.

Высокий и костлявый Ходимир предстал перед князем в длинном белом плаще, с посохом в руке. Его длинная седая борода была тщательно расчесана, ниспадающие до плеч русые волосы стянуты на лбу бечевкой.

– Что скажешь, ведун? Говорил ли ты с богами? – напрямик спросил Святослав, пропустив мимо ушей приветствие жреца.

Ходимир пошевелил косматыми бровями, затем привычным жестом разгладил свои длинные усы.

– Дым от твоих щедрых жертв порадовал всех Сварожичей, княже, – промолвил старший жрец. – Боги помогли тебе одолеть буртасов, помогут и в войне с булгарами. Тревожиться не о чем, князь.

– Бояре мои полагают, что Стрибог насылает на нас злые ветры с дождями, – продолжил Святослав. – Что скажешь на это, отец мой?

– Скажу, что не смыслят твои бояре в божьем провидении, князь, – ответил Ходимир. – Всюду им недобрые знаки мерещатся. Это не Стрибог гневается, – жрец кивнул на окно, за которым шумел ливень, – это сыны его беспокойные резвятся. Так всегда бывает, когда ветры клубком в небесах мечутся.

– Этот дождь все замыслы наши порушил, – сердито проговорил Свенельд. – И за что на нас свалилось это зло?

Ходимир обжег Свенельда осуждающим взглядом.

– Дождь не может быть злом, воевода. Влага небесная всегда токмо во благо людям. Сей дар богов…

В этот миг Святослав прервал жреца громким пылким возгласом. Он вскочил со скамьи с неким внутренним озарением на лице.

– Истину молвишь, отец мой! – с волнением бормотал Святослав. – Дождь не зло, а дар богов. Дар богов!.. – Князь быстро оглядел своих воевод. – И мы воспользуемся этим даром богов! Немедленно!

Святослав отобрал из своих дружинников полторы сотни проворных юношей, которым предстояло подкрасться к булгарскому городищу со стороны оврага. Гридни должны были из нескольких лестниц связать веревками одну очень длинную и взобраться по ней на стену городища, идущую над оврагом. Во главе этого отряда Святослав поставил Самоху, который побывал внутри городища, когда приезжал сюда послом.

– Действуйте живо! – напутствовал смельчаков Святослав. – Постарайтесь без лишнего шума перебить стражей на стене, затем бегите к воротам и снимайте запоры. Самоха знает расположение улиц, с ним не заплутаете. Войско будет стоять в лесу и ждать вашего сигнала к штурму.

Дозорные булгар, укрывшись от непогоды в башенках, зорко следили за станом русов и печенегов, виднеющимся в низине на берегу реки. Струи дождя не позволяли им увидеть, как в сторону леса и к ольховым зарослям у берега Мелени маленькими группами перебегают воины, закутавшись в плащи, с опущенными вниз копьями.

Часовые на стене у оврага и вовсе проявили беспечность, не заметив отряд русов, спустившийся в овраг по крутому откосу. Булгары были уверены, что враги не потревожат их при столь сильном ливне.

Держа наготове кинжалы и сулицы, возглавляемые Самохой молодцы взобрались на стену по шатающейся лестнице. Переколов стражу в двух ближайших башнях, смельчаки спустились в город и, шлепая по лужам, бегом устремились к воротам. Улицы были пустынны. Жители сидели в домах, пережидая непогоду. В одном из переулков гридни столкнулись с двумя булгарами, стариком и юношей, их быстро и бесшумно умертвили копьями.

Стражи у ворот поначалу решили, что прибыла смена караула. Увидев перед собой врагов, оторопевшие стражники подняли тревогу, но было уже поздно. В стремительной схватке лазутчики Святослава перебили булгарскую стражу и распахнули городские ворота.

Из леса, из прибрежных зарослей к воротам бегом спешила вся русская рать и спешенная орда печенегов. Булгары в отчаянной попытке выбить врагов из города лезли прямо на острия русских копий, презирая смерть. Многие падали замертво. На их место становились другие, молодые и старые. Топоры и мечи гремели о железо щитов и панцирей. Русичам каждый шаг давался с напряжением всех сил.

В узком проходе, ведущем в город, численное превосходство осаждающих не играло большой роли, все решали храбрость и воинское умение. Святослав и Куря сражались впереди своих воинов. Куря был полон гнева. В первые же минуты этой яростной сечи получил смертельную рану копьем младший брат Кури.

Постепенно битва перекинулась на улицы города, извилистые и узкие. Русичи рвались к царскому дворцу, видимому издалека. Печенеги врывались в дома, волокли визжащих женщин и детей, тащили вороха мехов, серебряную утварь, ковры и тончайшие покрывала…

Сопротивление булгар стало стремительно затухать, когда телохранители Талиба укрылись в царском дворце, обнесенном частоколом.

Цитадель булгарского царя русичи штурмовали уже без помощи печенегов, увлекшихся грабежом. Высадив ворота подвернувшимся под руку бревном, дружинники Святослава ворвались на широкий двор, окруженный конюшнями, погребами и амбарами. Во дворец вела широкая деревянная лестница с перилами и резными столбами, поддерживающими двускатный тесовый навес над ней. Наверху, у главного входа, теснились царские телохранители с обнаженными саблями. Святослав рванулся было вверх по ступеням, но его решительно удержал воевода Сфенкел.

– Не спеши, княже. Ты храбрость свою уже показал, дай другим смелостью покрасоваться!

Святослав усмехнулся и пропустил Сфенкела вперед.

Последнее сражение развернулось в тронном зале дворца среди толстых дубовых колонн, под мощными балками потолочных перекрытий, среди разбросанных стульев и скамей. В узкие окна проливался бледный свет угасающего серого дня, с трудом рассеивающий сумрак огромного помещения, рождающий сверкающие отблески на сталкивающихся мечах. Хрипы и стоны умирающих, яростные выкрики бойцов отдавались гулким эхом в высоких дворцовых сводах. Булгары падали один за другим под мечами русичей. Вскоре все было кончено.

Дружинники долго искали Талиба. Его нашли в дальнем покое с ножом в сердце. Талиб покончил с собой. Но перед этим он умертвил свою жену и шестерых детей. Святослав в задумчивости постоял над телом булгарского царя, пораженный его внешним видом. Это был старик с лысой головой и маленькой бородкой. У мертвеца был крючковатый нос, низкий лоб, сросшиеся на переносье брови, левый глаз широко раскрыт, правого не было вовсе. Отсутствовала у Талиба и правая рука, она была отрублена по локоть. Если бы не богатое одеяние, то мертвого Талиба можно было запросто принять за грабителя с большой дороги.

Глава 5

«Иду на вы!»

Они стояли перед Иосифом уставшие, изможденные, с обветренными лицами, в пропыленных одеждах. Семеро хазарских купцов, видевших своими глазами, как войско русов разорило Булгар. Вождь русов Святослав отпустил их домой, не причинив вреда.

Один из купцов протянул Иосифу послание Святослава для хазарского кагана, записанное на кусочке пергамента черной тушью.

– Я записал послание Святослава слово в слово, – сказал купец. – Я мог бы запомнить то, что сказал мне князь русов, ведь это всего лишь короткая фраза. Но Святослав настоял, чтобы сказанное им было записано.

– Святослав очень заносчив и не любит, когда гонцы искажают его слова, – добавил другой купец с неприязнью в голосе.

Иосиф взглянул на пергамент. Фраза, записанная на нем иудейским письмом, гласила: «Иду на вы!» Иосиф перевел взгляд на торговцев:

– Святослав объявляет войну кагану?

– Именно, – ответил тот, кто передал письмо Иосифу.

«Пришли дурные времена! – печально подумал Иосиф. – Сбываются пророчества самаритян. Рабы и язычники исполчаются на избранный народ Иеговы, слетаются, подобно саранче, на тучную ниву. Выросшие в грязи и невежестве племена, подобно гуннам, стремятся обратить в прах цветущие города и селения. Воистину, все повторяется в этом мире!»

Арабы называли хазарского царя «малик», жившие среди хазар иудеи употребляли термин «пех», все тюркоязычное население каганата называло царя «каган-бег».

Когда-то у хазар царей не было вовсе, над ними правил каган из рода Ашина. Вся власть была в руках кагана. После целого столетия благоденствия хазары ввязались в долгие войны с арабами за овладение Закавказьем. Удача то сопутствовала хазарам, то напрочь отворачивалась от них. В пору военных неудач власть кагана стали оспаривать хазарские военачальники-беки. Случилось так, что один из беков по имени Булан совершил несколько победоносных походов против арабов. Хазарская знать провозгласила Булана царем, доверив ему войско. Каган же лишился права возглавлять хазар на войне. Булан стал родоначальником хазарских царей.

Кочевники-хазары были огнепоклонниками, их верховным божеством был Тенгри, солнце и властелин неба. Хазары также поклонялись земле, воде и ветрам. Когда Булан стал царем, он отказался от язычества, приняв религию иудеев. Гонимые в Европе, Персии и Египте, общины иудеев расселялись в городах Хазарского каганата, занимаясь ремеслами и торговлей. Породнившись с хазарской племенной верхушкой, богатые иудейские купцы сумели опутать знатных хазар идеей избранности, догмами Ветхого Завета и Талмуда. Вместе с новой религией хазары обрели письменность.

Хазарские цари постепенно забрали у кагана все бразды правления обширной державой, под властью которой находилось двадцать пять племен.

Род Ашина тоже был вынужден жить по «завету» Иеговы, не порывая тем не менее с языческими обрядами предков. Большая часть хазар продолжала поклоняться языческим божествам и верховному богу Тенгри, земным воплощением которого являлся каган.

Среди хазарских вельмож и купцов было немало приверженцев ислама и христианства. В хазарских городах синагоги иудеев соседствовали с мечетями и православными храмами. Веротерпимость отличала хазар от их соседей: персов, арабов и ромеев.

С распадом арабского Халифата хазары избавились от арабской угрозы из-за Кавказских гор. Однако пришедшие из-за Волги орды печенегов подорвали мощь Хазарского каганата настолько, что хазарам пришлось уступить воинственным печенегам свои лучшие пастбища у Днепра и Дона.

Ослаблением хазар воспользовались некоторые из кавказских племен, отказавшиеся платить дань хазарам. Ромеи окончательно вытеснили хазар из Тавриды. Вышли из повиновения каганату славяне, живущие по Днепру и его притокам.

Царь Иосиф, сын Аарона, все откладывал поход на Русь, затеяв войну с набирающей силу Грузией и отражая набеги касогов из-за реки Кубань. И вот промедление обернулось для хазар нашествием русов, заключивших союз с печенегами.

Отпустив торговцев, Иосиф долго бродил в одиночестве по дворцовым залам и переходам, наполненным прохладой. Гладкие колонны из мрамора холодили ему руку, когда он прикасался к ним. Мозаичные полы под ногами у царя своими узорами и яркими красками напоминали хорасанские ковры. Фрески на стенах кое-где потрескались; дворец был очень древний.

Мысли путались в голове у Иосифа. Все опасности, грозившие каганату в прошлом, были ничто в сравнении с этой надвигающейся бедой. Союз Руси и печенегов – это смертельная угроза для хазарского государства! Иосифа угнетало то, что именно на его плечи свалилось это бедствие.

По широким ступеням из известняка царь поднялся на озаренную солнцем террасу, огражденную перилами и колоннадой. После полумрака внутренних помещений яркие солнечные лучи заставили Иосифа зажмурить глаза. Царь подошел к мраморным перилам.

Прямо перед ним, куда ни глянь, расстилались кварталы огромного города: улицы, площади, дома, храмы… Сверкали на солнце блестящие купола христианских церквей, увенчанные крестами; отливали позолотой полумесяцы на шпилях мусульманских мечетей. Среди желтых глинобитных домов выделялись разноцветные юрты кочевников.

Царский дворец возвышался посреди цитадели, расположенной на продолговатом песчаном острове. Этот остров, вернее, обтекающая его широкая протока делила столицу хазар на две части, восточную и западную. Западный город был обнесен высокой стеной из желтого кирпича, отсюда было его название Сарашен – «Желтый город». Восточная часть столицы называлась Хазаран, что значит «Город хазар».

Иосиф прислонился плечом к колонне и, усмехаясь недоброй усмешкой, вновь пробежал глазами короткое и такое дерзкое послание Святослава. Дикарь! Кому он смеет грозить?!

При взгляде на синеву небес у Иосифа закружилась голова. Он на мгновение закрыл глаза и невольно вздрогнул: кто-то тронул его за рукав. Это был немой карлик-слуга. Иосиф устремил на него вопрошающий взгляд. Карлик сделал несколько быстрых жестов пальцами: «Господин, там пришел твой брат. Ты посылал за ним».

Иосиф тряхнул длинными волосами, словно отгоняя какую-то навязчивую мысль. Его губы решительно сжались, серо-голубые глаза сверкнули воинственным блеском. Царь торопливым шагом устремился вниз по ступеням. Карлик еле успевал за ним, семеня короткими кривыми ножками в зеленых башмаках.

Рядом с Иосифом его младший брат Бецалел выглядел грознее и мужественнее. Иосиф был невысок и строен. Его бледное лицо и впалые щеки придавали ему облик аскета, а не воина. Бецалел был почти наголову выше Иосифа, его крепкое мускулистое тело, казалось, было создано для ратных трудов. В глазах Бецалела был тот особый блеск, какой бывает у людей, которым приходилось глядеть в необъятные пространства впереди и видеть смерть лицом к лицу.

Иосиф кратко пересказал брату все, что услышал от купцов, вернувшихся из Булгара, разоренного русами.

– Теперь войско русов идет сюда, – добавил Иосиф. – Вместе с русами идут печенежские орды. – Иосиф перечислил имена печенежских ханов, примкнувших к Святославу. – Нам предстоит труднейшая битва, брат.

Бецалел покачал головой. На его нахмуренном лице отразилось мгновенное усилие сообразить, что несет ему эта новость, что несет она всем хазарам.

– Велико ли войско Святослава? – спросил Бецалел.

– По слухам, около тридцати тысяч воинов, – ответил Иосиф. – Да печенегов не меньше двадцати тысяч.

Бецалел взглянул на брата:

– Пойдешь к кагану?

Иосиф кивнул.

– Что делать мне?

– Разошли гонцов по кочевьям. Торопи беков со сбором войска. Отправь дозорных на северо-восток, надо встретить Святослава подальше от столицы.

Бецалел прижал ладонь к груди, чуть склонив голову.

– Все сделаю, брат. Можешь положиться на меня.

«На кого же еще мне положиться, как не на тебя, брат, – с грустью подумал Иосиф, глядя на широкую спину удаляющегося Бецалела. – Ты – моя единственная опора!»

* * *

Иосиф не любил ходить во дворец кагана. Этот огромный чертог, окруженный малыми дворцами, садами и виноградниками, обнесенный прочной стеной, по сути был городом в городе. Простым людям доступ сюда был запрещен. Выше дворца кагана были только минареты некоторых мечетей.

Каган редко покидал свое роскошное жилище, это случалось во время больших праздников или в пору великих бедствий. Для хазар-кочевников каган, как и встарь, оставался божественным светочем, заступником народа, избавителем от несчастий. Богатые хазары, жившие в городах, давно утратили чувство преклонения перед каганом, прекрасно зная, что кагана сажает на трон хазарский царь. Царь же может расправиться с каганом, если тот окажется неугоден хазарской племенной верхушке.

Нынешнего кагана посадил на трон Аарон, отец Иосифа. Его предшественника удавили веревкой по приказу Аарона, который не выносил, когда плетут интриги у него за спиной. В большинстве случаев интригами занималась многочисленная свита кагана, алчная и завистливая. Именно свита подталкивала кагана к необдуманным шагам ради какой-то своей выгоды, даже если эта выгода порой стоила кагану головы.

Всем детям из рода Ашина давали тюркские имена. Если кто-то из возмужавших сыновей становился каганом, то вместе с принятием иудаизма очередной каган получал второе имя, непременно иудейское. Это второе имя кагана заносилось в дворцовую летопись. В обычной же жизни кагана продолжали называть прежним тюркским именем.

Перед тем, как войти во дворец кагана, Иосиф оставил свою свиту на залитых солнцем горячих плитах дворцовой площади. Здесь по утрам и вечерам упражнялись во владении оружием керханы, телохранители кагана. У высоких резных дверей из черного дерева Иосиф снял с головы круглую шапочку, отороченную мехом куницы, стянул с ног сапоги из мягкой кожи, положил на землю кинжал в позолоченных ножнах. К кагану нужно являться только так, босым и смиренным.

Сопровождаемый двумя привратниками-чаушиарами, Иосиф вступил в прохладный полумрак дворцового коридора. Мраморные плиты пола неприятно холодили Иосифу босые ступни. Струйки дыма от горящих факелов, как змеи, ползли к высокому сводчатому потолку.

У тронного зала один из привратников с поклоном протянул царю горящую лучину, пропитанную благовонными смолами. Иосиф безропотно взял кусочек горящего дерева, подержал в руках и вернул чаушиару. Таков обычай: хазары верят, что благовонный огонь очищает человека от дурных мыслей, а перед лицом кагана всякий приходящий должен быть с чистой совестью.

Золотой трон кагана стоял на возвышении в просторном круглом зале. Над троном был растянут балдахин из алого индийского шелка с золотыми кистями. Лучи солнца, проливаясь сверху через узкие окна, яркими пятнами расцветили богатые ковры на полу. Трон был пуст.

К Иосифу приблизился кендер-каган, управитель дворца. Роскошь его одежд затмевала одеяние царя.

– Мое почтение тебе, каган-бег! – Дворецкий поклонился Иосифу, прижав ладони к груди. – Что привело тебя в покой равного богам?

– Сущий пустяк, Мофаз, – с кривой усмешкой проговорил Иосиф. – Вот!

Царь протянул дворецкому клочок пергамента.

– Что это? – Толстый рыжебородый Мофаз был в легком недоумении.

– Это письмо князя Святослава к равному богам. Прочти.

Мофаз пробежал записку глазами и нахмурился, его красивые, как у женщины, глаза беспокойно метнулись к Иосифу.

– Это угроза, что ли? – пробормотал дворецкий, возвращая записку. – Неужели божественному повелителю стоит опасаться какого-то князя русов?

– Стоит, если уж я пришел сюда, – сурово произнес Иосиф. – Святослав победил буртасов, разбил волжских булгар, теперь идет на нас. С ним тысячи печенегов, жаждущих разграбить наши богатства. Где божественный повелитель?

– Светоч мудрости сегодня недомогает, – печально опустив глаза, ответил дворецкий. – Лучше тебе прийти завтра, каган-бег.

– Послушай, Мофаз, – ледяным голосом заговорил Иосиф, – надвигающийся на нас враг очень силен. Имеющейся у меня конницей Святослава не остановить. Нужно вооружить всех жителей столицы, способных держать оружие. Еще мне нужны телохранители кагана, все до единого.

– Но… – Мофаз не успел договорить.

– Русы и печенеги уже близко! – Иосиф с силой схватил дворецкого за шелковый рукав бухарского халата. – Передай божественному повелителю, что на сборы войска у нас всего несколько дней. Пора ударить в большой барабан!

– Где кочевые беки? – воскликнул Мофаз. – Надо послать за ними гонцов!

– Гонцы уже посланы, – хмуро сказал Иосиф, – но я не уверен, что вожди родов и племен успеют вовремя привести к столице свои отряды. В эту пору года кочевья разбросаны по всей степи, только на их поиски уйдет немало времени.

– Тогда надо слать гонцов за помощью в Беленджер и Семендер, – с надеждой в голосе произнес дворецкий.

– До Беленджера три дня пути, до Семендера еще дальше… – Иосиф тяжело вздохнул. – К тому же опасно выводить оттуда войска ввиду угрозы со стороны картлийского царя Баграта. Грузины непременно ударят нам в спину, если русы одолеют наше войско.

– Я передам сказанное тобой божественному светочу, – сказал Мофаз, с почтительным жестом отступая на шаг от царя. – Я буду убедителен и настойчив. Возможно, мне удастся уговорить мудрейшего из мудрых пойти тебе навстречу, каган-бег.

Из дворца кагана Иосиф вернулся переполняемый раздражением. За всей этой пышностью и церемонностью стоит ничтожный человек, называемый каганом. До него трудно достучаться даже царю! Кагана оберегает целое войско, ему прислуживают сотни слуг, в его гареме двадцать пять жен, по числу подвластных племен. Подданные взирают на кагана, как на главного заступника от всяких бед и любых врагов. На деле же овеянный божественным величием каган сам нуждается в постоянной защите.

Иосиф опасался, что в большой барабан так и не ударят, а без этого быстро собрать пешее войско невозможно. В большой барабан били только с разрешения кагана, в случае, когда враг угрожал непосредственно столице Хазарии. После полудня большой барабан, помещенный на башне, примыкающей к дворцу кагана, все же зазвучал. Эти грозные ухающие раскаты долго плыли над притихшими улицами и площадями хазарской столицы.

Основной боевой силой Иосифа была тяжелая конница арсиев. Так назывались мусульманские наемники, составлявшие ядро хазарского войска. Конников-арсиев было ровно десять тысяч. Это были опытные воины, не знавшие иного ремесла кроме войны.

Собственно хазарская конница состояла из отрядов, возглавляемых родовыми вождями-беками. Если арсии постоянно находились в столице, то отряды беков большую часть года проводили в кочевьях. Среди беков не было единства, поскольку с приходом печенегов хазары лишились многих богатых выпасов для скота, а это приводило к раздорам среди хазарских родов, занятых переделом оставшихся пастбищ. К тому же знать столицы, давно отдалившаяся от степного образа жизни, смотрела свысока на хазар-кочевников.

Как Иосиф и предполагал, отряды конных хазар быстро подошли к столице только из ближних кочевий. Эти отряды насчитывали пять тысяч всадников. Пешее ополчение состояло из двадцати тысяч человек. Во главе пехоты стоял Даньгу, брат кагана. Своих телохранителей каган не дал Иосифу. Бецалел привел три тысячи конных гузов, которых хазары использовали в качестве наемников в войнах с печенегами и касогами.

Один за другим возвращались гонцы из дальних хазарских кочевий с утешительными вестями. Беки собирают конные дружины, чтобы поспешить на зов царя Иосифа. Опасность, грозящая Итилю, всколыхнула всех. Итилем хазары называли Волгу, такое же название носила хазарская столица.

Глава 6

Свет алых облаков

С борта ладьи открывался завораживающий вид на вольный волжский плес, покрытый мелкой рябью. От прыгающих в этой ряби солнечных зайчиков слепило глаза. Мимо проплывали узкие, заросшие тростником острова, с которых с шумом взлетали большие стаи чаек, гусей, куликов…

Волжские берега то уходили ввысь каменистыми уступами, то вздымались холмами, покрытыми густыми лесами, то расстилались необозримыми степями. Могучая река катила свои воды на юг, к Джурджанскому морю. Много племен жило по берегам Волги. В ее лесистых верховьях расселились славяне и чудские племена. На среднем течении, там, где в Волгу впадает широкая Кама, основали свое государство булгары, рядом с которыми кочуют буртасы и черемисы. К югу от булгар живут гузы, занимая почти все левобережье Волги. На правобережье с недавних пор обосновались печенеги, сильно потеснившие хазар.

Святослав с интересом слушал купца Авдея, взятого им в качестве проводника. Авдей был родом из Смоленска. Он хорошо изучил волжский торговый путь, меняя пушнину на тонкие восточные ткани. В Итиле у Авдея был собственный дом и торговая лавка. Пронырливый купец женился на хазаринке, которая родила ему детей и помогала вести торговые дела. В Смоленске у Авдея была русская семья.

– Ты же христианин, Авдей, – с усмешкой молвил купцу Святослав, – а христианам нельзя иметь две жены, это грех.

– Грех бросать жену, княже, – не смутился Авдей. – Я свою русскую жену не обижаю и не гоню, хотя сердцем давно присох к хазарской супруге. И о детях я пекусь, как о русских, так и о хазарских. А бог меня простит. На свете полно грешников и помимо меня.

– Так ты говоришь, Итиль вельми велик и богат? – вернулся Святослав к первоначальной теме разговора.

– Честно скажу, княже, – ответил Авдей, – обширнее города я не видел. Торгую в южных странах я уже тридцать лет, бывал и в Дербенте, и в Ширване, и в Семендере. Бывал в Тебризе и Трапезунде. Все эти города намного меньше Итиля. Лишь один город превосходит Итиль размерами и великолепием – это Царьград!

– Ты и в Царьграде бывал? – удивился Святослав.

– Довелось побывать… – сказал Авдей. И восхищенно добавил: – Верь мне, князь. Там, где стоит Царьград, и есть центр мира! Каган хазарский, конечно, богатый властелин, но василевс ромеев во сто крат богаче! Ежели весь Киев пожалует на пир к василевсу – все равно гости будут есть и пить токмо из драгоценной посуды.

– То-то василевсы ромейские откупаются данью от печенегов, чтобы те не грабили их владения, – презрительно бросил находившийся тут же Свенельд, переглянувшись со Святославом.

Хазарская столица открылась взорам русичей на девятый день после оставления ими Булгара. Издали казалось, будто город парит над рекой. Когда ладьи подошли поближе, то стало казаться, что Итиль вырастает прямо из волжской воды.

Авдей поведал Святославу, что столица хазар раскинулась по обоим берегам Волги, а центральная ее часть лежит на низких островах. Потому-то со стороны кажется, что город вырастает прямо из реки.

Русское войско выгрузилось из ладей на правый берег Волги и расположилось станом посреди сухой, продуваемой ветрами степи. Вокруг не было ни деревца, ни кустика. Лишь уносились в даль стайки испуганных сайгаков и любопытные суслики торчали столбиками возле своих глубоких нор.

Отсюда Итиль был почти не виден. Сквозь дымку у горизонта на юго-западе можно было разглядеть только высокие минареты, похожие на копья. Зато с соседнего невысокого холма открывался вид на хазарский военный лагерь. Оттуда доносился рев верблюдов и крики ослов.

Святослав не торопился со сражением. Он ждал, когда подойдут печенеги и русская конница, путь которых пролегал по бездорожью вдоль берега великой реки.

Каждый день Авдей чертил на прибрежном песке план Итиля, подробно рассказывая Святославу и его воеводам, где находится дворец кагана, где цитадель каган-бега и дворец его жены, где расположены рынки и караван-сараи, где стоит соборная мечеть, а возле нее казармы арсиев…

Святослав, задумавшись, подолгу сидел на корточках возле плана хазарской столицы или бродил вокруг медленными шагами, не отрывая глаз от набросанной на песке схемы кварталов и улиц. Никто из старших дружинников не лез к князю со своими советами, зная по опыту: когда Святослав размышляет, ему лучше не мешать.

Через три дня подошли конные полки. Собрав воевод на совет, Святослав объявил:

– Биться с хазарским войском и штурмовать Итиль будем в один день.

Воеводы недоумевающе переглядывались и перешептывались, явно озадаченные услышанным.

– Столица хазар вельми огромна! В центре ее – мощная крепость на острове. Дворец кагана тоже представляет собой крепость, к тому же весь Западный город обнесен крепостной стеной, – пустился в разъяснения Святослав. – Ежели запрутся хазары в столице, то увязнем мы тут надолго. Поэтому, други мои, пешие полки ворвутся в Итиль на ладьях по реке. В это же время конные полки завяжут сражение с хазарами, что против нас исполчились. Я пойду с конными дружинами. Ежели падет моя голова, войско возглавит Сфенкел. Пешую рать поведут Свенельд и Перегуд.

Воеводы загалдели, пораженные дерзким замыслом Святослава. Почти все они полагали, что этот замысел гибельный. Первым заговорил Свенельд, пытаясь образумить князя:

– Войско хазар ничуть не меньше нашего, княже. Хазары на своей земле, и драться они будут свирепо. К тому же степь голая вокруг, для хазарской конницы самое раздолье. Нельзя разделять пешцев и конников перед столь тяжелой битвой!

Свенельда поддержал длиннобородый Вуефаст:

– Верные слова, клянусь Перуном! Нам бы воинство хазарское разбить, а Итиль никуда не денется. Без войска Итиль не спасут ни стены, ни башни.

– Опасная это затея, княже, – хмуро пробасил плечистый Икмор. – Все равно что однорукому с двуруким бороться.

– Как еще на это печенежские ханы посмотрят, – вставил кто-то из старших дружинников.

Выслушав воевод, Святослав решение свое не изменил. Он сам отправился к печенегам, чтобы оповестить ханов о своем замысле и взбодрить их, если те засомневаются в успехе.

К удивлению Святослава, печенежские вожди нисколько не оробели и единодушно выразили готовность сразиться с хазарами, даже если тех будет в три раза больше. Печенегов манил набитый сокровищами Итиль, минареты которого маячили вдали. В прошлом печенежские ханы не раз пытались прорваться к столице Хазарии. Однако всякий раз хазары ставили на пути печенежских орд непреодолимую преграду – закованных в железо арсиев.

Ныне печенеги надеялись победить арсиев с помощью русов, и тогда сокровища кагана можно будет потрогать руками.

Садясь на своего коня, Святослав слышал гомон радостных и возбужденных голосов, доносящихся из юрты, где происходил совет ханов. Печенежские вожди в предвкушении близкой победы и такой желанной для них добычи распивали кумыс, поздравляя друг друга с великой удачей.

Вечерело. Святослав медленно ехал к своему стану, небрежно сидя в седле. Сопровождавший князя гридень проворчал:

– Ишь, как радуются ханы завтрашней битве. Делят шкуру неубитого медведя!

– Что я слышу, Тревзор? – взглянул на дружинника Святослав. – Ты не веришь в победу над хазарами?

Гридень промолчал. Лгать Тревзор не умел, а выдать князю свои истинные думы не решился.

* * *

Рассвет застал Святослава уже на ногах. Русский стан просыпался. Ратники не разводили костров, не готовили пищу – предстояла битва. В сечу лучше идти с пустым желудком.

Печенежский стан был похож на растревоженный муравейник.

Святослав собрал воевод, чтобы отдать последние распоряжения. С князем никто не спорил, все были готовы стойко встретиться с опасным врагом лицом к лицу. Жрецы в белых длинных одеждах с торжественными лицами принесли богам бескровные жертвы: семена ржи и проса.

Святослав смотрел, как пешая рать грузится на ладьи. В толчее с коротким лязгом сталкивались наконечники копий, глухо стучали о деревянные борта ножны мечей и края овальных щитов. Ратники в кольчугах и шлемах со стороны все были похожи друг на друга. Первой отвалила от берега ладья со стягом Свенельда. Трубы молчали: русичам предстояло как можно тише подкрасться по реке к спящей хазарской столице.

Утро разгоралось. Только что все вокруг казалось серым и невзрачным, но вот пробившиеся над горизонтом солнечные лучи окрасили гряды облаков ярко-красным отблеском. Вскоре уже весь небосвод на востоке полыхал сочным пурпуром взошедшей зари. Свет алых облаков насытил голубые небеса зловещим кровавым подбоем, казалось, сквозь облака пытается прорваться свирепое негасимое пламя.

– Что сулят нам эти алые облака, отец мой? – обратился к старшему жрецу Святослав, собираясь надеть на голову шлем.

За спиной Святослава стоял Тревзор, держа в руках копье и щит князя.

Ходимир, убиравший в сумку священные амулеты, ворчливо ответил, не глядя на Святослава:

– Земля сегодня кровью умоется, княже. Вот к чему сия огненная заря. Дерзай, сын мой! Ты долго гонялся за славой, ныне пришел твой день!

Святослав широко улыбнулся и уверенным движением покрыл голову островерхим шлемом.

– Приходили на Русь обры, да сгинули, ныне пришел черед хазар! – громко сказал князь. – Помолись за нас, отче. Пусть боги укрепят дух соратников моих.

К Святославу подвели коня с длинной гривой. Он легко вскочил в седло.

Ходимир распрямил спину, взглянул на князя голубыми проницательными глазами.

В его голосе прозвучало неколебимое спокойствие:

– Смело иди в сечу, князь. Стрибог тебе поможет. Видишь, ветер с восхода! – Старый жрец поднял вверх руку в белом рукаве, указывая направление ветра.

Святослав развернул свою конницу широким фронтом. В центре стояла русская дружина, на флангах расположились печенеги. Чтобы сбить с толку вражеских военачальников, Святослав отобрал из пешего воинства шесть тысяч ратников, расположив их за холмом таким образом, чтобы были видны только верхушки копий. Пусть у врагов создается впечатление, будто в низине притаилась вся пешая русская рать.

Хазарское войско выстроилось в две линии. Впереди стояла конница, позади нее плотными шеренгами застыла пехота, ощетинившаяся лесом тяжелых пик.

Царь Иосиф, удерживая на месте серого в яблоках жеребца, опытным взглядом обегал сверкающий кольчугами и шлемами конный строй русов, густые отряды печенегов на рыже-гнедых конях. Почему-то славянская пехота оттянута Святославом далеко назад. Впрочем, не это обстоятельство слегка обеспокоило Иосифа, а то, что Святослав отчего-то медлит начинать битву. Неужели князь русов робеет? А может, Святослав что-то затевает?

Солнечный свет, пробив гряду облаков, озарил равнину, покрытую войсками. В небесной вышине парили орлы, прекрасно знавшие, для чего собираются такие скопища облаченных в железо людей. Кружился вихрями мелкий песок, подхваченный порывами ветра. Ветер дул в лицо хазарским воинам.

«Вот оно что! – усмехнулся про себя Иосиф. – Святослав выжидает, когда ветер окрепнет и поднимет в воздух тучи пыли. Ему такой ветер в подмогу!»

Иосиф взмахнул рукой. Протяжный рев боевых хазарских труб расплескал чуткую утреннюю тишину. Когда-то звуки этих труб наводили ужас на любого врага. Хазарская конница пришла в движение. Глухой топот многих тысяч копыт ширился и рос, превращаясь в грозный гул. Этот гул отзывался радостной музыкой в сердце Иосифа.

Иосиф направил против русской дружины неустрашимых арсиев, доселе почти не знавших поражений в столкновениях с врагами. Арсии сшиблись с русами, и все разом смешалось в яростный клубок. Завывания арсиев и выкрики русичей, хрипы и ржание лошадей, лязг мечей и глухие удары копий в щиты – эти звуки битвы разливались вширь по мере того, как все новые конные отряды хазар и печенегов сливались в единый хаос, звенящий железом. Покров земли, сотканный из душистых степных трав и цветов, едва начинающих буреть от летнего зноя, устилали тела мертвых и раненых воинов. Среди разбросанного оружия торчали воткнувшиеся в землю стрелы.

Даже у бывалых дружинников Святослава в этой битве невольно дрогнуло сердце. Арсии были подобны злым демонам, коих не берет ни меч, ни копье, ни боевой топор. В своих бухарских панцирях и ширванских кольчугах арсии были почти неуязвимы. Стрелы отскакивали от них, как от заговоренных.

Перед Святославом мелькали ярко-желтые и ярко-синие круглые щиты арсиев с острым умбоном посередине, их быстрые, слабо изогнутые сабли высекали искры, сталкиваясь с его мечом. Островерхие шлемы арсиев имели ребристую поверхность, верхушки шлемов были украшены полумесяцем. Стиснув зубы, Святослав рубил и колол мечом, не чувствуя усталости. Наконец-то его меч окрасился вражеской кровью! Смертельно раненный воин с полумесяцем на шлеме вывалился из седла с разрубленной шеей.

В следующий миг под князем убили коня. Святослав свалился на примятую траву и на какое-то мгновение оцепенел, пораженный видом своих убитых дружинников. Их было так много! Гораздо больше, чем убитых врагов. Расторопный Тревзор спешился и помог Святославу высвободить ногу из-под туши убитого коня. Князя окружили гридни, заслонив щитами от стрел и дротиков арсиев, – вокруг кипела битва! Рядом со Святославом оказался Сфенкел. Его шлем был помят, щит был утыкан стрелами.

– Дрянь дело, княже! – проворчал воевода, переводя дух. Пот лил с него градом. – Враг не гнется, не ломается, словно из железа выкован! Боюсь, всю дружину в сече покладем.

Сказанное Сфенкелом только разозлило Святослава. Неколебимо уверенный в себе, он терпеть не мог малейшего слабоволия в тех, с кем прошел многие сражения и опасности. Святослав потребовал коня и, уже сидя в седле, сердито бросил Сфенкелу:

– Победа над сильным врагом слаще, а слава громче!

Арсии стояли непробиваемой стеной, не уступая напору русичей. Только свирепое упорство Святослава, неизменно находившегося в самой гуще сражения, позволяло русичам на равных противостоять гвардии хазарского царя. Арсии отступили лишь тогда, когда печенеги, разбив конницу хазар и гузов, ударили на них с двух сторон.

Куря разыскал Святослава на поле, густо заваленном телами воинов и убитыми лошадьми. Истоптанная трава была полита темной кровью. Кое-где убитые арсии и русские дружинники лежали грудами, то были страшные свидетельства несгибаемой отваги и ратного умения тех и других.

Куря изумленно качал головой, оглядывая место ужасной сечи. С первого взгляда было видно, что русов полегло очень много, но и арсиев пало немало. Святослав сидел на туше убитого коня, сняв сапоги. Рядом торчал княжеский меч в крови по самую рукоятку. Вокруг в разных позах лежали сраженные князем арсии. Куря насчитал семь тел, у четверых мертвецов не было головы. Эти головы в островерхих шлемах с полумесяцем валялись тут же в траве.

– Ты – великий воин, князь! – восхищенно проговорил Куря. – Я дважды встречался с арсиями в конных стычках и оба раза с трудом уносил от них ноги, потеряв много людей. Твоя дружина выстояла против арсиев больше часа и не побежала.

– Благодарю за подмогу, хан, – устало промолвил Святослав. – Тяжко нам пришлось ныне, но и враг пообломал об нас зубы!

Русичи разыскивали среди порубленных тел своих раненых и уносили их в свой стан.

Со стороны хазарского войска опять взревели трубы, в битву двинулась хазарская пехота.

– Да помогут тебе боги, князь! – сказал Куря и поспешил туда, где выстраивались для новой сечи его поредевшие конные сотни.

– Держите крепко фланги! – бросил Святослав вслед хану.

К удивлению печенегов, дружина Святослава спешилась и присоединилась к отряду пеших ратников, занявших центр русского войска.

Длинная линия красных русских щитов перегородила степь.

Печенежские всадники непрерывно обстреливали из луков надвигающихся хазар. Сраженные меткими стрелами хазары валились в степную траву, но грозный вал их пехоты продолжал двигаться вперед. Конные хазарские лучники не оставались в долгу, выпуская в сторону русов и печенегов тучи стрел.

Святослав, не слушая возражения воевод, занял место в передней шеренге. Рядом с князем находился верный Тревзор.

Хазары были полны решимости победить любой ценой. К тому же их было в два раза больше, чем русичей. Склоненные частоколы копий, направленные с двух сторон, уперлись в щиты. Хазары напирали, русичи пытались их сдержать. Задние воины давили в спину передним. Усилия и напряжение многих тысяч людей, сгрудившихся на небольшом пространстве степи, рождали стоны и вопли, сливавшиеся в непрерывный монотонный рев.

Казалось, сцепились мертвой хваткой два чудовища, жаждущие крови. Фланговые наскоки печенегов хазары отражали дружными залпами из луков. Святослав кричал и бранился, требуя у своих ратников напрячь все силы, не поддаваться вражьему натиску, но многочисленность хазар давала себя знать. Шаг за шагом весь строй русской пехоты подавался назад, напор давившей на русичей силы был слишком велик. Боевые порядки русского войска в любой момент могли где-то разорваться, и тогда разгром будет неизбежен. Это понимал Святослав и потому неистовствовал во всю силу своих легких.

Неожиданно Тревзор бросил щит и копье, выхватил из ножен меч. Согнувшись, он ловко проскочил под наклоненными хазарскими копьями, поразив в живот двух хазар в передней шеренге. В эту брешь тут же рванулся Святослав, за которым последовал здоровяк Икмор с секирой в руках. Эти трое, подобно вихрю, ворвались в плотные ряды хазар, раздавая удары направо и налево. За ними следом устремились прочие ратники с торжествующими криками, размахивая мечами и топорами.

От страшной секиры Икмора в разные стороны летели отрубленные руки и головы, брызгала кровь из рассеченной человеческой плоти. Ни щиты, ни панцири не выдерживали ударов Икмора, иных хазар он разрубал наискось от шеи до пояса, у иных выпускал наружу внутренности, дробя ребра и кости.

Святослав был забрызган кровью с головы до ног, без устали разя врагов, которых по-прежнему не убывало. Щит Святослава треснул пополам. Князь бросил его и взял в левую руку хазарский меч. Действуя двумя мечами, Святослав прорубался в глубину вражеских шеренг. Сталь звенела и лязгала, с хрустом лопались разрубленные черепа. Князь уворачивался, рубил, отбивал удары, снова рубил… Хазары расступались перед ним, словно волки перед рассвирепевшим медведем.

Воинов томила жажда. Полуденное солнце изливало на землю палящий зной. Ветер разогнал облака. Горячий воздух дрожал, искажая предметы и фигуры людей.

Ударом меча в грудь Святослав пробил насквозь хазарского военачальника, который бросился на него с громким воплем. Тот так и умер с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, сабля выпала из его безжизненной руки. Когда мертвое тело рухнуло к ногам Святослава, звуки битвы еще звучали у него в ушах.

Однако случился какой-то надлом в происходящем кровопролитии. Хазары опустили оружие. Толкаясь, они скопом побежали в сторону своего стана. Оттуда доносились призывные сигналы труб. С трудом переводя дыхание, Святослав огляделся. Вот стоит, опираясь на секиру, Икмор, весь измазанный кровью. Рядом с ним, слегка пошатываясь, стоит Тревзор. Он потерял шлем, мокрые от пота пряди волос облепили ему лоб и щеки. Тут же другие дружинники, усталые и израненные, с недоумением на лицах.

– Что случилось? – хрипло окликнул Икмор Святослава.

Ему, опытному воину, было странно видеть это отступление хазар, всего за минуту до этого показавших столько доблести и бесстрашия. Вместо ответа Святослав пожал плечами. Он и сам пребывал в недоумении. Похоже, в сражение вмешались божественные силы. Может, грозный Перун в невидимом обличье стал на сторону русичей и поворотил врагов вспять.

Истинная причина отступления хазар была другая. К Иосифу примчался гонец с оглушающим известием: русы ворвались в Итиль! Каган просит Иосифа о помощи! Дворец кагана окружен русами!

Иосифа постигло горькое прозрение. Вот почему Святослав медлил начинать битву, вот она уловка русского князя! В то время как конные отряды русов и печенегов отвлекали на себя главные силы хазар, пешая рать Святослава на ладьях проникла в Итиль. Русы нанесли удар в самое сердце Хазарии!

Бросив стан и множество раненых, хазары спешно ушли к своей столице. Впереди растянувшихся хазарских колонн во главе арсиев мчался царь Иосиф. Не о кагане думал Иосиф, погоняя коня, но о своей семье и богатствах, укрытых в цитадели на острове.

* * *

Никогда в жизни Свенельду не везло так, как в этот день. За свою долгую ратную жизнь воевода участвовал в штурмах и осадах не одного десятка городов и крепостей. В основном это были славянские городки да городища лесных племен. Население в таких городках было немногочисленно, и добычи там набиралось немного, в основном скора да съестные припасы. И вдруг войско Свенельда почти без боя захватывает огромнейший город, многолюдный и богатый.

Восточная сторона Итиля покорилась русам без сопротивления, там проживали все больше купцы и ремесленники. Тихо и безлюдно было в западной части Итиля, где жила местная знать. Жители прятались в домах. В цитадель на острове русичам пришлось пробиваться силой, хазарских воинов там было мало, и должного сопротивления они оказать не могли.

Настоящее сражение развернулось у дворца кагана. Четыре тысячи керханов встретили воинов Свенельда градом стрел и дротиков. Это были телохранители кагана, опытные в военном деле. Керханы сражались в пешем строю, поскольку редко покидали Итиль. Русичам удалось взломать главные ворота и ворваться под своды дворца.

Свенельд всюду успевал сам. В нем полнее, чем в любом из ныне здравствующих варягов из окружения Святослава, воплотились все самые слабые и сильные стороны его рода. Он был высокого роста, сухощавый, но крепкий. Носил усы и короткую бороду. Его загорелое лицо с правильными, немного мелкими чертами было исполнено живой решимости, скрытой под маской бесстрастия. Пытливые светло-серые глаза Свенельда часто пребывали в легком полуприщуре. Сдержанность была у него в крови, и велико должно было быть его волнение, чтобы глаза эти раскрылись во всю ширь.

Именно так и случилось, когда Свенельд увидел воочию сначала сокровищницу хазарского царя, а потом несметные богатства во дворце кагана. Старый варяг был потрясен до глубины души! Он бродил, как пьяный, по гулким залам, спотыкаясь о тела перебитых керханов, и что-то бормотал себе под нос. Соратники Свенельда впервые видели его таким.

Это был человек волевой, осторожный, находчивый, наделенный огромным самообладанием. Свенельд не одобрял затеи, если их нельзя было тут же претворить в действие. Он был необыкновенно аккуратен и всякое дело доводил до конца. Свенельд умел прощать лишь те слабости и сочувствовал лишь тем несчастьям, которые знал по собственному опыту. Таким он был в двадцать лет и таковым оставался в шестьдесят с небольшим.

Хазарское войско, ворвавшееся в Итиль с запада, не застало русичей врасплох. Свенельд приказал разобрать наплавные мосты, соединявшие островные части Итиля с обоими волжскими берегами. Все лодки и торговые суда русичи предусмотрительно отогнали к островной цитадели.

Хазарская конница ушла из столицы в степь, едва дошел слух о приближении Святослава. Пешее хазарское воинство сложило оружие и разошлось по домам, когда стало известно, что каган находится в плену у русов.

Глава 7

Сокровища кагана

Дневной жар окутал все вокруг опаловой дымкой, словно покрывалом. Из окна были видны верхушки деревьев, за ними виднелась желтая кирпичная стена с башнями, за стеной искрилась на солнце широкая волжская протока.

Постояв у окна, Святослав вернулся к креслу и сел. Странные чувства переполняли его со вчерашнего вечера, когда он переступил порог этого великолепного дворца. Сидевший напротив Свенельд возобновил прерванный разговор.

– Вот я и говорю, княже. От здешних сокровищ глаза разбегаются! Боюсь, нам ладей не хватит, чтобы вывезти отсюда все богатства. Отдохнем несколько дней и можно на Русь возвращаться. Сенозорник уже на исходе…

– А я на сем войну с хазарами оканчивать не собираюсь, – прервал старого варяга Святослав. – Рано ты домой собрался, воевода.

– Как же так, княже? – Свенельд выглядел озадаченным. – Неужто к Джурджанскому морю пойдешь? Я слышал, в той стороне много богатых городов, токмо сокровищ у нас и так полным-полно!

– Не за сокровищами я пойду, – сказал Святослав. – На берегу Джурджанского моря лежит Семендер, древняя столица хазар. Туда ушел хазарский царь с остатками своего войска. О том мне пленные хазары поведали. Война не окончена, воевода.

– Не дразнил бы ты лихо, княже, – предостерег Свенельд. – Ты видел свирепость хазар в сече. Ныне нам повезло, а что будет завтра – неизвестно.

– Такого зверя недобитым оставлять нельзя. – Святослав упрямо сдвинул низкие брови. – Уж ежели сцепились мы с хазарами на их исконной земле, то надо воевать до полной победы. Сие зло нужно вырвать с корнем!

Святослав потряс тяжелым кулаком.

Многим воеводам было по душе мнение Свенельда. Однако все знали неукротимый нрав Святослава, поэтому никто из старших дружинников не посмел оспаривать решение князя.

Святослав все слышал и замечал. Он знал, что самым яростным противником продолжения войны с хазарами является воевода Перегуд. Он, не стесняясь, вслух выражал чаяния тех дружинников, которые предлагали поделить сокровища кагана и возвращаться на Русь.

Именно Перегуда Святослав решил оставить в Итиле оберегать захваченные богатства. После захвата Семендера Святослав собирался вернуться в Итиль и уже отсюда двигаться домой со всей захваченной добычей.

Вместе с Перегудом Святослав спустился в сокровищницу кагана, чтобы отделить долю военной добычи для печенежских ханов. Князя и воеводу сопровождали купец Авдей, знающий хазарскую грамоту, и бывший казначей кагана. Этого хазарского вельможу звали Иоханан.

Яркий свет масляных светильников, расставленных на выступах каменной стены, озарял длинные ряды больших сундуков, обитых медью. Поднимая покрытые вековой пылью скрипучие крышки, Иоханан рассказывал, что где лежит. В сундуках поблескивали груды золотых и серебряных монет арабской, персидской и греческой чеканки. Особенно много было сундуков с арабскими дирхемами – самыми ходовыми деньгами на торговых рынках Востока. Арабские монеты также имели хождение в Европе и на Руси. Отчеканенные арабами деньги были из серебра отменного качества, с ними не могли тягаться серебряные монеты европейских государств, где была плохо развита техника очистки серебра от примесей.

Выше арабских дирхемов купцами всех стран ценились только ромейские золотые солиды. Золотые солиды ромеев ходили и на Востоке, и на Западе. По этим монетам можно было отслеживать время правления ромейских императоров. Всякий вновь взошедший на трон василевс ромеев начинал чеканить солиды со своим изображением.

Кроме золотых и серебряных монет в сундуках имелось великое множество различных украшений из золота, серебра и драгоценных камней. Перстни, ожерелья, диадемы, подвески, цепочки, фибулы аккуратно рассортированы и разложены по разным сундукам. Больше всего было сундуков с перстнями и женскими височными подвесками.

Немой восторг вызвали у Перегуда россыпи ограненных драгоценных камней: сапфиров, рубинов, изумрудов, топазов… Камни сверкали и переливались, озаренные пламенем светильников. С безумным смехом Перегуд запустил обе руки в сундук с таким богатством! Он горстями зачерпывал драгоценные камни, отливающие стеклянным блеском, искрящиеся всеми цветами радуги, и высыпал обратно в сундук. Камни сыпались дождем с дробным ледяным звуком. Перегуд хохотал, переполненный какой-то дикой радостью, продолжая загребать и высыпать льющийся между пальцами драгоценный дождь. Святослав был неприятно поражен, глядя на воеводу.

В другом сундуке были ссыпаны полудрагоценные самоцветы: яшма, агат, лазурит, нефрит, сердолик, бирюза… И от этого сундука Перегуда было не оторвать. Им владело нетерпеливое детское желание потрогать самоцветы руками, подержать их в пригоршнях.

– А ты жаден до богатств, воевода! – недовольно обронил Святослав. – Идем наверх! Хочу на кагана взглянуть, что он за птица.

Перегуд огорчился.

– Князю более пристало сокровищами любоваться, а не глазеть на побежденного врага. Да еще на столь жалкого!

Смысл сказанного Перегудом Святослав осознал, только увидев кагана воочию. В одной из комнат дворца сидел маленький человечек в желтых одеждах и зеленых башмаках с загнутыми носками. Его выпученные темные, как слива, глаза испуганно уставились на Святослава. Карлик кроил какую-то одежку, в руке у него были ножницы, а на коленях была разложена тонкая узорчатая ткань.

– Это и есть каган? – не скрывая своего изумления, спросил Святослав.

– Он и есть, – ворчливо отозвался вошедший следом Перегуд. – Я сам сначала очам не поверил, когда увидел этого недоростка. Однако слуги хазарские каганом его величают, почтение ему оказывают.

Святослава стал разбирать смех. Он резко повернулся и вышел из комнаты.

Все рабы-славяне, коих в Итиле было великое множество, волею Святослава обрели свободу и возможность вернуться на родину. Всем бывшим рабам выдавалась добротная одежда и деньги на дорогу в отчие края. Кто-то из бывших славянских невольников пожелал вернуться на Русь вместе с войском Святослава. Но были среди них и такие, кто немедленно отправился в путь, прибиваясь к купеческим караванам, направлявшимся в земли славян.

В гареме кагана оказалась красивая молодая женщина из племени вятичей. Ее звали Верхуслава. Прознав, что Верхуслава является дочерью вятского князя Земомысла, Святослав пожелал встретиться с нею.

Верхуслава предстала перед Святославом, облаченная в одеяние, какие носят здешние женщины. На ней были широкие шаровары бледно-розового цвета, короткий, богато расшитый голубой кожух без рукавов плотно облегал ее стан, крепкий и гибкий. Наряд дополнялся широким алым поясом, длинные концы которого свисали спереди до колен. Светло-русые блестящие волосы Верхуславы были заплетены в длинную толстую косу. Ее пышная грудь с трудом умещалась под шелковой безрукавкой.

У дочери Земомысла было круглое румяное лицо с довольно широкими скулами, большие глаза, голубые, как незабудки, прямой нос и красиво очерченные уста. Все линии ее статной фигуры были подчеркнуты хазарским одеянием.

Верхуслава поприветствовала Святослава, по славянскому обычаю, поклоном. При этом от взора князя не укрылась белоснежная грудь молодой женщины, открывшаяся в разрезе безрукавки при наклоне вперед. Щеки Верхуславы порозовели еще больше, когда она заметила, куда направлен взгляд князя.

– Я виделся с твоим отцом перед походом на хазар, – заговорил Святослав, жестом приглашая Верхуславу присесть на скамью у окна. – Князь Земомысл показался мне мужем честным и благородным. Мы заключили с ним роту, что отныне вятичи будут платить дань мне, а не хазарам. Старейшины вятичей эту роту одобрили. Еще урядились мы с князем Земомыслом иметь общих друзей и врагов.

Святослав ненадолго умолк, заметив волнение на лице Верхуславы.

– Я могу вернуться в отчий дом? – проговорила она, не сводя с князя своих прекрасных глаз, вмиг наполнившихся слезами.

– Конечно, можешь, – с ободряющей улыбкой ответил Святослав. – То-то отец твой возрадуется!

Верхуслава закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Святослав смущенно прокашлялся и осторожно спросил:

– Сколько лет ты здесь мыкаешься, милая?

– Десятый год, – сквозь слезы ответила Верхуслава.

Чтобы унять эти бурные рыдания, Святослав подсел к Верхуславе и мягко обнял ее за плечи.

– Полно, горлица. Полно! – ласково промолвил князь. – Пришел конец твоим горестям и печалям. Домой поедешь! Соскучилась поди по отцу-матери?

Верхуслава обвила шею князя горячими руками, заплакав еще сильнее. Случившееся казалось ей чудом! Вот он – ее избавитель от постылой неволи! Дверные занавески бесшумно раздвинулись, между ними показалась голова Перегуда, глаза которого излучали сильнейшее любопытство. Святослав с молчаливым раздражением махнул на него рукой, мол, уйди, не до тебя сейчас! Голова Перегуда мигом исчезла.

Глава 8

Сфандра

Толпа разноплеменных купцов, прибывшая из Булгара в Киев, внесла смятение в умы простого люда и в особенности в настроения здешних бояр. Ощущение чего-то смутного и непредсказуемого витало в словах и мыслях, сомнения и догадки, как зловещие птицы, врывались в разговоры и споры, звучавшие в домах, на улицах, на торжище – повсюду.

Погруженный в раздумье, Калокир шел по улице, которая тянулась вверх по склону холма. Киев, застроенный деревянными домами, казался послу большой деревней по сравнению с городами ромеев, выстроенными из камня. На вершине холма у ворот в бревенчатой стене Калокира задержала стража, но тут же пропустила, увидев в руке у грека кусочек бересты с княжеской печатью.

В ветвях дубов и вязов громко звенели птичьи трели; солнце понемногу скатывалось к горизонту. В княжеском тереме веяло запахом кваса и легким ароматом высушенных трав; пучки чабреца и полыни висели по углам, как обереги от злых сил.

В Вышгороде Калокир встретил знакомого арабского купца, который своими глазами видел войско русов на улицах Итиля. Араб взахлеб говорил о победах Святослава над хазарами и волжскими булгарами. Его восторги были вполне объяснимы. После долгой и упорной борьбы арабы так и не смогли сокрушить Хазарский каганат, который ныне трещал по швам под сокрушительными ударами славян.

Улеб встретил Калокира, снедаемый беспокойством, это было видно по его лицу. Он уже знал, что Калокир завтра поутру отплывает обратно в Царьград. Улеб сознавал, что эта внезапная спешка Калокира вызвана военными успехами Святослава на Волге. С этого Улеб и начал разговор с Калокиром.

– Поступки Святослава порой необъяснимы и непредсказуемы, – раздраженно молвил Улеб, не находя себе места. – Он любит держать всех вокруг в полном неведении относительно своих ближайших замыслов. Святослав часто повторяет, что главными его советниками являются боги, поскольку им все ведомо наперед. Никто не знает, что нашептывают Святославу жрецы, какие бредни вбивают ему в голову. У Святослава всегда от честолюбивых мыслей кружилась голова! Этот безумец способен на любое безрассудство!

– Может, ты плохо знаешь своего брата, князь? – проговорил Калокир, устало опускаясь на стул. – Может, Святослав не безумец, а хитрец и храбрец, каких поискать! Скажи честно, княже, у Святослава хватит сил и мужества разгромить державу хазар?

– Почем мне знать! – Улеб продолжал метаться по гриднице, как раненая птица. – У меня голова идет кругом! Бояре пристают ко мне с расспросами, родня Предславы покоя не дает, все спрашивают, что замыслил Святослав. Куда, к каким пределам ведет он полки? Но я-то ничего не знаю!.. – Улеб беспомощно разводил руками. – Я пребываю в таком же неведении, как и все вокруг.

Внезапно прозвучал решительный голос Сфандры, жены Улеба:

– А ты делай вид, что все свершенное Святославом на Волге для тебя ожидаемая весть. Пусть бояре и мужи градские полагают, что ты наперсник Святослава в помыслах его тайных. Тогда и почтения к тебе будет больше.

Сфандра вошла в гридницу со стороны лестницы, ведущей на второй ярус терема, в женские покои. При ее появлении Калокир встал и отвесил молодой женщине изящный поклон.

– Не по мне это: наводить тень на плетень. – Улеб мрачно сдвинул брови. – Еще неизвестно, чем обернется для Святослава война с хазарами. Святослав, может, все войско погубит и сам голову сложит, а мне тут отдуваться перед родней Предславы. Нет уж! Пусть все знают, что я провожал Святослава в поход на вятичей, что война с булгарами и хазарами – это уже его затея.

– Надо бога молить, чтобы Святослав сгинул в войне с хазарами, – зло проговорила Сфандра, остановившись перед супругом. – Это расчистит тебе дорогу к трону. Пусть Святослав заберется хоть в Персию в погоне за ратной славой, тебе же от этого выгода, ибо брат твой смертен.

– Замолчи, глупая! – Улеб встряхнул Сфандру за плечи, так что та еле устояла на ногах. – Коль дойдут слова твои до Предславы, тогда наплачешься горючими слезами. Лучше сядь и помолчи!

Улеб силой усадил жену на скамью рядом с Калокиром.

– Супруга твоя истину молвит, – вступился за Сфандру Калокир. – Ежели падет Святослав в битве, трон киевский тебе достанется. Сыновья Святослава слишком малы. – Калокир сделал паузу и добавил: – Василевс ромеев этому будет токмо рад.

Улеб налил себе шипучего квасу в липовый ковш в форме гуся, но так и не отпил из него – взгляд Улеба приковался к Калокиру.

– Хочу верить, что в мой следующий приезд в Киев здесь будет править князь-христианин! – со значением выгнув бровь, промолвил Калокир. – С этим князем василевс охотно заключит новый, выгодный для Руси договор.

– Воистину, так будет справедливее всего! – прошептала Сфандра, в порыве благодарности стиснув руку Калокира в своих ладонях.

Прощание Калокира с Улебом вышло коротким.

Сфандра долго не хотела отпускать Калокира. Они стояли в сенях; красноватые лучи закатного солнца, пробиваясь в небольшие оконца, наполнили низкое помещение с толстыми потолочными балками радостными алыми отблесками.

Калокир глядел в такое близкое лицо Сфандры, в ее чудесные зеленоватые глаза, любуясь ее прямым совершенным носом. Сфандра что-то торопливо говорила Калокиру, не спуская с него глаз, что-то про свою племянницу – «девицу красивую и сообразительную», – но Калокир плохо соображал в этот миг, чувствуя в себе огонь вожделения. Он привлек Сфандру к себе и запечатал ей уста жадным поцелуем. Сфандра покорилась ему на какое-то мгновение, затем стала вырываться. Калокир разжал объятия. Они отстранились друг от друга. Сфандра наклонила голову. Калокир не мог понять, что выражает ее лицо.

Снизу глухо доносились голоса служанок, сталкивались краями деревянные ведра, звучали чьи-то быстрые шаги. Калокир молча взял Сфандру за руку. Она как-то лукаво взглянула на него. Этот взгляд мигом растопил ледок неуверенности в душе грека. Калокир наклонился к Сфандре, она сама подставила ему губы.

Такова уж была судьба Сфандры, что природа с избытком одарила ее теми чертами характера, которые служат истинными причинами людских разногласий. Уязвленная гордость отдаляла Сфандру от мужа, ибо она видела его слабоволие и неуверенность в себе. Гордость Сфандры, возмущенная этой личной неудачей, порой доводила ее до полного отчуждения с супругом.

Гордость заставляла Сфандру терпеть унижения от родственников Предславы и от нее самой. С каждой неудачной попыткой Сфандры пробудить в Улебе пламя честолюбия ее чувство к нему все более увядало. Терпеливая сверх меры Сфандра чувствовала, что терпение ее истощается, перерастая в озлобление; в душе этой женщины не угасало ревнивое желание владеть безраздельной властью. Сфандра не мирилась с неудачами, бездействие ее угнетало.

На людях Сфандра совершала великодушные поступки, как истинная христианка, но втайне высмеивала свои добрые порывы. Лгать и притворяться было для Сфандры обычным делом. Безнравственные поступки не вызывали в ней отвращение, если поступки эти вели к желанной цели. Именно по этой причине Сфандра отдалась Калокиру как похотливая служанка, в полутемном углу, на широкой жесткой скамье.

Опутанный паутиной безумной страсти Калокир яростно растрачивал свои силы, обладая Сфандрой, дивной в своей наготе. Калокир шумно дышал. Сфандра тоже задыхалась. Глаза ее на раскрасневшемся лице горели, как звезды, пухлые пересохшие губы дрожали…

При каждом сладострастном стоне Калокира пальцы зеленоглазой женщины со светло-русыми растрепанными волосами сильнее впивались ему в плечи, а ее уста открывались шире, она сжимала его своими сильными бедрами, белевшими в душном полумраке, как чистый мрамор.

– О, божественная, дай мне слиться с тобой! Дай мне умереть от наслаждения! – задыхаясь, вымолвил Калокир.

– Сливайся, но не умирай, – прошептала в ответ Сфандра.

От ее волос шел еле уловимый аромат – слабый, каким бывает запах цветка цикория.

Какое-то время они наслаждались покоем, распластавшись на плаще Калокира, брошенном прямо на пыльный пол. Затем, нарушая оцепенение, раздался негромкий голос Сфандры, которая опять заговорила о своей племяннице. Сфандра хотела, чтобы Калокир взял девушку с собой в Царьград и подыскал ей достойного мужа.

Калокиру это показалось дикостью и нелепицей. Однако он не стал огорчать отказом женщину с телом античной богини, только что подарившую ему всю себя без остатка.

Племянницу Сфандры звали Тюра. Ей было шестнадцать лет. Сфандра сама привела девушку на пристань у реки Почайны, чтобы посадить на греческое судно. Вместе с Тюрой в дальний путь отправлялись две молодые служанки и белобрысый юноша, как оказалось, ее брат.

Калокир был готов взять на борт женщин, но везти в Константинополь брата Тюры наотрез отказывался. Сфандра упрямо стояла на своем: Харальд поедет вместе с сестрой! Калокир должен пристроить его в телохранители василевса. Поскольку спор со Сфандрой явно затягивался и вокруг начала собираться толпа любопытных, Калокир решил уступить.

«Если бы Улеб обладал нравом своей супруги, он давно владел бы Киевом!» – думал Калокир, стоя на корме судна и глядя на удаляющийся берег.

На дощатой пристани, у самой ее кромки, стояла Сфандра, статная и высокая, укрытая широкими складками лилового плаща. Рассвет выдался довольно прохладный. На лбу Сфандры поверх белой накидки блестела золотая диадема, у висков покачивались круглые золотые подвески. За спиной у Сфандры толпилась свита и целая ватага зевак из простонародья. Калокир жестом подозвал к себе Харальда и Тюру.

– Помашите рукой своей тетке, которая проявила о вас столько заботы, – сказал грек брату и сестре. – Теперь вы не скоро увидите ее вновь. И Киев увидите не скоро. «Если вообще увидите!» – подумал про себя Калокир.

Брат и сестра подняли руки в прощальном жесте. Харальд выглядел хмурым. Тюра не скрывала слез. Вдалеке на высоком причале маячила одинокая женская фигура в белом платке, ее поднятая кверху рука плавно покачивалась над головой.

Толпа на пристани стала расходиться.

Мерно скрипели уключины, гребцы выгоняли крутобокую хеландию на середину реки. За кормой тянулся по темно-бирюзовой воде пенный след. Пахло водорослями и камышами. Тюра расплакалась навзрыд. Харальд обнял ее за плечи.

Далекая женская фигурка с поднятой рукой мелькнула последний раз и скрылась за поворотом реки. У Калокира тоскливо заныло сердце. С гораздо большей охотой он взял бы с собой в Константинополь зеленоглазую женщину с пухлыми губами и изящными пальцами, прикосновения которых к лицу Калокира навсегда останутся в его памяти, как и испытанное им наслаждение, схожее с даром переменчивой Судьбы, явившей сластолюбцу образчик женского совершенства.

Глава 9

Битва при Кайтахе

Иосиф полагал, что богатства и роскошь хазарской столицы надолго задержат войско русов, а возможно – Иосиф хотел надеяться на это больше всего! – разграблением Итиля русы завершат свой поход в земли хазар. В прошлом все походы славян на юг имели целью опустошение городов. Добыча, взятая в Итиле, должна с лихвой насытить алчность вождей русов.

Святослав задержался в Итиле на четыре дня. Затем русское войско и печенеги двинулись дальше на юг, в сторону Серира. Эта плодородная страна лежала между восточными отрогами Кавказских гор и побережьем теплого Джурджанского моря. В давние времена именно здесь хазары создали свой племенной союз после ухода отсюда гуннов. В Серире зародился Хазарский каганат, после череды войн покоривший окрестные племена от Кавказа до Волги и Дона. Первой столицей хазарского государства стал город Семендер. В Семендере до сих пор сохранился древний дворец каганов, ныне принадлежащий местному эльтеберу, вассальному князю.

Живущие в Семендере хазары в большинстве своем исповедовали ислам. Приверженцев иудаизма среди купцов и здешней знати было немного. Вся власть в Семендере была у хазар-мусульман.

Сериром владело тюркское племя савиров, родственное хазарам. Савиры со временем перемешались с местными горными племенами дурдзуков и глигвов, среди которых было немало христиан. Вассальные князья Серира выговорили себе право не платить дань хазарскому кагану, но они были обязаны сражаться на стороне хазар по первому их зову.

Падение Итиля внесло раскол в племенную верхушку савиров. Среди эльтеберов больше не было единства. Кто-то не хотел помогать хазарам, желая навсегда избавиться от их зависимости. Кто-то, наоборот, рвался на помощь царю Иосифу, страшась нашествия славян на Серир. Здесь еще не забыли бесчинства русов, проходивших через Серир в Закавказье двадцать лет тому назад.

Иосиф привел свое усталое войско в Беленджер, второй по величине город Серира. Он собрал местную знать во дворце эльтебера. Предстояло обсудить, как не допустить русов в Серир. Душевные терзания изводили Иосифа: его прекрасная жена, его дети в руках Святослава! Только сокрушив войско русов, Иосиф сможет вызволить свою семью из плена.

На совете знати Иосифа обступили лица, они обступили его толпой – красные, мясистые, жесткие и тупые; десятки, сотни лиц! Звучали речи чаще угодливые, но за этой угодливостью скрывалось желание отсидеться в стороне либо откупиться от русов данью. «Пусть забирают свое и уходят!» Вести со славянами беспощадную войну согласны были немногие.

Вот как обернулось для Иосифа благородство его отца, который дал Сериру привилегии, избавил от ежегодной дани в благодарность за победу над аланами. Тридцать лет тому назад аланы вздумали выйти из-под власти хазар. С неимоверным трудом Аарону, отцу Иосифа, удалось разбить алан. В решающей битве блестяще проявила себя конница Серира. Станет ли ныне эта конница сражаться на стороне Иосифа?

Тоган, местный эльтебер, поддерживал Иосифа в его намерении встретить русов в степи на подходе к Сериру. Был объявлен сбор войска на торговой площади. Были посланы гонцы в Семендер.

Хазарские военачальники каждый день совещались, как заманить русов в ловушку, как привлечь на свою сторону горные племена. Иосиф не присутствовал на этих совещаниях. Душевные муки не давали ему возможности здраво рассуждать и взвешивать. Приходивший к брату Бецалел заставал того либо расхаживающим из угла в угол с угрюмой печатью на лице, либо занятым заточкой сабли.

Наконец войско было собрано. Беленджер выставил три тысячи всадников и десять тысяч пехоты. Четыре тысячи конников пришло из Семендера во главе с Шаулом, тамошним эльтебером. Еще не вернулись гонцы от горных князей, а хазарское войско уже покинуло Беленджер. Русы стремительно приближались!

Иосиф прекрасно знал окрестные степи и солончаковые пустоши, неподалеку от этих мест находились кочевья его рода. Иосиф намеревался встретить войско русов за рекой Вадашан; аланы называют эту реку Кумой. Однако Святослав успел перейти Вадашан еще до того, как сюда подошло хазарское войско.

Иосиф расположился станом возле небольшого городка Кайтах. Живущие здесь хазары, напуганные приближением русов, бежали в горы, бросив жилища и все добро. С собой жители угнали только скот.

«До чего дошло! – с горечью думал Иосиф. – Хазары предпочитают прятаться в горах, нежели сражаться с врагом! Какое счастье, что этого не видит мой отец».

Иосиф бродил по пустому городищу вдоль глинобитных дувалов; крытые соломой приземистые хижины из камней жались одна к другой. Ветер скрипел распахнутыми дверями. Во многих домах еще не погасли угли в очагах.

«Ушли совсем недавно. – Иосифа грызла досада. – Знали, что хазарское войско где-то близко, и все равно ушли!»

Перемешавшись с окрестными племенами, хазары утратили свою воинственность. Это чувствовалось уже в царствование Аарона.

На землю ложились вечерние тени. Вдруг вдалеке раздался какой-то смутный звук – не то дыхание какого-то чудовища, не то отдаленный бой барабанов. Звук нарастал, он шел, казалось, со всех сторон. Усиливался, затихал, снова усиливался, таинственный и жуткий.

Иосиф настороженно прислушался, потом бегом устремился к глинобитной стене, окружающей городище. Он взбежал по ступеням на гребень стены и замер. У него сильно заколотилось сердце. С восточной стороны к Кайтаху приближались конные и пешие колонны славянской рати. Среди них можно было различить нестройные отряды конных печенегов, их крытые повозки.

* * *

Ночь Иосиф провел без сна. Он часто выходил из шатра и подолгу глядел туда, где далекими рыжими светляками мерцали костры в стане русов. Огней было много. Казалось, они запрудили полстепи.

Насилу дождавшись рассвета, Иосиф приказал трубить в трубы.

Хазарский стан ожил, зашевелился. Воины седлали коней, чистили оружие. Военачальники собрались у царского шатра. Иосиф вышел к ним в блестящем арабском панцире и таком же блестящем островерхом шлеме с маленькими крылышками. Он был в красном плаще, с саблей на поясе.

– Я сам поведу арсиев в битву, – объявил Иосиф. – Войску построиться, как всегда, в две линии. Где Арслан-бек? – Военачальник выступил вперед. – Возглавишь пехоту, друг мой. Конница Сарира займет правое крыло. Хазары и гузы встанут на левом крыле. Центр останется за арсиями.

После короткой молитвы военачальники поспешили к своим отрядам.

Густой топот надвигающейся конницы пробудил грозный гул в недрах земли. Над конницей реяли бунчуки и золотые диски на древках, боевые штандарты гузов и хазар. Конная масса растекалась по притихшей равнине, разворачиваясь широким фронтом. В чистом утреннем воздухе далеко разносились выкрики военачальников и всхрапывания идущих быстрым аллюром лошадей.

Русы и печенеги ждали хазар, построившись плотными шеренгами. Над этими шеренгами поблескивали на солнце острия тысяч копий.

Хазары подняли луки и стали осыпать русов тучами стрел.

Иосиф напряженно всматривался в боевой строй русов, укрытый большими красными щитами. В строю русов не было заметно павших, только щиты обрастали колючками вонзившихся стрел. По знаку Иосифа трубы заиграли атаку.

Конная лавина хазар стала набирать разбег. Арсии в тяжелых доспехах сразу вырвались вперед, их зеленое знамя трепетало на ветру. Иосиф яростно погонял белого арабского скакуна, чуть пригнувшись к его развевающейся гриве. Длинные шеренги русов были все ближе и ближе, там происходило какое-то движение – это наклонялись вперед частоколы копий.

Иосиф выхватил из ножен саблю. В следующий миг все перевернулось: небо, земля… Он летел куда-то вниз. Полуоглушенный падением, Иосиф не сразу сообразил, что произошло. Оказалось, его конь на всем скаку угодил передней ногой в нору суслика и перевернулся через голову. Жеребец силился подняться и не мог, у него была сломана правая нога.

Мимо с боевым кличем проносились арсии, размахивая саблями и стреляя из луков. То тут, то там приключалась та же беда: проваливаясь в сусличьи норы, кони арсиев с жалобным ржанием катились по земле, сминая наездников. Стиснув от злости зубы, Иосиф подошел к покалеченному белому жеребцу и одним ударом клинка прекратил его мучения.

Лес склоненных копий не остановил арсиев. Перескакивая через множество покалеченных лошадей и тела умирающих соратников, воины с полумесяцем на шлемах глубоко вклинились в боевые порядки славянской пехоты. В начавшейся свирепой рубке арсии и русичи выказывали необыкновенную стойкость и полное презрение к смерти. Мертвые и раненые громоздились друг на друге, крики и стоны тонули в беспощадном лязге железа, кони топтали копытами живых и павших.

Иосиф добрался до строя хазарской пехоты. Прикрыв глаза ладонью, он пытался определить, что происходит там, где сошлись грудь в грудь арсии и русы. К Иосифу приблизился Арслан-бек.

– Похоже, арсии прошли насквозь через войско русов. – Услышал Иосиф его голос, объятый волнением.

– Почему русы не бегут? – пробормотал Иосиф. – Почему продолжают сражаться?

Расступившись перед неустрашимыми арсиями, славянская пехота вновь сомкнула ряды и двинулась вперед. Стоявшие позади своей пехоты конные русы дружно ударили на арсиев.

Тем временем печенеги теснили гузов и хазар. Конное сражение раскатилось по всей равнине, разбившись на отдельные стычки немногочисленных разрозненных отрядов, на беспорядочные преследования отступающих, на перестрелки из луков.

Помочь своей коннице хазарская пехота не могла, поскольку более многочисленная пешая славянская рать стремительно теснила ее почти до самого хазарского стана. Только возле сцепленных повозок обоза хазарам удалось приостановить победное шествие русов. Вскоре битва перекинулась в лагерь. Здесь нашел свою смерть Арслан-бек. Пало много других знатных хазар.

Разбитые хазары бежали в Кайтах, бежали по дороге на Беленджер, бежали к горной гряде, синеющей вдали. Иосиф охрип от гневного крика, пытаясь остановить разбегающееся войско. Поняв тщетность своих усилий, Иосиф вскочил на верблюда и помчался в сторону Беленджера. Свалившаяся на землю полуденная жара удержала славян от преследования разбитого врага.

* * *

В течение трех дней в Беленджер стекались остатки рассеянного под Кайтахом хазарского воинства. Военачальники едва не передрались между собой. Предводитель гузов Сатук похвалялся тем, что истребил больше сотни печенегов и даже захватил печенежский бунчук. Кто-то из хазарских беков едва не пленил печенежского хана Туганя. Кто-то сам угодил в окружение и чудом избежал гибели. Рассказывая о своих победах над врагом, военачальники обвиняли друг друга в нерасторопности, трусости и неумении оценивать сложившуюся на поле битвы обстановку.

Сильнее всех негодовал Исмаил, предводитель арсиев. Его тяжелая конница прорубилась сквозь пехоту русов, сошлась лоб в лоб с конной дружиной Святослава, если бы арсиев поддержали гузы или хазарские беки, то от войска русов ничего бы не осталось. С большим трудом Иосифу удалось утихомирить военачальников.

Надо было думать, как оборонять Беленджер. Святослав, без сомнения, придет сюда, и случится это в ближайшие дни. Изрядно потрепанное войско Иосифа все еще представляло собой внушительную силу. Сюда, в Беленджер, из дальних степных кочевий наконец-то съехались все хазарские беки, потрясенные падением Итиля и стремительным продвижением Святослава. На общем совете хазарской знати было решено еще раз попытать счастья в сражении.

Глава 10

Хитрость Святослава

Иосиф ушел из Беленджера, забрав с собой всю конницу. Жажда мести пылала в его неукротимом сердце.

Войско Святослава стояло станом на реке Гарм. На языке вайнахов у этой реки было другое название – Терек. До Беленджера русам оставался один дневной переход.

Иосиф укрыл свое войско в горной долине и выслал вперед лазутчиков, которые должны были следить за передвижениями русов. От Терека до Беленджера было два пути. Более короткий, но более трудный путь шел через горный перевал. Самая удобная для караванов дорога шла в Беленджер по приморской равнине, но этот путь был намного длиннее.

Иосиф ждал, каким путем двинется Святослав к Беленджеру. Дорога через горную гряду как нельзя лучше подходила для засады.

Вскоре лазутчики сообщили Иосифу, что печенежская орда и конница русов направляются в Беленджер по приморской дороге. Пешее славянское войско пока стоит станом у реки, но, по всей видимости, русы пойдут через горы. Иосиф полагал, что удача наконец-то улыбнулась ему. Враги раздробили силы. Иосиф приказал своим людям поджидать пешую рать Святослава в засаде на горной дороге.

Прошел день томительного ожидания, потом другой. Русы не трогались с места. Они жгли костры, удили рыбу в Тереке, пели веселые песни. К исходу третьего дня к Иосифу примчался гонец с побережья. Он сказал, что вдоль морского берега скорым маршем двигается большой отряд славянской пехоты, не меньше десяти тысяч воинов. Эти русы были явно из славянского стана у реки, откуда они, по-видимому, выступили под покровом ночи.

«Опять хитрость Святослава! – размышлял Иосиф. – Понимая, что одной конницей Беленджер не взять, Святослав бросил туда отряд пехоты. Но почему дальней дорогой? Ведь Святослав предпочитает быстрые броски. Значит, князь русов уверен, что в горном проходе его поджидает засада! Сам домыслил или ему кто-то донес? Наверняка Святослав находится в стане у реки. Что он предпримет дальше?»

Ночью Иосиф собрал военачальников на совет. Было очевидно, что князь русов намеренно тянет время.

– Наше пребывание в горном проходе бессмысленно! – молвил горячий Исмаил. – Русы уже осадили Беленджер! Наша помощь нужна там, а мы сидим в засаде и чего-то ждем.

С предводителем арсиев согласился Бецалел.

– Нужно спешно выступать к Беленджеру! Стоянием на месте врага не победить.

– Если наше войско уйдет из горного прохода, русы немедленно захватят его, – сказал Иосиф. – Отсюда самая короткая дорога на Беленджер.

Пусть Беленджер уже в осаде, это не означает, что его защитникам нужна немедленная помощь. Город хорошо укреплен. Наша удача в том, что Святослав разделил свои силы. Русов в стане у реки не так уж много. Они не двигаются с места, тогда мы сами нападем на них!

– Верно! – воскликнул воинственный Сатук. – Перебьем русов у реки и двинем на Беленджер. Это путь к победе!

В предрассветной мгле конное войско Иосифа по извилистой горной дороге спустилось на равнину. С трех сторон хазары, арсии и гузы, словно волки, подобрались к стану русов, объятому странной тишиной. Там чадили догоревшие костры. Не было видно никакого движения среди холщевых шатров и тростниковых шалашей. Не было заметно дозорных.

Хазары из передового отряда, пошныряв по вражескому стану, принесли Иосифу неожиданную весть: ночью русы ушли на юг, к морскому побережью! Иосиф со злостью вогнал саблю обратно в ножны. Судьба-злодейка опять посмеялась над ним! Что теперь делать?

Исмаил и Сатук настаивали, что русов надо догнать, они не могли далеко уйти. Бецалел и кое-кто из хазарских беков говорили, что лучше без промедления выступить к Беленджеру. Чутье подсказывало Иосифу, что Святослав скорее всего возглавляет отступающее от реки войско русов. Вот почему Иосиф повел свою конницу вдогонку за пешей славянской ратью, идущей на юг.

«Главное – убить Святослава! – думал Иосиф. – Без него войско русов утратит воинственность и повернет к дому».

Ярко светило солнце. Хазарская конница, вздымая пыль, мчалась к югу вдоль реки. На песке были отчетливо видны следы недавно прошедшего здесь пешего войска. Наконец в знойном лазоревом мареве, далеко впереди, возникли растянувшиеся пешие отряды, сверкающие на солнце красными щитами. Русы переходили вброд реку и выстраивались к сражению на другом берегу. Их дозоры вовремя заприметили хазарскую конницу.

Глаза Иосифа хищно сузились. Он напружинился, как пардус, увидевший добычу. Маневр русов был ему понятен. Отбиваться от многочисленной конницы легче, укрывшись за какой-нибудь преградой. Если поблизости нет оврага, этой преградой может стать река. Это вполне в славянском духе! Только в этом месте Терек недостаточно глубок даже для пешего воина, русы переходят реку, лишь местами погружаясь по грудь. Иосиф был уверен, этот мелководный речной поток не ослабит и не задержит стремительный бег его конных дружин!

Первыми к речному броду устремились гузы, оглашая воздух воинственными завываниями. Вздымая фонтаны брызг, кони гузов без страха шли в воду. Река покрылась множеством всадников, с шумом и плеском идущих на рысях к противоположному берегу, где застыли в грозном строю пешие полки славян.

Атаку гузов готовились поддержать тяжеловооруженные арсии. Их таранного удара измотанным на марше славянам не сдержать. Иосиф был уверен в успехе. Однако события стали разворачиваться самым неожиданным образом.

Из реки вдруг вынырнули длинные цепи славянских лучников, которые, выпустив по гузам град стрел, снова погрузились в реку с головой. Расстояние было невелико, поэтому почти все стрелы угодили в цель. Раненые и мертвые гузы падали из седел, и течение уносило их к шумевшему невдалеке перекату. Русы вновь выросли над мутной поверхностью реки, произведя новый залп, и опять скрылись под водой. Так повторялось раз за разом. Русы вырастали из воды, как поплавки, стреляли из луков, затем погружались под воду. При этом славянские лучники не стояли на одном месте. Они все время перемещались под водой, так что арсии, пускавшие в них стрелы с берега, постоянно промахивались.

Среди гузов было так много убитых, что степняки в смятении ринулись обратно к своему берегу, толкаясь и крича. Им вслед продолжали лететь славянские стрелы, находя все новые жертвы. Объятым паникой гузам казалось, что невидимый враг просто расстреливает их в упор.

Иосиф был поражен увиденным. Он слышал, что славяне горазды на военные хитрости. Одну из таких хитростей Иосиф ныне узрел воочию.

Воинственный порыв арсиев угас, когда они увидели потери гузов, так и не сумевших скрестить оружие со славянской пехотой. Иосиф не успел обдумать сложившееся положение, как попался еще на одну уловку славян. В спину хазарам ударили русы, вооруженные дротиками и секирами.

Эти воины лежали ничком на земле, засыпанные песком, совсем недалеко от реки. Они были скрыты так искусно, что проехавшие рядом хазарские дозорные не смогли их обнаружить. Выскочив из своего укрытия, русы забрасывали хазар дротиками, калечили секирами лошадей.

На помощь своим через брод двинулись основные силы славян, их сплоченная колонна врубилась в самую гущу хазарского войска. Арсии пытались спихнуть русов в реку, но приведенные в смятение гузы, перемешавшись с арсиями, гасили силу атак царской гвардии. Когда в битве пал Исмаил, арсии обратились в бегство. Это решило исход сражения.

Иосиф повел свою потрепанную конницу обратно в Беленджер.

Глава 11

Битва под Семендером

Всю дорогу до Беленджера Иосиф обдумывал, как вести войну с русами дальше. На какие из союзных племен ему можно опереться в этой нелегкой войне? Не проще ли отсидеться за стенами городов и дождаться, когда славяне пресытятся наконец захваченной добычей и уйдут обратно в свои леса? Ни с кем из своих полководцев Иосиф не делился подобными мыслями, эти мысли казались ему постыдными. Никогда прежде Иосиф не прятался от врага за городскими стенами. Однако он не мог не видеть, как в его войске тает вера в победу.

«Надо закрепиться в Беленджере! – думал Иосиф. – Если Святослав застрянет здесь хотя бы на месяц, я успею собрать новое войско из горных племен».

Весть о том, что Беленджер взят русами, что в городе свирепствуют печенеги, поразила Иосифа, как удар молнии. Первым побуждением Иосифа было немедленно выбить врага из Беленджера. По лицам военачальников было видно, что они не разделяют воинственной решимости своего царя, все, кроме Бецалела.

В спорах прошел остаток дня.

Иосиф уступил военачальникам и в сумерках повел свою конницу к Семендеру. Отчаяние и злоба изводили Иосифа, не привыкшего уступать малодушным, но у него не было выхода. Арсиев осталось совсем немного. Вожди гузов ведут себя подозрительно, в любой момент они могут предать Иосифа. Среди хазарских беков все громче звучат разговоры, что самое лучшее – это переждать беду в горах.

По пути в Семендер к войску Иосифа прибилось множество самого разношерстного люда, бежавшего из Беленджера. Очевидцы событий открыли Иосифу причину, по какой русы и печенеги смогли всего за два дня взять большой укрепленный город. Оказалось, что врагу помогли рабы-славяне, взломавшие потайные ворота в одной из башен и впустившие в Беленджер под покровом ночи отряды русов.

Семендер гудел, как растревоженный улей. Арабские и персидские купцы спешно покидали город. На речной пристани непрестанно шла погрузка на суда нераспроданных товаров. Река соединяла Семендер с морем, поэтому торговля здесь была оживленнее, чем в Беленджере. Через Семендер с юга на восток и обратно каждое лето морским путем проходили сотни торговых кораблей из Горгана, Ширвана, Хорезма и Персии. Ныне из-за нашествия славян нарушилась всякая торговля на берегах Джурджанского моря. Многие купцы с трудом спаслись из опустошенного русами Итиля, потеряв все свои товары. Слухи о резне в Беленджере пугали всех состоятельных жителей Семендера, многие из которых тоже устремились прочь из города через Чорский проход к Дербенту либо в укрытый за горами город Хунзах, столицу лакских князей.

Появление в Семендере конного войска Иосифа никого не успокоило, не породило надежду на победу над славянами. Мало кто верил, что Семендер спасут крепостные стены и башни; страшная участь Беленджера у всех была на слуху.

Местный эльтебер Шаул собрал всех, кто был готов защищать Семендер не щадя себя, но таких набралась всего тысяча человек. В конной дружине Шаула осталось меньше пятисот всадников. После поражения хазар на берегах Терека конники Серира рассеялись кто куда. Правитель Беленджера Тоган, сумевший пробиться через отряды печенегов, привел к Иосифу всего полсотни воинов.

Иосиф пригласил на совет городских старейшин и вскоре пожалел об этом. Старики собрались все очень неприятные, они трясли бородами, шамкали беззубыми ртами, затеяв перепалку с вождями гузов и хазарскими беками. Первых старейшины обвиняли в алчности, вторых – в необъятной спеси и чванстве. Хазары всегда унижали знать Серира, помыкали ею. И вот, разбитые славянами хазарские вельможи повелевают старейшинам Семендера призвать под знамена каган-бега всех мужчин, способных держать оружие. Свита каган-бега давно разучилась сражаться, но не разучилась повелевать, только грозные речи хазар ныне в Семендере никого не страшат.

«Куда вы побежите, когда Святослав возьмет Семендер?» – не скрывая язвительной усмешки, обратился к хазарским бекам самый седой из старейшин.

Вопрос остался без ответа. За отрогами Кавказа начинались владения племен, непокорных хазарам. Раздраженный Иосиф приказал своим телохранителям выпроводить старейшин с совета. После долгих споров военачальники приняли решение сразиться с русами за стенами Семендера.

Иосиф мало говорил на совете, погруженный в мрачные думы. Зато много и пылко говорил его брат Бецалел, не унывающий ни при каких обстоятельствах. С храбрым Бецалелом был единодушен Абдул Азиз, новый предводитель арсиев. Эти двое заставили умолкнуть робких и вдохнули надежду в смелых.

На одной из торговых площадей Семендера Иосиф неожиданно столкнулся с Мофазом, бывшим дворецким кагана. Он не узнал бы Мофаза в его выцветшем потрепанном халате, с грязной чалмой на голове, если бы тот сам не окликнул царя.

– Привет тебе, каган-бег! – воскликнул Мофаз, схватив Иосифа за руку. – Не побрезгуй беседой со мной, облаченным в это рванье.

– Мофаз?! – изумился Иосиф. – Ты ли это?

Бывший дворецкий грустно закивал головой. Он был небрит и заметно исхудал. В руке у него была суковатая палка, а на плече висела запыленная сумка.

– Я представляю жалкое зрелище! – промолвил Мофаз с тяжелым вздохом. – Мне столько пришлось пережить! Я натерпелся такого страху, когда бежал из Итиля, захваченного русами. Но я выполнил свой священный долг. – Мофаз таинственно понизил голос: – Я вызволил из беды кагана! Лучезарный светоч находится здесь, в Семендере.

– Лучше бы ты вывез из Итиля мою семью, – сказал на это Иосиф. – Какой нам прок от кагана, утратившего свое великолепие и казну? Кому нужен этот толстяк, не способный даже помочиться без посторонней помощи? Вся его жизнь была скрыта за ореолом преклонения, коего больше нет. Для хазар каган умер. Всем известно, что русы захватили кагана в плен вместе с его гаремом.

– Я подсунул русам твоего немого карлика, о повелитель, – быстро заговорил Мофаз, видя, что Иосиф собирается уходить. – Истинный каган пребывает в Семендере. Претерпев множество лишений в пути, я привез кагана сюда. Я надеялся, что каган одним своим присутствием вдохнет мужество в наше войско.

– Ты зря потратил силы, друг мой. – Иосиф похлопал Мофаза по плечу. – Кто знает кагана в лицо – только ты да я. Ныне каган такой же бродяга, как все те несчастные, бежавшие в Семендер из взятых русами городов и селений. Ты можешь кричать до хрипоты, что истинный каган спасен тобою от русов, все равно тебе никто не поверит. Каган, лишившийся богатых одежд, золота, слуг и телохранителей, перестает быть каганом.

– Что же мне делать? – Мофаз выглядел растерянным. – Мне больше не на что содержать этого обжору! Я растратил все ценное, что у меня было.

– Вот, видишь, – засмеялся Иосиф, – каган полностью зависит от тебя, как младенец. А ты говоришь мне, что «лучезарный светоч» может повлиять на ход войны! Это ничтожество будет только занимать место в обозе. Избавься от этой обузы, друг мой.

Иосиф вынул из-за пояса кинжал и протянул Мофазу. Тот отшатнулся.

– Я не смогу пролить кровь кагана!

– Тогда утопи его в реке.

– Повелитель, неужели ты не веришь в победу над русами?

– Если государству хазар суждено возродиться вновь, то я сам посажу на трон в Итиле нового кагана, – мрачно проговорил Иосиф. – Быть может, я сделаю каганом тебя, друг мой. При условии, что ты разделишь со мной грядущие опасности. – Иосиф заговорщически подмигнул оторопевшему Мофазу.

– Я согласен быть с тобой до конца, государь, – поспешно вымолвил Мофаз. – Лучше пройти через опасности к трону кагана, чем влачить жалкое существование в скитаниях и тревогах.

– Мудрые слова! – улыбнулся Иосиф. – Ступай за мной, тебе нужно помыться и переодеться. А твоим толстяком займутся мои люди. – Иосиф кивнул на своих вооруженных телохранителей. – Скажи, где ты оставил светлейшего владыку?

При последних словах по тонким губам Иосифа промелькнула презрительная усмешка.

– Каган ждет меня в караван-сарае, что у Бычьего рынка, – помедлив, ответил Мофаз. – Без меня вам его не найти.

– Конечно, не найти, – согласился Иосиф. – Ныне все караван-сараи в Семендере переполнены беглецами. Ступай, друг мой. Сделаешь дело и поскорее возвращайся, войско скоро покинет Семендер.

Мофаз с поникшими плечами удалился через толпу, сопровождаемый двумя телохранителями каган-бега.

Каган, более похожий на толстого вельможу, оставшегося в полной нужде, грыз кость, когда ему на шею набросили петлю. Бездыханное тело кагана было брошено в общую яму, где хоронили нищих и казненных преступников. В наступившее тревожное время увеличилось число грабежей и убийств. Всех, взятых с поличным, палачи местного эльтебера без суда лишали головы. Казни происходили каждый день.

* * *

В пору своего могущества Хазарский каганат мог выставить сто тысяч войска и сокрушить любого врага. Причем, столь огромное воинство собиралось близ столицы всего за десять дней. Ныне, в пору бедственного положения, военные отряды стягиваются очень медленно, городские ополчения и вовсе отказываются воевать, беки, разоряющие поборами своих сородичей, приводят малочисленные дружины. Многие вассальные князья не пришли вовсе на зов каган-бега.

Холмистая песчаная равнина с рощами деревьев и редкими участками зеленой травы давала возможность Иосифу с выгодой расположить свое небольшое войско. Среди холмов и впадин непросто вести наступление большими монолитными колоннами. Святославу поневоле придется учитывать рельеф местности и вводить силы в бой небольшими отрядами, коннице печенегов и вовсе будет трудно маневрировать на склонах холмов среди колючих кустарников и на зыбучих песках.

Всю свою пехоту Иосиф расположил в центре, заполнив ею низину между двумя холмами. Впереди встали три тысячи копейщиков, вся передняя шеренга которых была укрыта большими прямоугольными щитами в рост человека. Такие щиты обычно использовала тяжелая персидская пехота. Позади копейщиков стояла шеренга отборных воинов в тяжелых доспехах, их было восемьсот человек. Все эти воины были скованы цепью, дабы никакая вражеская сила не могла обратить их вспять. За этим отборным отрядом выстроились лучники и метатели дротиков, общим числом две тысячи человек. Еще семьсот воинов расположились за сцепленными в ряд повозками, которые представляли собой последний рубеж обороны.

Свою главную ударную силу, бесстрашных арсиев, Иосиф поставил на правом фланге на господствующей высоте. В роще за холмом были укрыты в засаде гузы. Левый фланг заняли хазарские беки со своими конными отрядами. Там же встала немногочисленная конница Серира.

Находившийся среди арсиев Иосиф вглядывался зоркими глазами в приближающееся войско славян, это войско надвигалось медленно и грозно, как хищный зверь, готовящийся к прыжку. В просветы между высокими тополями солнце светило Иосифу в глаза.

Утро было ясное и прохладное.

Звук вражеских боевых рогов растревожил тишину. Эти прозвучавшие сигналы, протяжные и хриплые, породили в сердце Иосифа отзвук какого-то неясного беспокойства. Иосиф повернул голову и встретился взглядом с Абдул Азизом. Бывалый воин был невозмутим, его чешуйчатый панцирь поблескивал в лучах солнца.

Славяне надвигались в пешем строю, держа щиты перед собой и наклонив копья. Целый поток островерхих шлемов перевалил через пологие холмы и теперь заполнял узкую долину, пересеченную руслом высохшей реки. Со стороны это походило на беспорядочное движение вооруженных толп, но в этой массе копий, шлемов и щитов чувствовалось нечто осмысленное, в уверенной поступи славян проглядывала заученная схема развертывания боевого строя на пересеченной местности. Славянская пехота выстроилась в две линии. Первая продолжала сближаться с врагом, вторая застыла на месте, развернувшись полукругом по склонам холмов. На вершинах холмов между тем замаячили отряды конных печенегов.

Чувство тревоги не давало Иосифу покоя. Красные щиты славян надвигались. Русы были уже в досягаемости хазарских стрел. А Иосиф все медлил отдавать команду, которую ожидали от него военачальники. Наконец Абдул Азиз подъехал вплотную к Иосифу и прошептал:

– Пора, государь!

В сердце Иосифа будто прозвучал колокол. «Да, пора!»

Взвыли хазарские трубы. Разбившись на сотни, арсии стали спускаться с холма. Кони вязли в песке, колючий барбарис цеплялся за попоны. Позвякивание уздечек сливалось с металлическим бряцаньем доспехов.

Воздух наполнился зловещим гудением хазарских стрел, которые темным быстрым роем прочертили синеву небес и застучали дождем по поднятым над головой овальным щитам славян. Конница арсиев накатилась на первую линию славянской пехоты; многие лошади падали, получив смертельные раны от славянских копий, всадники вылетали из седел и попадали под страшные удары боевых топоров. Ржание коней, вопли раненых, глухой топот копыт, лязг оружия – все сливалось в единый монотонный шум, который растекался над полем битвы. Где-то арсии, прорвав боевое построение славян, мчались дальше, потрясая саблями и копьями. Где-то всадники с полумесяцем на шлемах натыкались на кровавый завал из убитых лошадей и изрубленных трупов, откатывались назад, подобно морской волне, отступающей перед береговой кручей.

Навстречу прорывающимся арсиям скатывались вниз по склонам холмистой гряды орды печенегов. Вторая линия славянской пехоты расступалась, пропуская степняков. В низине разворачивался конный бой. Там, как в кипящем котле, смешались ярость и храбрость, кровь и булат.

Закованные в латы арсии оказались в полном окружении печенегов, но это не лишило их мужества. Печенеги так и падали под саблями арсиев. Низкорослые лошади степняков, оставшиеся без наездников, испуганно метались из стороны в сторону.

Иосиф люто ненавидел печенегов, с приходом которых на донские и днепровские пастбища для хазар наступили трудные времена. Печенеги были очень многочисленны и сильны в конном строю, побеждать их было непросто.

Воюя с печенегами, Иосиф никогда не брал пленных. Он стремился истребить это племя под корень! Вот и в этой битве сабля Иосифа крушила степняков без пощады. Вся злоба, скопившаяся в душе каган-бега за последние дни, изливалась теперь на врагов вместе с сабельными ударами. Дамасская голубая сталь рассекала кожаные и пластинчатые панцири степняков, входила в тела печенежских батыров, как в масло. От крепких ударов Иосифа лопались шлемы, разлетались на куски головы врагов. Печенеги шарахались от Иосифа, как шакалы от рассерженного льва.

На другом фланге хазарская конница опрокинула славян и тоже сшиблась с печенегами. Ведомые отважным Бецалелом хазарские конники сминали и опрокидывали степняков. Рядом с хазарами сражались всадники Серира во главе с Шаулом и Тоганом. Звон сталкивающихся сабель и удары в щиты сплетались в мелодию битвы, в которой для хазар решалось все.

В центре поредевшие отряды славян сошлись в сече с хазарской пехотой, костяк которой составляли воины из Семендера. Копейщики недолго сдерживали натиск славянской пехоты. Копья с треском ломались, убитые и раненые хазары валились под ноги наступающих русов. Самое яростное сражение вспыхнуло, когда славяне наткнулись на шеренгу хазарских храбрецов, скованных цепью. Эта живая стена не отступала ни на шаг. Немало русов нашли здесь свою смерть. Хазары падали под ударами мечей и секир, но и мертвые удерживали свое место в строю, сцепленные одной цепью с живыми, они не позволяли им бежать от врага.

Ударившие из засады гузы наткнулись на дружину Святослава, которая тоже ждала своего часа и появилась на поле сражения в нужный момент. Одолеть русичей малочисленные гузы не смогли. Бегство гузов ухудшило положение арсиев, которым пришлось сражаться и с русами, и с печенегами.

В сердце Иосифа взыграла жестокая радость, когда он увидел перед собой конных славянских дружинников. Иосиф ринулся в самую круговерть боя, страстно желая столкнуться лицом к лицу со Святославом. Пусть близок закат Хазарского каганата, но и Святослав не выйдет живым из этого похода!

Чтобы на равных противостоять славянским витязям, Иосифу понадобилось все его умение и сноровка. Иосиф свирепо отбивался от прямых славянских мечей, выискивая глазами вражеских военачальников. Где же Святослав?

Как разыскать Святослава? Иосиф заметил какого-то славянского воеводу, который один бился с двумя арсиями. Иосиф рванулся к нему. Неожиданно пронесся крик: «Убит Абдул Азиз!»

Кто-то закричал, что хазарская пехота обратилась в бегство. Что-то сразу надломилось в мужестве арсиев. Они повернули коней. Напрасно Иосиф призывал арсиев остановиться, пытался удерживать их своей рукой. Его никто не слушал. Иосифу оставалось только присоединиться к бегущим арсиям.

До Семендера добрались лишь жалкие остатки хазарского войска.

Глава 12

Послы князя Мешко

Весть о том, что на Днепре появились ладьи Святослава, всполошила весь Киев. Стоял конец октября. Ветры, веющие в вышине, обрывали с деревьев остатки желтой листвы. Полуденное солнце озаряло длинную вереницу кораблей, растянувшихся на бледных водах широкой реки. Особенно отчетливо флотилия ладей была заметна с Теремной горы и со Щекавицы.

Людские толпы заливали кривые улицы бревенчатого города, спеша, подобно весенним ручейкам, на Подол, к пристани. Мужские длинные рубахи и плащи, льняные женские платья и накидки сверху напоминали белый поток, выливающийся из домов и переулков. Быстрыми стайками бежали девушки, откинув за спину длинные косы. Степенно вышагивали длиннобородые старцы, опираясь на посохи. Женщины галдели. Мужчины взволнованно переговаривались. Боярская чадь и ремесленный люд, знатные и бедные – все перемешались в торопливой толчее. Тысячеголосый гул этого людского моря уходил ввысь, зависнув над деревьями и крышами домов, наполнив город радостным смятением. На мужских и женских лицах было написано одно и то же: томительная пора ожидания завершилась!

Улеб ехал верхом, проталкиваясь сквозь толпу, которая и не думала расступаться перед его малиновой княжеской шапкой с меховой опушкой. Улебовы гридни отстали, затерявшись где-то позади, среди киевского люда.

На Подоле народу было не меньше, все подходы к пристани были забиты людьми. В воздухе густо плавали грубая речь простолюдинов и смех вперемешку с запахами березового дегтя, сырых кож и жареной рыбы. Мальчишки, как воробьи, сидевшие на крышах домов, громким криком известили толпу о том, что передовые ладьи поворачивают в устье Почайны.

Улеб продолжал раздвигать людей конем, пробираясь к бревенчатому настилу пристани. На него огрызались дерзкие на язык гончары и смолокуры. Улеб ни на кого не обращал внимания. «Что взять с этих грубых людей!»

Улеб вытягивал шею. Были уже видны мачты и звериные головы вошедших в Почайну ладей. По огромному скопищу народа прокатился радостный вздох при виде флотилии. Суда со щитами на бортах бойко шли на веслах, ладьи глубоко сидели в воде, как откормившиеся за лето гуси. Народ узнал статного бородача на носу головной ладьи, черной, как уголь. Это был воевода Свенельд. Из толпы понеслись приветственные крики. Свенельд помахал киевлянам рукой.

Ладьи неуклюже подваливали к кромке бревенчатого пирса, иные со стуком ударялись об него. С берега на борт кораблей десятки расторопных сильных рук бросали дощатые сходни. Первым по сходням протопал Свенельд, облаченный в красный атласный плащ явно восточного покроя. Сдернув с головы соболью шапку, воевода низко поклонился народу.

К Свенельду гурьбой устремились бояре во главе с Гробоем, отцом княгини Предславы. Сразу посыпались вопросы: Где Святослав? На какой он ладье? Здоров ли князь? Не ранен ли?

Свенельд загадочно улыбался, потом ошарашил всех известием:

– Святослав жив-здоров! Он в Семендере вместе с войском, там зимовать будет. Я же, по воле Святослава, доставил в Киев сокровища, взятые копьем в Булгаре и Итиле.

– Когда же ждать Святослава? – растерянно спросил Гробой. – Весной, что ли?

– По весне Святослав продолжит войну с хазарами, – ответил Свенельд. – Побили мы хазар крепко, многие их города взяли, но царь хазарский все же не желает покориться Святославу. Весенней вешней водой поведу я ладьи с войском обратно на юг.

– Стало быть, Святослав возжелал под корень извести хазар, – усмехнулся боярин Каницар. – Что ж, дело стоящее!

До позднего вечера с кораблей сгружали захваченные в чужой земле богатства. Золотую и серебряную монету, рассыпанную в сундуки и опечатанную княжеской печатью, на возах доставляли в княжеские терема.

Туда же везли золотые кубки, блюда и чаши, уложенные в мешках. Скатки дорогих восточных тканей кучами наваливали на повозки, которые усталые лошади тянули вверх по улице от пристани к детинцу. Обратно к причалу порожние телеги катились быстро, грохоча колесами на ухабах. Молодых восточных рабынь в странных для славян одеяниях под присмотром Свенельдовых гридней препроводили в старый Аскольдов терем, где уже давно никто не жил.

Иноземные купцы с жадными глазами толпой ходили за Свенельдом, предлагая ему звонкую монету за тюки с тончайшей шерстью, за вороха богатых одежд, за конскую упряжь, отделанную серебром, за глиняные и медные расписные сосуды, за персидские ковры, за юных рабынь, за корзины, полные восточных сладостей… Свенельд только отмахивался от назойливых купцов, говоря им, что ему сегодня не до торговли.

– Приходите через денек-другой, гости дорогие, – молвил купцам Свенельд. – Так и быть, уступлю вам лишнее добро по сходной цене.

Улеб остался недоволен тем, как держался с ним Свенельд. Как будто старый варяг прибыл в Киев, чтобы принять главенство из рук Улеба. Спину перед Улебом Свенельд не гнул, нарочито беседовал с ним, как равный с равным. Улеб затаил обиду. Ныне Свенельд в чести у знати и народа, ведь он овеян славой Святославовых побед!

«Ну, погоди, старый хрыч! – негодовал в душе Улеб. – Бог даст, ты мне еще в ноги будешь кланяться! Вот тогда-то я и припомню тебе нынешнюю твою гордыню».

Вечером в тереме Свенельда собралось все киевское боярство, пришла вся княжеская родня от Рюрикова корня, молодые и старые, мужи и жены. Улеб не хотел идти на это застолье, но Сфандра уговорила его пойти вместе с ней. «Нам ведь не лишнее узнать о грядущих замыслах Святослава», – сказала Сфандра мужу.

За пиршественным столом Улеб и Сфандра сидели рядышком. Напротив них, как назло, восседала Предслава со своим отцом Гробоем. Подле Гробоя сидел боярин Каницар, женатый на Бориславе, сестре Предславы. Гробой и Каницар оба ненавидели христиан, поэтому не скрывали своей неприязни к Улебу. Предслава недолюбливала Сфандру за ее ум и красоту, за то, что Святослав всегда приветлив с нею. Но более всего Предславу уязвляло то, что Сфандра не пожелала стать ее близкой подругой. С той поры все интриги Предславы были направлены против Сфандры и ее супруга.

Выпив хмельного меда за здоровье Святослава, именитые гости пожелали услышать из уст Свенельда, как получилось, что Святослав ушел с ратью на вятичей, а войну затеял на Волге с хазарами. Свенельд, хитро усмехаясь в седые усы, стал рассказывать гостям, что Святослав давно вынашивал замысел сокрушить державу хазар. С этой целью Святослав заручился дружбой с печенегами. И на вятичей Святослав пошел, дабы привлечь их на свою сторону.

– Вятичи согласились платить дань Святославу при условии, что он избавит их от хазарской напасти, – молвил Свенельд, оглядывая притихшее застолье. – Потому-то из земли вятичей Святослав двинулся во владения хазар. Но сначала Святославу пришлось примучить буртасов и волжских булгар, не пожелавших пропустить его через свои земли.

Гости слушали Свенельда, забыв про яства на столе. Всем было удивительно, как это Святославу удалось сокрушить доселе непобедимых хазар, взять их столицу и пленить самого кагана!

О захвате Итиля Свенельд рассказывал особенно подробно, ведь это под его началом русичи вошли в хазарскую столицу, взяли штурмом дворцы и разбили гвардию кагана. Свенельд, как мальчишка, широко разводил руками, громко восклицал и делал большие глаза. С его слов выходило, что русичи взяли в Итиле около ста тысяч пленников: мужчин, женщин и детей. Это были свободные жители Итиля. На волю отпустили около двадцати тысяч рабов-славян. Среди них половина – из племени вятичей.

– Где же эти многие тыщи пленников? – обратился к Свенельду изумленный Каницар. – С твоих ладей сошло всего-то чуть больше полусотни рабынь.

Свенельд неловко прокашлялся в кулак.

– Я же вам говорил, что хазарское войско вышло в степь на битву со Святославом. В разгар битвы до хазар дошел слух, что ладьи русов подошли к Итилю. Вся хазарская рать сразу ринулась спасать столицу. Моим воям было не сдержать такое множество врагов. Мы заперлись в крепости на острове и отбивались до подхода Святославовых полков. Святослав разбил хазар и отогнал их в степь, но допреж этого все плененные жители Итиля разбежались кто куда. Кое-кого удалось настичь и вновь пленить, токмо всех тех пленников Святослав повелел отдать печенегам.

Кто-то из бояр стал расспрашивать Свенельда про кагана. Каков он с виду? Грозен или нет?

– Видел я кагана, други мои. – Свенельд рассмеялся. – Мои гридни отыскали его в сундуке, где он прятался. Росточка каган вот такого. – Свенельд поднял ладонь до уровня стола. – Вида жалкого. От страха у него язык отнялся и глаза на лоб вылезли.

Гости покатились со смеху.

Не все поверили Свенельду. Чтобы грозными хазарами и правил столь жалкий каган?! Не может быть!

Слова Свенельда подтвердил его сын Славовит, участвовавший вместе с отцом в захвате Итиля. Подтвердили и другие именитые дружинники, разделившие со Свенельдом славу взятия хазарской столицы, все они присутствовали на пиру.

– У кагана было двадцать пять жен и сорок наложниц, – продолжил свой рассказ Свенельд. – Волею Святослава всем каганским женам было дозволено вернуться в отчие края, ибо все они были из покоренных хазарами племен. Всех наложниц Святослав повелел доставить в Киев, что я и сделал. Князь полагает, что от этих красавиц чернобровых прелестные дети могут народиться.

– У нас в Киеве и своих красавиц навалом! – прозвучал чей-то голос из-за стола.

– Ведаю, – согласился Свенельд. – Но наши девушки сплошь светловолосые да синеглазые, а у хазарских девиц иная стать, диковинная. Иные хазаринки так просто чистый мед! Зачем такому добру пропадать на чужбине. Чай, наши молодцы и таким невестам будут рады! Иная черноволосая может милее многих русоволосых показаться.

– Ой, Свенельд, чувствую, распробовал ты в Итиле прелести хазарских девиц! – Предслава, смеясь, погрозила воеводе пальцем. – Понравится ли это твоей жене?

Супруги Свенельда не было на застолье, она пребывала в загородном сельце, куда зависимые смерды свозили взятое в долг зерно от урожая нынешнего лета. Властная Добродея предпочитала сама вникать во все хозяйственные дела, научившись этому у княгини Ольги. Когда княгиня Ольга управляла Киевом и всей Русью, Добродея и ее супруг были для Ольги главными советчиками и помощниками.

Пиршество в тереме Свенельда закончилось далеко за полночь. На другое утро в Киеве объявились послы польского князя. И опять поведение Свенельда не понравилось Улебу. Воевода пригласил послов в свои хоромы, дав им понять, что он уполномочен говорить с ними от лица Святослава, отсутствующего в Киеве. Желая произвести впечатление на поляков, Свенельд пригласил их на застолье, где вся посуда была из чистого золота. Свенельд не собирался говорить послам, почему Святослав отсутствует в Киеве и где именно он ныне пребывает.

Однако поляки без обиняков первыми заговорили о победах Святослава на Волге и о том, как встревожили эти победы германского короля и его вассалов. Король Оттон воюет с уграми, молвили послы Свенельду, тем не менее Оттон не забыл про избиение в Киеве германских монахов. Оттон подталкивает к войне с Русью польского князя Мешко. Возрастающее могущество немцев не по душе польскому князю. К тому же у Мешко нарастает распря с чешским князем. Вот почему Мешко стремится не воевать, а дружить с Русью.

Свенельд мигом оценил всю опасность козней Оттона. Покуда Святослав вдали от Киева, лучшего времени для вторжения на Русь не будет. Мудрый варяг принялся умасливать поляков лестью и обещаниями помочь им военной силой против чехов и немцев, если в том появится необходимость. В конце беседы Свенельд подарил послам огромную круговую чашу из красного золота с вправленными по краям драгоценными камнями. Восхищенные послы, как дети, вырывали чашу из рук друг у друга, любуясь блеском рубинов и прекрасным чеканным узором на внешней поверхности чаши. Свенельд, как бы между прочим, обмолвился, что из этой чаши пили только хазарские цари и их родственники.

Угостившись вволю виноградным вином, послы тоже расщедрились. Они сказали Свенельду, что, проезжая через земли волынян, в одном селении захватили двух красивых девушек. Этих-то пленниц послы надумали подарить Свенельду. Польские челядинцы привели в трапезную двух совсем юных девиц в длинных широких платьях из выбеленного льна, бледных, испуганных, с растрепанными косами цвета выгоревшей ржи. Девушки были похожи внешне, как сестры. Обе голубоглазые, чуть курносые, с красивым росчерком губ и дивной линией бровей.

Свенельд изобразил радость на лице и принялся нахваливать пленниц. Старый варяг был готов принять от поляков любой подарок, лишь бы расстроить их союз с немцами, лишь бы уверить посланцев Мешко в выгоде дружбы с Русью.

Часть вторая

Глава 1

Последняя битва арсиев

Двухмесячная осада Семендера озлобила Святослава. Город окружала высокая стена, сложенная из камня-ракушечника, толщиной около восьми локтей. С западной стороны городская стена шла по краю неприступного обрыва. С юга город огибала река Шох, ее воды заполняли рвы у северной и восточной стен Семендера. В городе собралось множество хазар со всей округи – Семендер стал их последним оплотом. Обороной города руководил бесстрашный Бецалел, брат хазарского царя. По приказу Бецалела в Семендере были перебиты все рабы-славяне старше пятнадцати лет. Хазары учли случившееся в Беленджере.

Иосиф ушел из Семендера, взяв с собой конницу. Он намеревался поднять против русов вождей горных кавказских племен.

С наступлением осени печенеги стали покидать Святослава. В эту пору года степняки перегоняют стада на зимние пастбища. Под Семендером оставались лишь те из ханов, кто жаждал новой богатой добычи, среди них был и Куря. Сокровища, захваченные в Итиле и Беленджере, вскружили голову молодым ханам.

В Умане, Маскате, Ширване и Арране люди жили слухами о том, как славяне и печенеги осаждают Семендер. Правители этих небольших государств трепетали при мысли, что будет, если войско Святослава Чорским проходом двинется к Дербенту, богатейшему городу Закавказья. В Дербенте правила династия Хашимитов, выходцев из арабского племени сулами. Хашимиты постоянно враждовали с правителями Ширвана – ширваншахами, которые происходили из арабского рода Мазиадидов. Породнившись с местной персидской династией и обретя силу, Мазиадиды вышли из-под власти багдадских халифов и пытались расширить свои владения за счет земель Хашимитов.

Дербент стоял в самом узком месте Чорского прохода, через который проходила единственная сухопутная дорога из Азии на приволжские равнины. Правители Дербента богатели на торговых пошлинах, их войско было сильно. Однако в последнее время правящий дом Хашимитов раздирала междоусобная вражда, и это ослабляло их перед лицом воинственных соседей. В грызне Хашимитов принял участие даже лезгинский царь Хашрам, сумевший на полтора года захватить власть в Дербенте. Хашрам был изгнан из Дербента Абд ал-Маликом из рода Хашимитов, с которым соперничали его двоюродные братья. Имел виды на Дербент и ширваншах Ахмад ибн Мухаммад, дочь которого была женой Хайсама ибн Язида, убитого Абд ал-Маликом. Хайсам доводился дядей Абд ал-Малику.

Эта грызня из-за Дербента поутихла с нашествием русов и печенегов на хазар, поутихла, но не прекратилась. Когда Иосиф прибыл к лезгинскому царю Хашраму, тот был занят сбором войск для похода на Дербент. Иосиф стал убеждать Хашрама повернуть копья против Святослава, который сегодня разоряет Серир, а завтра доберется до владений лезгинского царя. Царство лезгин называлось Уман и соседствовало с Сериром со стороны Кавказских гор. Беда хазар не особенно заботила Хашрама, но ему очень хотелось вновь завладеть Дербентом, поэтому он предложил Иосифу сделку. Лезгины помогут хазарам разбить русов, а за это Иосиф поможет Хашраму снова воцариться в Дербенте.

Заключив союз, Иосиф и Хашрам отправились в Казикумух, горную крепость лакских шамхалов. Лакцы были разделены на роды, во главе каждого рода стоял выборный шамхал. Собираясь в Казикумухе, лакские шамхалы решали все важные дела. Ныне шамхалы собрались, чтобы обсудить призыв хазарского царя сплотиться всем вместе против князя русов.

Лакцев было немного, и они постоянно с кем-то воевали, отстаивая свою независимость. Лишь аварам и арабам удавалось на короткое время покорить лакцев. Хазары в прошлом как ни пытались, так и не смогли принудить гордых лакцев платить им дань.

Нашествия русов лакцы не опасались. В их горной стране есть всего один город Хунзах, который по богатству уступает любому из хазарских городов. Стоит Хунзах в очень недоступной местности, вряд ли русы отважатся штурмовать столь неприступную твердыню. Крепости и селения лакцев находятся в горах и напоминают орлиные гнезда, до них добраться-то трудно, не то что брать приступом. Однако в сложившихся обстоятельствах лакцы, как и лезгинский царь, хотели извлечь для себя выгоду.

Посовещавшись, шамхалы сказали Иосифу следующее. У них в стране уже много лет рождается очень мало девочек, а поскольку у лакцев распространено многоженство, то многим мужчинам жен не достается вовсе. Шамхалы согласны воевать с русами на стороне хазар, но при условии, что Иосиф этой осенью привезет в Казикумух триста крепких девушек. Лакцам было все равно, из какого племени будут эти девушки, главное, чтобы все они были здоровы и красивы. Иосиф пообещал шамхалам доставить в Казикумух нужное количество женщин еще до того, как перевалы в горах засыплет снегом.

Из страны лакцев Иосиф отправился к аланам. Именно на царя алан Иосиф возлагал все свои надежды. Аланы совсем недавно избавились от хазарской зависимости, они перестали платить дань кагану, но продолжали выполнять союзнические обязательства – поставляли свою конницу в хазарское войско. Правда, в последнее время царь алан стал требовать с хазар за военную помощь немыслимо большую плату серебром.

Нынешнего царя алан звали Урдуре. Иосиф был женат на его родной сестре. Их отцы после долгой войны решили скрепить заключенный мир брачным союзом. Впрочем, царь алан, потерпевший поражение от хазар, без особой радости отдал в жены Иосифу свою красавицу-дочь.

Урдуре в ответ на просьбу Иосифа о помощи стал упрекать того в трусости, мол, Иосиф бежал из Итиля, бросив жену и детей. Прекрасная Таурзат, сестра Урдуре, теперь мыкается в плену у русов, а ее супруг являет собой жалкое зрелище, выпрашивая помощь у бывших данников.

– Допустим, я дам тебе войско, но как ты им распорядишься? – с нескрываемой издевкой молвил Иосифу Урдуре. – Что станешь делать ты, проигравший Святославу все сражения и бежавший от него сюда, в царство алан? Надо признать, твой отец был более умелый полководец. Слава хазар закатилась вместе с его смертью.

Иосиф был вынужден терпеть заносчивую грубость Урдуре, сознавая, что из всех оставшихся союзников самым сильным, без сомнения, остается царь алан. Урдуре тоже выставил условие Иосифу. Он должен вызволить из плена свою жену и детей, причем сделать это как можно скорее. Аланы пойдут за Иосифом только тогда, когда Таурзат предстанет перед своим царственным братом.

Джафар, военачальник арсиев, предложил Иосифу дерзкий замысел нападения на Итиль. Вряд ли Святослав оставил в Итиле большой гарнизон, рассуждал Джафар. Можно войти в Итиль под видом печенегов и застать русов врасплох! В случае удачи Иосиф вызволит из плена свою семью, захватит сокровища кагана и еще отберет из рабынь и местных свободных женщин триста красавиц для лакской знати.

Иосиф недолго колебался. Если Удача не идет в руки, значит, ее надо хватать за хвост! В отряде Иосифа было около пяти тысяч всадников.

* * *

После того, как засевшие в Семендере хазары отбили все приступы осаждающей город славяно-печенежской рати, Святослав прислушался к совету тех своих воевод, которые предлагали вести подкоп под стену Семендера. Святослав, не выносивший долгих осад, ходил мрачнее тучи. Не столько затянувшаяся осада тяготила его, сколько ворчание той части дружины, которая полагала, что Семендер можно и не брать, благо добычи, взятой в других городах, с лихвой хватит и русичам и печенегам.

Все в окружении Святослава были уверены, что сила хазар иссякла окончательно. Мужество хазар при защите Семендера было мужеством отчаяния, ибо хазары после всех недавних поражений более похожи на зверя, загнанного в угол. Союзники отвернулись от хазар, данники им больше не подвластны. Потому-то гонцы, прибывшие на ладье из Итиля к Семендеру, повергли в оторопь воевод Святослава своим известием. «Хазары ворвались в Итиль и учинили там страшную резню! Убито много славянских купцов, их жен и слуг. Пало много воев из дружины Перегуда. Сам Перегуд ранен стрелой. Русичи заперлись в крепости на острове и взывают о помощи. Враги бесчинствуют по всему городу!»

Медлить было нельзя. Если хазары перебьют дружину Перегуда, тогда они захватят все богатства, взятые русами в этом походе.

Идти на выручку Перегуда вызвался хан Куря. Он пообещал Святославу привести свою конницу в Итиль за три дня. Святослав знал, что в орде Гилы разводят лошадей лучших степных пород, которые хоть и неказисты с виду, зато необычайно резвы и выносливы.

Когда конный отряд Кури затерялся в степной дали, кто-то из воевод попенял Святославу, мол, зря князь доверился Куре, от которого можно ожидать чего угодно. Куря необычайно храбр, но при этом он еще и вероломен. Вдруг Куре придет в голову мысль присвоить себе всю военную добычу русичей. Ратники Перегуда вряд ли смогут помешать в этом Куре, у которого впятеро больше воинов. О том же шептались печенежские ханы, которым показалось подозрительным рвение Кури. За просто так Куря никогда не рискует своей головой. После долгих терзаний и раздумий Святослав на другой день велел Сфенкелу поспешать к Итилю во главе трех тысяч конных дружинников.

Подкоп, который русичи вели под стену Семендера в течение нескольких дней, хазары сумели обнаружить с помощью охотничьих собак. Осажденные прорыли встречную штольню, заложив в нее подожженные бочки с шерстью и куриным пухом. Густой едкий дым заполнил подземный ход, вынудив русичей прекратить земляные работы. Когда бочки прогорели, хазары забили подземный проход камнями, скрепленными жидкой глиной. Русичи принялись рыть другой подземный тоннель, желая преодолеть своим упорством стойкость осажденных.

Воины Святослава тянули подкоп четыре дня, на пятый в подземелье хлынула вода из крепостного рва. Потолок проходившего подо рвом подкопа оказался недостаточной толщины, и вода размыла его, быстро заполнив подземную пустоту. Рыть новый подкоп Святослав запретил.

Тем временем вернулась дружина Сфенкела. Сфенкел поведал Святославу, что ворвавшихся в Итиль хазар было не так уж много. Их возглавлял каган-бег Иосиф. Отряд Иосифа пробыл в Итиле всего несколько дней. Хазары разграбили те сокровища, которые воины Перегуда не успели перенести в цитадель на острове. Иосиф освободил свою жену и детей, коих Перегуд держал под стражей во дворце кагана. Все награбленное воины Иосифа погрузили на верблюдов. Уходя из Итиля, хазары захватили с собой больше четырехсот молодых женщин, как рабынь, так и свободнорожденных.

Конница Кури вступила в Итиль на другой день после ухода хазар. Куря без промедления устремился в погоню за Иосифом, отряд которого ушел в сторону Кавказских гор. Еще через день в Итиле объявилась дружина Сфенкела.

– Я не стал преследовать хазарского царя, – сказал Сфенкел Святославу. – Полагаю, Куря настигнет его и без меня, ведь кони у него быстрые, а хазары обременены награбленным добром и пленницами.

– Зачем Иосифу понадобилось столько пленниц, ведь они сильно замедлят движение его отряда? – Святослав вопросительно посмотрел на Сфенкела.

Сфенкел пожал плечами, не зная, что сказать.

* * *

Странное, приятное лихорадочное состояние, не покидавшее Иосифа с того самого дня, когда он наконец-то обнял свою жену, вызволенную им из плена, это состояние не очень помогало ему трезво мыслить и рассуждать. Военачальники говорили Иосифу, что в их положении лучше всего идти на Дон в крепость Саркел. На Дону печенегов нет, а в прикумских степях на печенегов запросто можно наткнуться. Военачальники не хотели рисковать захваченной в Итиле добычей в сражении с печенегами. Но Иосиф рвался во владения алан, только в союзе с аланами он сможет победить Святослава! Царь алан посмел оскорблять Иосифа, обвинял его в малодушии, пусть теперь Урдуре посмотрит в глаза Иосифу, рядом с которым будут стоять его жена и дети, отбитые у русов.

Степные травы стлались под копыта коней, которые уносили Иосифа, как ему казалось, прочь от бед и несчастий, за этой дерзкой победой обязательно последуют другие. Иосиф все-таки ухватил Удачу за хвост! Теперь он не выпустит ее из рук!

На стоянках, утоляя голод черствыми лепешками и плохо прожаренным мясом, Иосиф обдумывал возможности заключения союза с ширваншахом и картлийским царем, в его голове складывались хитроумные планы окружения русов в горах, нападения на стан Святослава объединенным войском хазар, гузов, алан, лакцев и лезгин.

Когда до реки Кумы оставалось уже недалеко, на отряд Иосифа вдруг обрушились печенеги. Степняков было очень много. Они возникли из туманной дали на рассвете, разбившись на несколько отрядов, как при облавной охоте. В стане Иосифа все только-только пробудились от сна. Слуги еще не начали навьючивать верблюдов. Раздумывать было некогда. Надо было спешно уходить, бросив всю добычу и пленниц. Военачальники подступили к Иосифу, настаивая, чтобы он внял их советам. О битве с печенегами нечего даже думать, нужно спасаться бегством!

Слова военачальников привели Иосифа в ярость. Отдать проклятым печенегам взятые в Итиле богатства и пленниц – это значило похоронить надежды на союз с лакцами и лезгинами, на создание сильного войска из различных кавказских племен. Иосиф заявил, что будет сражаться не на жизнь, а на смерть! Прозвучал сигнал к битве. Иосиф приказал гузам охранять стан, а сам повел хазар и арсиев против печенежской орды.

День выдался жаркий. Небо густо синело; в парном знойном воздухе, напоенном запахом сухой земли и степных трав, не ощущалось ни дуновения ветерка.

Первый же печенежский отряд, на который пришелся удар арсиев, рассыпался, разлетелся в разные стороны, подобно брызгам от упавшего в воду камня. Это была тактика печенегов. Арсии обрушились на другой отряд печенегов, а у них за спиной в это время сливались воедино рассеянные сотни степняков, обретая монолитность и силу конного воинского подразделения. Печенеги ударили арсиям в спину. Арсии метались из стороны в сторону, настигая печенегов и обращая их в бегство, но перелома в сражении не наступало. Печенеги бежали от арсиев и, тем не менее, они были повсюду, кружа вокруг наемников Иосифа на своих вертких быстрых лошадках. Непрерывно свистели печенежские стрелы. Арсии закрывались щитами, но меткие стрелы степняков то и дело выбивали из седел наездников в шлемах с полумесяцем. Более тяжелые кони арсиев постепенно выдыхались, утрачивая первоначальную прыть.

Наконец вся боевая колонна арсиев остановилась, окруженная со всех сторон печенегами. Джафар, предводитель арсиев, понимал, что развязка близка. Гузы, бросив стан, растворились вдали. Пали в битве почти все хазары. Те, что уцелели, тоже мчались на юго-запад, нещадно нахлестывая коней. Печенеги не преследовали хазар и гузов. Вся добыча и так была у них в руках.

Куря снял с головы ханскую шапку, украшенную хвостом черно-бурой лисицы, и надел на голову островерхий аварский шлем. Хан долго ждал этого часа! Больше двадцати лет. Когда-то в битве с арсиями пал отец Кури, брат отца в столкновении с арсиями потерял руку и глаз. Сам Куря дважды с позором бежал от арсиев, потеряв многих славных батыров. И вот, наконец-то, неустрашимые арсии оказались в ловушке!

Куря с коротким лязгом извлек из ножен саблю и взмахнул ею над головой. По этому знаку печенеги с громким боевым кличем со всех сторон ринулись на арсиев, образовавших круг на истоптанной степной траве.

Глава 2

Куря

В стан под Семендером, Куря вернулся, переполняемый горделивым самодовольством. Куря хвастливо поведал Святославу, как он настиг в степи отряд хазарского царя, как рассеял его, как истребил в битве всех оставшихся арсиев. Святослав выразил Куре свое восхищение. Упорством и неустрашимостью Куря, несомненно, превосходит всех прочих печенежских ханов! Вот только Святославу не понравилось, что Куря присвоил себе все богатства и всех пленниц, отбитых у Иосифа.

– Захваченные Иосифом сокровища относятся к доле русичей после справедливого раздела всех богатств кагана, – сказал Святослав. – Эти богатства нужно вернуть обратно в Итиль в общую сокровищницу славянского войска.

Куря стал обвинять Святослава в неблагодарности.

– Воевода Перегуд плохо оберегал богатства в Итиле, – недовольно молвил Куря, – воевода Сфенкел не смог настичь Иосифа. Я разбил отряд Иосифа, уничтожил арсиев и, оказывается, ничего не заслужил за это! Вот она, благодарность русского князя!

Святослав предложил Куре взять третью часть от сокровищ, отбитых у Иосифа, это и будет ему платой за понесенные труды. Куря заявил, что для него это подачка, а не плата. По степному обычаю, вся захваченная им в сражении добыча является его собственностью. Святослав был с этим не согласен и предложил печенежским ханам рассудить их. Ханы намекнули Куре, что если тот готов поделиться с ними отбитыми у хазар богатствами и пленницами, то они поддержат его в споре со Святославом. Куря был не намерен делиться, поэтому ханы единодушно подтвердили правоту Святослава.

Куре пришлось смириться и вернуть большую часть захваченных в степи богатств Святославу. Из всех пленниц Куря оставил себе полторы сотни самых красивых, среди них оказалась и Таурзат, сестра аланского царя. Ее мужа печенеги не нашли ни среди пленных, ни среди убитых. По всей видимости, Иосифу удалось бежать.

Никто не мог и представить, что взятие Семендера внесет разлад между русичами и печенегами. Город был взят после упорных штурмов. Еще два дня продолжались стычки на улицах, в домах и мечетях. Хазары отбивались, не жалея сил. Семендер был залит кровью.

Победное пиршество во дворце местного эльтебера едва не переросло в вооруженное столкновение между русами и печенегами. Началось все с того, что Куре приглянулась кольчуга из хорасанской стали, снятая с убитого хазарского военачальника и доставшаяся хану Хецу. Куря предложил за кольчугу арабского скакуна, но Хецу показалось этого мало. Тогда Куря решил добавить к арабскому жеребцу еще красивую пленную славянку.

Когда пленницу привели в пиршественный зал, хан Хецу с довольным видом зацокал языком и уступил кольчугу Куре. Но тут в сделку вмешался Святослав, узнавший в пленнице Верхуславу, дочь князя вятичей. Святослав потребовал, чтобы Куря немедленно освободил Верхуславу, ибо она уже была освобождена Святославом из хазарской неволи и нынешнее ее рабское положение есть недоразумение. Куря возразил, что Верхуслава досталась ему, как вознаграждение за истребление арсиев. Святослав вспылил и велел своим гридням отнять пленницу у печенегов. Гридни бросились к Верхуславе, но путь им преградили плечистые телохранители Кури. Воины Святослава обнажили мечи. Печенежские батыры схватились за сабли.

Хан Хецу, испугавшись больше за себя, чем за Курю, попытался примирить враждебные стороны. Хецу сказал Святославу, чтобы он не мешал этой сделке. По ее окончании Хецу подарит пленницу Святославу, и все будут довольны. Святослав послушался Хецу, который был гораздо старше его годами. К тому же Святослав знал, что Хецу в душе недолюбливает Курю и не прочь ему досадить при случае.

Куря удалился с пиршества рассерженный. Ему не понравилась неуступчивая властность Святослава. Не вмешайся Хецу, дружинники Святослава, пожалуй, изрубили бы телохранителей Кури и его самого, ведь русов на пиру было больше, чем печенегов. Святослав ясно дал понять Куре, что ему лучше не перечить.

После взятия Семендера Святослав повел войско к верховьям Терека, в царство алан. От пленных хазар Святослав узнал, что аланы давние союзники Хазарского каганата. К аланам ушел Иосиф с остатками своего войска. По своему обыкновению, Святослав прежде всего отправил к царю алан своего гонца с коротким посланием. И стал ждать ответа.

Царь Урдуре отказался стать данником Святослава, но был готов заключить с ним равноправный союз при условии, что князь русов вернет ему его сестру и ее детей.

Когда Святослав узнал, что сестра аланского царя также влачит рабскую долю в стане Кури, он поочередно стал приглашать к себе на совет всех печенежских вождей. Не приглашенным остался только Куря. Святослав убеждал ханов объединиться против Кури и принудить его выдать ему Таурзат вместе с детьми.

Незачем воевать с аланами, когда можно столковаться с ними миром, – сказал Святослав ханам. Ханы согласились со Святославом.

Куря был приглашен на общий совет в юрту хана Туганя. Среди печенежской племенной знати особым почитанием пользовались лишь те колена, которые вели свое происхождение от рода Кангюй. К роду Кангюй принадлежали предки Кури и предки хана Туганя. По этой причине хан Тугань имел преимущественное право разговаривать с Курей как равный с равным. Все прочие ханы такого права не имели, поскольку их предки были более низкого происхождения и пребывали в зависимости от рода Кангюй. Правда, хан Илдей тоже был из рода Кангюй, но поскольку его близкие родственники, сын и два племянника, пребывали в плену у русов, у него не было права решающего голоса на совете. Такое право у Илдея могло появиться только с вызволением из неволи сына и племянников. Таков был обычай печенегов.

– Святослав желает договориться с аланами миром, – заговорил Тугань, обращаясь к Куре. – По-моему, это мудро. У хазар еще остались города у Лукоморья, они будут защищать их. Если расстроить союз хазар с аланами, тогда война на Дону завершится быстро. Хазары будут разбиты Святославом без особого труда.

Куря понимающе покивал головой, поднеся к губам круглую чашу с кумысом.

– В этой войне мы на стороне Святослава, поэтому должны всячески помогать ему, – продолжил Тугань, стараясь быть спокойным. – Разве не так?

– Так. – Куря опять покивал головой.

– Союз Святослава с царем алан возможен при условии, что сестра аланского царя обретет свободу, – сказал Тугань, посмотрев в глаза Куре. – Ты готов отпустить Таурзат на свободу, брат мой?

Широкое загорелое лицо Кури чуть скривилось, как от зубной боли. На губах промелькнула недобрая усмешка.

– Просто так отпустить или за вознаграждение? – спросил Куря.

– Конечно, ты вправе получить отступное за Таурзат и ее детей, этого никто не оспаривает, – весомым голосом произнес Тугань. – Назови размер этого отступного, брат мой.

Поскольку Куря тянул долгую паузу, теребя свою бородку, Тугань переспросил его еще раз:

– Ты хочешь получить плату за Таурзат лошадьми или серебром?

– Пусть Святослав вернет мне Верхуславу, тогда Таурзат обретет свободу, – хитро прищурив левый глаз, проговорил Куря.

Среди ханов, сидевших в ряд у войлочной стены юрты, прозвучал недовольный шепот. Тугань решительным жестом повелел всем замолкнуть и вновь обратился к Куре:

– Верхуслава, дочь князя вятичей, с которым дружен Святослав. Зачем требовать у Святослава то, что он не пожелает дать?

Куря сердито швырнул на кошму пиалу с недопитым кумысом.

– Вы все готовы лизать пятки Святославу! Готовы исполнить любую его прихоть! Я думал, в роду Туганя нет лизоблюдов, но я ошибся.

Куря поднялся с белого войлока, на котором сидел, собираясь уходить.

– Чего ты добиваешься? – раздраженно промолвил Тугань, исподлобья взирая на Курю. – Хочешь разозлить Святослава? Думаешь, тебе по силам тягаться с ним?

– Передай Святославу, что он получит Таурзат в обмен на Верхуславу, – с дерзкой улыбкой бросил Туганю Куря и вышел из юрты.

Тугань передал условие Кури Святославу.

Глава 3

Смерть аланской царевны

Перед тем, как отправиться на зимние пастбища, печенежские ханы еще раз собрались все вместе в юрте хана Туганя. Ханам нужно было решить, в каком месте устроить весенний сбор для продолжения войны с хазарами. Но перед этим хан Тугань, как старейший из ханов, опять постарался убедить Курю выдать Святославу сестру аланского царя и ее детей. Куря повторил свое условие, что он готов выдать русам Таурзат в обмен на Верхуславу, хотя ему был уже известен ответ Святослава. Через хана Туганя Святослав известил Курю, что Верхуслава больше не пленница и он торговать ею не намерен.

Хан Тугань прозрачно намекнул Куре, что Святослав скорее обнажит на него меч, чем выдаст ему Верхуславу. Если до этого дойдет, то Куре придется одному сражаться с русами, никто из ханов его не поддержит. Для печенегов Святослав выгодный союзник, а от Кури у ханов одни хлопоты.

Куря изобразил смирение, сказав, что из уважения к хану Туганю он уступит русам Таурзат без всякого выкупа. В тот же день сестру аланского царя и ее детей люди Кури привезли в стан хана Туганя. Хан Тугань на радостях подарил Куре тридцать степных кобылиц. Известив Святослава о случившейся сделке, хан Тугань отправил Таурзат с детьми под присмотром своих телохранителей в лагерь русов.

День клонился к закату. Становища печенегов и стан Святослава разделяла холмистая гряда. Когда воины хана Туганя стали подниматься по склону холма, то из-за его вершины неожиданно вынырнули несколько всадников на черных лошадях с белыми подпалинами. Таинственные всадники достали луки и стрелы и начали стрелять в людей хана Туганя. Это были очень меткие стрелки. Пятеро из двадцати батыров хана Туганя были сражены наповал, еще шестеро были ранены. Одна стрела угодила в глаз Таурзат, другая пробила навылет шею ее старшего сына. Обе дочери аланской царевны уцелели только потому, что кто-то из их спутников успел стащить их с седел и повалить на землю. Воины хана Туганя тоже схватились за луки, но их стрелы летели мимо цели, поскольку садившееся за холмы солнце слепило им глаза.

Хану Туганю пришлось держать ответ за случившееся перед рассерженным Святославом. Тугань осмотрел стрелы, какими были убиты его люди и Таурзат с сыном, такие стрелы были у гузов. Допросив своих уцелевших в перестрелке телохранителей, Тугань выяснил, что неизвестные всадники были на пестрых лошадях, а коней такой масти разводят в основном гузы. Хотя воины хана Туганя не успели толком разглядеть нападавших, так как солнечные лучи слепили им глаза, они все же обратили внимание на их шапки с загнутым верхом, такие шапки, шитые из шкурок сусликов мехом внутрь, носят только гузы.

– По всему видать, что засаду на холме устроили гузы, – сказал Тугань Святославу. – Мне только не понятно, откуда здесь взяться гузам. Все это очень странно, князь.

Святослав посмотрел в глаза Туганю.

– Может, это злые происки Кури?

– И я думаю о том же, князь.

– Это надо проверить.

– Но как, князь?

– А мы устроим Куре ловушку! – Святослав хитро подмигнул Туганю.

На другой день Тугань опять собрал ханов в своей просторной юрте. На это собрание пришел и Святослав с небольшой свитой.

Тугань сообщил ханам о смерти аланской царевны и ее старшего сына.

– Князь Святослав вправе обвинить любого из нас в намеренном покушении на Таурзат, – молвил Тугань. – Поскольку война с аланами теперь неизбежна, мне и Святославу хочется узнать, кто из присутствующих здесь ханов поспособствовал этому. Я затеял это расследование, поскольку тоже нахожусь под подозрением у Святослава.

– Как же мы установим истину, ведь никого из нападавших схватить не удалось? – спросил хан Хецу.

– Это были гузы, чего тут расследовать! – проворчал Куря. – Таурзат погибла от гузских стрел.

– Нападавшие были на лошадях черно-белой масти, твои люди заметили это, брат, – подал голос хан Шиба. – Таких коней полно у гузов.

– Нет, это были не гузы! – повысил голос Тугань. – Откуда взяться гузам у нас под носом? Вокруг на много поприщ стоят наши конные дозоры, русы в стане Святослава тоже не дремлют. Эти таинственные разбойники пришли не из степи, они пришли к тем холмам из наших становищ. Я уверен в этом.

– Это всего лишь твои подозрения, брат, – промолвил хан Илдей. – А где доказательства?

– Доказательства будут, – уверенно ответил Тугань. – Мы для этого и собрались здесь.

– Готовьтесь, братья! – усмехнулся Куря. – Сейчас Тугань позовет палачей, которые станут пытать нас.

Тугань бросил на Курю холодный взгляд.

– Обойдемся без пыток, братья. В Итиле, в сокровищнице кагана воины Святослава обнаружили чудесный сосуд, который позволяет выявить лжеца. Этот сосуд и поможет нам.

Тугань несколько раз хлопнул в ладоши.

В юрту вошел слуга в безрукавке, надетой на голое тело, его кожаные штаны были стянуты на поясе веревкой. В руках слуга держал серебряный сосуд с двумя вертикальными ручками и широким горлом. Такие сосуды изготовляют в Дербенте и Ширване. Тамошние мастера чаще всего делают их из глины или меди. Серебряные сосуды обычно покупает знать для очистки воды.

Ханы с нескрываемым любопытством разглядывали чудо-сосуд, установленный посреди юрты на невысокой подставке.

– Что в нем особенного? – пожал плечами хан Терча. – У меня есть точно такой же горшок.

Печенежские вожди, сидевшие полукругом у стены юрты, поглядывали то на Туганя, стоявшего перед ними, то на невозмутимого Святослава, сидевшего отдельно в стороне, скрестив ноги калачиком. Ханы были заинтригованы, происходящее явно не походило на шутку.

– Всякий, отвечающий на вопрос и говорящий неправду, будет тут же изобличен, – самым серьезным тоном молвил Тугань. – Вот как это происходит.

Тугань шагнул к волшебному сосуду и опустил в него руку.

– Брат мой, – обратился он к хану Хецу, – задай мне какой-нибудь вопрос, ответ на который знают здесь все.

В юрте водворилась полнейшая тишина. Стало слышно, как всхрапывают у привязи лошади за войлочной стеной юрты.

Хецу покрутил головой, почесал свой приплюснутый нос, затем спросил:

– Скажи, брат, как умер твой отец?

– Его убили хазары, – ответил Тугань.

В следующий миг прозвучал негромкий мелодичный звон, похожий на перекатывания серебряных шариков. Этот звон вылетел из сосуда.

В полнейшей тишине Тугань вынул руку из серебряного чрева чудесного горшка. Ханы глядели на его руку, словно она вдруг покрылась золотом.

– Слышали? – Тугань поднял кверху палец. – Волшебный сосуд изобличил мою ложь. Вы все знаете, что мой отец утонул в реке.

Сразу несколько ханов подскочили к заколдованному сосуду. Они заглядывали внутрь, осторожно ощупывали серебряные ручки и стенки сосуда, постукивали по нему костяшками пальцев. У них на глазах свершилось чудо, но им все же не верилось, что такое возможно! Ханы искали в серебряном горшке какой-то скрытый подвох или тайник. Сосуд не может сам звенеть! Обманывать впору маленьких детей, но не их, зрелых мужей!

Не обнаружив ни одной зацепки, хоть в какой-то мере объясняющей это чудо, ханы вновь уселись на свои места.

– Поразительно! – восхитился Хецу. – Мне бы такой горшок.

– Я еще не видел такого чуда! – воскликнул Терча.

– Я знал, что у хазар колдуны сильнее наших шаманов, – промолвил Илдей.

Звучали и другие восхищенные голоса: чудо поразило всех! Только Куря хранил мрачное молчание. Его раскосые глаза настороженно поглядывали на Святослава, на двух дружинников-русов, стоявших у дверей юрты, завешанных узким цветастым ковром.

Еще двое челядинцев Святослава сидели на корточках позади Туганя, рядом с ними стояла широкая кожаная сума, в каких кочевники перевозят различные вещи и провизию.

– Итак, начнем! – громко объявил Тугань. – Я буду каждому из вас задавать один и тот же вопрос. Отвечая на него, каждый из вас должен коснуться рукой дна этого сосуда. Брат Хецу, подойди сюда.

Хецу несмело приблизился к Туганю.

– Ответь мне, твои люди убили Таурзат и ее сына или нет? – задал вопрос Тугань. При этом он жестом повелел Хецу, чтобы тот опустил руку в серебряный горшок.

Хецу повиновался. Было видно, как дрожит его рука.

– Мои люди не убивали Таурзат, – чуть слышно ответил Хецу, не вынимая руку из сосуда.

– Ты сказал правду, брат мой. – Тугань ободряюще улыбнулся Хецу. – Ты чист перед Святославом. Сядь.

Хецу с видом большого облегчения вернулся на свое место.

– Этот горшок не может ошибиться? – опасливо поинтересовался Илдей, когда Тугань назвал его имя.

– Не беспокойся, брат, – успокоил его Тугань. – Здесь ошибки быть не может. Честный останется честным.

Илдей без видимого волнения заверил Туганя в своей непричастности к убийству Таурзат. Илдей продержал руку в сосуде намеренно дольше, чем Хецу. Волшебный горшок не издал ни звука.

Илдей горделиво оглядел прочих ханов, мол, кто сомневается в его правдивости?

Затем настала очередь хана Шибы. Он был излишне суетлив, как проворовавшийся мальчишка. Сунув руку в сосуд, Шиба резко выдернул ее обратно. Никакого звона не последовало. Довольный Шиба расплылся в улыбке.

Хан Терча все проделал невозмутимо, с неким внутренним достоинством, на вопрос Туганя ответил, чеканя каждое слово. Его холеная белая рука нырнула в широкое горло сосуда с изяществом фокусника.

– Я знал, что уж ты-то точно непричастен к этому злу, – улыбнулся Тугань, похлопав Терчу по спине, обтянутой шелковым халатом.

После того, как возле чудесного горшка побывали ханы Гизря и Ковагюй, Тугань обратился к Куре:

– Настал твой черед, брат мой.

Куря не сдвинулся с места.

– Почему бы сначала тебе не пройти это испытание? – хмуро произнес он. – Ты хозяин юрты, а я гость.

Тугань не стал возражать. Он демонстративно опустил руку в сосуд и держал ее там, покуда Хецу задавал ему тот же самый вопрос.

Дав ответ, Тугань еще какое-то время не вынимал руку из серебряного горшка. При этом старый хан глядел Куре прямо в глаза. Сосуд молчал.

– Что ж, Куря, остался только ты! – сказал Хецу.

Куря нехотя поднялся с кошмы. Его глаза бегали, как у волка, чувствующего близкую опасность. Он медленно приблизился к Туганю.

Старый хан посторонился. Куря сделал еще шаг и оказался подле волшебного сосуда.

– Скажи нам, Куря, причастны ли твои люди к смерти Таурзат? – громко спросил Тугань.

С видимым усилием Куря опустил руку в серебряный горшок, при этом бледность покрыла его загорелое лицо, а на лбу выступила испарина.

– Мои люди непричастны к смерти Таурзат, – негромко проговорил Куря, опустив голову, словно ожидал удара сзади.

Повисла напряженная тишина. Все смотрели на Курю, опустившего руку в жерло сосуда. Ни один звук не нарушил эту глубокую тишину. Куря быстро вынул руку из сосуда и огляделся. У него был вид человека, избежавшего смертельной опасности.

– Ты не солгал, брат! – обрадовался Хецу. – А ведь я, признаюсь, подозревал тебя в этом злодеянии.

Куря натянуто улыбнулся.

– С самого начала было ясно, что вина лежит на гузах. Я тут ни при чем.

Вдруг прозвучал голос Туганя:

– А теперь момент истины, братья! Взгляните на свои руки. – Тугань поднял над головой свою ладонь, испачканную сажей. – Покажите мне свои руки. И ты, Куря, покажи нам руку, которую опускал в этот горшок. Почему твоя рука чистая? У всех нас руки в саже, а у тебя нет. Как это объяснить, Куря?

Ханы обступили Курю. У каждого из них одна рука была в саже. Илдей пошарил рукой в сосуде и объявил, что дно его покрыто сажей.

– В этом-то вся уловка! – сказал Тугань. – Кто честен, тот касался дна сосуда. А Куря этого не сделал, опасаясь, что раздастся изобличающий его звон. Куря попался на эту уловку.

– Но ведь горшок звенел, – растерянно проговорил Хецу.

По знаку Туганя один из слуг Святослава достал из кожаной сумы небольшую медную шкатулку с высокой покатой крышкой. Челядинец поднял крышку, и сразу же прозвучала негромкая мелодия перекатывающихся в чреве крышки маленьких шариков.

– Так вот в чем дело! – покачал головой немного разочарованный хан Терча. – Никакого волшебства нет. Это просто хитрость.

– Эту хитрость придумал Святослав, – объявил Тугань. – Так что, Куря, тебе придется держать ответ перед Святославом.

Святослав вступил в круг ханов, те расступились, оставив князя лицом к лицу с Курей.

– Неужели ты собрался судить меня, князь? – угрожающе произнес Куря. – Остерегись! Я – хан из рода Кангюй! По знатности я выше тебя.

– Судить тебя я не собираюсь, хан, – спокойно промолвил Святослав. – А вот уму-разуму я тебя немного поучу, дабы ты запомнил на будущее, каково это делать пакости русскому князю.

Святослав угрожающе сжал кулаки. Куря выхватил из ножен кинжал, ощерив редкие зубы. Видя, что назревает схватка, ханы отступили к самым стенам юрты.

Святослав был без оружия, поэтому Куря смело бросился на него, замахнувшись кинжалом. Сильный удар в нос остановил Курю. Затем Святослав ловко выбил кинжал из его руки. Куря в бешенстве опять ринулся на Святослава, силы в его руках было немало. Однако Святослав был гораздо ловчее, его крепкие удары то и дело сбивали хана с ног. Скоро у Кури была в кровь разбита губа, кровоточил нос, заплыл левый глаз. После очередного удара в челюсть Куря свалился и уже не встал.

Очнулся Куря, когда все гости хана Туганя разъехались по своим становищам. В голове у Кури звенело, болела челюсть, ныла грудь.

Сидевший у очага Тугань велел слуге поднести Куре чашу с кобыльим молоком.

– Выпей, брат. Тебе понадобятся силы, чтобы добраться до своей юрты.

В голосе Туганя Куре почудилась насмешка. Святослав опозорил его перед всеми ханами!

Куря сплюнул два выбитых передних зуба и злобно прошипел:

– Не радуйся, шелудивый пес! Отныне ты мне кровный враг, как и Святослав. Я отомщу вам обоим за свое унижение!

Шатаясь, словно пьяный, Куря покинул юрту хана Туганя.

Орда Гилы в тот же день свернула стан и ушла к своим зимним стойбищам на реку Маныч.

Глава 4

Владислав, сын Гробоя

Всю зиму Свенельд объезжал владетелей славянских земель, подвластных Киеву, сговаривая их по весне вести полки на юг. Кого-то хитрый Свенельд убеждал словом льстивым, кого-то дорогим подарком… Особенно рьяно Свенельд набирал ратных людей в землях древлян и северян, самых воинственных соседей Киева. В земле северян было три значительных города: Чернигов, Любеч и Новгород-Северский. Владения северян раскинулись по берегам рек Десна и Сейм.

Земли древлян были дарованы Свенельду еще князем Игорем на прокорм его дружины. По сути дела, Свенельдовы тиуны должны были зорко следить за своенравными древлянами, дабы вовремя упредить их очередную попытку к смуте. За убийство Игоря Ольга жестоко обошлась с древлянами, искоренив их княжескую династию. Ныне землей древлян управляют присланные из Киева посадники, сидевшие по городам. Свенельд приглашал родовитых древлян в свою дружину. Немало древлян было и в дружине Святослава, который ценил их за смелость и ратное умение.

Побывал Свенельд и в землях радимичей и кривичей, живущих в верховьях Днепра. Тамошняя знать, соблазненная посулами Свенельда, рьяно исполчала конное и пешее войско для грядущего похода на юг.

Отношения с Улебом у Свенельда совсем разладились. Мало того, что Свенельд прибрал к рукам всю власть в Киеве, он еще не выказывал Улебу надлежащего почтения. Во время одного застолья кто-то из бояр, изрядно хлебнув вина, стал упрекать Улеба, мол, тот горд не по чину. Отец его княжеского рода, это верно, но мать была рождена какой-то из рабынь, коих всегда было много в тереме похотливого князя Тура.

Улеб вспыхнул гневом и двинул дерзкого боярина кулаком в челюсть. Завязалась драка.

Когда драчунов растащили, то Свенельд решил их примирить. Он завел речь о недавно скончавшемся князе Туре, который больше всего на свете обожал хмельное питье и женщин.

– Простоватый был в словах и мыслях князь Тур, мир его праху, – молвил Свенельд. – Никогда ничего он не таил за душой, все выкладывал начистоту. Много детей было у князя Тура, девять или десять. Из них от законной супруги было только четверо, все остальные были рождены наложницами. Князь Тур любил всех своих детей, поэтому не делил их на законных и незаконнорожденных. Все это знают. Ингонда, дочь Тура и первая жена Игоря, появилась на свет от наложницы. В этом тоже не было большой тайны, покуда Улеб не возмужал и ему не понадобилась жена княжеского рода. Ни князя Тура, ни Ингонды уже нет в живых, а судить плохо о мертвых нам не пристало. Я знаю, что князь Игорь любил Ингонду, хотя ведал, что она дочь наложницы. Ингонда была прелестна телом и лицом, это подтвердят все, кто ее видел при жизни. Ингонда была достойна Игоревой любви!

Свенельд поднял кубок с хмельным медом, предлагая выпить мировую и забыть о ссоре. Бояре подняли свои чаши. Конечно, они помнят красавицу Ингонду с белокурыми косами и синими очами! Улеб статью своей в мать уродился. Помнят бояре и князя Тура, который, бывало, засыпал в объятиях сразу двух юных рабынь. Такой уж он был человек, ненасытный до любовных утех!

Улеб мировую пить отказался и ушел с пиршества, объятый досадой и гневом. Выходит, что он князь только по отцу, а по матери простолюдин. Хуже всего, что об этом знают многие киевские бояре и при случае могут уязвить этим Улеба. К тому же при такой родословной Улебу, конечно же, не видать стола киевского. Здешние бояре предпочтут ему сыновей Святослава, если перед ними встанет такой выбор.

Улеб не стал скрывать от Сфандры той правды, какую он невзначай узнал о своей матери. Он рассудил, что Сфандра рано или поздно все равно прознает об этом.

Уныние Улеба не понравилось Сфандре.

– Если покопаться в родословной всех славянских князей, там обнаружится не токмо низкое родство, но и кровосмесительство, – заявила Сфандра мужу. – Это от того, что по языческим обычаям среди знатных славян дозволено многоженство. Вспомни древлянского князя Мала, убившего Игоря, ведь он был женат на сводной сестре. Нынешний князь радимичей Драговит женат на племяннице и одновременно делит ложе с женой своего покойного брата. И никого это не коробит ни в Киеве, ни у радимичей!

– Да не о том речь! – злился Улеб. – Ежели кровосмесительство не во вред княжеской родословной, так и бог с ним! Мать моя не из княжеского чрева вышла, вот в чем беда. Бояре киевские мне это припомнят, ежели дойдет до дележа стола киевского.

– Мать твоя от княжеского семени родилась, это тоже имеет значение, – сказала Сфандра. – Ольга, мать Святослава, из простолюдинок вышла в княгини. Дружина посадила на трон Святослава и даже не попрекнула его этим.

– Ольга не токмо красива, но и умна. Здравомыслием своим Ольга любого мужа за пояс заткнет! – угрюмо промолвил Улеб. – Это все знают. Ингонда была красива, но умом не блистала.

– Значит, тебе нужно превзойти умом Святослава! – Сфандра встряхнула мужа за плечи. – Кто из бояр станет копаться в твоей родословной, ежели услышит из уст твоих мудрые речи. Не нужно прятаться за свою гордыню, Улеб. Гляди, как Свенельд умеет подольститься к каждому. Он и врага может обратить в друга ради выгоды своей. Научись этому у Свенельда. Хитростью и лестью перемани бояр киевских на свою сторону.

Улеб хмуро шевелил бровями, думая о чем-то своем.

Сфандра опустила руки. По глазам Улеба она поняла, что он глух к ее советам. Никогда Улеб не унизится до того, чтобы прикрывать лестью свое презрение к таким людям, как Гробой и Свенельд. Гордости Улеба нанесена серьезная рана, ему понадобится немало времени, чтобы оправиться от нее, обрести прежнее душевное равновесие.

Сфандра удалилась на ту половину терема, которая не отапливалась зимой. На ней была подбитая заячьим мехом шубка и теплый плат на голове, стянутый на лбу золотой диадемой. Сфандра бродила в прохладном полумраке, пронизанном яркими лучами солнца, которые пробивались сквозь толстые стекла небольших окон.

В душе ее царила пустота. Немало мыслей прошло у нее в сознании, немало отзвуков того, что она считала бесспорным и желанным, единственно верным и притягательным; в ней росло осознание того, что Улеб со всеми своими слабостями становится все более ей безразличен. Ноги сами принесли Сфандру в сени, где случилось столь памятное для нее прощание с Калокиром, завершившееся ее грехопадением. Однако воспоминание об этом не расстроило Сфандру, наоборот, в ней пробудилась некая мстительная радость. Сфандра уселась на скамью, воспроизведя в памяти те далекие ощущения, испытанные ею в объятиях опытного любовника. В груди у нее разлился жар, сердце бурно колотилось. Появись в этот миг перед ней Калокир – Сфандра без колебаний отдалась бы ему.

Сфандру грызла обида. Она столько раз просила бога помочь ей!

Вот и вчера Сфандра больше часа простояла на коленях в храме, все молилась о даровании Улебу княжеской власти, умоляла Вседержителя перессорить между собой бояр-язычников, свести в могилу Гробоя и его заносчивую дочь. Бог оставался глух к просьбам Сфандры.

«Что ж, тогда я буду намеренно грешить, – мстительно подумала Сфандра. – Я переступлю через все христианские запреты! Что мне в них? Я несчастна, хотя соблюдаю все церковные заповеди. Посмотрим, буду ли я счастлива, когда стану нарушать их».

* * *

Сфандру радовало, что далекий южный поход Святослава затягивается. Она не расставалась с надеждой, что Святослав при своей бездумной храбрости не вернется из этого похода живым. Если это случится, тогда Сфандре и Улебу понадобится сильный союзник здесь, в Киеве, чтобы захватить княжеский трон еще до возвращения полков Святослава к днепровским берегам. Никто из бояр-христиан в таковые союзники не годился, так как все они страшились замарать свои руки кровью.

Когда стало пригревать апрельское солнце, в Киеве неожиданно объявился большой отряд из войска Святослава. Во главе отряда стоял Владислав, сын Гробоя. Ратников было не меньше тысячи, с ними был большой обоз из вьючных животных. Как выяснилось, отряд Владислава пришел на Русь через степи.

Свенельд, занятый смолением и оснасткой ладей перед дальним походом, поначалу решил, что это пришли остатки разбитых Святославовых ратей. Многие киевляне подумали точно так же.

Двадцатисемилетний Владислав был нрава дерзкого и нетерпеливого. В сечах на рожон никогда не лез. Сражаться больше любил верхом на коне, нежели в пешем строю. Святослав приблизил к себе Владислава, поскольку тот был братом его жены. Владислав гордился своим родством со Святославом и постоянно стремился обрести какую-нибудь выгоду через это родство. При дележе добычи Владислав был жаден, что очень не нравилось Святославу.

Свенельд, как мог, урезонивал Владислава, дабы тот не докучал Святославу своими просьбами. После отъезда Свенельда на Русь урезонивать Владислава стало некому. Он утратил всякое чувство меры, стал спорить со Святославом по поводу дальнейшего ведения войны, кичился своими заслугами, требовал себе большей доли при распределении военной добычи. Когда Владислав начал подбивать дружинников против Святослава, предлагая не воевать с аланами и касогами, но вернуться на Русь, тогда Святослав решил избавиться от Владислава и всех тех, кто был с ним заодно. Этих-то ратников, уставших от войны, Владислав и привел в Киев.

Слушая Владислава, Свенельд все больше мрачнел. Владислав обвинял Святослава в неблагодарности, излишней гордыне и глупом упрямстве.

– Войско измотано битвами и осадами, а Святослав собирается воевать и дальше, – недовольно молвил Владислав. – Хазары разбиты в пух и прах, но Святославу мало побед над хазарами. Он уже грозит аланам и касогам! Воеводы в недоумении, кто-то даже в страхе. Аланы могут выставить тридцать тысяч всадников. Касоги могут собрать и того больше. А еще остаются недобитые хазары в крепости Саркел и союзные с ними гузы…

По мнению Владислава, Святославу надлежит заняться переправкой взятых в Хазарии сокровищ на Русь, а не помышлять о продолжении похода. Кавказские племена воинственны и многочисленны, война с ними может затянуться надолго.

Киевские бояре внимали Владиславу, разинув рот от изумления, особенно когда тот начинал перечислять богатства, захваченные войском Святослава в Булгаре, Итиле, Беленджере и Семендере.

Оказывается, сокровища, привезенные на ладьях Свенельда и доставленные в Киев с обозом Владислава, едва ли половина от всех захваченных богатств. После всего услышанного от Владислава среди киевской знати начались пересуды о том, как лучше распорядиться столь колоссальной военной добычей. Зазвучали разговоры, что Святослав не желает делиться другой половиной хазарских сокровищ с киевским боярством, потому и медлит отправлять эти сокровища на Русь. Владислав первый распускал такие слухи, настраивая против Святослава киевскую знать.

Для Сфандры появление в Киеве Владислава, крайне недовольного Святославом, стало поистине подарком Судьбы. Боярин Гробой и княгиня Предслава осуждали Владислава за его нападки на Святослава, одержавшего столь громкие победы над южными племенами, каких до него не одерживал никто из киевских князей. Вся родня Гробоя пыталась заткнуть рот Владиславу. И только Сфандра с Улебом были во всем согласны с Владиславом. Владислав зачастил в терем Улеба, подружился с его сыном, стал любимым собеседником его жены. Дружба этих в общем-то разных по характеру людей распустилась пышным цветом на почве их скрытой неприязни к Святославу.

В мае собранное Свенельдом войско ушло из Киева на ладьях вниз по Днепру. Через Владислава Святослав передал Свенельду повеление вести войско не на Волгу, а к Лукоморью. Возле устья Дона Святослав намеревался соединить свои полки с войском Свенельда для завершающего удара по хазарам.

Глава 5

Двое в лесу

Сфандра и Владислав сидели на траве под дубом, наслаждаясь ласковым теплом летнего утра и обществом друг друга; их взаимная симпатия возрастала по мере того, как обретала созвучие мелодия потаенных струн в душах двух этих честолюбцев, одинаково беспринципных и капризных в своих желаниях. Сфандру влекло к Владиславу, как влечет сильную духом женщину к мужественному мужчине. Незаметно, исподволь Сфандра опутывала Владислава путами своего очарования. Ей казалось, что она приручает сильного дикого зверя. Сфандре нравилось глубоко запускать пальцы в тугие пышные кудри Владислава, как в гриву льва, нравилось ловить на себе его вожделенные взгляды, ощущать страстные прикосновения как бы невзначай. За этим пылким юношей нужен глаз да глаз!

Однажды Сфандра позволила Владиславу поцеловать себя в уста, так он тут же возжелал большего. Затащив Сфандру в какой-то темный чулан, Владислав буквально силой овладел ею. После такой интимной близости на плечах и бедрах Сфандры до сих пор оставались синяки от железных пальцев Владислава. Дикая выходка Владислава сначала возмутила Сфандру, но уже на другой день она простила его. В поступке Владислава явно сквозила не только грубость, но и решительность – это качество Сфандра ценила в мужчинах особенно высоко. Истинный мужчина без долгих колебаний берет то, что желает!

«Улеб мечтает стать властителем Киева, но ему никогда не достичь этого, во всяком случае, без сильных союзников, – рассуждала Сфандра. – Улеб так и состарится обуреваемый желанием княжить в Киеве, а между тем княжить здесь будут другие, молодые и решительные. Такие, как Святослав и Владислав».

Сфандра уже вызнала у Владислава все его сокровенные мечты, важнейшей из которых было желание Владислава занять киевский стол. Сфандру устраивал и такой оборот, если она будет для Владислава не наложницей, а законной женой. Сфандру не пугало то, что она на четыре года старше Владислава. Увядание ее красоты еще не началось, так стоит ли задумываться над этим!

В это утро Сфандра и Владислав сели на коней и уехали из Киева в дубраву над рекой Лыбедью. Им нужно о многом поговорить, и прежде всего об Улебе, который явно что-то заподозрил, который все больше становится в тягость им обоим.

– Когда я стану князем в Киеве, то сошлю Улеба куда-нибудь подальше, – с беспечной ухмылкой промолвил Владислав, поигрывая рукояткой кинжала.

– Пока ты не князь, мой милый, нам поневоле придется как-то мириться с постоянным присутствием Улеба, – мягко заметила Сфандра, прильнув к плечу Владислава. – Ты остерегись обнимать меня в присутствии челядинцев. Улеб добр с ними, поэтому челядь его обожает. Одна из холопок уже поинтересовалась синяками на моем теле, когда парила меня в бане.

– Покажи мне эту челядинку, я ей язык отрежу, – с жесткой полуулыбкой обронил Владислав, чуть вынув кинжал из ножен и резко загнав его обратно. – С челядью иначе нельзя!

– По-моему, ты слишком откровенничаешь с боярином Каницаром, а ведь он смотрит в рот твоему отцу, – предостерегающе заметила Сфандра.

– Каницар себе на уме. Я куплю его за злато, – проговорил Владислав таким тоном, как будто это давно им продумано и решено. – К слову сказать, среди киевских бояр таких много. За сокровища хазар я куплю всю здешнюю знать!

Владислав рассмеялся торжествующим смехом и бесцеремонно принялся стаскивать одежду со Сфандры. В похоти он был так же нетерпелив, как и в утолении прочих своих желаний. Сфандра не сопротивлялась, объятая тем же жгучим нетерпением.

Позвякивая уздечками, кони щипали сочную молодую траву на поляне, то и дело встряхивая гривами, отгоняя надоедливых мух.

Два обнаженных тела, слитые воедино на расстеленном плаще, двигались в некоем плавном ритме, то замирая, то убыстряя темп; иногда в воздухе повисал протяжный блаженный мужской полустон, ему вторил легкий нежный стон женщины, более насыщенный оттенками переживаемой страсти.

Умные лошади, слыша эти звуки, поднимали головы и бросали взгляды в сторону распростертых на плаще мужчины и женщины.

Утолив страсть, любовники продолжили свою беседу. Им было лень одеваться, поэтому они сидели нагими в тени дуба. Владислав привалился к стволу дерева, а Сфандра опиралась спиной на его мускулистую грудь.

Владислав делился со Сфандрой своей тайной. Пусть она знает, что у него есть сильный союзник в Степи – это хан Куря. Владислав сдружился с Курей во время осады Семендера.

– У Кури вышла ссора со Святославом, причем такая ссора, что Святослав сильно избил Курю, – рассказывал Владислав Сфандре. – Куря затаил злобу на Святослава. Когда я шел со своей дружиной через степи, то на несколько дней задержался в кочевье Кури. Уговорились мы с Курей действовать сообща против Святослава. Куря будет рад, ежели стол княжеский мне достанется. Куря готов пособить мне в этом. Смекаешь? – Владислав наклонился и легонько укусил Сфандру за кончик уха.

Сфандре стало щекотно, у нее невольно вырвался короткий смешок.

– Каким образом Куря пособит тебе? – спросила она, перебирая пальцы на сильной руке Владислава.

– Куря сплотит против Святослава печенежских ханов, – продолжил Владислав. – Это большая сила! Печенеги нападут на войско Святослава, ежели путь его на Русь проляжет через степи.

– Святослав скорее всего вернется домой на ладьях, – вставила Сфандра.

– Тогда печенеги обрушатся прямо на Киев, – сказал Владислав. – В Киеве Святослав держит токмо дружину, все прочие полки после похода разойдутся по городам и весям. Так всегда было. Печенеги убьют Святослава. А я стану князем в Киеве! – горделиво добавил Владислав.

– Куря самый могучий хан среди печенегов? – спросила Сфандра.

– Не самый могучий, но самый воинственный, его уважают и боятся, – ответил Владислав. – Кто перейдет дорогу Куре, тот недолго проживет на белом свете. Мне повезло, что я подружился с Курей.

– Хорошо, коль печенежские ханы пойдут за Курей, а ежели не пойдут? – высказала сомнение Сфандра. – Без печенегов ты сможешь взять власть в Киеве?

– Без печенегов вряд ли, – сказал Владислав после краткого раздумья. – Без Кури мне никак не обойтись. Все ханы за Курей, конечно, не пойдут, но кто-то все равно пойдет. Вот тут я смогу Куре помочь.

– Но как? – встрепенулась Сфандра. – Знай, в Степь я тебя не отпущу!

Владислав засмеялся, зарывшись носом в растрепанные волосы своей обворожительной любовницы.

– Я знаю как, – таинственно проговорил Владислав. – Мы с Курей это уже обсудили.

– Я тоже должна знать. – Сфандра повернулась и заглянула в глаза Владиславу, большие и синие. – Я ведь беспокоюсь о тебе, любимый.

Владислав помедлил, потом промолвил:

– Ты знаешь, что в селе Берестове близ Киева содержатся родственники печенежского хана Илдея? – Сфандра молча кивнула. – Святослав пообещал вернуть родичей хану Илдею, ежели тот поможет ему победить хазар. Хазары разбиты. Илдей уверен, что Святослав выполнит свое обещание. Я подошлю к печенежским заложникам своих людей, которые умертвят их. Как ты думаешь, милая, Илдей простит Святославу смерть своих родичей?

– Думаю, не простит, – прошептала Сфандра.

– Илдей мстителен, как все степняки, – продолжил Владислав. – Он непременно объединится с Курей, дабы вернее отомстить Святославу. За такую услугу Куря поможет мне вокняжиться в Киеве.

Владислав потянулся губами к сочным устам Сфандры, но она отстранилась с выражением смутного беспокойства на лице.

– Что с тобой? – спросил Владислав.

– Ты понимаешь, что Святослав или преданные ему люди могут жестоко расправиться с тобой, коль проведают о твоих кознях, – предостерегающе промолвила Сфандра. – Тебе нужно быть крайне осторожным, сокол мой. Вокруг тебя полно недругов. Твои сестры, твой отец, твой дядя, племянники и двоюродные братья – все они сторонники Святослава. Коль оступишься, полетит твоя кудрявая головушка с плеч!

Меж бровей Владислава пролегла суровая складка.

– Покуда Святослав далеко, мне в Киеве никто не страшен, – уверенно сказал он. – Дружина моя не слабей Улебовой. Гридни мои все пришлые из чужих краев, в Киеве у них родни нет. Я для них воевода и отец родной! За мое злато эти молодцы кого угодно на копья поднимут.

Сфандру это не успокоило.

– У Свенельда в Киеве всюду глаза и уши, – молвила она. – Этот старый прощелыга наверняка перескажет Святославу твои дерзкие речи, свет мой. Наушники Свенельдовы, я уверена, за каждым шагом твоим следят, а ты порой так неразумен в речах и поступках, Владислав.

– Что же мне, от страха трястись, дожидаясь Святославовой немилости? – раздраженно сказал Владислав и поднялся на ноги. – Я и Святославу прямо в очи молвил все, что хотел, за что он и спровадил меня из войска. Ни перед кем я не лебезил и не собираюсь!

– Молвить смелые речи – это одно, а творить подлые дела совсем другое, – с некой долей поучения проговорила Сфандра. – За убийство печенежских заложников Святослав тебе жестоко отомстит, коль прознает, что сие твоих рук дело. С огнем играть опасно, сокол мой.

Владислав оглядел Сфандру долгим странно-оценивающим взглядом. Сфандра стояла перед ним нагая, обняв себя за плечи и неловко переступая босыми ногами. Ее растрепанные косы придавали ей женственного очарования, в таком виде Сфандра выглядела гораздо моложе своих лет.

– Тебе бы не юбку носить, а в советниках ходить у отца моего, – без улыбки промолвил Владислав. – Вот такая-то жена и нужна мне, красивая и смышленая!

Владислав властно привлек Сфандру к себе.

– Погоди, милый! – Сфандра уперлась руками в грудь Владислава. – Нам нужно обсудить, как ловчее умертвить печенежских заложников и не навлечь подозрение на тебя.

– Пустое! – Владислав беспечно рассмеялся. – У нас еще будет время для этого. Меня ведь никто не торопит. Ежели Святослав сложит голову в битве, так этих заложников и вовсе можно будет не убивать. Тогда от них живых проку будет больше.

– Разумные слова, – прошептала Сфандра, покоряясь воле Владислава и подставляя ему свои алые уста.

Глава 6

Тмутаракань

Стояло лето 966 года…

Четыреста ладей Свенельда, спустившись по Днепру к морю, задержались в Олешье, торговом городе уличей, расположенном близ днепровского устья. Многие наспех построенные насады в пути дали течь. Починка судов заняла около двадцати дней. По этой причине флотилия Свенельда с большим опозданием прибыла в Тмутаракань, где ее поджидал Святослав. Свенельд, добиравшийся до Тмутаракани по штормовому морю, выглядел измученным. И все его войско после морской болтанки валилось с ног.

Дворец хазарского тадуна, возведенный из белого и розового камня, поразил старого варяга толщиной стен, прочностью обитых медью дверей, великолепием внутренней отделки; было видно, что здесь потрудились зодчие из страны ромеев. Во всем чувствовался византийский стиль! Но еще более Свенельда поразил внешний вид Святослава, который наголо обрил голову, оставив на макушке длинную прядь. В левое ухо князя была вдета золотая серьга, украшенная драгоценным камнем карбункулом и двумя жемчужинами.

Свенельд так изумился этой перемене в облике Святослава, что даже забыл поприветствовать князя.

– Очам не верю, княже! – воскликнул старый варяг. – Почто же ты остригся, как степняк? Пристало ли такое русскому князю! Кто же надоумил тебя на эдакое безрассудство?

– Сядь, воевода. И не ворчи! – Святослав указал Свенельду на стул. – За Тмутаракань мне пришлось с касогами сражаться. Надо признать, храброе племя! Касоги изгнали хазар из Тмутаракани еще несколько лет тому назад. Хазары сражались за Тмутаракань ожесточенно, однако касоги их одолели. Свою ставку верховный касожский князь держит в городище Чангир недалече отсюда, на берегу Кубани. Своего верховного князя касоги называют ак-ябгу, что означает «белый князь». Городище Чангир мне пришлось брать штурмом, а главного касожского князя я убил в поединке.

После этого мне покорились все прочие князья касогов. По обычаю этого племени, жена и дети убитого мною верховного князя достались мне как военная добыча. Касоги признали меня своим верховным князем. Потому-то я и остригся наголо и вставил серьгу в ухо, ибо так принято у касожской знати. Все касожские князья бритоголовые, ты сам это скоро увидишь, воевода. А серьгу эту носил прежний ак-ябгу, сраженный мною в честном поединке. – Святослав коснулся серьги в своем ухе указательным пальцем. – Эта серьга передавалась от одного верховного князя к другому, а первым ее владельцем был Инал, родоначальник всех князей касожских. Вот так-то, воевода.

– Печенеги тоже бреют головы наголо, – проворчал Свенельд, – и серьги носят. Тебя, княже, стало быть, и за печенежского князя принять можно. Про касогов на Руси не слыхали, а вот печенежские обычаи русичам ведомы. Увидят тебя киевляне в таком виде и скажут, мол, сдурел наш князь! Обычаи степняков ставит выше своих славянских! Что жена-то твоя скажет, княже? Что мать твоя подумает?

– А я в Киев возвращаться не собираюсь, – заявил Святослав. – Мой стол княжеский ныне здесь, в Тмутаракани. Мне сей город по сердцу! Земля тут плодородная, солнца много, рыбы в Кубани навалом. Опять же море рядом, Таврида под боком, до Кавказа рукой подать. Торговля здесь идет бойкая, купцы ромейские, арабские, персидские и всякие другие слетаются сюда, как мухи на мед, каждое лето. Дворец у меня, сам видишь, какой благолепный! Не чета киевскому терему. – Святослав обвел рукой вокруг себя. – Вот перевезу сюда Предславу и сыновей, заживу, как сыр в масле!

– Поедет ли Предслава в эту Тмутаракань? – Свенельд с сомнением покачал головой. – Для нее здесь чужбина. Ей и в Киеве неплохо живется! Опять же мать твоя…

– Что ты заладил, воевода! Мать да мать, иль я отрок несмышленый! – рассердился Святослав. – Ступай, проспись. Завтра поговорим.

Свенельд неловко поклонился и ушел, недовольно хлопнув дверью.

Но и следующая встреча Свенельда и Святослава получилась безрадостная. Святослав пригласил Свенельда к себе на застолье, на котором помимо русских воевод присутствовали и касожские князья.

Старому варягу касоги сразу не понравились. Все они были бритоголовые и горбоносые, по-славянски не разумели, тараторили что-то по-своему. Молодой толмач-хазарин переводил все сказанное касогами на славянский язык. Святослав обращался к касогам на печенежском языке, который все они неплохо понимали. Одеты касоги были в короткие кафтаны из цветастого бархата, у каждого за широким поясом торчало по два кинжала. Пальцы касогов были унизаны драгоценными перстнями, на шее в два-три ряда лежали золотые ожерелья. Роста касоги были невысокого, но широки в плечах и мускулисты.

По лицам русских воевод Свенельд видел, что им не доставляет особого удовольствия общение с касогами, которые только и делают что похваляются, но они терпят этих шумных гостей, потворствуя прихоти Святослава. Речь за столом в основном шла о готовящемся походе на Саркел. Эта хазарская крепость на Дону таит в себе немалые богатства, ведь мимо нее донским водным путем каждое лето идут торговые караваны от моря до Волги и обратно. Эту крепость построили хазарам ромеи больше ста лет тому назад. С той поры Саркел ни разу не был взят врагами, хотя под его стенами побывали и арабы, и аланы, и печенеги… Доходили до Саркела и славянские рати на многовесельных ладьях по пути на Волгу, но ни с чем уходили восвояси.

Касоги обещали Святославу привести десять тысяч всадников. Они уговаривали Святослава после взятия Саркела идти войной на зихов, живущих на морском побережье у западных отрогов Кавказа.

В стране зихов нет городов, зато много богатых селений, жители которых делают прекрасное вино из винограда и добывают в реках золотой песок. Ромеи уже проникли в Зихию, понастроив там христианских храмов.

Святослав внимал касогам с живейшим интересом, не слушая предостережений Свенельда, который настаивал на том, что для русичей главное – это победить хазар. Распри касогов с зихами не должны волновать Святослава.

После застолья Свенельд разговорился с Икмором и Сфенкелом. Все трое вышли в крытую галерею, идущую по периметру всего второго яруса дворца. С галереи открывался вид на белокаменные дома и красные черепичные крыши, напоминавшие отсюда, с высоты, красный ковер с зелеными вкраплениями пышных садов и отдельных деревьев во дворах горожан.

– Что тут у вас происходит? – негодовал Свенельд. – Я совсем не узнаю Святослава! Какими бреднями набита его голова! Неужели вы допустите, чтобы Святослав вокняжился в Тмутаракани среди хазар и касогов!

– У Святослава нелады со старшей дружиной, – сказал Сфенкел, понизив голос. – Боярам не нравится, что Святослав привечает печенегов, касогов, ясов… Еще Святослав набирает в войско бывших славянских рабов, из коих немало выходцев с Дуная и Балкан. Эти ратники не рвутся на Русь, ибо там для них чужбина. Они убеждают Святослава отвоевать лучшие земли между Кубанью и Доном, основать здесь славянское государство и прибрать к рукам всю здешнюю торговлю.

– Есть и такие отчаянные головы, которые советуют Святославу отнять у ромеев Тавриду, – вставил Икмор, – там тоже богатая торговля и земли неплохие.

Свенельд раздраженно всплеснул руками.

– Вы-то почто молчите? – набросился он на воевод. – Почто не вразумляете Святослава? Иль не видите, что по молодости лет Святослав не разумом живет, а душевными порывами.

– Зря ты нас коришь, старина, – хмуро промолвил Сфенкел. – Мною не раз говорено Святославу, что не обретет он счастья на чужой земле. Киев – его отчина! Туда он и должен вернуться.

– И я о том же молвил Святославу, – признался Икмор, – токмо глух он к моим увещеваниям. Поэтому я больше и не суюсь к нему со своими советами! – Икмор махнул рукой.

– У Святослава от старшей дружины появились недомолвки, – опять заговорил Сфенкел. – Святослав понабрал себе новых советников, вроде купчишки Авдея. Эти советнички поют Святославу песни про стародавние времена, когда в низовьях Днепра и Южного Буга процветала держава славян-антов. Да еще советники эти тешат Святослава былинами про новгородского князя Бравлина, который задолго до Рюрика приходил с дружиной в Тавриду и отобрал у ромеев берега морские…

– От этих-то россказней на Святослава словно затмение нашло! – проговорил с досадой Икмор. – Обуревают его мысли о создании славянского княжества на берегу моря. Святослав говорит, что славяне жили в сих краях еще до прихода сюда авар и хазар, мол, кочевые племена изгнали отсюда славян. Ныне пришла пора вернуться сюда славянам.

– А в Киеве, значит, пущай древляне княжат, так, что ли? – рявкнул рассерженный Свенельд. – Вот Улеб-то обрадуется, коль прознает о затее Святослава! Вся свора крещеных бояр киевских возликует от такого известия!

– Что делать-то, старик? – спросил Сфенкел.

– Да уж не сидеть сложа руки! – сверкнул глазами Свенельд и зашагал прочь.

Глава 7

Саркел

Мофаз осознал в полной мере всю опрометчивость данного Иосифу обещания быть с ним до конца, только когда реальная опасность раскинула свои черные крылья над его головой. Стремительный бросок через степи к Итилю вымотал непривычного к верховой езде Мофаза настолько, что в конце пути он уже был не в состоянии ни стоять, ни сидеть. В стычках с русами, которых воины Иосифа преследовали по всему городу, Мофаз участия не принимал, отлеживаясь в каком-то доме возле пристани.

Когда арсии и гузы шарили во дворце кагана, а телохранители Иосифа сгоняли на площадь перед дворцом молодых женщин, которых они хватали повсюду и связывали длинными вереницами одну к другой, Мофаз и тогда был не у дел. Он готовил целебные отвары и делал примочки к своему болящему измученному телу. Когда Мофаз смог передвигаться самостоятельно, без палки, Иосиф поручил ему осмотреть всех пленниц и отобрать только тех, кто имел безупречную внешность и крепкое здоровье. Долгое время находясь подле кагана, Мофаз сильно поднаторел во врачевании, поскольку ему приходилось лечить самого кагана, а также его многочисленных жен и наложниц. Два дня Мофаз осматривал пленниц, которых слуги Иосифа заставляли раздеваться донага. Из семи сотен пленниц Мофазом было отобрано четыреста пятьдесят самых крепких и красивых.

На обратном пути из Итиля, когда отряд Иосифа настигли печенеги, Мофаз находился в обозе. Он и не думал сражаться с печенегами, помышляя лишь о бегстве. Охранявшие обоз гузы расстреляли все стрелы, отгоняя наседающих печенегов, потом гузы обратились в бегство, прихватив кто что смог из богатств каган-бега. Мофаз прибился к гузам и сумел спастись.

Сатук, военачальник гузов, решил добраться до Саркела, где стоял гарнизон наемников-гузов. Сатук предложил Мофазу возглавить находившихся в Саркеле хазар. «Ведь ты – кендер-каган, второе лицо в хазарском государстве после каган-бега, – сказал Сатук Мофазу. – Я стану твоей правой рукой. В Саркеле я уже бывал, это очень сильная крепость! Там можно отсидеться и переждать беду». Предложение Сатука показалось Мофазу заманчивым. Он согласился без долгих раздумий.

В переводе с хазарского Саркел означает «Белая башня». Такое название крепости дали еще возводившие ее строители, среди которых было немало хазар. Крепость была выстроена из белого кирпича. Саркельское городище находилось на невысоком широком мысу, река Дон в этом месте образовывает небольшую излучину. Мыс был отрезан от прилегающей части речного берега широким и глубоким рвом, по краю которого проходил высокий вал. Северная оконечность мыса была отделена вторым рвом, за которым и возвышалась кирпичная крепость. Стены Саркела были восемь локтей толщины. По углам крепости возвышались массивные четырехугольные башни, на десять локтей выступавшие за наружные линии стены. Кроме угловых, самых высоких башен, были еще башни вдоль стен крепости. В двух из них – с северной и западной сторон – находились ворота в виде пролетов, закрывавшихся деревянными створами, окованными железными полосами.

Внутри крепость была разделена поперечной стеной в шесть локтей толщиной. Находившиеся в крепости кирпичные постройки располагались таким образом, что делили каждую из двух ее частей еще на две части. В восточной части крепости, в которую не было наружных ворот, а вели двое ворот в поперечной стене, находился небольшой дворец здешнего тархана, сокровищница, арсенал, а также две огромные высоченные башни, с которых можно было обозревать всю округу и бескрайние степи за Доном. Одна из башен примыкала к дворцу, другая замыкала собой юго-восточный угол крепости.

Стоящее в Саркеле войско было невелико. Это был отряд так называемых белых хазар численностью в триста воинов и четыреста наемных гузов.

Белые хазары отличались от хазар, живущих на Волге и в Серире, своим внешним видом, они были светловолосые и голубоглазые, выше ростом и стройнее. Диалект белых хазар заметно отличался от языка хазар, живущих к востоку от них. Язык белых хазар был схож с языком степных ясов и черных болгар, осевших в этих краях сразу после ухода на запад гуннской орды. Кое-кто называл белых хазар потомками тех готов, которые переждали гуннское нашествие в горах Тавриды, а потом смешались с пришедшими сюда кочевыми тюркскими племенами. Кто-то полагал, что белые хазары и есть потомки тавроскифов, от которых получил свое название полуостров Таврида. Сами белые хазары не считали себя выходцами из готов или тавроскифов, они считали себя ядром хазарского племени и по своему укладу более тяготели к оседлой жизни, в отличие от восточных хазар.

После того, как самые крупные города белых хазар Самкерц и Тмутаракань были захвачены ромеями и касогами, множество белых хазар нашли пристанище в Саркеле. Здесь никогда не было наместника-тадуна, но всегда был военачальник-тархан, возглавлявший местный гарнизон.

Изначально крепость Саркел, возведенная у переправы через Дон, должна была контролировать сухопутные караванные дороги с Кавказа на Русь и с Волги на Дон. Для купцов Саркел был перевалочным пунктом, где они могли передохнуть, купить лошадей или верблюдов, могли нанять воинов-хазар для охраны караванов. С той поры, как расцвела речная торговля, Саркел из крепости превратился в город. Весь мыс между Доном и большим рвом постепенно был застроен домами ремесленников и купеческими подворьями. Кроме хазар в Саркеле проживало много греков и славян. Ныне вся жизнь Саркела была сосредоточена вокруг речной пристани, куда причаливают суда торговых гостей, идущих по Дону к Волге и с Волги к морю.

Даже при беглом осмотре Саркельская крепость произвела на Мофаза весьма благоприятное впечатление, особенно его поразили высота двух башен в цитадели и толщина крепостных стен. Крепостные сооружения показывал Мофазу здешний тархан, которого звали Талаш. Это был опытный воин, весь покрытый шрамами, суровый и немногословный.

Сатук ужом вился вокруг Мофаза, нагонявшего на себя важный вид. Он старательно показывал Талашу, что отныне в Саркеле будет главенствовать кендер-каган, а он, Сатук, самый доверенный человек кендер-кагана. Однако Талаш сразу дал понять Мофазу и Сатуку, что он в Саркеле самый главный. И с ним лучше не спорить!

Мофаз, всегда робевший перед военачальниками, не выразил ни малейшего протеста по этому поводу. Заносчивый Сатук надеялся, что предводитель наемных гузов Шевяк вступит с ним в негласный сговор против неуступчивого тархана. Однако живущие в Саркеле гузы давно обзавелись здесь семьями, переженившись на хазарских и славянских женщинах. Был женат на хазаринке и Шевяк, который не собирался интриговать против Талаша. Выступать с позиции силы Сатук не мог, так как у него было всего около сотни всадников.

Когда началась пора осенних дождей, в Саркеле нежданно-негаданно объявился конный отряд хазар, сумевших вырваться из Семендера. Возглавлял отряд Рафаил, один из сыновей кагана. Рафаилу было всего двадцать лет. Вместе с Рафаилом была его юная жена Кейла, дочь Бецалела.

Рафаил поведал Талашу и Мофазу о том, как русы ворвались в Семендер, как в битве с ними погиб Бецалел, как много пало хазар в сече, предпочитая смерть плену. Бецалел знал, что Семендер обречен, поэтому он взял слово с Рафаила, что тот обязательно спасет его дочь от плена и позора. Когда сражение шло уже на улицах города, несколько хазарских беков, и с ними Рафаил, решили пробиваться в горы. Кейла превосходно ездит верхом. Рафаил посадил жену на резвую лошадь, и они поскакали прочь из города. За ними долго гнались печенеги, стреляли вдогонку из луков. Хазарам было нечем стрелять, у них давно кончились стрелы. Беглецы укрылись в лесу, затем перевалили через Чорский хребет и оказались в стране лезгин. Там и помимо них было множество беженцев из Серира.

Много дней отряд Рафаила шел к Дону, далеко обходя кочевья печенегов, занявших все прикумские пастбища хазар. К началу зимней стужи, сковавшей льдом реку Дон, до Саркела добрались еще несколько сотен хазар, бежавших из Серира.

* * *

Зима прошла в тревоге и ожидании утешительных вестей. Вот растаяли снега, зазеленела молодой травой широкая степь. Отгремели майские грозы, отшумели теплые ливни. Наступили самые долгие дни в году. Ни один торговый корабль не подошел к Саркелу со стороны моря, не спустился вниз по Дону от волока близ волжских берегов.

– Русы засели в Итиле и не пропускают торговые караваны с Волги на Дон, – отвечал Талаш на беспокойные расспросы Мофаза. – Святослав с войском стоит в Тмутаракани, поэтому купцы не могут пройти к Лукоморью. Это неспроста. Русы собираются напасть на Саркел. – У Мофаза душа ушла в пятки.

– Что же делать? – залепетал он. – Надо же что-то делать!

– Если ты говоришь о бегстве, то бежать нам некуда, – мрачно усмехнулся Талаш. – Итиль занят русами. Семендер и Беленджер в руинах. В Тмутаракани – Святослав. Касоги и аланы побеждены Святославом. В верховьях Дона и на Северском Донце засели печенеги. Если пытаться пробиваться на юг, к Чорскому проходу, то опять же не миновать кочевий печенегов в прикумских степях.

Мофаз в отчаянии схватился руками за голову.

– Это крах! Мы все тут погибнем! Русы и печенеги скоро вырежут всех хазар под корень!

В конце июня трое ширванских купцов с товарами на двадцати верблюдах степным шляхом подошли к Саркелу с юга. Талаш пригласил торговцев в свои покои, желая побеседовать с ними. Беседа протекала в трапезной, куда также были приглашены Мофаз, Шевяк и Рафаил с Кейлой.

Сначала купцы рассказали Талашу о распре из-за Дербента между Абд ал-Маликом из рода Хашимитов и лезгинским царем Хашрамом. Потом разговор зашел о савирах, бежавших из Серира от ярости русов и занявших земли по реке Куре, оттуда савиров теперь пытается изгнать картлийский царь Баграт.

Неожиданно Кейла вмешалась в беседу, обратившись к одному из купцов. Перед этим она какое-то время пристально разглядывала его.

– Я вижу на твоей руке перстень, уважаемый, – волнуясь, проговорила юная хазаринка. – Откуда он у тебя?

Купец смутился.

– Перстень достался мне в наследство от отца, – прозвучал ответ.

Кейла вскочила с мягких подушек, голос ее зазвенел от негодования:

– Это неправда! Не пристало мужу с сединой в бороде лгать!

– Я говорю правду, дитя мое, – промолвил купец. – Это мой перстень. Могу поклясться чем угодно.

– Ах так! – Кейла сорвала со стены, увешанной оружием, тугой лук. Другой рукой она выдернула из колчана стрелу. – Молви правду или расстанешься с жизнью!

Не слушая протестующих возгласов мужа, Кейла наложила стрелу на тетиву и прицелилась в седобородого купца. Тот побледнел.

– Молви правду! Ну! – настаивала Кейла, медленно натягивая тетиву. Было видно, что с луком она обращаться умеет.

– Скажи ей правду, Абдурахман. Скажи!

– Не бери греха на душу, брат. Сознайся! – взмолились два других купца, тормоша Абдурахмана за локти с двух сторон.

– Ладно, я признаюсь! – Абдурахман поднял руку, заслоняясь от нацеленной на него стрелы. – Опусти лук, девочка. Я скажу правду.

Кейла ослабила тетиву и опустила лук.

Мофаз, угощавшийся финиками, перестал жевать. Он был поражен поведением Кейлы! Шевяк взирал на Кейлу с восхищенной улыбкой. Ему бы такую дочь! Рафаил пребывал в полнейшем недоумении. Супруга позорит его перед уважаемыми людьми! И только Талаш был невозмутим. Он сверлил седобородого купца подозрительно-настороженным взглядом.

– Четыре дня тому назад мы наткнулись в степи на человека, – вновь заговорил Абдурахман, не смея поднять глаз. – Он был худ и бледен, как после долгой болезни, его немытые спутанные волосы свешивались ниже плеч. Одежда на нем была рваная и грязная. Свое имя он нам не назвал. Мы дали незнакомцу чистую одежду, помыли его и подстригли. У него был кинжал и вот этот перстень. По тому, как незнакомец держался с нами, мы поняли, что он знатного рода. К сожалению, он был совсем плох…

– Мы хотели накормить его, – вставил другой купец, – но он уже не мог жевать, тяжелая болезнь поразила его внутренности. Он мог пить, а есть не мог. Так и было, клянусь Аллахом!

– Да, Селим верно говорит, – промолвил Абдурахман, печально кивая головой в пестром тюрбане. – Когда мы наткнулись на этого незнакомца, он еле-еле стоял на ногах, а на другой день он уже и стоять не мог. До вечера он ехал на верблюде, пребывая в полузабытьи. Когда мы стали располагаться на ночлег, незнакомец умер. Мой конюх закопал его недалеко от караванной тропы. Перстень я взял себе, а кинжал…

Абдурахман взглянул на Селима.

– Кинжал у меня. – Селим закивал головой в чалме. – В моей сумке. Мой слуга сейчас принесет его сюда.

Мальчик-слуга живо сбегал за кинжалом. При виде кинжала у Мофаза отвисла нижняя челюсть: это был кинжал Иосифа! Рафаил с волнением взял кинжал в руки, осторожно вынул его из позолоченных ножен, украшенных грифонами. Такой кинжал был только у хазарского царя!

Абдурахман снял с пальца золотой перстень и передал Кейле. Она взяла его со слезами на глазах.

– Как ты запомнила этот перстень? – обратился к жене Рафаил.

– Этот перстень был на руке у дяди Иосифа, когда он прощался с моим отцом и со мной перед тем, как уйти с конницей из Семендера, – прерывающимся от еле сдерживаемых рыданий голосом промолвила Кейла.

– Быть может, Иосифа можно было спасти, а эти негодяи убили его, позарившись на золотое кольцо и кинжал! – сердито проговорил Мофаз, ткнув толстым пальцем в купцов. – Я не верю им!

Купцы принялись клясться, что не убивали того странного незнакомца. Они взывали к милосердию Талаша, напоминали ему о священном на Востоке обычае гостеприимства: любой гость – лицо неприкосновенное!

– Уважаемые, – сказал Талаш, – незнакомец, которого вы повстречали в степи, был большим человеком среди хазар. Он был хазарским царем. И похоронить его нужно по-царски. Один из вас отправится с моими людьми к месту той стоянки, где было предано земле тело каган-бега. – Талаш повернулся к Рафаилу и Кейле. – Я распоряжусь, чтобы в одной из крепостных башен был сооружен склеп, там мы и погребем прах Иосифа.

Из купцов в дорогу собрался Абдурахман со своим конюхом. Талаш отрядил в путь пятерых воинов во главе с Рафаилом, которому предстояло на месте опознать труп незнакомца. У Талаша теплилась слабая надежда, что встреченный купцами бродяга вовсе не Иосиф. Перстень и кинжал бродяга мог подобрать на месте той роковой битвы хазар с печенегами, свидетелями которой были Мофаз и Сатук. Маленький отряд в тот же день покинул Саркел.

Поиски затерянной в степи могилы затянулись. Лишь на восьмой день Абдурахман и его конюх смогли наконец отыскать место той самой стоянки. Сначала они проехали мимо этого места, а когда сообразили, то вернулись назад. Могила оказалась разрытой шакалами. Звери растерзали труп, разорвав его на части. Сильно обглоданная голова валялась отдельно от тела. Над местом этого страшного пиршества висело зловоние разлагающейся плоти.

Рафаил долго осматривал человеческие останки, замотав рот и нос куском полотна. По волосам на голове мертвеца, по пальцам рук, по другим ведомым ему одному приметам Рафаил определил, что сей растерзанный прах принадлежит Иосифу, последнему каган-бегу хазар. Останки Иосифа были уложены в кожаный мешок, который навьючили на лошадь.

Обратный путь занял меньше времени. Когда взору Рафаила открылся широкий серебристый Дон с песчаными отмелями, его сердце екнуло и застыло в груди. От города, лежавшего на другом берегу реки, осталось огромное пепелище. Над пепелищем возвышались белые стены и башни крепости. Возле распахнутых ворот виднелись русы в белых портах и рубахах, они что-то грузили на повозки. Большой конный отряд русов выходил из Саркела, направляясь куда-то. На башнях крепости сверкали видимые издалека красные щиты славянской стражи. На одной из самых высоких башен развевался желто-черный славянский стяг. Рафаил и его люди повернули коней к тростниковым береговым зарослям.

Абдурахман был намерен ехать в Саркел, чтобы узнать об участи своего каравана.

– Извести меня, если сможешь, о том, как пал Саркел, – сказал Рафаил торговцу. – Постарайся также узнать, что сталось с моей женой.

Абдурахман отсутствовал два дня. На третий он сам разыскал Рафаила в донских плавнях. Со слов Абдурахмана выходило, что русы захватили Саркел с налета ранним утром. Защитники крепости полегли в сражении почти все, в плену оказались только тяжелораненые воины. Талаш и Шевяк погибли в числе первых. Сатук сумел бежать. Мофаз и Кейла угодили в плен, как и множество прочих жителей Саркельского городища. Всех пленников русы погрузили на ладьи и отправили в Тмутаракань, туда же русы отвезли взятые в Саркеле сокровища. Караван Абдурахмана русы тоже разграбили, а двух других купцов отпустили с миром на все четыре стороны.

Абдурахману ничего не оставалось, как возвращаться ни с чем обратно в Ширван. Купец предложил Рафаилу ехать вместе с ним, но Рафаил отказался.

– Я поклялся на могиле каган-бега сражаться с русами, покуда бьется мое сердце, – сказал Рафаил.

– Где же эта могила? – спросил Абдурахман.

– Теперь это знаю только я, – таинственно ответил Рафаил.

С падением Саркела завершилась эпоха существования Хазарского каганата, а племя хазар стало подобно листьям, гонимым ветром…

Глава 8

Месть хана Илдея

Святослав, одолеваемый замыслом похода на зихов, охладел к войне с хазарами, поэтому штурмовать Саркел пришлось Свенельду, проявившему в этом деле присущую ему смекалку. Несколько сотен молодых воинов-русов ночью переплыли Дон и затаились в большом крепостном рву, сидя по шею в воде. Затем люди Свенельда, одетые в хазарские одежды, примчались к Саркелу на взмыленных лошадях, якобы спасаясь от печенегов. Другой отряд воинов Свенельда изображал погоню, этот отряд был на низкорослых печенежских лошадях, в одеждах степняков и с их оружием в руках.

Саркельские хазары впустили мнимых беглецов в город, а сами вышли за ворота, чтобы отогнать печенегов в степь. Когда уловка Свенельда открылась, было уже поздно. Сидевшие во рву русичи проникли в городище, а затем и в цитадель. К полудню сопротивление хазар и наемников-гузов было сломлено.

Потери русов при взятии Саркела были столь малы по сравнению с потерями при осаде Беленджера и Семендера, что имя Свенельда обрело в русском войске ореол удачливости. Слава Святослава после Свенельдова успеха в Саркеле ушла в тень. Громкие победы Святослава были оплачены обильной кровью, это знали все.

Свенельд же малой кровью взял огромный Итиль и прекрасно укрепленный Саркел. Популярность Свенельда в войске была такова, что Святослав не мог принять ни одно свое решение без одобрения старого варяга.

В середине лета Святослав отдал приказ воеводе Перегуду погрузить на суда оставшиеся в Итиле богатства и идти на Русь Волго-Окским речным путем. Удерживать и дальше Итиль в своих руках Святослав, нацелившийся на завоевание Зихии, считал нецелесообразным.

В Саркеле Святослав оставил гарнизон, намереваясь в ближайшем будущем заселить Саркельское городище выходцами с Руси. Саркел должен был стать важнейшим звеном в цепи донских и приморских городов, отнятых Святославом у хазар и касогов. Святослав всерьез намеревался создать сильное славянское княжество между Кубанью и Доном со столицей в Тмутаракани. Нежелание многих соратников Святослава обустраиваться на завоеванных землях как у себя дома не останавливало князя. Святослав теперь все чаще советовался со знатными касогами, все больше времени проводил со своей новой касожской женой. Во дворце Святослава толпились послы из Аррана, Шираха, Лазики, Кахетии, Ширвана… Владетели Закавказья спешили заручиться дружбой Святослава, а заодно разведать, где именно намеревается продолжить свои завоевания воинственный князь русов.

В разгар подготовки похода в Зихию на Святослава посыпались тревожные известия. Вятичи напали на караван Перегуда в окских лесах и отняли часть военной добычи. С остатками дружины Перегуд с трудом добрался до Киева. Печенеги из орды Иртим совершили набег на земли северян, пожгли села и городки в Посемье. У древлян вспыхнула распря с дреговичами. Древляне осадили город Туров в земле дреговичей, но взять его не смогли и ушли в свои леса.

– Гляди, княже, – молвил Свенельд Святославу, – коль заратятся древляне и откажутся платить дань Киеву, Улеб с ними не совладает. Возьмут древляне твою отчину голыми руками. Воинов в Киеве мало, все войско тут, в Тмутаракани. Вот и печенеги осмелели, знают, что ты от Руси далече.

– Не возьму я в толк, почто хан Илдей на Русь исполчился, – недоумевал Святослав. – У меня же его родичи в заложниках. Их головами рискует Илдей, меч на меня обнажая.

– Илдей, может, выкупил своих родичей из плена, – сказал Свенельд, – а может, выкрал. Руки у него теперь развязаны. Так что, княже, жди от печенегов новой беды.

– Я к печенежским заложникам надежных людей приставил, – нахмурился Святослав, – не могли они на подкуп поддаться. И прозевать заложников тоже не могли!

– Неча догадками терзаться, княже, – решительно произнес Свенельд. – На Русь надо возвращаться без промедления! Коль промедлишь, растащат твои родовые владения враги или родственники твои.

Святослав послушал Свенельда и повелел воеводам готовить войско к возвращению домой. Пешая рать должна была следовать на Русь морским путем и далее вверх по Днепру. Конные полки во главе со Святославом пойдут к Киеву через степи.

* * *

Святослав сидел на троне из мореного дуба с высокой резной спинкой, перед ним с виноватым видом стоял боярин Гробой. Вдоль стен просторного тронного покоя на длинных скамьях восседали с одной стороны воеводы Святослава, ходившие с ним в далекий южный поход, с другой стороны – киевские бояре, длиннобородые и почтенные, рядом с ними Улеб.

– Ну что же ты замолк, боярин? – мрачно промолвил Святослав, взирая на Гробоя из-под нахмуренных бровей. – Веди свой рассказ дальше. Я внимательно слушаю тебя.

– На празднование Ярилина дня предложил кто-то из бояр позвать на застолье заложников-печенегов, почтить их, так сказать, достойным обращением, ведь хан Илдей, их родственник, помогал русским дружинам в войне с хазарами, – заговорил Гробой, не глядя на князя. – Пиршество было в моем тереме. Не могу сказать, из-за чего произошла ссора сына моего с печенегами. Гостей в трапезной много было, за всеми и не углядишь. Кто-то из печенегов ударил Владислава, а он был во хмелю… – Гробой глубоко вздохнул, словно собираясь с духом. – Во хмелю-то Владислав не знает никакого удержу, вспыхивает быстро, как лучина. В общем, сдернул Владислав со стены мой старинный меч и зарубил печенегов, всех троих.

Гробой опять тяжело вздохнул и умолк.

– Молви дальше, боярин, – сказал Святослав. – Чего ты замолчал?

– А чего говорить-то, княже. – Гробой осмелился взглянуть на Святослава. – Сына я в погреб посадил, чтобы он охолонул немного, а убитых печенегов их слуги увезли в степь.

– Где Владислав? – рявкнул Святослав. – Подать его сюда! Где этот злыдень?

– Нету в Киеве Владислава, – ответил Гробой. – Он, как узнал, что ты идешь сюда с полками, вскочил на коня и умчался незнамо куда. И вся дружина Владислава ушла вместе с ним.

– Скатертью дорога! – сердито обронил Улеб. – Без Владислава в Киеве тишь да благодать, а с ним были токмо ссоры да склоки!

– Твой непутевый сын, боярин, во время брани с хазарами постоянно воду мутил, – недовольно проговорил Святослав. – Я услал Владислава в Киев с глаз подальше, так он и здесь напакостил! Илдей никогда не простит мне сего злодеяния.

– Выдай Илдею Владислава, брат, – промолвил Улеб. – Пущай Владислав ответит за убийство заложников своей головой. Токмо так ты замиришься с Илдеем.

Гробой вздрогнул, будто его огрели плетью.

– Не по чести это – выдавать печенегам наших людей благородной крови! Печенеги творят еще больше злодеяний, сколько славян у них в неволе томятся, принимая всяческие унижения. Ханы о том речь не ведут, будто так и надо! Илдей по сути своей – степной волк. Дождался бы он, когда ему вернут из плена его родичей, и все равно напал бы на наши земли. А тут, глядите-ка, у Илдея повод для набега появился – надо мстить за убиенных родственников своих! В таком случае, у нас, русичей, поводов для истребления печенегов еще больше.

Киевские бояре и мужи градские поддержали Гробоя нестройными, но дружными голосами. Никто в Киеве не ждал добра от печенегов, никто этого добра от них и не видел!

Святослав громким властным голосом восстановил в покое тишину.

– Слушай меня, боярин, – обратился он к Гробою. – Из-за твоего сына я стал нарушителем клятвы, а ведь я клялся Илдею нашими богами. Выходит, я и перед нашими богами виноват. Такого я не прощаю. Повелеваю тебе разыскать Владислава, где бы он ни скрывался. Кровь заложников и на тебе, боярин. В твоем ведь тереме их убили. Не сыщешь Владислава, боярин, не быть Предславе княгиней. Спроважу ее в лесное захолустье и тебя вместе с ней, будете волчий вой по ночам слушать. Ступай!

Гробой удалился с поникшими плечами. Проходя мимо Улеба, Гробой метнул в него взгляд, полный ненависти. Улеб ответил на этот взгляд торжествующей усмешкой.

Не успел Святослав передохнуть после долгой дороги, вступив в свой княжеский терем, как пришло известие о печенегах, разбивших стан у реки Рось. Смерды, толпами бежавшие от степняков в Киев, рассказывали, что печенежскую орду возглавляет хан Илдей и его братья. Печенеги взяли в осаду сразу три пограничных городка на реке Роси.

Выяснив причину вражды к нему хана Илдея, Святослав отправил к печенегам посла, предлагая разойтись миром. Через своего посланца Святослав постарался объяснить Илдею, при каких обстоятельствах были убиты его сын и два племянника. Святослав обещал покарать убийцу Илдеевых родичей.

Илдей не пожелал договариваться миром, и Святославу пришлось спешно вести дружину на Рось. Печенеги были разбиты и отогнаны далеко в степь. Однако до подхода Святослава степняки успели разорить дотла два сторожевых городка, вырезав их защитников до последнего человека. Вот почему Святослав был так неласков с боярином Гробоем на собрании воевод и киевской знати.

* * *

Свою неприязнь к Владиславу Святослав перенес и на Предславу, оставив ее без подарков и знаков своего внимания. На ночь в опочивальню Святослава челядинцы приводили плененную в Саркеле знатную хазаринку Кейлу. Затем Святослав на несколько дней уехал в Вышгород к матери, но всем в княжеском тереме было ведомо, что большую часть времени князь проводит с Малушей в селе Будутине. Соглядатаи Предславы были и там. Раздраженная Предслава подступила к отцу, явившись к нему в дом.

– Святослав велел тебе разыскать Владислава, а ты и не чешешься! Сколь дней уже минуло. Иль полагаешь, остынет князь и простит Владислава, так?

Сидевший за столом Гробой потянулся к чаше с хмельным медом, но Предслава резким движением руки смахнула чашу на пол.

– Что, решил в хмельном питье горести свои утопить? – с недовольной усмешкой проговорила она.

Гробой грохнул по столу кулачищем.

– Ты норов-то умерь, дочь! Где твое почтение к отцу? Думаешь, ты – княгиня, так тебе все дозволено!

– Это ныне я – княгиня, а кем завтра буду – неведомо, – злобно прошипела Предслава прямо в лицо Гробою, раскрасневшееся после обильных возлияний. – Святослав ныне на расправу крут. Не люба я ему, а все из-за братца моего бестолкового, кол ему в глотку!

– Не смей такое про родного брата молвить, негодная! – рассердился Гробой. – Беду накличешь! Обойдется все, вот увидишь. Святослав вспыльчив, но не злопамятен. Уже осень на носу, печенеги скоро за Дон откочуют, оставят нас в покое. Тогда можно будет привести Владислава к Святославу.

– Гляди, отец, – пригрозила Предслава, – коль Святослав сошлет меня с глаз долой и возьмет себе другую жену, этого я никогда не прощу ни тебе, ни Владиславу. Своей рукой вам обоим очи выколю!

Мать Предславы, сидевшая на стуле у окна, услышав такое из уст дочери, закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Глава 9

Верхуслава

Боярин Гробой рассчитывал на поддержку Свенельда, своего давнего соратника, с которым он ходил в походы еще при князе Игоре.

Ладьи Свенельда, нагруженные богатой добычей, подошли к Киеву в конце сентября. Святослав пребывал в Киеве уже больше двадцати дней.

Свенельд и не подумал заступаться за Владислава. Старый варяг у днепровских порогов встречался с ханом Хецу. Тот поведал Свенельду, что Куря сговаривает печенежских ханов разбить орду хана Туганя и идти на Киев. Воевать с Туганем согласны многие печенежские вожди, но враждовать со Святославом ханы опасаются. С Курей заодно лишь Илдей и Шиба. Куря с Илдеем могут выставить около двадцати тысяч всадников, а у Шибы воинов немного, всего около четырех тысяч.

– Если бы не пьяная выходка Владислава, печенежские заложники остались бы живы и хан Илдей не объединился бы с Курей, – недовольно выговаривал Гробою Свенельд. – Печенеги не опасны для Руси, покуда они разобщены. Но любой, даже временный союз печенежских ханов – это страшная сила!

Все, кто раньше дорожил дружбой с Гробоем, теперь сторонились его, как чумного. Не привыкший к такому обращению, Гробой злился, но поделать ничего не мог. Сына он и не пытался искать, ибо прекрасно сознавал, что добровольно Владислав встречаться со Святославом не станет, а принудить его силой у Гробоя не было возможности. У Владислава было втрое больше гридней, чем у Гробоя.

Тайная союзница Владислава Сфандра почему-то была уверена, что ее возлюбленный подался в степи, к печенегам. Она была совершенно ошеломлена тем развитием событий, какого они с Владиславом всячески хотели избежать. Сфандра не присутствовала на том злосчастном пиру, на котором Владислав запятнал себя кровью убитых им заложников. Теперь Владиславу следовало думать не о киевском троне, а о спасении собственной головы.

Свенельд, занявшийся улаживанием раздоров между древлянами и дреговичами, неожиданно наткнулся на след Владислава. Оказывается, Владислав побывал и у древлян и у дреговичей, пытался поднять здешнюю знать против Святослава, но ничего не добился и ушел к волынянам на Западный Буг. Волыняне не платили дань Киеву, это было сильное славянское племя, окруженное воинственными соседями. С севера волынян теснили ятвяги, с запада – поляки. На востоке могучей горой стояла Киевская Русь.

Святослав хотел было отправить к волынянам посла с требованием выдать Владислава, но в это время случилось событие, помешавшее Святославу осуществить это намерение.

Когда землю укрыл первый снег, в Киев с небольшой свитой приехала Верхуслава, дочь князя вятичей. Святослав не забыл Верхуславу и очень обрадовался ее приезду. Святославу было непонятно, почему Земомысл, отец Верхуславы, вдруг нарушил заключенный договор и разграбил караван Перегуда, проходивший окским речным путем с Волги на Днепр.

– Отца моего нет в живых, – поведала Верхуслава Святославу, – его убили мои двоюродные дядья. Старший из них Росволод стал князем вятичей. Это Росволод пограбил ладьи Перегуда близ Мурома. Он же призывает вятичей не подчиняться Киеву. Росволод засел в Рязани, возводит там сильную крепость. Не весь народ вятичей готов признать Росволода князем, поэтому Росволод ушел из Мурома в Рязань, где у него сторонников больше. Братья мои не сложили оружия, помощь им нужна.

Верхуслава стала просить Святослава исполчить войско на Росволода, дабы вернуть княжескую власть в земле вятичей роду Земомысла. Верхуслава заверяла Святослава, что ее родственники согласны платить дань Киеву и соблюдать договор, заключенный Земомыслом с киевским князем.

Святослав пообещал Верхуславе помочь ее братьям свергнуть Росволода.

– По весне поведу полки на Оку, – сказал князь.

Глава 10

Битва у Девичьей Горы

Уходя в поход на вятичей, Святослав опять оставил блюстителем своего трона Улеба. На этот раз Улебу было доверено сильное войско на случай печенежского вторжения.

Время весеннего сева прошло спокойно, наступило лето…

В начале июня у славян проходят Русальи игрища. По поверью, в эти дни русалки выходят на сушу из рек и озер, водят хороводы при свете месяца, празднуют свои свадьбы, пляшут и поют. Там, где русалки устраивают свои игрища, трава становится зеленее и цветы расцветают невиданной красотой. В эти дни никто из славян не осмеливается работать, особенно возле рек, чтобы не навлечь на себя гнев русалок. У славян это был женский праздник. Замужние женщины на рассвете уходили в рощи, водили там хороводы и пели песни. На эти лесные торжества женщины приходили с распущенными волосами, босые, в длинных белых платьях из льна.

Незамужние девушки в Русальи дни плетут венки и бросают их в воду, чтобы погадать о замужестве. В лесу близ реки девушки заводят хороводы и пляски вокруг костра, при этом все участницы этих игрищ должны быть нагими, с расплетенными косами. Гадая на богатого жениха, девушки прыгают через костер и развешивают в лесу на деревьях венки из полевых цветов.

Во время Русальего праздника к пограничной реке Рось прихлынула на быстрых лошадях печенежская орда. Степняки появились внезапно, перейдя вброд речку Рось, они рассыпались широкой облавой по окрестным селам. В рощах и на лугах печенеги пленили множество женщин. В деревнях печенеги забирали скот и лошадей, смердов, пытавшихся отстоять свое имущество, степняки безжалостно убивали. Опустошенные села печенеги предавали огню. Печенегам было известно, что Святослав ушел из Киева воевать с вятичами, поэтому степняки не торопились уходить в степи с захваченной добычей.

Едва до Киева дошла весть о набеге печенегов, Улеб без промедления велел седлать коней и скликать пеший полк. Всем пешцам Улеб приказал садиться в насады и спускаться вниз по Днепру до реки Рось, сам повел конную дружину к объятому пожарами пограничью вдоль днепровского берега.

Печенеги гнали связанных длинными вереницами славянских пленниц к своему становищу, когда на них вылетели из леса конные русские богатыри с боевым кличем: «Росс!.. Росс!..»

Русичей было гораздо меньше, чем печенегов, но они, пользуясь внезапностью, привели степняков в смятение. Сражение развернулось у села Сахновка, рядом с которым возвышался большой холм, поросший лесом.

Дружинники Улеба рассекали кинжалами путы на руках у пленниц и велели им бежать к лесу. Обретя свободу, девушки гурьбой понеслись по склону холма к тенистым кущам соснового бора. Многие из пленниц были совершенно обнажены, их нежные белые спины и плечи, округлые бедра сверкали на солнце; девушки по колено утопали в траве, расцвеченной желтыми метелками сурепки и голубыми васильками, их растрепанные светло-русые волосы развевались на бегу, как гривы несущихся вскачь лошадей.

Улеб был не очень ловок во владении мечом, но он был силен и напорист, им двигало дерзновенное стремление превзойти воинской славой Святослава. Столкнувшись в сече с печенежским ханом, которого окружали могучие батыры, Улеб с безумной отвагой лез прямо на вражеские копья. Получив рану в бедро, Улеб только вздрогнул, но не опустил меча. Батыры валились один за другим прямо под копыта Улебова коня. Дружинники, как могли, прикрывали Улеба щитами от печенежских стрел и сабель, не отставая от него ни на шаг.

Печенежский хан, отбиваясь от Улеба, норовил пуститься в бегство, видя, что русы скоро окончательно сомнут его конный отряд. Тяжелый меч Улеба постоянно сталкивался с вовремя подставленной саблей хана или громыхал по круглому ханскому щиту. Противник Улеба обладал отменной сноровкой! Стиснув от злости зубы, Улеб вновь сделал широкий замах, нацелившись на шею печенега. Хан ловко увернулся. Меч Улеба, просвистев на мизинец от головы хана, отсек голову его лошади, которая завалилась набок. Нога хана запуталась в стремени.

– Вяжите его, да покрепче! – Улеб кивнул гридням на барахтающегося в залитой кровью траве хана.

Два дружинника, навалившись на знатного печенега, стали вязать ему руки. При этом с головы хана свалился шлем с металлическими глазницами.

– Эге! Да это же сам Илдей! – радостно воскликнул Улеб, удерживая на месте разгоряченного коня. – Ну, здравствуй, друже! Давненько мы не виделись с тобой. Извини, что встречаю тебя без медов и караваев.

Улеб торжествующе расхохотался, обнажив белые крепкие зубы.

Эта битва с печенегами запомнилась русичам спасением множества славянских полонянок. Холм, на котором укрылись пленницы, когда русы сошлись в сече со степняками, с той поры стал называться Девичьей Горой. А событие это люди назвали сражением у Девичьей Горы.

* * *

Приезд в Киев Верхуславы только сильнее разбередил сердечную рану ревнивой Предславы. Юная хазаринка Кейла, делившая ложе со Святославом, была менее ненавистна Предславе, поскольку она – всего лишь рабыня. Верхуслава же – княжеская дочь, при желании Святослав мог взять ее в жены. Предслава не могла не заметить, что Святослав очарован красотой Верхуславы, что он тянется к ней и им очень хорошо вместе.

Всю зиму Верхуслава жила в тереме Святослава, который уже не стремился на свидания к Малуше. Дабы Верхуслава чувствовала себя вольготно, Святослав спровадил Предславу в терем ее отца, сказав Гробою, что в несчастье его дочери повинно злодеяние его сына. Как предстанет Владислав пред очами князя, тогда и Предслава сможет вернуться в терем мужа. Но Предслава и ее отец понимали, что Владислав тут ни при чем. Увлекся Святослав Верхуславой, потому-то законная жена стала ему помехой. Отправляясь в поход на вятичей, Святослав взял Верхуславу с собой.

После победы над печенегами киевляне славили Улеба на все лады. Когда плененного хана Илдея вели по улицам Киева к княжескому терему, толпы народа сбежались на него посмотреть. Илдей скрипел зубами от бессильной ярости, вынося насмешки и комья грязи, летевшие ему в лицо. Улеб посадил хана в поруб и велел кормить его лишь черствым хлебом и квасом.

Гробой и вся его родня чуть ли не каждый день упрашивали Улеба заступиться за Владислава перед Святославом. Ведь хан Илдей в плену, теперь орда Иртим не посмеет нападать на Русь. Видя такое перед собой раболепство бояр-язычников, Улеб позволил себе поломаться и покапризничать. Он без стеснения выпрашивал дорогие подарки. Приходя в гости к Гробою, Улеб требовал щедрого угощения и чтобы все гости произносили восхваления в его честь за чашей вина.

Даже Сфандре опротивело наблюдать за поведением мужа, выказывающего столь неприкрытое зазнайство.

– Хватит пыжиться, муженек, пора бы уже и чихнуть! – сказала как-то Сфандра Улебу.

И Улеб наконец-то явил свою милость Гробою и его родственникам. Он пообещал заступиться за Владислава, но при условии, что тот сам явится к нему без оружия и без дружины.

– Не я, а смирение – лучшая защита для Владислава от гнева Святослава, – сказал Улеб.

Гробой сумел убедить Владислава смирить гордыню и сдаться на милость Улеба, который готов замолвить за него слово перед Святославом.

Глава 11

Золото василевса

Когда человека постигает разочарование в другом человеке, от этого как-то сразу тускнеют краски окружающего мира, рушатся радужные надежды, возникает неизбывная печаль некой утраты. Все это переживала Сфандра. С возвращением в Киев Владислава для Сфандры потянулись дни мучительной тревоги. Владислав часто бывал в тереме Улеба, терпеливо выслушивая его нравоучения и христианские проповеди. Истинной же причиной этих визитов было желание Владислава увидеться со Сфандрой. Сфандра стала поверенной всех тайных замыслов Владислава, которые были один безумнее другого. Сначала Владислав признался Сфандре, что собирается составить заговор против Святослава и привлечь к этому заговору Улеба. Когда Сфандра отговорила Владислава от этой опасной затеи, у того появилась другая безумная мысль – устроить побег хану Илдею.

– Тогда печенеги помогут мне одолеть Святослава, – молвил Владислав Сфандре. – Илдей приведет свою орду к Киеву, а я впущу печенегов в город. Токмо это надо сделать до возвращения Святослава из похода.

Сфандре стоило немалого труда убедить Владислава не затевать это опасное дело. Без сторонников в самом Киеве вызволить Илдея из темницы Владиславу не удастся. Преданных друзей у Владислава в Киеве нет, дружина его осталась на Волыни. Родственники и те не жалуют Владислава, так как из-за него они лишились милости Святослава.

Приходила в гости к Сфандре и Предслава, утратившая свою былую надменность и всячески искавшая сближения с женой Улеба. Предслава не скрывала того, что намерена воспользоваться разумными советами Сфандры, которая всегда умеет ладить со Святославом, и не только с ним. Многие бояре относятся к Сфандре как к равной под впечатлением от ее холодного ума. Предслава стала даже одеваться, как Сфандра, носила украшения, как у Сфандры. Все сказанное Сфандрой Предслава старательно запоминала, особенно если это касалось каких-то судебных дел или переговоров с иноземными послами.

Однажды, прогуливаясь у корабельной пристани на Почайне-реке, Сфандра вдруг увидела в пестрой толпе Калокира. От изумления и неожиданности Сфандра застыла на месте, это показалось ей наваждением. Калокир тоже заметил Сфандру и ускорил шаг к ней навстречу. Прошло два года с момента их разлуки. Грек был все так же красив и статен. Они обнялись средь шумной людской толчеи, как старые друзья.

– Очам не верю! – с улыбкой молвила Сфандра. – Ты ли это, Калокир? Вот так встреча! Ты надолго в Киев?

– Отчего ты не спрашиваешь, вспоминал ли я тебя все это время? – проговорил грек, крепко сжимая руки Сфандры в своих сильных ладонях.

– Знаю, что вспоминал, – тихо сказала Сфандра. – И ты частенько бывал в моих мыслях.

– Василевс опять отправил меня послом к Святославу, – промолвил Калокир. И заговорщически добавил: – По очень важному делу! Надеюсь, Святослав в Киеве?

Сфандра отрицательно качнула головой, звякнув серебряными височными подвесками.

– Святослав воюет с вятичами, – сказала она.

– Как? Опять?! – изумился Калокир. – Кто же правит Киевом в отсутствие Святослава?

– Его сводный брат Улеб, – ответила Сфандра, не пряча улыбку. «Поистине все повторяется в этом мире!» – говорил ее смеющийся взгляд.

– О, Пресвятая Дева! – воскликнул Калокир. – У вас тут с годами ничего не меняется! Святослав где-то воюет, а Улеб блюдет его трон.

Задрав голову, Калокир раскатисто расхохотался. Глядя на него, засмеялась и Сфандра. Проходившие мимо торговцы и носильщики грузов удивленно таращились на княгиню и ее собеседника в греческом одеянии, не понимая причину их веселья.

Прямо с пристани Сфандра привела Калокира к себе домой. По дороге Сфандра расспросила Калокира о своих племянниках Харальде и Тюре. Как им живется в Царьграде?

Харальда Калокир пристроил в отряд дворцовой стражи, благо у того был подходящий рост и телосложение. Харальд быстро освоил греческий язык. Он возмужал и пребывает в полном достатке. Тюра живет у родственников Калокира со стороны жены. Дабы с выгодой выйти замуж, Тюре предстоит не только выучить язык ромеев, но и пройти достойное знатной девушки воспитание. У хозяев дома, где поселилась Тюра, трое своих дочерей на выданье. Тюра посещает занятия вместе со своими новыми подругами.

В тереме Улеба все было по-старому. В бревенчатых покоях с коврами на полу все так же пахло мятой, чабрецом и свежим квасом. Когда челядинцы накрыли на стол, Калокир обратил внимание, что все яства и напитки выставлены только на золотой и серебряной посуде.

– Откуда это у вас? – изумился Калокир, рассматривая золотые чеканные чаши и блюда, серебряные кувшины и бражницы с фигурными ручками и тончайшими узорами.

– Из хазарской добычи Святослава, – ответила Сфандра, наливая гостю медовой сыты. – Нам-то немного перепало. Вот в теремах Свенельда и Гробоя есть на что посмотреть, у них-то сокровищ полны сундуки!

– А у Святослава в сокровищнице много богатств? – поинтересовался Калокир.

– Полным-полно! – махнула рукой Сфандра. – Я-то не видела эти богатства. Мне Предслава рассказывала, ей довелось побывать в мужниной сокровищнице. Все золото, какое Предслава на себе носит, тоже хазарское.

Калокир стал серьезным и задумчивым, словно собирался заговорить со Сфандрой на неприятную ей тему.

Сфандра взирала на Калокира с неким таинственным ожиданием в глазах.

– Где Улеб? – как бы между прочим спросил Калокир, угощаясь пирогами с черникой.

– На охоте, – ответила Сфандра. – Завтра должен вернуться.

По знаку Сфандры, девушки-служанки удалились из трапезной.

Калокир словно ждал этого. Он подсел к Сфандре и трепетно обнял ее за плечи.

– Дивная! Не к Святославу, а к тебе летел я, как на крыльях! – прошептал Калокир. – Мы можем где-нибудь уединиться?

На бледных щеках Сфандры загорелся слабый румянец.

Она медленно проговорила:

– Подкрепись немного пирогами, мой долгожданный. Потом я отведу тебя в светелку, где нам никто не помешает.

Однако Калокир был весь во власти вожделения, ему было не до еды. Был полдень – самое дремотное время; челядь разбрелась кто куда, многих свалила сонливость после сытного обеда. Ленивый ветерок прокрадывался сквозь плохо прикрытые ставни окна, наполняя светлицу запахом листвы и свежескошенной травы; внизу, под окном, челядинки срезали серпами разросшиеся сорняки возле яблонь и кустов смородины. Откуда-то тянуло дымом. Калокир, раскрасневшийся после обладания любимой женщиной, втянул носом воздух.

– Я распорядилась, чтобы тебе истопили баню, – сказала Сфандра, отвечая на немой вопрос своего любовника. Она улыбнулась и добавила: – Хочешь, я сама попарю тебя березовым веничком?

– Конечно, хочу! – без колебаний проговорил Калокир и с нежностью провел рукой по прекрасной обнаженной груди Сфандры. – Когда ты рядом со мной – я счастливейший из смертных! Но как посмотрят на это твои служанки?

– Баней занимается та из моих служанок, которая умеет держать язык за зубами, – ответила Сфандра.

Наступило недолгое молчание.

Затем, пристально глядя в лицо Калокиру, Сфандра промолвила:

– Ты как будто чем-то озабочен? Что тебя тревожит?

– Меня тревожит поручение василевса, милая, – со вздохом ответил Калокир, продолжая ласкать пальцами грудь Сфандры, розовые бутоны ее сосков.

– Что это за поручение? – поинтересовалась Сфандра.

– Я тебе рассказывал в прошлый свой приезд о трудной войне, какую вели ромеи с болгарами больше тридцати лет тому назад, – сказал Калокир. – Болгарский властитель Симеон едва не разорил Константинополь. Симеон взял себе царский титул. Он диктовал ромеям свои условия, поскольку был непобедим на поле битвы. Симеон навязал Империи договор, по которому ромеи обязаны ежегодно выплачивать болгарам выкуп золотом. Симеона давно нет в живых, но василевсы ромеев по-прежнему выплачивают болгарам эту постыдную дань.

Лежа на смятой постели в ореоле своих спутанных волос, Сфандра внимательно слушала речь Калокира; она была свежа и румяна, как спелое яблоко.

– Ныне Болгария не столь сильна, как была при Симеоне, – продолжил Калокир, – поэтому василевс Никифор вознамерился избавить Империю от Симеоновой дани. Поскольку лучшие ромейские войска и полководцы заняты войной с арабами в Азии, Никифор надумал натравить на болгар Святослава. Ведь по договору с князем Игорем Русь является союзницей Константинополя. Святослав обогатится на войне с болгарами, а Никифор принудит болгар предать забвению постыдный Симеонов договор.

Калокир умолк, заметив, что губы Сфандры шевельнулись.

– Хитро задумано, – обронила она, – но пойдет ли на это Святослав?

Калокир негромко проговорил:

– В трюме моего корабля лежит пятнадцать кентинариев золота. Василевс полагает, что это самый весомый довод. Я и сам так думал, покуда не увидел золотые кубки и вазы в Улебовой трапезной. Ежели Святослав взял все сокровища хазар, не покажется ли ему золото василевса жалкой подачкой? Вот что беспокоит меня.

– Святослав ныне необычайно богат, – промолвила Сфандра, усаживаясь на постели и отбрасывая с лица непослушные пряди. – Вполне может быть, что Святослав не позарится на золото василевса. Другие доводы, кроме золота, у тебя имеются?

Сфандра заглянула в глаза Калокиру. Калокир отрицательно помотал головой.

– Тогда тебе нужно придумать эти доводы, пока Святослав не вернулся из похода, – сказала Сфандра.

* * *

Никогда в своей жизни Калокир так не волновался, как перед этой встречей. Ему предстояло разговаривать со Святославом, самым непредсказуемым и самым непобедимым из киевских князей. В свои двадцать шесть лет Святослав исходил с войском огромные пространства от Днепра до Кавказа и нигде не знал поражений.

В Европе и Закавказье о Святославе говорят с уважением и страхом. В Константинополе Святослава сравнивают с прославленным Александром Македонским, который в столь же молодые годы шел от победы к победе и завоевал азиатские земли до самой Индии.

Много раз Калокир пытался представить эту встречу, заранее придумывая подходящие обороты речи, припоминая наиболее соответствующие этому моменту остроты. На деле же все случилось совершенно непредсказуемо. Вернувшийся с охоты Улеб потащил Калокира в Вышгород на встречу с княгиней Ольгой. Находясь в Вышгороде, Улеб и Калокир вдруг узнают, что войско Святослава находится на пути к дому, ратники плывут на ладьях по Днепру. Улеб и Калокир сели на коней и вернулись в Киев.

Оказалось, что Святослав уже в Киеве. Князь с конной дружиной добрался до Киева через земли северян. И вот Калокир стоит на теремном дворе и ожидает, когда его позовут в княжескую гридницу. Оттуда доносился гомон подвыпивших мужских голосов, громкий хохот, женский визг… Все эти звуки перекрывала протяжная песня, выводимая доброй полусотней мужских глоток, с удивительным многоголосьем подпевок. В песне говорилось о былинном пахаре Микуле Селяниновиче, впитавшем в себя силу матери-земли и эту землю почитающем. Микула Селянинович противостоит богатырю-исполину Святогору, всей силы которого не хватает даже на то, чтобы поднять переметную суму Микулы.

Калокир стоял под тесовым навесом. Он был смущен и раздосадован, с ним не очень-то здесь считаются! А ведь он – посол василевса ромеев! Древняя слава империи ромеев, существующей уже пять веков, как видно, никого не впечатляет в окружении Святослава. Да и сам Святослав, наверно, уже мертвецки пьян!

Вдруг на теремном крыльце появился Улеб и с ним какой-то широкоплечий крепыш с бритой головой. Оба стали спускаться по ступеням, о чем-то беседуя на ходу. Улеб был одет в длинную княжескую свитку из темно-красной парчи, с длинными рукавами, расшитую узорами из золотых ниток на груди и плечах. На ногах у него были желтые сапоги без каблуков с загнутыми носками. Спутник Улеба был босоног, в льняной, чуть помятой рубахе с красным оплечьем и белых льняных портах.

Они подошли к Калокиру.

– Извини за долгое ожидание, друг мой, – обратился к послу Улеб. – По нашему обычаю, с пира нельзя уйти князю, не выслушав приветствия от каждого из именитых гостей. Но твое ожидание вознаграждено – Святослав перед тобой!

Улеб с улыбкой похлопал молодого бритоголового крепыша по плечу.

У Калокира от изумления рот открылся сам собой. Так это и есть прославленный сын мудрой княгини Ольги?! Изумление Калокира тут же переросло в сильнейшее смущение. Последние два года сын княгини Ольги так часто занимал думы Калокира, имя Святослава так часто звучало в разговорах приближенных василевса. И теперь князь Святослав стоит перед Калокиром – так скромно одетый, с такой необычной внешностью! – а у бедняги посла вылетели из головы все фразы и мысли. Собрав волю в кулак, Калокир отвесил князю поклон и, заикаясь, произнес приветствие.

– И тебе доброго здоровья, посол, – ответил на приветствие Святослав.

В поведении Калокира чувствовалась некая натянутость.

– Излагай дело, с каким ты прибыл в Киев, – шепнул послу Улеб с ободряющей улыбкой.

– Что? Прямо здесь? – удивился Калокир.

– Не робей, посол, – дружелюбно промолвил Святослав. – Зачем нам лишние церемонии? Молви, с чем приехал.

Лицо Калокира приобрело напряженное и озабоченное выражение. Такого поворота он совсем не ожидал! Разве так встречают послов? Однако отступать некуда, надо выполнять поручение василевса.

* * *

С застолья у Святослава Улеб вернулся поздно вечером. Сфандра ожидала его, пребывая в сильнейшем нетерпении.

Улеб сидел на стуле в исподней рубахе из тонкого полотна, а молодой челядинец стягивал сапоги с его ног. Другой челядинец снимал золотые перстни с пальцев Улеба и складывал их в берестяной туесок.

Сфандра приблизилась к мужу, бесшумно ступая по коврам босыми ногами. На ней была длинная ночная сорочица без рукавов, на тонких бретельках. Эту шелковую полупрозрачную тунику светло-бежевого цвета подарила Сфандре Предслава. Длинные светлые волосы Сфандры были распущены по плечам.

Сфандра мягко встряхнула супруга за плечо, видя, что он клюет носом.

– Решилась ли судьба Владислава? – спросила Сфандра. – Предслава сказала мне, что его тоже приглашали на пир.

Улеб взглянул на жену немного осоловелыми глазами, он был во хмелю.

– Святослав простил Владислава, – ответил Улеб и с важностью приподнял подбородок. – Благодаря мне сжалился Святослав над Владиславом! Так-то, милая! Кто пленил хана Илдея? – Улеб ударил себя кулаком в грудь. – Я пленил! Кто разметал печенегов, как мякину по ветру? Я разметал! Ныне со мной нельзя не считаться. Пошли вон! – прикрикнул Улеб на челядинцев, те опрометью выскочили за дверь.

– Что ответил князь Калокиру? – опять спросила Сфандра, бессознательно прижав руки к груди. – Как решилось его дело?

– А никак не решилось… – Улеб громко икнул. – На днях Святослав соберет старшую дружину, будет думать, что ответить василевсу ромеев.

– Ты-то высказал свое мнение Святославу? – подступила к мужу Сфандра. – Сказал ли ты князю, что я тебе велела? Ну, отвечай!

Улеб развязно ухмыльнулся.

– Да уж не сидел молчком, любезная моя! Святослав сначала у меня совета спросил. – Улеб ткнул себя в грудь пальцем. – И я выложил Святославу все, что мы с тобой давеча обговорили, лада моя. Я сказал Святославу, что хазары и булгары разбиты, вятичи покорены, аланы и касоги примучены, стало быть, на востоке больше нечего делать, пора вести полки на запад!

– Молодец! – Сфандра поцеловала мужа в потный лоб.

Позвав челядинцев, Сфандра велела им отнести пьяного Улеба в постель. Сама встала у распахнутого окна, за которым догорали отблески пурпурного заката. Вот и прошел еще один день, начавшийся для нее в сумраке душевной неурядицы. А что принесет ей день грядущий? Сфандре казалось, что наступает время великих перемен в мире, и в душе у нее разливался непонятный страх. Что готовит ей судьба? Быть ли ей щепкой, затянутой в бурный водоворот грядущих событий, или она будет подобна большому кораблю, смело рассекающему грозные волны.

Часть третья

Глава 1

Помыслы и умыслы

Боярин Гробой не знал, радоваться ему или огорчаться, проведав о том, что сын его Владислав волею князя Святослава должен стать князем в Тмутаракани.

Воевода Свенельд говорил Гробою, что княжение в Тмутаракани для Владислава без сомнения большая удача.

«Владислав падок на злато-серебро и на хмельное питье, – молвил Свенельд, – потому-то ему и надлежит пребывать в Тмутаракани. Вина там в изобилии, ибо винные ягоды произрастают повсюду. Торговля там богатая. Вот и будет Владислав брать пошлину с купцов и мошну свою набивать. Главное же, Владиславу надлежит следить, чтобы разбитые Святославом хазары не возродили вновь свое государство».

Боярин Каницар, женатый на дочери Гробоя, молвил совсем другие речи.

«Князь Святослав желает избавиться от Владислава, вот и отсылает его в Тмутаракань, – нашептывал Гробою его зять. – Племена в тех краях лютые и до брани охочие! Святослав с ними совладал, но совладает ли Владислав? Святослав дает Владиславу стол княжеский, однако большое войско он ему не дает. Окажется Владислав в Тмутаракани, как волк на псарне!»

Супруга Гробоя была согласна с Каницаром.

Из дочерей Гробоя старшая, Борислава, придерживалась мнения своего мужа Каницара. Слишком далека от Руси богатая Тмутаракань, полагала Борислава, в случае большой беды помощи Владиславу ждать неоткуда. Его гонец сможет добраться до Киева в лучшем случае дней за двадцать. На ладье от Тмутаракани до Киева и вовсе месяц пути!

Младшая дочь Гробоя Предслава неизменно возражала матери и сестре, говоря, что для деятельного князя в Тмутаракани просто раздолье! Злато-серебро рекой потечет к Владиславу, а войско он сможет собрать из тамошних племен, в свое время каган хазарский так и делал. Являясь женой Святослава, Предслава была смела в речах и поступках.

Предслава также тайком поведала своим родным, что на Тмутаракань облизывается Улеб, прознавший, что в тех краях живет много христиан. Святослав опасается, что Улеб, сев князем в Тмутаракани, начнет за его спиной сговариваться с ромеями о распространении христианства на Руси. Поэтому Святослав предпочел отправить в Тмутаракань язычника Владислава.

Сам Владислав собирался в дорогу с большой охотой. В Киеве ему было тесно, власть Святослава его тяготила. Владислав устал от отцовских нравоучений, от косых взглядов Свенельда и Улеба, от язвительных издевок Предславы. Единственно, что огорчало Владислава – это разлука со Сфандрой, Улебовой женой, с которой он состоял в тайной любовной связи.

* * *

Ромейский посол Калокир гостил в Киеве вот уже второй месяц, ожидая окончательного решения Святослава относительно военной помощи василевсу ромеев Никифору Фоке. Для этой цели Калокир привез в Киев около тридцати пудов золота, дабы блеск благородного металла сделал более сговорчивыми советников Святослава и его самого.

Из всех воевод Святослава только Свенельд был рьяным противником похода на Дунай.

– С виду пятнадцать кентинариев золотых монет – это немалая груда золота! А по сути – сущая мелочь! – молвил Святославу старый варяг. – Я дважды ходил с твоим отцом князем Игорем войной на ромеев. Первый наш поход был неудачен, как ты знаешь, княже. Во время второго похода ромеи устрашились наших полчищ и откупились от князя Игоря щедрой данью. Так вот, тогда ромеи отсыпали нам тридцать кентинариев золота. Это лишь за то, чтобы Игорь не вынимал меч из ножен. Тебе же, княже, ромеи дают вдвое меньше, а требуют за это разбить болгар, которые сами в прошлом не раз ромеев бивали.

Воевать с болгарами – дело неблагодарное, князь. Болгары тоже славянского корня, никакого зла Руси они не делали в отличие от хазар и печенегов. Ладно бы, болгары грозились разрушить Царьград иль купцов наших перебили, а то ведь болгары требуют с ромеев дань по давнему договору с ними. Ромеи, по извечному своему коварству, хотят русскими мечами разделаться с болгарами. Тебе же, княже, негоже идти на поводу у василевса ромеев за груду золота!

Самым рьяным сторонником похода на Дунай был воевода Перегуд. Когда вятичи разграбили караван Перегуда, шедший из Итиля на Русь, то воевода лишился тогда своей доли хазарской добычи. Во время стоянки на реке Оке несколько ладей, в том числе и ладья Перегуда, были вытащены на берег. Эти-то суда и подверглись разграблению вятичами, которые устроили засаду на пути движения отряда Перегуда. Во время последнего похода Святослава на вятичей Перегуд мстил вятичам жестоко. Во время битвы под Рязанью Перегуд столкнулся лицом к лицу с Росволодом, убийцей отца княжны Верхуславы. Раненый Росволод упал с коня и стал молить Перегуда о пощаде, но Перегуд снес ему голову с плеч мечом. Не за князя Земомысла отомстил Перегуд Росволоду, а за свои расхищенные сокровища.

Судибор, брат Верхуславы, став князем вятичей, отблагодарил Святослава за подмогу тем, что вернул ему кое-что из захваченных Росволодом хазарских сокровищ. Большую часть тех похищенных богатств Росволод и его братья успели спрятать в лесах. Судибор вернул Святославу лишь то немногое, что отыскал в рязанском тереме Росволода. Это были серебряные арабские дирхемы, несколько золотых ваз и кубков, шкатулка из слоновой кости, плащи из дорогой ткани… Святослав все это отдал Перегуду.

Из похода на вятичей Перегуд вернулся озлобленный. Все свои расхищенные сокровища Перегуд так и не вернул, а грабить вятичей Святослав запретил из расположения к Верхуславе. Вот почему все помыслы Перегуда были о походе на Дунай, где можно было неплохо обогатиться. От купцов Перегуд узнал, что столица Болгарии великолепием не уступает Царьграду, болгарская знать роскошью не уступает ромейской знати. После победоносных походов Симеона в болгарских городах скопилось немало всяческих богатств.

Возражая Свенельду, Перегуд говорил, что князь Игорь заключил с ромеями договор о взаимопомощи. Исходя из этого договора, василевс ромеев и обращается к Святославу за подмогой против болгар. Присланное василевсом золото, по мнению Перегуда, следует считать даром равного равному, только и всего. Настоящую плату за победу над болгарами Святослав возьмет сам в поверженной Болгарии.

«Глупо колебаться и раздумывать, коль злато само идет к нам в руки! – молвил Перегуд Святославу. – Когда бывало такое, чтоб ромеи сами звали нас на Дунай. Всегда было наоборот: ромеи старались отогнать нас от Дуная. Ежели ослабела держава ромеев, стало быть, пришло время Руси встать твердой ногой на Дунае!»

Святослав охотно прислушивался к речам Перегуда. Все киевские князья, правившие до него, воевали на Дунае. Олег Вещий дошел до самого Царьграда!

Был в дружине Святослава муж по имени Добровук, родом из сербов. Когда Болгарское царство возвысилось при Симеоне, то под властью болгар оказались и сербы. После смерти Симеона сербы не раз поднимали восстание, стараясь вернуть себе независимость, но болгары всякий раз подавляли эти восстания, пользуясь разобщенностью сербских князей.

Пленных сербов болгары чаще всего продавали в рабство ромеям, а те перепродавали рабов-славян на Восток, азиатским и кавказским властителям.

Так случилось, что Добровук стал рабом после восстания одного из сербских князей. Сначала Добровук вращал каменные жернова на мельнице у богатого ромейского землевладельца, потом его продали арабскому купцу за непокорность. Купец привез Добровука в Тмутаракань, намереваясь оттуда двинуться в Трапезунд. В это время войско Святослава захватило Тмутаракань. Добровук вместе с сотнями других рабов-славян обрел свободу. Прознав, что Святослав охотно берет в свою дружину всякого, кто прежде был воином и неплохо ездит верхом, Добровук стал дружинником Святослава. В сечах серб показал себя опытным рубакой, за это Святослав сделал его сотником. Сотники, как и воеводы, имели право трапезничать вместе с князем и присутствовать на военных советах.

Добровук люто ненавидел ромеев, но еще сильнее он ненавидел болгар, под гнетом которых пребывала сербская земля. Добровук часто вспоминал сербского князя Ватрослава, убитого болгарами за его нежелание принять христианство. Добровук и его брат сражались с болгарами в дружине Ватрослава. Добровук был несказанно рад, что судьба свела его с князем Святославом, который не страшится ромеев и при желании сможет победить и болгар.

Речи Добровука для Святослава были подобны огню для сухой травы. Слушая рассказы серба о победах болгар над ромеями и всеми соседними племенами, Святослав преисполнялся честолюбивого рвения потягаться на поле брани с болгарским царем Петром, сыном Симеона.

…Был год 968-й. В тот год собирал киевский князь Святослав, сын Игоря, конные и пешие полки. В дальние земли – на реку Дунай.

Глава 2

Ханская дочь

Перенесенные унижения в плену у русов жгли сердце хана Илдея раскаленным железом. Святослав даровал Илдею свободу, но взял за это с родственников хана выкуп в триста степных кобылиц и пятьсот тугих печенежских луков. Илдей хоть и пообещал Святославу больше не совершать набегов на Русь, однако в душе хан лелеял помыслы о мести.

Находясь на зимних пастбищах в прикубанских степях, Илдей вдруг узнал, что в кочевье хана Кури пожаловал Владислав, сын Гробоя, повинный в убийстве заложников из орды Иртим. Оказывается, князь Святослав не только не наказал брата своей жены за тяжкое злодеяние, но отправил Владислава на княжение в Тмутаракань. Куря, радуясь такому возвышению Владислава, собрался отдать ему в жены старшую из своих дочерей.

До кочевий орды Гилы было всего два дневных перехода. Взяв с собой самых преданных батыров, Илдей отправился в путь. Илдей намеренно прибыл в стан Кури поздно вечером, чтобы на стоянке русов его приезд не заметили. Илдей был настроен решительно.

В юрту Кури Илдей пришел, когда уже совсем стемнело.

Куря по-дружески обнял Илдея, пригласил его к очагу, налил гостю кумыса.

Не снимая дорожного плаща, Илдей сел на кошму возле очага, но от кумыса отказался.

– Сначала нужно выяснить, истинный ли ты мне друг? – таинственно промолвил Илдей.

– Неужели у тебя появились сомнения в этом, брат? – удивился Куря, усаживаясь напротив гостя.

– Появились, – коротко ответил Илдей, пристально глядя в глаза Куре.

– Брат, если ты хочешь меня в чем-то обвинить или упрекнуть, молви! – Куря сделал радушный жест. – Я слушаю тебя.

– Помнится, брат, ты собирался выдать свою старшую дочь за моего племянника Аблу, – чеканя слова, заговорил Илдей. – Аблу погиб в плену у русов. И вот мне становится известно, что мой брат Куря подыскал для своей дочери другого жениха. И не кого-нибудь, а Владислава – убийцу Аблу!

Илдей гневно хлопнул себя ладонью по колену.

– Э-э, брат! Зачем рубить сплеча? – Куря широко улыбнулся, показав темную щербину на месте двух передних выбитых зубов. – Ты поклялся отомстить Святославу, но ведь и я тоже собираюсь ему мстить. Для этого мне и нужен Владислав. С помощью Владислава я смогу взять Киев!

– Я должен убить Владислава! – упрямо проговорил Илдей. – На нем кровь моего сына и двух племянников! Владислав сейчас пребывает у тебя в стане, отдай его мне.

– Клянусь небом, брат, ты не видишь дальше собственного носа! – раздраженно воскликнул Куря и залпом осушил чашу с кумысом. – Кто такой этот Владислав? Болван! Ничтожество! Не за Владиславом надо охотиться, а за Святославом!

– Однако ты готов сочетать браком свою дочь с этим ничтожеством, – ввернул Илдей и тоже потянулся к чаше с кумысом.

– Глупая башка! – усмехнулся Куря. – Женские чары – самые надежные сети! Через свою дочь я смогу влиять на Владислава, заставлю его плясать под свою дуду.

– Ты, я вижу, совсем не дорожишь своей дочерью, брат, – укоризненно промолвил Илдей. – Я бы не стал толкать свою дочь в постель своего врага даже ради самых больших выгод!

– Я должен спалить Киев дотла! – резко вымолвил Куря. – Владислав – это ключ к воротам Киева! Печенежские ханы не хотят идти на Киев, страшась Святослава. – Куря сузил свои рысьи глаза и чуть понизил голос: – Скоро Святослав уйдет с войском на Дунай, а может, и дальше. Вот тогда-то я и нагряну в Киев!

– Откуда знаешь, что Святослав собирается на Дунай? – встрепенулся Илдей.

– Владислав поведал, – ответил Куря. – Этот глупец надеется с моей помощью вокняжиться в Киеве, покуда Святослав будет воевать на Дунае. Пойдешь ли ты со мной на Киев, брат? Как только наши орды захватят Киев, я отдам тебе Владислава, делай с ним, что захочешь!

Илдей пригубил из чаши и обронил задумчиво:

– Твой замысел мне по душе, брат. Но твою дочь мне все-таки жаль!

– Что делать? – пожал плечами Куря. – Всегда приходится чем-то жертвовать, дабы месть была слаще, а жизнь длиннее.

* * *

Из трех дочерей хана Кури старшая Тангэ была самая красивая. На нее-то Владислав и положил глаз, еще первый раз побывав в кочевье Кури, двигаясь с вьючным караваном из Серира на Русь. За два года, прошедших с той поры, Тангэ подросла и еще больше похорошела.

Став тмутараканским князем, Владислав не расстался с мыслью занять киевский стол. Для осуществления этого замысла Владиславу были нужны печенеги, готовые за золото сражаться с кем угодно. Владислав при всей своей легкомысленности все же относился к Куре с опаской, поэтому он и посватался к хану, дабы ханская дочь стала для него неким залогом безопасности. Согласие Кури выдать за него Тангэ уверило Владислава в том, что теперь-то Куря не станет строить козни у него за спиной. Плохо разбираясь в людях и не имея достаточного жизненного опыта, своенравный сын Гробоя не мог постичь всей глубины коварства, на какое был способен хан Куря ради достижения своей цели.

Свершив свадебный обряд по обычаю печенегов, Владислав повез юную печенежскую хатунь в Тмутаракань. Многие дружинники, пришедшие в Тмутаракань из Киева, недоумевали, зачем Владиславу понадобилась печенежская жена. Но были среди гридней Владислава и такие, кто взирал на прихоти своего князя с известной долей безразличия. Эти люди примкнули к Владиславу ради его богатой казны, за щедрую плату они были готовы следовать за Владиславом в огонь и воду.

Глава 3

Георгий Сурсовул

В смятении и тревоге собрались на заседание шесть великих болядов, составлявших постоянный высший совет при болгарском царе. Давно нет порядка и спокойствия в Болгарском царстве. Вот уже который год на западе страны мутит народ священник Богомил, изгнанный из Вадопедского монастыря за дерзкие богохульные речи. Богомил призывает священников и мирян отказаться от роскоши, вернуться к равенству и братству древних христианских общин. Люди тысячами стекаются на проповеди Богомила, который ругает царскую власть и высших иерархов Церкви, обвиняя их в пособничестве Сатане. После проповедей Богомила жители деревень отказываются платить налоги, уходят в горы и даже нападают на усадьбы знати.

На юго-западе Болгарии в долинах за Доспатскими горами непомерно возвысился комит Шишман, выходец из местного княжеского рода. Шишман поссорился с болгарским царем Петром и отказывается признавать его своим государем. Налоги Шишман не платит, воинов в царское войско не поставляет. Царские советники-боляды, опасаясь, что Шишман выкроит себе отдельное княжество в Родопских горах, решили начать с ним войну.

Но внезапно на Болгарию надвинулась новая беда. Прибыл гонец от киевского князя Святослава с объявлением войны.

Боляды, выслушав гонца русов, послали за царем Петром.

Война с Русью – нешуточное дело! Тут надо все как следует обдумать!

Любимая супруга царя Петра лежала при смерти, поэтому государь не пришел на заседание болядов. Царь Петр поступал так и раньше, полностью переложив все заботы о государстве на плечи своих советников. Воевать царь Петр не любил, сидение в совете его утомляло. Властелин Болгарии имел слабое здоровье, рядом с ним постоянно находились лекари с различными снадобьями. Окруженный угодливой заботой слуг и приближенных, царь Петр был слабоволен и капризен, всякое несчастье он воспринимал как Божье наказание. Божьего гнева царь Петр страшился сильнее всего на свете.

Вместо царя в совете болядов зачастую заседал Георгий Сурсовул, дядя Петра.

Георгий Сурсовул был великим жупаном, то есть ему подчинялись все царские войска и гарнизоны крепостей. Могущественнее Георгия Сурсовула не было человека в Болгарии.

Боляды недолюбливали дядю царя, который не очень-то считался с ними и любил запускать руку в царскую казну. Между болядами и дядей царя частенько случались размолвки. И на этот раз боляды встретили Георгия Сурсовула неприветливо.

– Мы ожидали царя, а не тебя, почтенный, – сказал Сурсовулу вельможа Борил. – Опасность пострашней Шишмана ныне грозит нашему царю. Неужели Петр совсем не дорожит своим троном?

Великий жупан уселся на царское место, всем своим видом показывая, что с ним лучше разговаривать повежливее. На нем был длинный шелковый дивитисий, узкая туника с широкими рукавами, на плечи был наброшен плащ-цицакий хазарского покроя. На голове была тафья, небольшая круглая шапочка, расшитая узорами и украшенная жемчугом.

В свои семьдесят лет Георгий Сурсовул имел прямую надменную осанку, все его движения были пронизаны уверенностью и силой. В темных волосах и бороде Сурсовула было немало седины. Его холодные серые глаза и тонкие нервные губы приводили в трепет многих. Сурсовул мало улыбался и был скор на расправу.

– Почему царь не пожаловал сюда? – хмуро обратился к великому жупану вельможа Вневит. – Не ради пустых разговоров мы собрались здесь!

– Вам ведомо, уважаемые, что у царя горе, – заговорил Сурсовул, нервно барабаня пальцами по подлокотнику кресла. – Умирает царица, а вы беспокоите моего племянника всякими ненужными заботами. Говорите мне, что стряслось? Кто нам грозит?

Боляды недовольно переглянулись.

Затем один из них коротко ответил дяде царя:

– Русь идет на нас войной.

– Больше тысячи русских ладей стоят в устье Дуная, – добавил другой боляд. – Русы намерены высадиться на берег у Малого Преслава.

– Что ты на это скажешь, почтенный? – с еле уловимой издевкой проговорил вельможа Борил, обращаясь к великому жупану. – Как тебе такая забота?

– Быть может, со Святославом можно как-то договориться… – начал было Сурсовул после долгой паузы.

– Договориться нельзя! – отрезал вельможа Вневит. – Мы уже пытались это сделать. Святослав жаждет войны!

– Что ж, я проучу этого мальчишку! – грозно промолвил Георгий Сурсовул и поднялся с кресла. – Я сам поведу войско к Малому Преславу.

* * *

Для войны с непокорным Шишманом Георгий Сурсовул собрал тридцать тысяч пехоты и три тысячи конницы. Теперь это войско скорым маршем выступило к Малому Преславу.

Войско вышло из столицы уже на другой день. Тогда же скончалась царица Мария. Чтобы поддержать племянника в его безутешном горе, Георгий Сурсовул задержался в столице еще на один день.

Царица Мария происходила из рода ромейских василевсов, она доводилась двоюродной сестрой василевсу Роману, по слухам, отравленному своей женой Феофано. Мария не дожила всего несколько месяцев до своего пятидесятилетия. Она отличалась при жизни кротким нравом и совершенной красотой. Все приближенные царя Петра превозносили царицу Марию до небес, восхищенные ее телесным совершенством и душевной добротой.

…Дорога тянулась по узкой долине стиснутой высокими горами, подножия которых утопали в густых лесах, а конусообразные вершины сверкали на солнце плотными скоплениями белого мрамора.

Георгий Сурсовул ехал на белом коне во главе отряда всадников. Он был печально-задумчив. Смерть царицы Марии отозвалась болью в его сердце, в общем-то не знающем жалости. Перед мысленным взором Георгия Сурсовула, как навязчивое видение, лежала на смертном одре царица Мария в белых одеждах. Смерть нисколько не обезобразила ее прекрасное лицо, казалось, царица заснула глубоким сном. Только неестественный цвет щек и темно-лиловые уста покойницы выдавали присутствие небытия, куда отлетела дивная душа Марии.

Георгий Сурсовул тревожился за племянника, который рыдал громче всех над телом умершей супруги, совершенно не владея собой. Петр ничего не хотел слышать о захоронении Марии, исступленно повторяя: «Отстаньте! Я не отдам ее! Она должна быть со мной!..» Эти горестные рыдания и выкрики продолжали звучать в ушах Георгия Сурсовула, как и заупокойный перезвон колоколов.

Ушедшее вперед войско Георгий Сурсовул догнал уже возле Малого Преслава.

Глава 4

Переяславец

Все удобные пути в Болгарское царство Святослав разузнал от купцов еще в Киеве. Потому-то ладейная рать Святослава, выйдя на привольные воды Дуная, сразу направилась к Малому Преславу.

Этот город изначально был основан ромеями как крепость. Болгары, отвоевавшие у ромеев земли по Дунаю, превратили эту пограничную крепость в город, удобный для торговли, дав ему другое название. Провинция, расположенная близ устья Дуная, называлась Делиорман. Малый Преслав был ее главным городом.

Дувший три дня кряду южный ветер стих; небо очистилось от облаков. Было жарко, но не душно.

Ладьи русов на веслах причаливали к низкому берегу и зарывались носом в желтый песок. Ратники выгружались на сушу. Лучезарную тишину солнечного августовского дня нарушали всплески воды на мелководье, взбаламученной многими тысячами ног, громкий стук складываемых вдоль бортов весел, металлический лязг броней и кольчуг, грохот сталкивающихся щитов, голоса и выкрики – все это смешалось в единую шумную какофонию, неизменно рождаемую большим скопищем людей, пришедших в движение.

Болгарское войско стояло на взгорье, готовое к сражению.

Георгий Сурсовул построил своих пеших воинов на ромейский манер – фалангой. С первого взгляда было видно, что русов гораздо больше, чем болгар. Это пожалуй являлось единственным преимуществом Святослава. Георгий Сурсовул решил лишить киевского князя и этого преимущества. Он двинул вперед свое войско, не дожидаясь, когда русы изготовятся к битве.

Под рев боевых труб грозная фаланга болгар, склонив частокол копий, спустилась с возвышенности на прибрежную равнину и тяжелой поступью двинулась на врага. С флангов фалангу болгар прикрывали конные отряды.

У русов конницы не было. Во всяком случае, на ладьях не было заметно ни одной лошади.

«По всей видимости, конные полки Святослава где-то приотстали», – мелькнуло в голове Георгия Сурсовула.

Великий жупан осенил себя крестным знамением, возблагодарив Божье провидение за такую удачу. Сейчас тяжелая конница болгар втопчет пешую рать Святослава в землю!

Но что-то у болгар вдруг не заладилось с самого начала, их мощная фаланга сначала замедлила движение, а затем и вовсе застыла на месте. Оказалось, что русы вытащили на берег большие челны и побросали их на пути болгарской фаланги, перевернув кверху днищем. Воины Святослава выстроились подле перевернутых лодок длинными шеренгами, уперев свои длинные копья в овальные щиты болгар. При этом все новые толпы русов продолжали выгружаться с насадов на берег и спешили бегом занять свое место в боевом строю. Лучники Святослава дружно пускали стрелы в болгар, стреляя из-за спин своих копейщиков и щитоносцев.

Конные дружины болгар также угодили под такой плотный обстрел русских лучников, стоящих плечом к плечу, что это погасило их наступательный порыв. Раненые кони не слушались седоков, убитые болгарские дружинники мешками валились наземь из седел, так и не успев вынуть мечи из ножен, не успев дотянуться до русов копьями. Конница болгар повернула назад.

Ратники Святослава без промедления ударили по флангам болгарской фаланги, которая шаг за шагом стала отступать обратно к возвышенности.

Яростные выкрики бойцов и вопли раненых, которых топтали ногами, смешались со звенящей металлом мелодией битвы; где-то русы свирепо рубили болгар большими секирами, вгрызаясь во вражескую фалангу, подобно хищнику, дорвавшемуся до жертвы; где-то болгары, ловко орудуя копьями, сдерживали русов, которые начинали топтаться на месте, не в силах продвинуться вперед.

Там, где сражался Святослав, в болгарской фаланге образовалась большая брешь. Святослава окружали храбрейшие витязи, повидавшие всякое за время многих походов. Если в других местах болгары все же сумели остановить вражеский натиск, то отряд Святослава был неудержим. В конце концов болгарская фаланга оказалась рассеченной надвое. Это решило исход битвы. Бросая щиты и копья, болгары стали разбегаться в разные стороны.

Русичи недолго преследовали болгар, утомленные длительным переходом на ладьях, поскольку им приходилось идти на веслах против сильного дунайского течения.

Святослав воткнул в землю окровавленный меч и снял шлем с головы.

– Ну, здравствуй, Болгария! – с усталой улыбкой произнес он, озирая долгим взглядом поля и виноградники на склонах дальних холмов, среди которых еще виднелись рассеянные отряды бегущей в леса разбитой болгарской рати.

В отличие от русов, у болгар были красными не только щиты, но и шлемы. Издали шлемы бегущих болгар напоминали ягоды брусники, рассыпанные по зеленым холмам и долам.

* * *

Конные полки во главе со Свенельдом соединились с войском Святослава на другой день. Свенельда задержала переправа через широкий Дунай.

Брать штурмом Малый Преслав Святославу не пришлось. Свенельд загодя отправил в город своих людей под видом купцов. Эти мнимые купцы ночью перебили стражу возле ближних к Дунаю ворот и впустили в Преслав войско Святослава.

От пленных болгар Святослав узнал, что великий жупан разгневался на здешнего комита, правителя области, за плохую подготовку Малого Преслава к обороне от врагов. Скорый на расправу Георгий Сурсовул велел отрубить комиту голову. Это рассердило местную знать. Боляре и купцы возмутили народ и силой прогнали из города Георгия Сурсовула вместе с его дружиной. Георгий Сурсовул ушел в Доростол, по пути собирая под свои знамена рассеявшееся болгарское войско.

Стояла пора жатвы, поэтому многие болгарские воины, имевшие земельный надел, предпочли разойтись по своим деревням.

Малый Преслав сразу приглянулся Святославу. Город был светлый и просторный, с широкими улицами, мощенными камнем, со множеством великолепных каменных домов. Малый Преслав был обширнее Киева и богаче Тмутаракани. В городе имелось два рынка, один на берегу Дуная, другой в купеческом пригороде. Возле речного базара была расположена верфь и сухие доки для починки кораблей.

Население Малого Преслава было очень пестрым, здесь помимо славян проживали также греки, армяне, влахи, иудеи и даже хазары, пришедшие сюда из Тавриды. В Малом Преславе рядом с христианскими базиликами можно было видеть мусульманскую мечеть и иудейскую синагогу.

Святослав запретил своим воинам учинять грабежи, поэтому жизнь в городе опять потекла в прежнем размеренном русле. Рынки заполнились торговцами и покупателями. Ремесленники трудились в мастерских. На верфях застучали топоры и завизжали пилы.

Князь вместе со старшей дружиной разместился во дворце наместника, казненного великим жупаном.

– Видали, сколь роскошен и богат сей город! – восхищенно молвил Святослав своим воеводам сразу после прогулки по Малому Преславу. – Токмо Итиль может сравниться с Малым Преславом по роскоши, богатству и многолюдству. Киеву и Новгороду далеко до Малого Преслава!

– Итиль-то мы разграбили дочиста, княже, – заметил Икмор, лениво покачивая ногой в сафьяновом сапоге. – От роскоши хазарской не осталось ни следа!

– В Преславе тоже можно неплохо обогатиться, – вставил Перегуд. – Видели, какие хоромы у здешней знати, не то что у киевских бояр! А торгашей здесь сколько и с востока и с запада! И у каждого мошна с деньгами, лабазы с товарами, корабли… Эх, перетряхнуть бы этот городишко сверху донизу!

– Замолчь! – прикрикнул Святослав на Перегуда. – Не позволю! Малый Преслав нужен мне неразграбленный. Мне тут нравится. Я сей град и устье Дуная надумал к своим владениям присоединить. Отныне Малый Преслав будет называться на наш лад Переяславцем. Ну, как?

Святослав оглядел своих воевод. Особой радости на их лицах от этого известия он не увидел. Перегуд так и вовсе не скрывал своего недовольства.

– Далеконько от Киева сей славный городок, княже, – сказал Свенельд. – Не думаю, что болгары так просто уступят тебе Малый Преслав. Через этот город идет вся дунайская торговля. Тебе либо самому придется тут вокняжиться, либо постоянно держать здесь сильное войско. И еще, княже, не забывай, что ты пришел на Дунай, дабы пособить ромеям избавиться от болгарской дани. Василевс ромеев не потерпит, чтобы Русь раздвинула свои пределы до Дуная.

– Что может сделать мне василевс ромеев? – небрежно усмехнулся Святослав. – Войну мне объявит? Тогда я отниму у ромеев Тавриду, и не пущу купцов греческих ни на Дон, ни на Днепр.

– Не будил бы ты лихо, княже, – предостерег Свенельд. – Империя ромеев нам не по зубам! Правь во славу своей отчиной и дединой и не рви куски из дальних царств.

– Верные слова! – поддержал Свенельда Перегуд. – Лучше соблюсти договор с ромеями. Повоевать болгар и вернуться домой, взяв свое на болгарских землях за труды ратные.

– Я уже определил плату за свои ратные труды на Дунае, – твердо произнес Святослав. – Я возьму себе провинцию Делиорман. А Переяславец будет моим стольным градом на этих землях.

Дело было перед обедом и кто-то из воевод заявил, что пора бы за стол. Продолжать этот разговор воеводам явно не хотелось.

После полуденной трапезы Свенельд встретился со Святославом уже с глазу на глаз.

– Ответь мне, князь, чем ты станешь расплачиваться с войском? – промолвил старый варяг. – Ты привел с Руси на Дунай пятьдесят тысяч воинов. Сговаривая под свои стяги ратных людей из древлян, северян, кривичей, радимичей, ты обещал всем богатую добычу в Болгарии. Малый Преслав ты грабить запретил. Ежели так будет и дальше, княже, войско просто покинет тебя.

– Добыча для моего войска найдется во Внутренней Болгарии, а разорять Делиорман я не позволю, – сказал Святослав. – Я изгоню отсюда болгар и заселю эти земли славянами с Днепра и Десны. Русь должна закрепиться на Дунае!

– Помнится, княже, ты уже хотел заселить днепровскими славянами Саркел и берега Кубани, – проговорил Свенельд, хмуря седые брови. – Ты собирался утвердить свой княжеский стол в Тмутаракани, не забыл?

– Не забыл, – ответил Святослав. – Саркел и Тмутаракань тоже мои владения. Ныне там княжит Владислав, а со временем там будет княжить кто-то из моих сыновей.

– Дивлюсь я тебе, княже, – покачал головой Свенельд. – Неуемное у тебя сердце! Боюсь, найдешь ты свою кончину где-нибудь вдали от родной земли, как и отец твой.

Свенельд поднялся со стула и направился к двери.

– Разве князь Игорь погиб вдали от отчины? – удивился Святослав. – Его же убили древляне.

Свенельд задержался в дверном проеме, обернувшись к Святославу.

– Я имел в виду твоего истинного отца, княже, – сказал он. – То есть Олега Смелого.

Глава 5

Никифор Фока

За удачные переговоры со Святославом, изъявившим готовность вторгнуться в Болгарию, василевс почтил Калокира придворным титулом патрикия. Этот титул позволял Калокиру принимать участие в заседаниях синклита, высшего государственного совета. Кроме того, василевс наградил Калокира правом парисии – правом непосредственного высказывания своего мнения василевсу. Это означало, что Калокир имеет право оставаться с василевсом один на один в любое время суток.

Для столичной знати Калокир был чужаком, поскольку он приехал в Константинополь из провинциального городка. Женитьба Калокира на дочери столичного аристократа ненамного возвысила его. К тому же тесть Калокира оказался по уши в долгах по причине беспутного образа жизни. Жена Калокира не блистала ни красотой, ни умом, она была до крайности распутна и своенравна. Поэтому когда эта женщина неожиданно скончалась, Калокир лишь вздохнул с облегчением. В ту пору Калокир только-только вернулся в Константинополь из своей первой поездки в Киев и сразу же угодил на похороны супруги.

С Никифором Фокой Калокира свел случай. Некогда Никифор Фока командовал войсками Империи на Востоке. После изгнания арабов с острова Крит василевс Роман удостоил Никифора триумфом. Проезжая по улицам столицы на белом коне во главе пышной процессии, Никифор случайно уронил позолоченный жезл, символ власти стратига-автократора. Находившийся в толпе Калокир проявил прыть и первым поднял жезл с каменной мостовой. Подавая жезл Никифору, Калокир заботливо обтер его полой своего плаща. Никифор поблагодарил Калокира и пригласил его на пирушку к себе домой.

Взяв в руки бразды власти, Никифор окружил себя людьми, коим доверял. Это были в основном провинциалы и люди незнатные, среди них оказался и Калокир.

Никифор Фока выдвинулся из армянской провинциальной знати, владения которой находились в Азии и постоянно подвергались угрозе арабского вторжения. Никифор с юных лет служил в войске и к пятидесяти годам стал самым известным полководцем в Империи, овеянным славой многих побед. Военачальником был и брат Никифора, Лев Фока.

Став василевсом, Никифор назначил брата Льва куропалатом, предводителем дворцовой стражи. Постельничим при Никифоре стал евнух Василий Ноф, доводившийся дядей покойному василевсу Роману. Василий Ноф, собравший вооруженный отряд из слуг и зависимых людей, помог Никифору вступить с войском в Константинополь и сломить сопротивление столичной знати, не желавшей воцарения любовника василиссы Феофано.

Любовная связь между Феофано и Никифором установилась сразу после триумфального въезда стратига-автократора в столицу. Богатырь Никифор нравился многим столичным матронам.

Во внешности Никифора, даже в его манере говорить, проглядывали мужественность и сила. У него было смуглое лицо, овальное и широкое; волосы густые и черные; темно-карие глаза имели миндалевидный разрез. Взгляд Никифора мог показаться угрюмым и нахмуренным из-за мохнатых черных бровей, почти сросшихся на переносье. Нос у Никифора был прямой и слегка крючковатый на кончике. Стан у него был крепкий, плечи очень широкие. Силой своих рук Никифор напоминал античного героя Геракла. Никифор легко разгибал подковы и скатывал в трубку широкие серебряные блюда. Никифор носил усы и небольшую бороду с редкой сединой по краям.

Народу Никифор нравился своей неприхотливостью, стремлением к справедливости, набожностью и простоватой манерой речи. Выросший в военном лагере, Никифор тем не менее не был склонен к пьянству и распутству. Всем было известно, как сильно Никифор любил свою жену и как безутешно он горевал, оплакивая ее безвременную смерть от болезни. Увлечение Никифора красавицей Феофано приветствовалось столичной толпой. Феофано была дочерью трактирщика и стала василиссой лишь благодаря своей неземной красоте. Простой люд Константинополя благоволил к Феофано, помня ее низкое происхождение и неизменные щедрые подачки во время любых праздничных торжеств.

Устраивая судьбу племянницы Сфандры, Калокир как-то пришел в гости к эпарху Сисиннию. У родственников Сисинния со стороны жены имелся юноша, отмеченный многими добродетелями. Об этом-то юноше Калокир и собирался поговорить с градоначальником, не подойдет ли он в мужья Тюре?

Калокир увидел Сисинния лежащим на кровати с синяками и ссадинами на лице. Возле него хлопотал лекарь-иудей.

– Что случилось? – обратился Калокир к заплаканной супруге Сисинния.

Та лишь отмахнулась и скрылась в другой комнате.

Сисинний допил какое-то целебное снадобье из маленькой чашечки и заговорил с гостем:

– Друг мой, на тебя вся надежда! Поговори с василевсом, пусть он прекратит свои спекуляции с деньгами. Народ в столице озлоблен до крайности. Вчера меня закидали камнями на площади Быка, сегодня чернь не дала мне проходу на Амастрианской площади. Ни копья, ни плети моих телохранителей не смогли сдержать разъяренную толпу. Я уже боюсь выходить из дома!

Калокир сочувственно покивал головой. Ему и самому не нравилось то, какими способами василевс Никифор восполняет нехватку денег в казне. Мало того, что налоги уже увеличены вдвое, так еще были введены дополнительные поборы за съем жилья, за аренду земли и кораблей, за содержание притонов и питейных заведений. Были увеличены штрафы за мелкое воровство и подделку векселей. Впервые были обложены чрезвычайным налогом на содержание войска монастыри. Из-за этого у василевса испортились отношения с патриархом Полиевктом. Вдобавок василевс лишил высшее духовенство всех льгот. Никифор уменьшил ежегодные награды членам синклита и тем самым настроил против себя высшую знать столицы.

Но более всего народ и знать Константинополя возмутила денежная реформа Никифора, так называемый «тетартерон», то есть двойной курс номисмы, золотой монеты. От всех граждан, вносивших денежный налог, требовалась полновесная монета, казна же расплачивалась с населением и чиновниками более легкими золотыми монетами. Эти облегченные номисмы чеканились по указу василевса именно для проведения денежных операций в Константинополе, так как иноземные торговцы не принимали такие деньги к оплате за свои товары.

– Народ помог Никифору занять императорский трон, – продолжил Сисинний слабым голосом, – но народ же при случае может и сбросить Никифора с трона. Об этом нельзя забывать. Преданное Никифору войско воюет в Азии с арабами, а дворцовых телохранителей слишком мало, чтобы подавить волнения в столице, если таковые начнутся.

Синклитики затаили злобу на Никифора, поскольку он откровенно помыкает ими. Свои распоряжения Никифор передает синклитикам через своего постельничего Василия. Евнух председательствует в синклите! Это возмутит кого угодно!

– Никифор не знаком с дворцовыми церемониями, он ведь военачальник до мозга костей, – сказал Калокир. – Угождать Никифор не умеет, длинных речей не выносит, пышные одеяния не любит. Если Никифор сам пожалует в синклит, то он, скорее всего, наговорит грубостей синклитикам, доведет дело до скандала. Пусть уж лучше постельничий Василий разговаривает с синклитиками. Он-то знает, что следует говорить им и как себя вести.

– Еще меня возмущает брат Никифора, – вставил Сисинний. – Куропалат Лев закупает в провинции дешевое зерно и продает его в столице втридорога, хотя он знает, что государственным чиновникам запрещено законом заниматься куплей-продажей. Дружище, об этом тоже скажи василевсу.

Калокир вновь закивал головой.

– Я без промедления отправлюсь во дворец, – сказал он. – Я постараюсь убедить василевса в твоей правоте, друг-Сисинний.

– Зачем ты приходил? – окликнул Сисинний Калокира, когда тот уже взялся за дверную ручку. – По какому делу?

– Ну, это дело может и подождать, – с неловкой улыбкой ответил Калокир.

* * *

Постельничий Василий хотел было отговорить Калокира от беседы с василевсом, который только что вернулся из монастыря Авраамитов, где он самолично осматривал кладовые и амбары. Монахи этого монастыря не внесли в казну денежный налог на содержание войска, ссылаясь на безденежье. Тогда непреклонный Никифор повелел монахам выплатить налог съестными припасами. При этом василевс сам решил навестить монастырь, находившийся недалеко от Золотых ворот столицы, дабы проверить на месте, так ли уж бедна монашествующая братия этого монастыря.

В результате Никифор нашел в монастыре не только полные закрома, но и денежную казну, и даже потайные кельи, где жили припеваючи развратные девицы, набранные монахами по притонам Константинополя.

Во дворец Никифор вернулся с потемневшим от гнева лицом. Калокиру редко приходилось видеть василевса в таком озлоблении.

– Все иконы в монастыре Авраамитов должны источать горькие слезы, поскольку Святой Дух Господень вынужден сосуществовать там со сворой развратных схимников, скрывающих под грубой рясой свои гнусные пороки! – возмущался василевс, срывая с себя золотые ожерелья и перстни, швыряя на пол парадные, шитые золотыми нитками, одежды. – Воистину, этот город и этот народ погрязли в грехах! За эти грехи Господь насылает на нас полчища свирепых агарян, славян и норманнов. Империи не хватает войск и боевых кораблей, не хватает лошадей для конницы. Уже сколько лет тянется нескончаемая война с арабами, немцы грозят нам в Италии, а мои подданные предпочитают роскошествовать и ничего не знать о врагах, грозящих нам отовсюду!

Два молчаливых лысых евнуха помогли Никифору облачиться в более привычное для него одеяние. Василевс надел нижнюю тунику из тонкого льняного полотна, сверху – далматик темного цвета, подпоясанный золотым поясом. Нижняя туника имела узкие длинные рукава. У далматика рукава были значительно шире, из-под них виднелись рукава нижней туники, отделанные красной каймой.

На ногах василевса были красные башмаки, символ царской власти.

Калокир открыл было рот, собираясь заговорить с василевсом о ненавистном для народа «тетартероне», но Никифор опередил его вопросом:

– Слышал, что вытворяет в Болгарии Святослав?

– Что же он там творит? – слегка заволновался Калокир.

– Святослав захватил много городов на Дунае, расставил всюду свои гарнизоны, свозит в крепости провиант. – Никифор надел на шею массивный серебряный крест и взглянул на Калокира из-под низких бровей. – Уже осень наступила, но Святослав домой не собирается. Похоже, Святослав намерен зимовать в Болгарии. Не нравится мне это.

– Может, Святослав хочет взять столицу болгар? – высказал предположение Калокир. – Может, ему мало награбленной добычи? Русы выносливы и неприхотливы, они и зимой могут воевать.

– А если Святослав что-то затевает? – угрюмо промолвил Никифор, жестом руки повелевая евнухам удалиться. – Что, если Святослав пожелает взять себе какие-то земли близ Дуная? На каких условиях ты договорился со Святославом, Калокир?

– Повелитель, – Калокир прижал ладонь к груди, – я дал ясно понять Святославу, что он может пограбить земли болгар, но не захватывать их. О захвате земель и городов речи не было.

– Святослав разбил болгар, это хорошо, – сказал Никифор, медленно вышагивая по мозаичному полу обширного покоя от колонны к колонне. Калокир почтительно держался чуть позади василевса. – Теперь, когда болгары ослаблены, мы и сами справимся с ними. Надо как-то выпроводить Святослава из Болгарии. Не требовать и не просить об этом Святослава, а… – Никифор пощелкал пальцами, подыскивая подходящий словесный оборот. – …Нужно озаботить Святослава некими внезапными напастями, чтобы он поскорее убрался обратно на Русь. Ты понимаешь меня, Калокир?

– О да, светлейший! – угодливо ответил патрикий. – Думаю, если к Киеву подступят враги, то Святослав живо уйдет из Болгарии.

– Это хорошая мысль! – Никифор с улыбкой повернулся к Калокиру. – Не может быть, чтобы у Святослава не было врагов.

– Серьезно угрожать Киеву могут, пожалуй, только печенеги, – задумчиво проговорил Калокир. – Угры и ятвяги живут слишком далеко от Киева. Волыняне и бужане не отважатся на такой поход. Лишь печенегам удобнее всего подобраться к Киеву с южной степной стороны. У печенегов нет своего государства, их ханы живут и воюют, кому как вздумается.

– Возьмись за это дело, Калокир, – сказал Никифор. – Договорись с печенегами. Я отсыплю тебе золота из казны на это дело.

Калокир испугался. Ему вспомнились Сфандра и княгиня Ольга. Перед ним вдруг возникло суровое лицо Святослава. Князь так дружелюбно беседовал с ним тогда, в Киеве. Ни Святослав, ни Ольга, ни Сфандра, ни Предслава никогда не простят Калокиру такого двуличия и предательства, если вдруг они прознают об этом! Все это вихрем пронеслось в голове Калокира. Хитрый патрикий надеялся в будущем еще не раз побывать в Киеве. Потому-то Калокир стал говорить василевсу о других его важных поручениях, которые под силу лишь ему, Калокиру, и которые тоже не терпят отлагательств.

– Кого же тогда послать к печенегам? – нахмурился Никифор.

Надежных людей в его свите можно было пересчитать по пальцам.

– Есть у меня один человек… – Калокир опять прижал ладонь к своей груди, чуть склонив голову. – Возвращаясь из Киева в прошлом году, у днепровских порогов я повстречал одного хазарина, по имени Рафаил. Я взял его с собой, поскольку, как выяснилось, он доводится дальним родственником последнему хазарскому царю. Святослав сокрушил державу хазар. Этот хазарин пылает ненавистью к Святославу. Он с радостью доставит золото к печенегам. Рафаил и степи хорошо знает, так как он вырос в тех краях.

– Скажи этому хазарину, если он выполнит мое поручение, то в награду за это я возьму его в свою свиту, – промолвил Никифор, похлопав Калокира по плечу.

Глава 6

Битва при Каневе

Озлобились бояре-язычники на священника-грека, который читал проповеди в Никольской церкви близ киевского торга. Тайком от родителей поп Зосима окрестил троих боярских сыновей, а князь Улеб сразу же взял этих крещеных бояричей в свою дружину. Отцы крещеных юношей в гневе взялись за оружие и отправились мстить ненавистному Зосиме.

Зосима был глуховат и согбен годами, но имел ясный взор и бестрепетное сердце. Когда разгневанные бояре вызвали Зосиму из церкви на площадь и прицелились в него из луков, то старец не оробел. Подняв над головой в черном клобуке руку с медным крестом, Зосима громко провозгласил, что вверяет себя милости Божьей.

Прозвенели спущенные с пальцев тугие тетивы луков, но ни одна из стрел так и не поразила длиннобородого священника. Стрелы с коротким цепким звуком впились в дверь храма за спиной у Зосимы. Бояре-мстители в растерянности опустили луки. Народ на площади был поражен увиденным.

Князь Улеб попытался было разрешить эту распрю, примирить отцов-язычников с их крещеными сыновьями, но лишь еще сильнее озлобил бояр во главе с Гробоем. Бояре обвиняли Улеба в преднамеренном умысле и требовали изгнать из Киева попа Зосиму.

Сфандра вызвала в Киев княгиню Ольгу, чтобы та утихомирила страсти, не допустила, чтобы язычники пошли на христиан с дубьем и топорами. Княгиня Ольга поговорила отдельно с Улебом, потом встретилась с Гробоем и его сторонниками перед тем, как собрать их вместе для примирения.

Однако накатилась вдруг на Киев беда, которая и примирила христиан с язычниками.

Из степей вышла печенежская орда и начала жечь села у реки Рось.

Улеб живо собрал войско. Пеший полк он доверил Гробою, конную дружину возглавил сам.

Поскольку Святослав, уходя в Болгарию, забрал все насады, сплавляться вниз по Днепру пешему полку было не на чем. Взять купеческие ладьи Улеб не решился, чтобы не рассердить торговых гостей, от которых во многом зависело процветание Киева.

Войско киевлян двинулось на Рось вдоль берега Днепра.

Осенний ветер гнал в лицо Улебу запахи поздних покосов. Полки перешли вброд речушку Ильву. До Ильвы кое-где на полях еще можно было видеть смердов в белых рубахах, торопливо убирающих пшеницу и ячмень. За Ильвой все деревни встречали русское воинство пустотой и безмолвием. Слух о надвигающихся печенегах разогнал селян по окрестным лесам.

У речки Россавы киевляне наткнулись на следы печенежской конницы. Следопыты определили, печенежский отряд числом не меньше трех тысяч всадников прошел здесь вчера днем, направляясь в сторону Черного леса.

Улебу это показалось странным. Степняки обычно избегают лесов.

– Печенеги просто хотят поохотиться на смердов, – беспечно проговорил Гробой. – Степняки знают, что жители многих деревень во время опасности укрываются в Черном лесу.

Улеб не стал спорить с Гробоем. Однако тревога, засевшая в его сердце, уже не покидала князя.

Под вечер зарядил дождь, то усиливаясь, то ослабевая. Войско укрылось в светлом березовом лесу, терявшем пожелтевшую листву.

Улеб сошел с коня и побрел наугад в глубь рощи, чтобы размять ноги. Тяжелые дождевые капли падали на его плечи, укрытые красным плащом.

Опустилась ночь. Дождь прекратился. Ратники устраивались на ночлег на сырой опавшей листве.

Завернувшись в плащ, Улеб дремал, привалившись к корявому березовому стволу. У него под рукой лежали щит и меч. Кто-то осторожно растолкал князя. Улеб открыл глаза. Перед ним стоял один из его отроков-оруженосцев.

– Господине! – громко прошептал отрок. – Там дозорные тебя кличут.

Отрок кивнул через плечо.

Улеб встал на негнущиеся ноги, полные свинцовой тяжести. Он подошел к дозорным. Их было трое.

– Княже, – заговорил старший из дозорных, – добрались мы до опушки леса. Оттуда виден за луговиной соседний лес, тоже березняк. Над тем дальним лесом зарево какое-то виднеется. Не иначе, костры там горят. Много костров!

– Чего же не посмотрели, кто там костры жжет! – проворчал Улеб.

Гридни виновато переминались с ноги на ногу.

– Ежели печенеги рядом, то в темноте можно на засаду напороться, – проговорил один из них.

– Вот, мы и надумали, сначала сообщить о зареве над лесом, – добавил другой.

– Может, это вовсе не печенеги костры жгут, – сказал Улеб, борясь с зевотой.

– Кто же еще окромя них? – заметил старший гридень.

– Сейчас проверим, кто там за дальним лесом небо коптит. – Улеб передернул плечами, сбрасывая с себя остатки дремы. – Коня мне!

За лесом оказался печенежский стан. Степняков было очень много.

Вернувшись из дозора, Улеб разбудил Гробоя.

– Плохо дело, боярин. Печенегов за лесом многие тыщи! Уходить надо, покуда не рассвело.

– Еще чего! – рассердился Гробой. – Подымай полки, князь. Свалимся на степняков, как снег на голову!

Улеб не стал возражать, дабы Гробой не подумал, что он испугался.

С первыми лучами восходящего солнца русичи выбежали из леса и обрушились на просыпающийся печенежский стан. Сражение развернулось среди шатров, догоревших кострищ и мечущихся в испуге верблюдов.

Улеб спрыгнул с коня возле большого желтого шатра с красным верхом. На князя набросился с саблей наголо какой-то кривоногий степняк в плоском шлеме. Улеб с такой силой всадил в него копье, что от удара переломилось древко. Степняк рухнул как подкошенный. Обнажив меч, Улеб вбежал в шатер. Там было тепло от горячих углей в очаге, обложенном кусками дерна. Свет просачивался через отверстие в круглой войлочной кровле.

Услышав лязг вынимаемой из ножен сабли, Улеб резко обернулся. Из полумрака на него выскочил обнаженный до пояса коренастый степняк с рыжеватой бородкой и усами. Отразив два удара вражеской сабли, Улеб заметил в шатре другого степняка. Тот был совсем юн, его длинные черные волосы, по степному обычаю, были стянуты бечевкой на макушке. Юный печенег, видимо, только-только успел накинуть на себя длинный цветастый халат и натянуть на ноги короткие сапоги. У него в руках сверкнули холодным блеском узкая сабля и длинный кинжал.

Улебу потребовалась вся его сноровка, когда два врага стали нападать на него с двух сторон. Прямой славянский меч звенел, отражая удары двух кривых печенежских сабель. Припав на одно колено, Улеб ранил рыжебородого в бедро, тот осел со стоном. Затем Улеб поймал на противоходе молодого печенега, выбил саблю из его руки и вонзил острие меча ему в горло. Печенег упал на спину, захлебываясь кровью.

Подскочив к рыжебородому, Улеб одним ударом снес ему голову с плеч. Голова врага покатилась по ковру, сверкая белыми оскаленными зубами и белками вытаращенных глаз.

Улеб опустил меч и приблизился к молодому печенегу, который еще подавал слабые признаки жизни. Опустившись на одно колено, Улеб откинул с бледного скуластого лица длинные пряди волос. Перед ним явно был девичий лик. Улеб рванул халат на груди у степняка и увидел под халатом нагое девичье тело.

С губ Улеба сорвалось досадливое проклятие. Взяв кинжал из бессильной девичьей руки, Улеб занес его для удара, желая прекратить агонию этой бесстрашной дочери степей. Но рука Улеба дрогнула и опустилась. Выругавшись, Улеб выбежал из шатра.

Разбитые печенеги спасались бегством: кто пешком, кто верхом на коне.

Русичи шарили в шатрах, снимали с убитых врагов золотые украшения. Среди ратников царило оживление, некоторых переполнял веселый азарт.

– Видал, как мы их! – К Улебу подбежал Гробой, потрясая окровавленным мечом. – Разнесли вдрызг! Куда степнякам до нашей удали!

Улеб и Гробой повели полки к пограничному городку Каневу.

* * *

После падения Саркела Рафаил целый год скитался по степям, пытаясь собрать войско из рассеявшихся по чужим кочевьям хазар. Он побывал у степных ясов, буртасов и гузов. Всюду было одно и то же. Никто не хотел воевать с русами, никто не верил в возрождение Хазарского каганата.

Тогда Рафаил подался к печенегам. У этого кочевого народа было больше сил и возможностей для успешной войны с Русью, по сравнению с теми же гузами и буртасами. В кочевьях печенегов к Рафаилу относились с крайним недоверием. Его дважды пытались убить, один раз хотели продать в рабство. От печенегов Рафаилу пришлось спасаться бегством.

У днепровских порогов Рафаил свел знакомство со знатным ромеем Калокиром, когда он помогал его людям перетаскивать на волоке ладью. Калокир взял Рафаила к себе на службу, обучил его греческому языку. Константинополь произвел на Рафаила ошеломляющее впечатление. Ему стало ясно, Империя ромеев – это единственное государство, способное сокрушить Русь.

Получив поручение от самого василевса ромеев, Рафаил преисполнился мстительного торжества. Наконец-то у него появилась возможность отомстить Святославу за все страдания хазар и за свои собственные страдания!

Многовесельный ромейский корабль доставил Рафаила к устью Дона. Сойдя на сушу, Рафаил разыскал в степном раздолье близ Северского Донца орду хана Кури. Этот печенежский властелин запомнился Рафаилу своей особенной ненавистью к Святославу.

Рафаил сказал Куре, что в устье Дона стоит ромейский дромон, полный золота. Это золото василевс ромеев готов отдать тем печенежским ханам, которые в эту осень совершат набег на Киев.

«Киев нужно сровнять с землей!» – уже от себя добавил Рафаил.

Куря потребовал задаток и отправил гонцов к Илдею и Шибе, с которыми у него был давний уговор относительно мести Святославу. Еще одного гонца Куря послал в Тмутаракань с призывом к Владиславу, мол, пришла пора ему вокняжиться в граде Киеве.

Покуда к ставке Кури стягивались отряды Илдея, Шибы и дружина Владислава, Рафаил вернулся к устью Дона с людьми Кури. С корабля ромеев были выгружены пятнадцать кентинариев золота, по пять на каждого хана. Золото погрузили на вьючных животных и повезли в кочевье орды Гилы.

Доли Владислава в этом задатке не было. На вопрос Рафаила, отсыпать ли злата тмутараканскому князю, Куря с усмешкой ответил: «Владислав получит свою долю в Киеве!»

Сразу на Киев ханы не пошли, они принялись сначала разорять села на реке Рось и по ее притокам, желая выманить в поле войско киевлян. Это им удалось. Киевская рать выступила к степной границе и ранним утром обрушилась на стан хана Шибы. Куря между тем осаждал городок Канев.

В становище Кури Шиба примчался на взмыленном коне, полуодетый, со стрелой в зубах. Это означало, что орда Шибы рассеяна и ему нужна скорейшая помощь.

– Русы идут к Каневу! – сказал Шиба, переломив стрелу о колено. – Их ведет князь Улеб, брат Святослава.

Куря сощурил свои раскосые очи.

– Пусть идет сюда Улеб. Силок уже готов!

Под Каневом рать Улеба ввязалась в сражение с конницей Кури. Русичи уже одолевали печенегов, когда им в спину ударили всадники из орды Иртим. Сюда же подоспели конники Шибы, полные ярости после своего недавнего поражения.

Битва продолжалась весь день. К вечеру пали стяги киевские…

Глава 7

Осада

Вместе с известием о разгроме русских полков под Каневом в Киев хлынули толпы смердов из ближних и дальних деревень. Люди валом валили также в ближние к Киеву города: Василев, Здвижен, Витичев и Вышгород. Страх перед печенегами гнал народ из сельской округи под защиту городских стен. После поражения киевской рати остановить печенегов было некому.

Из-за наплыва множества сельского люда Киев напоминал кипящий котел. Были переполнены все дома и дворы, много смердов с женами и детьми ночевали на улицах под открытым небом. Город был полон коров и лошадей, которых селяне всегда старались спасать от беды в первую очередь.

На княгиню Ольгу разом свалилось множество забот. Бояре и простые горожане со всеми своими бедами шли к Ольге. Для всех она была мудрой советчицей, ее долгое справедливое правление в Киеве запомнилось всему народу. Но и у Ольги от отчаяния порой опускались руки.

Печенеги разбили станы вокруг Киева. Это означало, что печенежские ханы намерены взять город если не приступом, так измором. Ханам было ведомо, что Святослав далеко и помощи киевлянам ждать неоткуда. Дозоры печенегов были повсюду днем и ночью. Ни один гонец не мог выбраться из Киева незамеченным.

Думные бояре и княгиня Ольга заседали каждый день. На эти советы Ольга часто приглашала и Сфандру, разумные слова которой могли подействовать отрезвляюще на иные горячие головы. Предслава на эти советы не ходила. Угроза, нависшая над Киевом, повергла дочь Гробоя в подавленное состояние.

Прежде всего бояре вооружили всех мужчин и отроков, разбив войско на сотни и десятки. За каждой сотней был закреплен определенный участок крепостной стены. Ворота Киева стерегли боярские гридни.

Если питьевой воды в Киеве было в достатке для всех, ее брали из колодцев и родников, то съестных припасов на такое скопище народа должно было хватить всего дней на пятнадцать. И это была главная головная боль княгини Ольги и ее советников.

На четвертые сутки осады поздно вечером со стороны Вышгородских ворот в Киев пробилась конная дружина Улеба, вернее, ее остатки. Из восьмисот дружинников, уходивших с Улебом на Рось, обратно в Киев прорвалось около двух сотен воинов. По внешнему виду этих измученных, израненных людей можно было понять, сквозь какое множество опасностей им довелось пройти, какие лишения пришлось вынести, двигаясь к Киеву без пищи и сна, постоянно отбиваясь от степняков и теряя соратников.

Улеб был весь покрыт ранами. Он еле держался на ногах от усталости и недоедания. Лекари хмуро качали головами, пряча глаза от Сфандры. Никто из них не решался сказать Сфандре, что муж ее при таких ранах вряд ли выживет. Сфандра все поняла сама. Она привела к постели израненного супруга хазарина Мофаза, умелого во врачевании. Этот хазарин жил в тереме Свенельда.

Мофаз смазал раны Улеба какими-то пахучими снадобьями, приготовил укрепляющие отвары из корней какого-то заморского растения. Он не отходил от раненого князя ни на шаг.

Прежде чем провалиться в забытье, Улеб слабым голосом поведал Сфандре, что из городка Витичева им отправлена ладья на Дунай, к Святославу. Улеб посадил на весла своих гридней, приказав им грести днем и ночью, нигде не причаливая к берегу. Воеводой над ними Улеб поставил своего сына Регнвальда.

– Справится ли Регнвальд с таким поручением? – забеспокоилась о сыне Сфандра. – Ему всего-то восемнадцать лет! Сможет ли он добраться до Дуная, в такую-то даль!

Улеб закрыл усталые глаза и тихо произнес:

– Регнвальд сможет. Должен смочь!

* * *

В дверь тихонько постучали. Ольга поднялась с ложа и отодвинула деревянную дверную задвижку. Она сразу узнала этот условный стук.

В светелку княгини проскользнул стройный длинноволосый юноша в темном плаще.

– Тебя никто не видел, Тимоша? – прошептала Ольга, целуя юношу в уста.

– Ни одна душа, – прошелестел тихий ответ.

Ольга опять заперла дверь на задвижку.

Усадив юношу на свою постель, княгиня властно сказала:

– Раздевайся!

– Время ли ныне для любовных утех, лада моя? – мягко возразил юноша. – Враг стоит у ворот, люд киевский голодает…

– Не время, знаю! – с вызовом проговорила Ольга, стянув с себя через голову тонкую исподнюю сорочицу. – Потому и позвала тебя из дозора, любимый мой, что недолго осталось стоять Киеву. Ждет всех нас смерть от сабель печенежских, и беда эта не за горами. Хочу с тобой последний разочек помиловаться, сокол мой!

Ольга распустила по плечам свои длинные волосы и обвила гибкими руками шею своего возлюбленного.

– Что же ты медлишь, Тимоша? – прошептала княгиня. – Почто не раздеваешься? Иль не люба я тебе больше? Я наверно сильно исхудала, да?

Желтый язычок светильника озарял светлицу неярким колеблющимся светом; в пазах бревенчатых стен виднелся мох; на полу лежала медвежья шкура, массивные потолочные балки нависали низко над головой; в единственное оконце, забранное желто-зеленым византийским стеклом, глядела октябрьская ночь.

Тимофей соединил свои губы с устами княгини. Затем он отстранился и сказал:

– Голод в Киеве уже нестерпим, люди режут лошадей и собак, беднота сыромятную кожу в кипятке варит, дети малые мрут, а от Святослава нет вестей. Надо что-то делать, княгиня.

– Долог путь от Дуная до Киева, – с печальным вздохом промолвила Ольга. – Ежели добрался Регнвальд до Святослава, то полки сына моего уже спешат к нам на выручку. Но когда они подойдут к Киеву, бог весть…

– А коль Регнвальд не дошел до Святослава, что тогда? – проговорил Тимофей.

– Не ведаю… – скорбно прошептала Ольга после томительной паузы. – Святослав все равно придет когда-нибудь и отомстит печенегам за смерть нашу!

Тимофей взял Ольгу за обнаженные плечи.

– Не о смерти надо думать, пава моя. Я решил идти за подмогой в Чернигов!

– Как это? – не поняла Ольга. – Враги же кругом! И шага не сделаешь, как пленят тебя иль убьют!

– Я наряжусь печенегом, спущусь по веревке со стены пока темно и прямо через печенежский стан пройду к Днепру, – изложил свой замысел Тимофей. – На языке печенегов я разговаривать умею. Ежели кто из степняков заговорит со мной, я скажу, мол, ищу своего коня. Для вящей убедительности я буду держать в руках конскую уздечку. Ну, как я придумал?

– Негодный это замысел! – сказала Ольга с непреклонностью в голосе. – Никуда я тебя не отпущу!

– О людях подумай, княгиня, – укоризненно произнес Тимофей. – Сколь крови прольется, коль печенеги ворвутся в Киев! Сколько жен и детей в неволю угодят! Разве приходится выбирать в нашем-то положении?

– Ты говорил воеводам о своей задумке? – Ольга пытливо заглянула в глаза Тимофею. – Признайся честно!

Тимофей молча кивнул.

Ольга бессильно уронила руки себе на колени, по ее щекам покатились слезы.

– Тогда иди, Тимоша! – сдавленным голосом сказала княгиня. – Ступай, не медли! Ты прав, до ласк ли ныне. Иди, милый. И обязательно доберись до Чернигова!

Незадолго до рассвета ратники спустили Тимофея на веревке со стены. Юноша был облачен в печенежский халат и сапоги, на голове у него была печенежская шапка с прицепленным к ней хвостом степной лисицы.

Сначала Тимофей бродил среди печенежских дозорных, стоящих вдоль киевских стен, и все выспрашивал у них на печенежском наречии, куда подевался его конь?

Дозорные махали руками, показывая Тимофею путь к печенежскому лагерю, мол, ищи там своего коня! Степняки смеялись над переодетым русичем с уздечкой в руках, вот недотепа!

Добравшись до стана печенегов, Тимофей продолжил свои расспросы, тряся уздой перед носом у каждого встречного степняка. От него раздраженно отмахивались, никому не было дела до какого-то убежавшего коня!

Тимофей вышел на берег Днепра и спустился по крутому откосу к самой воде. Скинув с себя печенежское облачение, Тимофей прыгнул в реку и быстро поплыл к другому берегу.

Кто-то из печенегов заметил пловца и поднял тревогу.

Никто из степняков не умел хорошо плавать, да и вода в Днепре была уже холодна. Печенеги бегали по высокому днепровскому берегу и старались попасть в плывущего русича из луков. Стрелы степняков так и чиркали по воде то с недолетом, то с перелетом. Тимофею приходилось нырять на глубину, чтобы не дать врагам как следует прицелиться.

На другой берег Тимофей выбрался совершенно обессиленный.

* * *

С той поры, как печенеги осадили Киев, Владислав пребывал в приподнятом настроении. В эти осенние дождливые дни Владиславом владело ощущение, какое возникало у него, когда удача сама шла ему в руки. Его заветная мечта вот-вот должна была сбыться! Владислава не волновало то, что печенежские ханы собирались разграбить Киев и увести в полон большую часть его населения. В опустошенном Киеве Владиславу будет легче удержать власть. Владислава больше беспокоил Святослав. Воинственный сын Ольги, конечно же, будет мстить Владиславу, если не сложит голову в Болгарии.

Как-то раз проходя по печенежскому стану, Владислав вдруг увидел среди пленных русичей своего отца. Гробой мок под мелким дождем связанный одной веревкой еще с несколькими пленниками. Боярин был облачен в какое-то рванье явно с чужого плеча. Вид у Гробоя был жалкий.

Владислав окликнул отца, затем подошел к нему с видом победителя.

– Ты?! – изумленно воскликнул Гробой, взирая на сына. – Ты заодно с печенегами?! Ах, ты – злыдень!..

– Да, я с печенегами, отец, – яростно заговорил Владислав, схватив родителя за бороду. – Я давно хотел тебе сказать, как ты мне опротивел со своими поучениями! Я презираю тебя за твое пресмыкание перед Святославом! По-твоему, я недостоин ни почестей, ни власти. Ты полагаешь, что мне надлежит прислуживать гордецам вроде Улеба и Святослава. Скоро я стану князем в Киеве! Я убью Улеба. Убью всякого, кто встанет на моем пути! Доберусь и до Святослава…

– Руки у тебя коротки, чтобы убить Святослава, – твердо произнес Гробой и плюнул сыну в лицо.

Глаза Владислава загорелись гневным огнем.

– Ах ты, презренный старик! – прорычал он.

Выхватив из ножен кинжал, Владислав ударил им отца в сердце. Гробой охнул и свалился наземь, по его телу прошла предсмертная судорога.

– Передай поклон от меня Марене и Чернобогу! – Владислав пнул носком сапога бездыханное тело отца. – Пусть они готовятся встречать в царстве мертвых Улеба и Святослава. Вместе вам будет не скучно в царстве Нави.

Глава 8

Битва при Микулине броде

Черниговские бояре, выслушав Тимофея, решили собрать народ на вече. О том, что печенеги вот уже месяц держат Киев в осаде, в Чернигове знал каждый. Большого войска у черниговцев не было, поскольку много ратников из Северской земли ушло на Дунай со Святославом. Однако не протянуть руку помощи киевлянам черниговцы не могли. На вече черниговцы постановили отправить войско на другую сторону Днепра, чтобы отвлечь на себя хоть какие-то силы печенегов.

Знать Чернигова выставила конный отряд в тысячу копий, из простонародья собрали пеший полк в четыре тысячи воинов. Возглавил это наспех собранное воинство воевода Претич.

Бояре черниговские тайком повелели Претичу подойти на ладьях к Киеву и, как угодно, но вывезти из осажденного города мать, жену и детей Святослава.

«Ежели мы не вызволим из беды семью Святослава, то он, вернувшись, погубит всех нас за это», – сказали мужи черниговские Претичу.

Претич вышел на ладьях из Любеча и подошел к Киеву там, где река Почайна впадает в Днепр. Киевляне со стен стали кричать и махать руками, думая, что это возвращается с войском Святослав. Черниговцы в ответ начали громко трубить в трубы и ударять мечами в щиты.

Печенеги в смятении принялись ловить коней и сворачивать шатры.

– Это идет Святослав! – молвил Куре хан Шиба. – Нужно немедленно уходить отсюда, иначе будет поздно!

– Если ввяжемся в битву со Святославом, то потеряем все: и войско, и добычу! – вторил Шибе хан Илдей.

Ханы еще спорили, а дружина Владислава уже скакала наметом по раскисшей слякотной дороге на юг, в сторону спасительной степи.

Бегство Владислава только подхлестнуло Илдея и Шибу, которые даже бросили множество пленников, торопясь вслед за ним.

Вот черниговские ладьи причалили к берегу.

Куря вскочил на коня и смело подъехал к высаживающейся на мелководье русской дружине. В знак мирных намерений Куря поднял правую руку над головой.

– Где Святослав? – обратился Куря к бородатому осанистому воеводе. – Святослав мой давний знакомец. Хочу переговорить с ним.

– Святослава здесь нет, – ответил бородач. – Я веду головной полк, а вся княжеская рать идет за мной.

Воевода махнул рукой на днепровский простор.

– Как твое имя? – спросил Куря.

– Претич, сын Колобуда. А твое?

Куря вздыбил коня и прокричал:

– Я – хан из рода Кангюй! Меня зовут Куря, сын Куркутэ! Запомни меня, воевода!

Взмахнув плетью, Куря галопом умчался к шатрам своей орды.

– Ну и имена у этих печенегов! – проворчал Претич, провожая взглядом уносящегося прочь хана. – У нас собачьи клички и то благозвучнее.

* * *

Растянувшиеся на марше печенежские орды соединились у реки Рось. Отойдя от Киева на два дневных перехода, ханы почувствовали себя в безопасности. Печенеги расположились на отдых у Микулина брода, в этом месте была самая удобная переправа через реку Рось.

Владислав предусмотрительно переправился через Днепр, не доходя до Роси. У городка Витичева Владислав увидел несколько старых ладей и рыбачьих лодок, он воспользовался ими, сократив путь своей дружине в степь.

По преданию, на берегах Роси любил вспахивать сохой здешний жирный чернозем богатырь-землепашец Микула Селянинович. Где-то тут на лугах некогда паслись могучие кони былинного пахаря Микулы, где-то в этих местах стоял выселок, где жил славный витязь.

Невдалеке от Микулина брода виднелись валы и остатки обгоревших бревенчатых стен небольшой пограничной крепости, сожженной ордой хана Илдея.

В то утро Куря проснулся рано. Накануне он наговорил много резких слов Илдею и Шибе, обвиняя их в малодушии. К чему все их уговоры о совместных набегах на Русь, к чему клятвы, если всего лишь слух о приближении Святослава напрочь лишает мужества союзников Кури. Илдей и Шиба беспокоятся о захваченной добыче, забывая при этом, что Киев был уже почти у них в руках, а самая богатая добыча лежит в теремах киевских бояр.

Курю грызла досада. У него была возможность разорить Киев и разбить войско Святослава, но из-за чужого малодушия эти возможности безвозвратно упущены!

Куря вышел из шатра. На примятой траве блестела роса. Сырой холодный воздух, пропитанный туманом, скрадывал очертания дальних шатров. Над лесом просачивался бледный свет зарождающегося дня.

Куря зябко кутался в плащ. Он шел между шатрами, обходя черные круги догоревших костров. За ним безмолвно следовали два телохранителя в овчинных накидках поверх панцирей.

Всюду валялись обглоданные бараньи кости, черепки разбитых кувшинов; вчера Куря позволил своим воинам отпраздновать победу над русами. Хотя сам Куря не считал этот поход победным. Владислав заартачился и отказался обманным путем проникать в Киев, узнав, что ему ничего не досталось из ромейского золота, сподвигшего печенегов на этот набег. Это глупец Шиба проболтался Владиславу про золото ромеев!

Хмурый взор Кури наткнулся на груду обнаженных тел славянских пленниц, удавленных петлей. Мертвые женщины были свалены беспорядочной кучей. В этом переплетении ног, рук, спин, ягодиц, голов с длинными растрепанными волосами было непросто определить, сколько тут всего лежит умерщвленных пленниц, десяток или больше. В основном это были зрелые женщины, не отличавшиеся красотой лица и телесным совершенством. На потеху воинам обычно достаются уже немолодые невольницы или совсем маленькие девочки, которые могут стать обузой в пути. Всех изнасилованных пленниц печенеги удавливают ременной петлей или сворачивают им шею. Так же печенеги поступают с заболевшими пленниками или с получившими увечье.

От созерцания груды женских трупов Курю оторвал возглас подбежавшего слуги:

– За рекой появилось войско русов, мой хан.

Куря резко обернулся:

– Что?

В следующий миг тревожные сигналы боевых труб зазвучали в стане орды Иртим. Опасность! Тревога!

Оттолкнув слугу, Куря бросился к своему шатру.

Облачаясь в доспехи, Куря лихорадочно соображал, каким образом на Роси оказалось войско русов? Откуда это войско пришло?

Сигнальные трубы ревели уже в стане Кури и в стане хана Шибы.

У входа в ханский шатер толпятся беки, их голоса полны тревоги и смятения. Русы наступают! Люди хана Шибы бегут к лесу. В стане Илдея царит неразбериха.

Куря гневно кричит на беков. К оружию! На коней!

Хану подвели его любимого саврасого скакуна с белой гривой. Куря птицей взлетел в седло. Ханские батыры тоже запрыгнули в седла.

Знаменосцы не отстают от Кури, белые бунчуки развеваются на скаку.

Куря мчится во весь опор по стану и хмурит соболиные брови. Слишком многие из его воинов пребывают в сильном похмелье, кто-то не может поймать лошадь, кто-то еле держится в седле. Белые нагие тела мертвых полонянок лежат повсюду, похоже, вчерашнее пиршество закончилось для воинов Кури разнузданной оргией.

Беки собирают конные сотни и выводят их из стана на равнину, по которой надвигаются на печенегов, разрывая клочья тумана, грозные шеренги пеших русов с красными овальными щитами и склоненными копьями.

В становище орды Иртим раздался звон сталкивающихся мечей и сабель, туда ворвалась конница русов. Боевой клич русичей донесся из леса, куда пытались укрыться воины хана Шибы. Эта волна бегущих печенегов неслась теперь к лагерю орды Гилы.

Русы наступают со стороны леса и со стороны речного брода, красные русские щиты маячат за рекой Росью и на холме возле сожженного городища. Печенеги оказались в котле!

Куря вдруг осознал всю серьезность создавшегося положения и растерялся. Впервые враг застал его врасплох! В мгновенном прозрении, какое порой озаряет впечатлительных людей, перед Курей промелькнула зловещая тень смерти, подобная бледному призраку.

«Духи предков и великий Тэнгри, не оставьте меня в этот трудный час!» – мысленно взмолился Куря.

По холодной сверкающей росе печенежская конница помчалась навстречу русской конной дружине, развернувшейся в форме трезубца. Куря вглядывался в переднего русского витязя на большом вороном коне, в его шлем и щит, в его коренастую фигуру. Всадник на вороном коне с лязгом выдернул из ножен длинный меч. Этот уверенный жест сильной руки развеял последние сомнения Кури. Это был Святослав! Устроить такую ловушку для печенегов мог только он!

Среди высокой травы, среди густых зарослей дрока и боярышника вдруг выросли, как по волшебству, густые цепи русских лучников. Стрелы с шелестом взлетели в воздух и, описав дугу, посыпались с двух сторон на головы печенегов.

Хрипы раненых лошадей, вскрики пораженных стрелами степняков стали предвестниками того хаоса, который накрыл печенегов, когда в их разрозненные сотни врезалась стальным клином дружина Святослава. Русы крушили печенегов тяжелыми палицами и топорами, длинные славянские мечи звенели и скрежетали, пробивая щиты и панцири степняков. Изрубленные тела степных батыров темнели в росистой траве, как маленькие островки среди изумрудной зелени луга.

Бесстрашие и ловкость печенегов рассыпались в прах перед неумолимым ожесточением русов, чьи лики в островерхих шлемах были грозны и ослепительны, озаренные лучами взошедшего над лесом солнца. Ни проблеска надежды на хоть какую-нибудь удачу в этом сражении не было в сердце Кури, объятом леденящим страхом.

Хан решил спасаться бегством. Телохранители окружали Курю плотным кольцом.

Внезапно русский витязь на вороном коне разметал ханских батыров. Головы печенегов, срубленные его быстрым мечом, как мячи, отскакивали от плеч. Безголовые тела какие-то мгновения еще держались в седле, фонтанируя брызгами темно-красной крови, прежде чем упасть на землю или завалиться на лошадиную гриву.

В лицо Куре ударил жар горячего дыхания вороного жеребца, чуть осевшего назад по воле сидящего на нем седока. Злой рок свел-таки Курю со Святославом на поле брани! Куря взглянул на пылающее лицо Святослава, в его холодные синие очи под металлическим ободом шлема – эти глаза грозили! Куря мигом понял, что пощады ему не будет; злая, отчаянная усмешка скривила уста хана.

Куря дал шпоры коню и ринулся на Святослава. Хан остервенело рубил саблей, одновременно прикрывая голову щитом. Святослав хладнокровно отражал все удары ханской сабли. Ничто не могло бы вернее передать злобный, мятущийся дух одного и суровую, неколебимую страхом душу другого, как этот короткий ожесточенный поединок. Куря вкладывал в свои сабельные удары всю свою ненависть, всю ярость давнего сокровенного желания. Он был готов погибнуть в этом сражении, но прежде ему хотелось, чтобы Святослав пал от его руки!

Во время очередного замаха Куря вдруг ощутил, что сабля вылетела из его руки, настигнутая стремительным клинком Святослава. Куря принялся лихорадочно нащупывать на поясе кинжал. В этот миг Святослав выбросил вперед руку с мечом, целя хану в горло. Опытный Куря закрылся щитом. Однако меч Святослава, пробив щит, рассек своим острием нос хана и вонзился ему в глаз. Куря стал валиться в мутную пелену, в его голове застучали тяжелые молоты. Охваченный негодованием против такой своей беспомощности, Куря напряг все свои силы, но тело его вдруг стало невесомо. Неуловимый трепет черных крыльев промелькнул в сознании Кури, и сквозь эту черноту пробился тонкий луч света, в котором замелькали лица давно умерших родичей хана, образы его самого, то юного, то совсем маленького… Потом все поглотил густой непроглядный мрак.

* * *

В битве при Микулине броде печенеги понесли страшный урон. Хан Шиба был убит. Хан Илдей с трудом спасся бегством с раной в плече от русского копья. Русичи взяли в плен пять тысяч степняков, убитых печенегов было еще больше.

К Святославу принесли хана Курю с залитым кровью лицом. Куря пребывал в глубоком беспамятстве, но жизнь еще не покинула его сильное тело. Святослав отобрал из пленных печенегов четверых батыров из орды Гилы, велев им отвезти чуть живого Курю в его родное кочевье.

– Ежели Куря помрет в дороге, похороните его по своему обычаю, – сказал Святослав. – Коль выживет Куря, то пусть больше не приходит на реку Рось, ибо тут живет печенежская смерть!

Глава 9

Иоанн Цимисхий

Куропалат Лев, пригласивший Калокира в свои покои, показал ему короткую записку на клочке пергамента.

– Это письмецо принес вчера вечером какой-то монах и отдал дворцовым стражникам, сказав, что это послание василевсу от его доброжелателей, – сказал куропалат. – Прочти и изложи свое мнение, друг мой.

– Василевс видел эту записку? – спросил Калокир, ознакомившись с текстом письма.

– К сожалению, эта писанина сначала угодила в руки Никифора, а уж потом ко мне. – Развалившийся в кресле Лев досадливо поморщился.

– Как воспринял василевс эту угрозу? – опять спросил Калокир.

– Никифор решил приостановить наступление на Антиохию, – мрачно ответил Лев, не глядя на Калокира. – Ты же знаешь, мой брат в последнее время стал мнительным.

– Именно на это и рассчитывал тот, кто написал это подметное письмо! – воскликнул Калокир, швырнув клочок пергамента на овальный стол у окна. – Тайные недруги василевса среди столичной знати таким подлым способом надеются поссорить василевса с полководцами и уменьшить популярность Никифора среди народа. Ведь в народе Никифор славен прежде всего тем, что он беспощадно изгонял из владений Империи гнусных агарян. Никифор сам едва не взял Антиохию в прошлом году. Арабы обескровлены, осталось нанести последний решающий удар, и Антиохия падет!

– Поверь, друг мой, я говорил Никифору то же самое! – развел руками Лев. – Но моего брата словно подменили! Никифор отправил гонца к Михаилу Вурце, осаждающему Антиохию, с повелением не штурмовать город до следующей весны.

У Калокира вырвался раздраженный жест.

– Вурца горяч! – воскликнул он. – Он не послушается василевса.

– Конечно, не послушается. – Лев усмехнулся. – Вурца упрям, как бык!

– У Михаила Вурцы имеются сильные покровители в Константинополе, – сказал Калокир, – с ним дружен доместик схол Востока Иоанн Цимисхий. Василевсу не стоит ссориться с Вурцей теперь, когда его положение в столице весьма шатко. Мне думается…

– Кстати, Никифор вчера лишил Цимисхия его высокой должности, – перебил Калокира Лев с какой-то таинственной улыбкой. – Цимисхию велено приехать в столицу. Мой брат больше не доверяет Цимисхию.

– Может, василевс недоволен военными успехами Цимисхия в Азии? – хмуро проговорил Калокир. – Может, василевс завидует Цимисхию?

– Я не вдаюсь в эти тонкости. – Лев небрежно пожал широкими плечами. – Цимисхий скользкий, как рыба. Ему опасно доверять слишком много власти. От побед над арабами у Цимисхия слегка закружилась голова. Опять же, Цимисхий очень популярен в войсках. По-моему, Никифор поступает правильно. Цимисхию пора напомнить, кем он был при василевсе Романе и кем он стал при василевсе Никифоре!

– Могу я встретиться с василевсом? – Калокир посмотрел в темные восточные глаза куропалата, который, как и его старший брат, был смугл, чернобров и с густой шевелюрой.

– Можешь, но не сегодня, друг мой. – Лев растянул в полуулыбке свои толстые губы, изобразив грустный вздох. – У моего брата сегодня много важных дел. Ты ведь знаешь, что ныне творится в столице. Налоги не платятся, кругом воровство и взятки, синклитики плетут интриги, чернь буйствует! Теперь вот – эти подметные письма! – Лев сделал паузу и взглянул на Калокира с некой озадаченностью. – Никифор велел мне разыскать того, кто написал эту угрожающую записку. Я хочу поручить это расследование тебе, Калокир. Уверен, ты справишься. Если это заговор, то его нужно поскорее раскрыть. Если за этим стоит какой-то ненормальный негодяй, то его надо бросить в темницу.

Калокир взял записку со стола и еще раз пробежал глазами короткий текст. Кто-то предупреждает василевса, что звезды предрекают ему смерть сразу после взятия Антиохии. Подписи в записке не было.

* * *

Спустя несколько дней Калокир все же встретился с василевсом. Никифор сам вызвал его к себе. Полагая, что разговор пойдет о подметных письмах, Калокир взял с собой тот злосчастный клочок пергамента с текстом неизвестного «доброжелателя».

Никифор в последнее время много молился, строго соблюдал пост и ходил на исповедь в храм. Он стал часто облачаться в старый поношенный плащ, подаренный ему Михаилом Малеином, дядей по материнской линии, который был игуменом Киминской лавры в Пафлагонии. Михаил Малеин был известен своей набожностью и аскетизмом. Перед смертью Михаил Малеин подарил Никифору, тогда еще военачальнику, свой монашеский плащ и рясу.

В этом грубом полинялом плаще василевс и встретил Калокира, который, наоборот, был одет в роскошный скарамангий из голубого шелка с узорами на груди и рукавах. Пояс на Калокире был расшит золотыми нитками.

– Присядь, друг мой, – сказал василевс, указав Калокиру на стул. – У меня известие для тебя. Известие с Руси.

Калокир так разволновался, что едва не сел мимо стула.

– В Киеве скончалась княгиня Ольга, – скорбно произнес василевс. – Теперь язычники в Киеве обретут еще большее влияние. Прибывшие из Киева греческие купцы рассказывают, что княгиню Ольгу погребли по христианскому обряду. Но это еще не все.

Сидящий напротив Калокира василевс почесал свои спутанные волосы широкой пятерней. По лицу Никифора было видно, что его одолевают безрадостные мысли.

Калокир напряженно ждал.

– Святослав с войском опять вернулся в Болгарию, – промолвил наконец Никифор, взирая на Калокира из-под нахмуренных бровей. – Этого и следовало ожидать. Уходя на Русь, Святослав не зря оставил гарнизон в Малом Преславе. Этот молодой князек еще доставит нам хлопот! Печенегов Святослав разбил, теперь руки у него развязаны.

– Кого же Святослав оставил в Киеве на столе княжеском? – спросил Калокир. – Своего брата Улеба?

– Нет, не Улеба, а кого-то из своих сыновей, кажется, Ярополка, – ответил Никифор.

– Ярополк мальчишка несмышленый, ему ли доверять Киев! – вырвалось у Калокира. – Почему Святослав не оставил в Киеве Улеба? Жив ли Улеб?

– Не знаю. – Никифор продолжал сверлить Калокира хмурым взглядом. – Если Святославу каким-то образом стало известно, что прошлогодний набег печенегов на Киев оплачен нашим золотом, то вполне вероятно, Святослав вернулся на Дунай для войны не с болгарами, а с нами.

Повисла долгая пауза. Василевс ждал, что скажет на это Калокир, а тот молчал, явно ошеломленный свалившимися на него известиями.

Наконец Никифор сказал:

– Друг мой, это дело я могу поручить только тебе. Надо убедить Святослава вернуться на Русь, надо умаслить его языческую душу любыми обещаниями, любыми подарками! Ты знаешь Святослава, ведь тебе доводилось беседовать с ним. В свое время ты уговорил Святослава привести войско на Дунай, ныне тебе нужно убедить князя в обратном.

– Какие уговоры? – слегка поморщился Калокир. – Я просто подкупил Святослава золотом, вот и все.

– Что ж, это упрощает дело, Калокир, – ободряюще промолвил Никифор. – Отвези Святославу золото: двадцать, тридцать кентинариев… Сколько он попросит. Главное, чтобы этот варвар больше не появлялся на Дунае!

Последнюю фразу Никифор выкрикнул с гневным раздражением.

Калокир бросил на василевса удивленный взгляд.

С той поры как Никифор обрел царскую власть, его все чаще посещают вспышки неуправляемой злобы. Лицо Никифора, осунувшееся после постов и ночных бдений, носило отпечаток какого-то жестокого и трагического стоицизма. Глядя на него, нельзя было не почувствовать: вот, воплощение несгибаемой воли, способной вынести непосильное!

В конце беседы Никифор показал Калокиру еще одну записку, переданную ему какой-то незнакомой женщиной во время молебна в храме Святой Софии. В записке было предупреждение о готовящемся заговоре против василевса. И вновь не было ни подписи, ни каких-либо имен. Никифор сказал, что та незнакомка была явно из знатного сословия. Ее лицо под темным покрывалом Никифор не разглядел, зато он обратил внимание на пальцы незнакомки: белые, ухоженные, с перламутровыми ноготками.

– Это синклитики тяготятся моей властью, лишившей их привилегий! – злобно проговорил Никифор. – Я это чувствую! Нити заговора наверняка тянутся в синклит.

– Синклитиков триста человек, все они не могут быть заговорщиками, – сказал Калокир. – Я думаю, государь, твои тайные недруги могут быть не только в синклите, но и гораздо ближе.

– Где же? – Василевс вскинул на Калокира свои черные очи.

– Здесь, во дворце, – ответил Калокир.

Никифор задумчиво пошевелил черными густыми бровями.

Неожиданно за дверью раздались торопливые приближающиеся шаги и тяжелое дыхание запыхавшегося человека. Высокие створы дверей распахнулись. На пороге возник толстый евнух.

– О превосходительный! Не гневайся на меня, что я прерываю твою важную беседу… – с поклоном замямлил скопец тоненьким голоском.

– Что случилось? – рявкнул василевс, вставая.

– Толпа закидала камнями твоих телохранителей, которые тащили в дворцовую темницу двух злодеев, писавших непотребное о тебе на стенах домов, – торопливо сообщил евнух. – Толпа отбила этих злодеев и подвалила к дворцовым воротам. Чернь грозится поджечь дворец!

– Где куропалат? – загремел Никифор, надвигаясь на евнуха. – Где дворецкий? Ступай, найди их!

Евнух испуганно попятился, закрыв за собой двери.

* * *

С этого дома на Псамафийской улице для Харальда и Тюры началось знакомство с Константинополем. В этом доме из желтого камня с двумя колоннами при входе жил патрикий Калокир.

Брат и сестра прожили больше полугода под кровлей просторного Калокирова жилища, пока не освоились в столице ромеев, поражающей всякого своим многолюдством, пока не выучили в достаточной мере греческий язык. Затем Харальд, благодаря стараниям Калокира, поступил на службу в отряд эскувитов, дворцовой стражи, а Тюра переселилась в богатый дом синклитика Серапиона для обучения греческой грамоте и прочим премудростям вместе с его дочерьми.

Прожив в доме Серапиона два года, Тюра вновь перебралась к Калокиру. Теперь Тюра выглядела не как застенчивая славянская девушка, но как дочь имовитого грека. Тюра прекрасно говорила по-гречески, одевалась, как гречанка, умела читать и писать, играла на арфе, изумительно исполняла греческие песни. Друзья Калокира полагали, что Тюра его дочь, прижитая им еще в Херсоне со славянской наложницей. Калокир только посмеивался в душе, даже не пытаясь разубеждать своих знакомых. Он заботился о Тюре действительно как о своей дочери.

Харальд навещал сестру всякий раз, когда его отпускали со службы в город. Теперь-то Харальд знал Константинополь как свои пять пальцев. По сравнению с огромной великолепной столицей ромеев далекий Киев казался Харальду маленькой и тихой деревней. И все же Харальда тянуло обратно на Русь. Он часто просыпался по ночам с тоской в сердце. Тосковала по Киеву и Тюра.

Обычно при встречах с сестрой новости рассказывал Харальд, который узнавал много интересного от дворцовых слуг.

Однако в этот день Тюра встретила брата с таинственным блеском в глазах, по которым было видно, как ей не терпится поделиться с Харальдом чем-то очень важным. Тюра схватила Харальда за руку и потащила его в свою спаленку на втором этаже дома, подальше от любопытных служанок. Харальд был заинтригован.

Тюра плотно прикрыла дверь спальни. Затем она усадила брата на свою кровать и негромко заговорила, глядя ему прямо в глаза.

– Ты знаешь, что Калокир недавно ввел меня в семью легатария Маркиана ради знакомства с его младшим сыном Андроклом, – начала Тюра с волнением в голосе. – Так вот, позавчера я опять была в гостях у легатария Маркиана. Я приглянулась его супруге, и она теперь часто приглашает меня в гости. Там были еще двоюродные сестры Андрокла, обе намного младше меня. Андрокл, впрочем, тоже еще мальчишка совсем. Мы затеяли игру в прятки. Я спряталась в нише стены за портьерой, а там оказалась потайная дверь в соседнюю комнату. В той комнате находились какие-то люди, явно давние знакомые легатария Маркиана. Легатарий тоже был там. – Тюра задыхалась от волнения, ее большие голубые очи были полны испуга. – Эти люди говорили о том, что василевса Никифора нужно убить и как можно скорее! Недавно в столицу из Азии приехал магистр Иоанн Цимисхий. Заговорщики хотят его сделать василевсом. Легатарий Маркиан сказал, что некто Гервасий уже ведет тайные переговоры с Цимисхием. Все это я услышала через щель в потайной двери.

– Лица заговорщиков ты разглядела? – спросил Харальд.

– Нет, – ответила Тюра. – С другой стороны двери тоже висела занавеска.

Девушка присела на постель рядом с братом и обхватила ладонями свои пылающие щеки.

– Плохо дело! – в раздумье проговорил Харальд. – Ты сказала об этом Калокиру?

– Калокир уехал в Болгарию, по поручению василевса, – промолвила Тюра. – Калокиру велено о чем-то договориться с князем Святославом. Ты знаешь, что Святослав разбил под Киевом печенегов и снова привел войско на Дунай? – Тюра сбоку взглянула на брата. – Я просила Калокира, чтобы он взял меня с собой. Но Калокир не согласился. Он без особой радости поехал в Болгарию.

– В окружении василевса только и разговоров, что о вторжении Святослава в Болгарию, – сказал Харальд. – Василевс Никифор отправился осматривать горные крепости на границе с Болгарией. Куропалат Лев уехал в Солунь закупать лошадей для императорской гвардии. Ходят слухи, что Святослав намерен объявить войну ромеям.

Тюра после услышанного от брата расстроилась еще больше.

– Так вот почему Калокир не взял меня с собой, – с печалью прошептала она.

– Когда вернется Калокир? – Харальд взглянул на сестру.

Тюра пожала плечами.

– В общем, когда Калокир вернется, ты должна сразу же сообщить ему о заговоре. – Харальд слегка встряхнул сестру за плечи. – Поняла?

– А ты ничего не можешь сделать? – Тюра прижалась к брату. – Ведь Калокир вернется не скоро.

– Я слишком маленький человек, чтобы влезать в это опасное дело, – с мрачной задумчивостью промолвил Харальд. – Меня могут раздавить, как клопа!

– Ты мог бы сообщить о заговоре этериарху, ведь он твой непосредственный начальник, – сказала Тюра.

– А над ним, знаешь, еще сколько начальников! – усмехнулся Харальд. – Ежели кто-то из них состоит в заговоре, то ни меня, ни этериарха уже ничто не спасет. Предупреждать о заговоре нужно самого василевса или его брата, куропалата Льва. Либо Калокира. – Харальд погрозил сестре пальцем. – Не вздумай снова пытаться подслушивать и подглядывать, когда пойдешь в гости к легатарию Маркиану. Этим ты можешь подставить под удар Калокира и сама лишишься головы!

Тюра презрительно надула губы.

– Я к Маркиану больше ни ногой! Он похож на толстую жабу, а его сынок мне совсем не нравится! Слюнтяй, весь в отца!

* * *

Все последующие дни Харальд пребывал в постоянном беспокойстве. Заговорщики где-то рядом плетут свои козни, а василевс и куропалат все никак не возвращаются в столицу! Не было вестей и от Калокира. Всеми делами во дворце заведовал проэдр Василий. Это был единственный из дворцовых евнухов, у которого имелось достаточно могущества, чтобы разговаривать на равных с любым из синклитиков, с любым вельможей из столичной знати. Проэдра Василия побаивались, поскольку у него на службе находилось множество соглядатаев, сыщиков и наемных убийц. Как родственник императорской семьи, проэдр Василий не платил налоги в казну и имел право содержать собственных телохранителей.

Провожая взглядом высокую фигуру всесильного евнуха в каком-нибудь из залов дворца, стоявший в карауле Харальд порой мучительно размышлял, а не сообщить ли проэдру Василию о грозящей василевсу опасности? Природная осторожность всякий раз удерживала Харальда от этого шага. Вдруг проэдр Василий тоже состоит в числе заговорщиков! Там, похоже, собрались весьма знатные люди. Легатарий Маркиан – это помощник эпарха. В друзьях у Маркиана сплошь высокородные вельможи. Может, и эпарх поддерживает этот заговор, кто знает?

Однажды Харальд нес дежурство у входа в Китон, так назывались покои василиссы. Его вот-вот должны были сменить. Этериарх с отрядом эскувитов уже показался в конце длинного гулкого коридора.

Неожиданно из дверей Китона вышел невысокий вельможа в военном плаще красного цвета. У него были правильные черты лица, тонкий нос, светло-голубые глаза, слегка вьющиеся белокурые волосы. Незнакомец приветливо подмигнул Харальду и, насвистывая, зашагал к выходу из дворца.

– Кто это? – обратился к этериарху Харальд, кивнув на удаляющегося незнакомца в красном плаще.

– Э, братец! Это же сам Иоанн Цимисхий! – шепнул юноше этериарх, знавший в лицо почти всех полководцев Империи. – Он тут с самого утра. Его пригласила к себе василисса. Цимисхий недавно овдовел, так Феофано подыскивает ему в жены девицу знатного рода. А может, Феофано сама неравнодушна к Цимисхию! – Этериарх захихикал и шутливо ткнул Харальда локтем в бок.

Начальник стражи благоволил к этому молчаливому славянскому юноше с первого дня их знакомства.

«Так вот ты каков, магистр Цимисхий! – подумал Харальд. – Невысок ростом, но широк в плечах. И глаза твои наверняка пленили многих женщин!»

В душе Харальда почему-то не возникла неприязнь к Цимисхию. Наоборот, ему показалось, что человек с такой располагающей внешностью не способен на подлые дела.

Глава 10

Болгарские невесты

Возвращение василевса в Константинополь совпало с известием о взятии Антиохии ромейским войском. В столице по этому случаю началось празднество с дармовым угощением для бедноты.

Никифор был в ярости. В Азию был послан указ василевса об отстранении Михаила Вурцы от ведения дальнейшей войны с арабами. Приближенные василевса пребывали в недоумении.

Вернувшийся из Болгарии Калокир известил василевса, что Святослав не поддался ни на уговоры, ни на подкуп. Святослав осаждает крепость Доростол. Покуда Святослав занят войной с болгарами, но русский князь готов и к войне с ромеями.

– От пленных печенегов Святослав узнал, что ханы, осаждавшие Киев, получили за это ромейское золото, – сказал Калокир при встрече с василевсом. – Святослав зол на нас. Болгарам его не одолеть. У болгар после смерти царя Петра идет грызня за власть. Святослав завоюет Болгарию и пойдет войной на Империю. Святослав зря угроз не бросает.

– Я это предвидел. – Никифор стоял у окна и смотрел на внутренний двор, где его гвардейцы осматривали доставленных из Солуни лошадей. – Я уже принял меры. Одновременно с тобой, Калокир, но только не морем, а по суше, в Болгарию ездили мои послы во главе с епископом Филофеем. Через Филофея мне удалось заключить союз с болгарами против Святослава. Для укрепления этого союза Филофей привез в Константинополь болгарских невест для сыновей Феофано. Это дочери Михаила, старшего брата покойного царя Петра, который так упорно рвался к царской власти и нашел свою смерть от рук сторонников Петра.

Никифор повернулся к Калокиру и поймал на себе его изумленный взгляд. Такого предусмотрительного здравомыслия Калокир явно не ожидал от василевса!

– Георгий Сурсовул наведет у болгар порядок, – продолжил Никифор деловым тоном, – он посадит на трон Бориса, сына Петра. Болгарское войско подчиняется Сурсовулу, а у кого войско – у того и власть. Так было и будет!

Благодаря кипучей деятельности Калокира, приказом василевса был выслан в город Халкедон магистр Иоанн Цимисхий. Были также отправлены в изгнание многие друзья Цимисхия, в том числе легатарий Маркиан и синклитик Гервасий.

Харальд и Тюра вздохнули с облегчением, полагая, что заговорщикам был нанесен сокрушительный удар.

Лето прошло, наступила осень.

Однажды у василевса вышла ссора с василиссой. В тот день в Константинополь прибыл полководец Михаил Вурца, отбивший у арабов Антиохию. Знать столицы пришла в гавань Вуколеон, чтобы поприветствовать Вурцу, когда он будет сходить по трапу с корабля. Отправилась встречать Вурцу и василисса Феофано, несмотря на запрет Никифора. Ссоры и склоки между венценосными супругами в последнее время были столь часты, что придворные к ним уже привыкли.

Никифор находился в хрисотриклинии, зале для трапез, когда Феофано и ее служанки вернулись во дворец.

Харальд стоял на страже у массивных золоченых дверей хрисотриклиния вместе с другим молодым стражником-греком. Оба были без шлемов, с золотыми повязками на голове, в желтых коротких хитонах из золотного бархата и голубых штанах, заправленных в короткие сапоги. У каждого на поясе висел кинжал, а в руке было короткое копье. В таком виде эскувитам полагалось нести дежурство во внутренних покоях дворца. И только неся стражу снаружи, эскувиты облачались в панцири и шлемы.

Феофано проследовала в хрисотриклиний, гордо неся свою красивую голову в облаке золотых завитых локонов, распространяя вокруг тонкий аромат благовоний. Всякий раз, когда Харальд видел эту молодую восхитительную женщину с великолепной фигурой, им овладевало какое-то волнительное оцепенение. Его душа преисполнялась смущением и робостью. Он не мог оторвать глаз от василиссы и в то же время не смел встретиться с нею взглядом.

Настоящее имя этой женщины было Анастасия. Феофано ее назвал василевс Константин Багрянородный. Имя Феофано означает «явленная Богом». Константин Багрянородный случайно увидел юную Анастасию в бедном квартале Константинополя, где ее отец содержал трактир. Пораженный совершенной красотой дочери трактирщика, василевс Константин сделал Анастасию женой своего сына, будущего василевса Романа. Эту историю, известную многим в столице, Харальду поведал всезнающий этериарх Мнемон.

Феофано села за стол, за которым уже обедал Никифор, недовольный долгим отсутствием супруги.

Харальд не слышал, о чем беседовали за столом Никифор и Феофано, что именно довело их до скандала.

Внезапно за дверью раздался грохот полетевшей на пол серебряной посуды и сразу же зазвучала громкая брань Никифора. Из трапезной с испуганным визгом выбежали служанки василиссы.

Заглянув в трапезную, Харальд остолбенел от увиденного.

Никифор с раскрасневшимся от ярости лицом раздирал на василиссе шелковые, расшитые узорами, одежды, хлестал ее по щекам, таскал за волосы. При этом Никифор обзывал Феофано потаскухой и дрянью. Василевс был похож на безумного!

Увидев в дверном проеме Харальда с вытаращенными глазами, Никифор заорал на него:

– Убирайся вон, мерзавец! Во-он отсюда!..

В могучей длани Никифора появилось короткое копье, которое он ловко метнул в оторопевшего стража.

Харальд живо захлопнул дверь.

В следующий миг стальное острие дротика, пущенного с неимоверной силой, пробило буковую дверь насквозь.

Избитую и полураздетую Феофано служанки отнесли на руках в ее покои.

Спустя какое-то время в столице опять появился Иоанн Цимисхий. Никифор разрешил Цимисхию вернуться, уступая просьбам Феофано, расположение которой василевсу очень было нужно. Феофано простила Никифора, но прежней доверительности между ними уже не было.

* * *

В начале зимы Константинополь погрузился в траур: скончался отец василевса Никифора, Варда Фока.

По случаю траура василевс Никифор перебрался из Большого дворца в Вуколеонский дворец, расположенный на самом берегу бухты Золотой Рог. С Большим дворцом Вуколеонский дворец был соединен длинным крытым переходом и другим переходом по крепостной стене, идущей вдоль скалистого морского берега.

Василевс проводил ночи отдельно от василиссы. Спальня Никифора находилась на втором этаже. На первом этаже, прямо под спальней василевса, день и ночь дежурила стража, охраняя главный вход и пролеты каменной лестницы, ведущей на второй этаж. Спальня Феофано находилась в Большом дворце, тоже на втором этаже. В эти траурные дни Феофано редко навещала Никифора, который постоянно молился за упокой души своего отца, которого Никифор глубоко почитал всю свою жизнь. Варда Фока умер девяноста лет от роду, до седых волос честно служа Империи своим мечом.

Харальд не попал в отряд эскувитов, переведенных на время траура в Вуколеонский дворец. Его приставили к покоям, где разместились болгарские невесты, это было рядом с покоями василиссы. Феофано довольно много времени проводила с болгарками, желая присмотреться к ним получше. Девушки плохо говорили по-гречески, и Феофано взялась обучать их своему родному языку.

В хорошую погоду болгарки любили гулять по крепостной стене между Большим и Вуколеонским дворцами. Для них, выросших среди гор и лесов, вид волнующейся морской глади, то бирюзовой, то зеленоватой, был зрелищем диковинным.

Однажды стоящий на страже Харальд услышал, как болгарки, проходя по стене, смеясь, рассказывают своей служанке-славянке про лодку, прошедшую по морю у самой крепостной стены. В той лодке было два гребца, один из которых был черен, как сажа. Таких черных людей болгаркам видеть еще не доводилось!

Болгарки были юны и простоваты, старшей едва минуло семнадцать лет, младшей не было и пятнадцати.

Харальд, прекрасно понимающий славянскую речь, мигом насторожился.

У Иоанна Цимисхия имелся среди оруженосцев чернокожий мавр по имени Аципофеодор. Цимисхий как-то приводил этого мавра во дворец, когда Феофано пожелала взглянуть на него. Тогда и Харальду посчастливилось увидеть вблизи необычного черного человека.

«Наверняка в лодке проплывал Аципофеодор! – мелькнуло в голове у Харальда. – Что делает эта головешка с глазами в челноке под дворцовой стеной? Это неспроста!»

Терзаемый неотступными размышлениями, Харальд после смены караула не пошел отдыхать, а пробрался на крепостную стену, где обычно прогуливаются болгарки. С моря дул холодный ветер. По широкому заливу катились мутные волны с белыми барашками взлохмаченной пены; в вышине парили, покачивая белыми крыльями, большие чайки.

Чтобы хоть как-то согреться, Харальд кутался в короткий шерстяной плащ, его пальцы посинели на ветру, сжимая древко дротика. Харальд прохаживался по стене взад-вперед, то и дело поглядывая вниз через узкие проемы бойниц.

День клонился к закату.

Окончательно продрогнув, Харальд уже собрался уходить, как вдруг до его слуха донеслись чьи-то негромкие голоса и плеск весел. Юноша осторожно протиснулся в узкую бойницу и глянул вниз с высоты. Под стеной, переваливаясь на волнах, шла большая лодка с загнутым носом. Два мускулистых гребца работали что есть сил. Один был светлокожий, другой – темнокожий. На корме лодки сидел плечистый незнакомец в сером плаще с наброшенным на голову капюшоном.

Харальд сразу узнал мавра Аципофеодора.

– Следите, чтобы волной нас не ударило о стену, олухи! – рявкнул незнакомец в сером плаще.

Точно такой же голос был у Иоанна Цимисхия, хотя полной уверенности, что в лодке находится Цимисхий, у Харальда не было.

Лодка быстро проплыла вблизи от крепостной стены и скрылась из глаз.

Ночью Харальд лежал без сна. Он был убежден, что Цимисхий и Феофано что-то замышляют. Либо Феофано все-таки не простила Никифору своего унижения, либо Цимисхий убедил василиссу присоединиться к заговору. Наконец Харальда осенило! Покои Феофано выходят окнами на море, высота там, конечно, большая, однако сильному мужчине не составит большого труда подняться по веревке в гинекей василиссы.

«С той стороны дворца нет никакой стражи! – размышлял Харальд. – Там же крутой обрыв, не подступиться. Стража дежурит в угловой башне, оттуда виден залив, но нельзя увидеть суденышко, крадущееся морем вдоль скалы, на которой возвышается дворцовая стена. Окна гинекея с угловой башни тоже не видны, их заслоняет береговой утес и выступ стены. Я же не раз нес дозор в угловой башне. Ну, конечно! Все яснее ясного! Заговорщикам нужна Феофано, так как через ее спальню они легко смогут добраться до василевса Никифора! Надо будет сказать об этом куропалату Льву».

Харальд был уверен, что, пребывая в Вуколеонском дворце и ночуя отдельно от Феофано, василевс Никифор находится в полной безопасности. Там Никифора окружают преданные люди, никто из них не бросит заговорщикам веревку со стены. Опасность нависнет над Никифором, когда он переберется обратно в чертоги Большого дворца.

На другой день и в последующие дни Харальд искал возможность встретиться с куропалатом Львом, чтобы поделиться с ним своими догадками. Но куропалат не появлялся в Большом дворце, занятый какими-то делами в столице. Встретиться с Калокиром Харальд тоже не мог, поскольку его не отпускали в город. Стражников на два дворца не хватало, поэтому каждый эскувит был постоянно при деле.

* * *

Стояла декабрьская ночь. С небес валил мокрый снег.

Улицы Константинополя наконец-то опустели, затихли. Огромный город погрузился в сон.

Тюра засиделась допоздна, перешивая платья, подаренные ей одной из ее подруг, уехавшей из столицы. Тюре было грустно. У нее было немного настоящих подруг. И вот лучшую из них судьба-злодейка забросила в глубь Азии вместе с отцом, получившим от василевса должность городского наместника.

Тюра нагая сидела у стола, на котором стояло большое бронзовое зеркало. Свои распущенные по плечам волосы девушка перевязала тесьмой, чтобы они ей не мешали. Она то и дело вставала перед зеркалом, примеряя то одно платье, то другое. Ее голубые очи всякий раз светились придирчивостью, какая присуща всем женщинам, когда дело касается их внешнего вида и нарядов.

Стоящий на столе светильник давал недостаточно света, поэтому на широком подоконнике ярким огоньком мерцала масляная лампа.

Тюра только-только стянула через голову длинную узкую тунику из мягкого узорчатого шелка, как вдруг дверь у нее за спиной тихонько скрипнула. Девушка вздрогнула и обернулась, прикрыв туникой свою наготу.

В комнату быстро вошел запыхавшийся Калокир, весь облепленный хлопьями мокрого снега. Его глаза горели лихорадочным блеском.

– Собирайся, девочка! – с усилием подавляя волнение, сказал Калокир. – Собирайся живее! Мы немедленно уезжаем.

– Куда? Зачем?! – изумленно и растерянно пролепетала Тюра.

– Далеко! Так надо! – Калокир открыл сундук и стал выбрасывать на кровать платья и накидки. – Оденься потеплее, сегодня холодно.

Тюра заметила, что у Калокира трясутся руки. Ей стало страшно.

– Дядюшка, что случилось? – Тюра называла Калокира «дядей» со дня своего приезда в Царьград. – К чему эта спешка? Ночь на дворе! Я без Харальда не поеду!

– Беда, девочка! – голос Калокира дрогнул. – Заговорщики убили василевса Никифора. Нам нужно быстрее бежать из города!

У Тюры подкосились ноги. Она села на стул, забыв про свою наготу. Ее пальцы нервно двигались, сминая мягкую ткань туники.

– Милая, если мы промедлим, то утром меня убьют, а вы с Харальдом без меня пропадете. – Калокир ласково погладил Тюру по бледной щеке. – Ну же, собирайся! Харальд ждет нас внизу.

Калокир шагнул к двери, но Тюра задержала его вопросом:

– Дядюшка, как мы выберемся из города – пешком или на лошадях?

Девушка трясущимися руками рылась в своих вещах, выбирая одежду потеплее.

Калокир ответил, не глядя на обнаженную Тюру:

– Мы выйдем в море на корабле. Это единственный путь к спасению.

Глава 11

Замысел Калокира

Этот путь по зимнему штормовому морю стал для Тюры самым трудным испытанием в ее жизни. Всякий раз, когда судно проваливалось в бездну между высокими грозными волнами, сердце девушки замирало от ужаса. Тюра сидела в каморке под палубой, вцепившись в брата, который был угрюм и задумчив.

Этот корабль был куплен Калокиром еще накануне его первой поездки на Русь. Калокир понимал, что василевс Никифор будет постоянно давать ему важные поручения где-то вдалеке от Константинополя, поэтому он приобрел добротную хеландию, чтобы можно было в любой момент отправиться в дорогу. Моряков на эту хеландию Калокир подбирал с особой тщательностью, это были люди небогатые, не болтливые и преданные ему лично.

Харальд и Тюра поначалу подумали было, что Калокир намерен бежать в Тавриду, в свой родной город Херсон, но на шестой день пути, когда корабль вошел в воды Дуная, брат и сестра поняли, что ошиблись в своих предположениях.

– Мы идем в Малый Преслав? – спросил Харальд у мрачного Калокира.

– Теперь этот город называется Переяславец, – сказал Калокир. – Да, мы идем туда. У меня дело ко князю Святославу.

Харальд и Тюра молча переглянулись.

По лицу Калокира было видно, что он что-то задумал, какую-то беспощадную месть или нечто в этом роде. Мириться с участью беглеца Калокир был явно не намерен.

Судно Калокира на веслах вошло в гавань Переяславца.

Тюра и Харальд с восхищением озирали большой белокаменный город, раскинувшийся на берегу Дуная. Брат и сестра стояли на палубе, держась за руки. Увидев русские ладьи со звериными головами на носу и русскую стражу на каменной пристани, Харальд и Тюра радостно закричали и замахали руками.

– А, друже Калокир! Здравствуй! – обратился к греку воевода Перегуд, встретивший его на берегу. – Опять приехал уговаривать Святослава не воевать с Империей?

– Как раз наоборот, воевода, – ответил Калокир, решительно сдвинув брови. – Я заставлю Святослава взять Константинополь!

Перегуд изумленно открыл рот. Ему показались знакомыми лица юноши и девушки, которые проследовали мимо него, шагая вслед за Калокиром. Тот спешил в княжеский дворец.

Под закругленными массивными сводами каменного чертога, украшенного колоннами и резными барельефами, Тюра совсем растерялась. Сначала ее встретил Улеб и крепко обнял, потом навстречу девушке выбежала Сфандра в длинном славянском одеянии. Оказавшись в объятиях своей горячо любимой тетки, Тюра разрыдалась. В этот миг лица Улеба и Сфандры показались Тюре самыми прекрасными на свете!

Сфандра увела Тюру в свои покои с мозаичными полами, с окнами, в которых переливались на солнце ячейки с разноцветными стеклами. Сфандра усадила племянницу на скамью. Девушка продолжала плакать.

– Что же ты плачешь, глупая? – промолвила Сфандра, целуя Тюру. – Ты теперь в безопасности, ты теперь с нами!

– Я плачу от счастья, – пролепетала Тюра. – Я так по тебе истосковалась, тетечка!

– Калокир не обижал тебя? – Сфандра заглянула в заплаканные глаза племянницы.

– Нет. – Тюра постаралась улыбнуться. – Калокир заботился обо мне. Я ему очень благодарна!

– Не за что тебе его благодарить, милая моя. – Сфандра слегка нахмурилась. – Калокир так и не выдал тебя замуж за какого-нибудь имовитого ромея. А ведь он обещал мне это! Что у вас стряслось? Я видела Калокира, на нем лица нет! И Харальд как будто сам не свой. Такое ощущение, милая, что вы спасаетесь бегством.

– Истинно, тетечка. – Тюра печально вздохнула. – Страшное несчастье выгнало нас из Царьграда в ночь и шторм! Какого страху я натерпелась!

Волнуясь и сбиваясь, Тюра стала рассказывать своей обожаемой тетке про свои последние дни в Царьграде, про смерть василевса Никифора от рук заговорщиков, про опасный путь по бурному морю…

О том же самом в других дворцовых покоях вели беседу Улеб и Калокир. Кратко пересказав Улебу все, что ему было известно о смерти василевса Никифора, Калокир затем поделился с князем своим дерзким замыслом.

– Я хочу жестоко отомстить убийцам василевса Никифора, и прежде всего Иоанну Цимисхию! – молвил Калокир, сверкая очами. – Я намерен убедить Святослава повернуть войско на Царьград этой же весной. У Цимисхия мало преданных войск в столице, он не готов к войне. Лучшие войска Империи находятся в Италии и Азии, на границе с Болгарией стоят лишь слабые отряды. Ежели Святослав ранней весной перевалит через Балканский хребет и двинется на Царьград, то он застанет Цимисхия врасплох!

Но не это главное. – Калокир сделал паузу, словно собираясь с духом. – Я хочу заключить уговор со Святославом. Я буду всячески помогать ему сокрушить Цимисхия, а за это Святослав должен помочь мне стать василевсом ромеев.

– Что я слышу, Калокир! – воскликнул пораженный Улеб. – По плечу ли тебе столь опасная затея?

– С таким союзником, как Святослав, по плечу! – уверенно промолвил Калокир. – Мне ли не знать, из каких людей состоит царьградская аристократия! Кого там токмо нет: армяне, иудеи, славяне, крещеные хазары… Греков, конечно, большинство, но среди чиновников и военачальников полным-полно выходцев из провинции, таких как я. К примеру, убитый заговорщиками Никифор Фока был наполовину армянином. Армянин по матери и Иоанн Цимисхий. У обоих родовые владения находятся в Азии, в феме Армениаки. Проэдр Василий по матери болгарин. Друнгарий флота Никодим и вовсе чистокровный славянин!

Улеб слушал Калокира с широко открытыми от удивления глазами.

А тот вдохновенно продолжал:

– Я чистокровный грек, поэтому царьградская знать не станет сильно противиться моему воцарению. Я женюсь на Феофано, затем объявлю своим соправителем одного из сыновей покойного василевса Романа. Тем самым я расположу к себе синклит и патриарха. Я верну синклитикам все их привилегии, отнятые у них Никифором. И эти жирные свиньи станут прославлять меня на каждом углу! Мне ли не знать, из какого теста слеплены знатнейшие из граждан Царьграда! – Калокир рассмеялся презрительным смехом.

– В чем будет выгода Святослава при твоем воцарении в Царьграде, друже Калокир? – поинтересовался Улеб.

– Прежде всего я щедро вознагражу Святослава золотом из казны Империи и уступлю ему Болгарию, – ответил Калокир.

– Святослав и так владеет Болгарией, – заметил Улеб. – Кстати, Святослав теперь пребывает в Великом Преславе. Боляре и советники болгарского царя Бориса склонили голову перед Святославом.

– Все склонили? – спросил Калокир.

– Кто не пожелал покориться Святославу, те ушли из Преслава с Георгием Сурсовулом, – сказал Улеб. – Сурсовул со своими сторонниками еще осенью перешел через горный перевал и укрепился в городе Филиппополе. Сурсовул собирается изгнать Святослава из Болгарии с помощью ромеев.

– Глупец! – усмехнулся Калокир. – Ромеи ему не помогут. Никифор мертв, а Цимисхий слаб.

– А какова будет моя выгода в твоей дерзкой затее, друг мой? – вдруг произнес Улеб и пристально посмотрел на Калокира.

– Ты же христианин, Улеб. Для тебя тоже найдется место в Царьграде подле моего трона, – без колебаний ответил Калокир. – Я сделаю тебя дукой или друнгарием флота, могу ввести тебя в синклит, ежели пожелаешь. Я дам тебе власть и богатство, каких у тебя никогда не будет на Руси!

Улеб покачал головой с какой-то сумрачной улыбкой на устах. Было не понятно, по душе ему сказанное Калокиром или нет.

В тот же день Калокир засобирался в Великий Преслав, ему не терпелось поговорить со Святославом. Улеб не стал удерживать Калокира. Он вызвал воеводу Перегуда.

– Дашь Калокиру коней и провожатых, он едет к Святославу, – повелел воеводе Улеб.

Стоя на заснеженном дворе у главных дворцовых врат и глядя на то, как Калокир и молодые мечники из дружины Перегуда садятся на лошадей, Улеб приветливо помахал греку рукой. А про себя подумал: «Езжай! Бог даст, Святослав клюнет на твое безумство и быстрее найдет свою гибель в сечах с ромеями! Тогда Киев мне достанется».

* * *

Столица Болгарии – Великий Преслав – стояла на холмах в долине, которая на юго-западе упиралась в горные проходы Балканского хребта. Через город несла свои воды река Камчия. Столицу сюда поближе к горам перенес царь Симеон, донимавший ромеев своими походами. Прежняя древняя столица болгар Плиска лежала на равнине к северо-востоку от Преслава. Плиска и ныне еще не утратила своего значения, это был большой и богатый город. Дорога от Дуная к Великому Преславу вела через Плиску.

Эти места были знакомы Калокиру. Ему приходилось бывать в Болгарии и раньше, еще до прихода сюда Святослава.

В Плиске Калокир с удивлением обнаружил множество знатных болгар, которые не пожелали присоединиться к Георгию Сурсовулу, не доверяя ромеям, но и к Святославу они были настроены враждебно. Калокир недоумевал, почему Святослав не поставил в Плиске свой гарнизон, ведь отсюда исходила явная угроза владычеству русов в Болгарии.

Встретившись в Преславе со Святославом, Калокир первым делом спросил князя об этом.

Святослав беспечно махнул рукой.

– Плиска для меня не столь важна, а войско мое не настолько велико, чтобы я мог рассовывать гарнизоны по всей Болгарии. Мои дружины стоят в Доростоле, Переяславце, Динии, здесь – в Великом Преславе. Мне ведомо, что в Плиске толкутся местные вольнолюбивые боляре, судачат про времена Омортага и Симеона, меня костят почем зря! Вреда мне от этого шума никакого, пущай себе судачат и распушают перья, как петухи.

Разговор Святослава и Калокира происходил в оружейной комнате. Святослав часто наведывался сюда, разглядывая и примеряя в руке мечи, булавы, топоры, кинжалы, сабли… Оружие у болгар было отменное! Святослав знал толк в оружии. Разместившись с дружиной во дворце болгарских царей, Святослав первым делом потребовал, чтобы ему показали здешний арсенал и сокровищницу. В сокровищницу Святослав заглянул лишь однажды, а в оружейной палате он бывал каждый день.

Калокир поведал Святославу об убийстве василевса Никифора, затем кратко, но эмоционально, изложил князю свой замысел. При этом Калокира слегка раздражало, что, внимая ему, Святослав еще успевает разглядывать кинжалы и лязгает мечами, вынимая их из ножен и загоняя обратно.

Наконец Калокир умолк.

Святослав неожиданно заметил:

– Удивительно, как ты успел до ледостава пройти по Дунаю до Переяславца!

– Зима ныне теплая, княже, – сказал Калокир. – Думаю, Дунай еще долго льдом не покроется. Как тебе мой замысел, князь?

Святослав утер пот со лба рукавом рубахи, не спеша отвечать Калокиру.

– Ушам не верю, Калокир! – с усмешкой заговорил Святослав после долгой паузы. – Ты был у меня три месяца тому назад и уверял меня, – клялся своим христианским Богом! – что война с болгарами и ромеями погубит мое войско. Мол, в горах моих воинов могут истребить болгары, а на равнине за Балканами мои полки будут растоптаны тяжелой ромейской конницей. Но даже ежели мое оружие будет победоносно, во владениях ромеев мне будет нечем кормить свою рать, ибо два прошлых года в ваших краях были неурожайны. Так?

Святослав пытливо взглянул на Калокира.

– Это же была просто риторика, князь, – слегка растерялся Калокир. – У меня было поручение василевса Никифора. Вот я и старался его выполнить, только и всего.

– Странные вы люди, ромеи, – покачал головой Святослав. – Не поймешь, когда вы искренни, а когда нет. Вдруг и этот твой замысел всего лишь риторика.

– Нет-нет, князь! – с жаром воскликнул Калокир. – Ныне я правдив с тобой. Ныне я на твоей стороне. Я же не просто советую тебе идти на Царьград, князь. Я готов разделить с тобой все трудности этого похода.

– Я обратил внимание, ромеи часто предлагают больше, чем могут дать, – сказал Святослав, – а потом идут на попятный.

Калокир удивленно поднял брови, не понимая, куда клонит князь.

В чистых синих очах Святослава не было упрека или недовольства, он был спокоен и как-то слишком задумчив.

– Завтра я соберу старшую дружину, – сказал князь, – хочу узнать мнение своих воевод. Нужно подумать, хватит ли у нас сил, чтобы взять такую твердыню, как Царьград.

Калокира слегка обескуражил такой ответ Святослава. Ему казалось, что стремительный и легкий на подъем Святослав сам примет решение и без долгих отлагательств. Для того, кто так стремится к воинской славе, взятие Царьграда может стать венцом всех его успехов!

Святослав между тем пригласил Калокира потрапезничать с ним и его женой.

– Разве Предслава тоже здесь? – удивился Калокир.

– Предслава в Киеве, – ответил Святослав. – Здесь у меня другая жена. Любимая!

То, с каким выражением на лице Святослав произнес последнее слово, красноречиво говорило о том, как много значит для него эта женщина!

Калокиру сразу захотелось ее увидеть.

В трапезную из верхних покоев дворца спустилась статная молодая женщина в длинном не приталенном платье-сюрко из узорной бебряни, это одеяние словно струилось по ее фигуре, подчеркивая крутые бедра, узкую талию, пышную грудь. Незнакомка была щедро одарена той славянской красотой, которая так ценится на Западе и Востоке у любителей славянских рабынь. У нее были великолепные руки, плечи, волосы, уложенные венцом. Прелестны были и каждый поворот головы, и белая нежная шея, и серо-голубые глаза, опушенные длинными ресницами.

– Это Верхуслава, дочь князя вятичей, – промолвил Святослав, беря красавицу за руку и подводя ее к столу с яствами. – А это Калокир, мой давний друг! – Святослав кивнул на грека, представляя его жене. – Гляди, каков красавец! Как породистый жеребец!

Верхуслава поклонилась Калокиру, по славянскому обычаю.

Святослав уселся во главе стола. Верхуслава и Калокир сидели напротив друг друга. Прислуживали в трапезной отроки Святослава из молодшей дружины. Все они были русоголовые и голубоглазые, в белых льняных рубахах.

Тон беседы за столом задавал Святослав. Сначала князь посетовал на здешнюю погоду, сырую и слякотную. На дворе зима, а с небес дождь льется! Потом Святослав принялся хулить поваров болгарского царя, которые, по его словам, ни в чем не знают меры. Блюда у них получаются то слишком жирные, то слишком острые, то такой сладостью отдают, словно на меду и патоке замешены.

– Мои повара готовят лучше! – усмехнулся Святослав, отрезая ножом большой кусок мяса от зажаренного целиком окорока.

– Это что? – поинтересовался Калокир, когда князь бросил ему на тарелку большой шмат жаркого.

– Конина, – спокойно ответил Святослав, отрезая еще один кусок мяса для Верхуславы.

Калокир слышал, что дружинники Святослава часто едят конину, переняв эту привычку от степняков.

– Другого мяса нет? – робко промолвил Калокир, разглядывая жаркое у себя на тарелке.

– Извини, друже, человечина закончилась, – проговорил Святослав и рассмеялся, довольный своей шуткой.

– Жаль, – поддержал шутку князя Калокир. – От зажаренной печени Цимисхия я бы не отказался!

Верхуслава с улыбкой наблюдала за смеющимися Святославом и Калокиром, затем она обратилась ко князю:

– Свет мой, почто не приглашаешь на свои трапезы царя Бориса? Ведь мы живем в его хоромах.

– Шибко надменен царь Борис! – слегка поморщился Святослав. – Я взял на щит его страну, а он взирает на меня, как на своего подданного! Борис по сути мой пленник, но он тем не менее продолжает издавать свои царские указы. Последним своим указом царь Борис обязал местное население давать пищу моим воинам и корм нашим лошадям.

– Указы царя Бориса могут предотвратить возможные вспышки неповиновения болгар твоим воеводам, князь, – сказал Калокир.

– У моих воевод мечи имеются, – обронил Святослав, жуя мясо своими крепкими зубами. – Им плевать на указы царя-мальчишки!

– Что, царь Борис еще совсем юн? – спросил Калокир.

– Ему всего-то девятнадцать лет, – ответил Святослав. – Супруге Бориса и того меньше.

– Я слышал, у Бориса есть младший брат Роман, – заметил Калокир. – Где он сейчас?

– Сбежал в Плиску. – Святослав небрежно ткнул острием ножа куда-то на север. – Сбежал, и ладно! Пущай тамошние боляре с ним няньчатся!

* * *

Из старших дружинников Святослава лишь воевода Свенельд высказался против похода на Царьград. Старый варяг настаивал на том, чтобы Святослав не доверял Калокиру, гнал того с глаз долой!

Свенельд полагал, что нельзя затевать войну с ромеями, не покорив до конца болгар. Но и в покорении Болгарии Свенельд не видел никакого смысла.

«До сих пор мы воевали с болгарами на равнине, – молвил Свенельд, – и не совались в горную Болгарию, где властвует комит Шишман, не признающий царей в Великом Преславе. Самые вольнолюбивые болгары живут в горах, война с ними может затянуться на несколько лет. Русь может растратить все силы в этой войне на радость печенегам и ромеям! Самое правильное, по-моему, это по весне вернуться на Русь с той добычей, какую мы взяли в Болгарии».

Все прочие воеводы единодушно советовали Святославу попытать счастья в войне с ромеями, которые ныне ослаблены войной в Азии и смутой в столице. Все богатства, взятые русичами в Болгарии, ничто по сравнению с Царьградом, где собраны все сокровища мира! Святослав обретет поистине немеркнущую славу, если сделает то, чего не смог сделать воинственный болгарский царь Симеон – войдет победителем в Царьград!

«Незачем нам воевать с болгарами, – говорил воевода Сфенкел, – их нужно взять в союзники против ромеев. Шишман не подчиняется царю Борису и его советникам. Скажем Борису и болядам, что наши мечи помогут им привести к покорности Шишмана, но прежде пусть войско Бориса поможет нам взять Царьград!»

Сказанное Сфенкелом понравилось всем, кроме Свенельда. Одобрил эту затею и Святослав.

После разговора со старшей дружиной Святослав встретился с Калокиром, пребывающем в тревожном ожидании.

– Радуйся, друже! – воскликнул Святослав. – Дружина моя облизнулась на Царьград!

Глава 12

Послания Цимисхия

Свенельд хоть и не одобрял многие решения Святослава, тем не менее он оставался для князя самым доверенным из старших дружинников. В этом походе вместе со Свенельдом участвовали оба его сына – Славовит и Лют.

Со старшим, Славовитом, у Свенельда тянулась давняя размолвка. Славовит влюбился в невольницу, подаренную Свенельду польскими послами четыре года тому назад. Вообще-то невольниц было две, и обе вскоре произвели на свет младенцев, живя в киевском тереме Свенельда. Старый варяг ворчал по этому поводу, мол, послы князя Мешко обошлись с ним некрасиво, обрюхатили невольниц и сбыли ему с рук.

Одну из рабынь звали Весняной, так как она родилась весной. В нее-то и влюбился Славовит, вернувшись из хазарского похода. Нельзя сказать, что Весняна блистала какой-то особенной красотой. В ней было больше непосредственного очарования, чем красоты.

Славовит объявил отцу, что намерен жениться на Весняне. Свенельд воспротивился этому, поскольку он уже подыскал сыну невесту из боярского рода. Славовит пошел наперекор отцовской воле, в их ссору пришлось даже вмешаться Святославу.

Святослав посоветовал Свенельду отдать Весняну Славовиту, мол, натешится младень девичьими прелестями и остынет. Свенельд послушал князя. Однако Славовит настолько привязался к Весняне, что взял ее с собой, уходя в поход на Дунай. Теперь Свенельд при всяком удобном случае укорял Святослава, сравнивая его самого со Славовитом. Презрев законную жену, Святослав пригрел у своего сердца Верхуславу, не расставаясь с нею даже на войне.

Святослав пропускал мимо ушей ворчание Свенельда, а Весняну подружил с Верхуславой, дабы та не скучала в роскошных чертогах болгарского царя. Хитрый Святослав познакомил Верхуславу и с женой царя Бориса, желая через женские чары воздействовать на неопытную душу юного царя.

Хазаринку Кейлу Святослав тоже взял с собой в поход, не решившись оставить ее в Киеве подле ревнивой и мстительной Предславы. Уже в Болгарии Святослав подарил красивую хазаринку воеводе Сфенкелу, видя, что она ему приглянулась. Сфенкел жил в одних покоях со Святославом, поэтому и Кейла вскоре стала близкой подругой Верхуславы и Весняны.

Когда эти три красавицы выходили из дворца погулять по городу, многие жители Преслава выглядывали из дверей и окон, чтобы полюбоваться на них.

Дождавшись таяния снегов на горных перевалах, Святослав, верный своей привычке, отправил в Царьград посла с грозным уведомлением: «Иду на вы!» Посол Самоха, вернувшись, передал Святославу письменное послание Иоанна Цимисхия.

Цимисхий писал: «Мы верим в то, что не люди, но провидение управляет Вселенной, и исповедуем все христианские заповеди. Поэтому мы считаем, что не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов мирный договор. Вот почему мы настоятельно убеждаем и советуем русам, как друзьям, без промедления и оговорок покинуть страну, которая вам не принадлежит. Знайте, если вы не последуете сему доброму совету, то не мы, а вы окажетесь нарушителями заключенного в давние времена мира. Пусть наш ответ не покажется вам дерзким; мы уповаем на бессмертного Бога-Христа: если вы сами не уйдете из Болгарии, то мы изгоним вас силой. Полагаю, князь Святослав еще не забыл о поражении своего отца Игоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к нашей столице с огромным войском на двух тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл после неудачной битвы с нами всего лишь с десятком ладей, сам став вестником своей беды.

Я призываю князя Святослава вернуться на Русь. Если же твоя дерзость, князь, сильнее твоего разума, если ты вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – ты найдешь погибель здесь со всем своим войском и ни один гонец не прибудет в Киев, чтобы возвестить о постигшей вас ужасной участи».

Вместе с греческими купцами, зимовавшими в Великом Преславе и с наступлением весны собравшимися домой, Святослав отправил Иоанну Цимисхию письменный ответ. Это послание написал по-гречески Калокир.

Письмо Святослава гласило: «Я не вижу никакой необходимости для василевса Цимисхия спешить к нам сюда. Пусть Цимисхий не изнуряет себя на путешествие в Болгарию – русы скоро сами придут к нему и поставят свои шатры у ворот Царьграда!»

Боляре в окружении царя Бориса согласились помогать Святославу, при условии, что русы избавят их от тирании Георгия Сурсовула и уничтожат непокорного Шишмана. Был торжественно заключен договор о союзе. Однако в дружине царя Бориса насчитывалось всего полторы тысячи воинов. На сборы более многочисленного болгарского войска времени уже не оставалось.

Неожиданно близ дельты Дуная объявилась печенежская орда хана Ковагюя; степняки намеревались пограбить болгарские земли. Святослав уговорил печенегов выступить вместе с ним против ромеев, пообещав богатую добычу. Ковагюй рассказал Святославу, что хан Куря выжил, но остался без левого глаза. Дочь Кури, ставшая женой Владислава, родила сына.

Когда закончилось половодье на Дунае, в пределы равнинной Болгарии вторглись угры. Как сказали Святославу приближенные царя Бориса, у болгар с уграми существует договор, по которому угры могут проходить через земли болгар, идя в набег на владения ромеев. На обратном пути угры отдают болгарам часть своей военной добычи.

Святослав завязал переговоры с вождем угров Шавершолом, предложив ему не просто пощипать приграничные владения ромеев, но дойти вместе с ним до самого Царьграда. Шавершол охотно заключил союз со Святославом, о победах которого были наслышаны при дворе угорского короля Такшоня.

Угры были хорошо известны на Руси, с ними доводилось воевать Олегу Вещему и Олегу Смелому. Угры донимали своими набегами не только ромеев, но и поляков с чехами, а также владения германского императора. Сами себя угры называли мадьярами, то есть людьми из племени мадье.

* * *

Уходя в поход на Царьград, Святослав оставил в Болгарии значительные силы. В Великом Преславе им был оставлен отряд в три тысячи ратников. В Динии, неподалеку от Плиски, стоял гарнизон в две тысячи воинов. Тысяча русичей расположилась в крепости Доростол. Еще четыре тысячи воинов были оставлены Святославом в Переяславце.

Русское войско, подошедшее к проходам в Балканских горах, насчитывало тридцать тысяч пехоты и пять тысяч конницы. Отряд союзных болгар состоял из двух тысяч воинов. Угорский отряд Шавершола насчитывал шесть тысяч всадников. В печенежской орде хана Ковагюя было восемь тысяч конников.

Переход через горы занял четыре дня.

Спустившись с гор, войско Святослава оказалось в долине реки Марица. Эти плодородные земли отвоевал у ромеев болгарский царь Симеон. Город Филиппополь Симеон заселил болгарами, изгнав отсюда всех греков.

В Филиппополе стояло воинство Георгия Сурсовула, который вел переговоры с Иоанном Цимисхием о совместных действиях против Святослава. Узнав, что Святослав уже рядом, Георгий Сурсовул спешно увел свой отряд в горы. Святослав оставил в Филиппополе гарнизон во главе со Славовитом, сыном Свенельда, и без промедления двинулся дальше по дороге на Адрианополь.

Отойдя от Филиппополя на один дневной переход, войско Святослава расположилось на ночлег. В это время к стану русичей со стороны Царьграда подъехали ромейские послы с очередным письменным ответом Цимисхия Святославу.

Стража привела послов к костру, возле которого кружком сидели русские воеводы вместе со своим князем. Было время ужина. Князь и воеводы ножами вылавливали из кипящего на огне котла куски вареного мяса и угощались ими, успевая при этом перекидываться фразами и шутками.

При виде строгих ромейских послов у костра водворилось молчание.

Старший посол, седой и горбоносый, протянул князю пергаментный свиток. Два других посла выглядели смущенными и обескураженными, они никак не ожидали встретить русов уже по эту сторону Балканского хребта.

Взяв свиток, Святослав передал его кому-то из своих младших дружинников. Князь встал и поприветствовал послов.

Воеводы так и остались сидеть на траве, продолжая свою нехитрую трапезу.

– Василевс Иоанн приказывает вам покинуть Болгарию, – сурово произнес старший посол, – иначе…

– Так мы и покинули ее, – перебил посла Святослав. – Вот уже пять дней, как ушли оттуда!

– Но вы ушли не в ту сторону, – озадаченно промолвил седовласый посол, – эта дорога ведет на юг, а вам надо было двигаться на север. Вон туда! – Посол указал узловатым пальцем на белые шапки Балканского хребта.

– Вот и я все время думаю, что мы идем куда-то не туда! – Святослав с притворной досадливостью хлопнул себя ладонью по лбу.

Воеводы у костра негромко рассмеялись; кто-то от смеха даже подавился мясом и закашлялся.

Старший посол насупил седые брови.

– Что передать василевсу Иоанну? – громко спросил он.

– Друг мой, передай Цимисхию, что мое войско идет на Русь через Царьград, – сказал Святослав, подмигнув послу.

Воеводы у костра расхохотались еще громче.

Послы отвесили Святославу прощальный поклон и поспешили к своим лошадям.

Стояла весна 970 года.

Глава 13

Битва при Адрианополе

Близ города Констанции войско Святослава догнал гонец из Филиппополя. Гонец привез оглушающую весть. С гор спустилось войско болгар и ворвалось в город сразу с двух сторон. Русский отряд отбивается изо всех сил, но болгар очень много…

Гонца шатало, он не спал двое суток.

Воеводы окружили вестника, тормошили его за плечи, что-то спрашивали. Кто-то спросил, жив ли Славовит? Ответ гонца прозвучал коротко и страшно: «Убит!»

После столь тяжелого известия Свенельд онемел и замер в неподвижности. Потом старый варяг приблизился к Святославу и хрипло произнес:

– Князь, дозволь мне насытиться местью за смерть сына.

– Дозволяю! – Святослав сочувственно положил свою сильную руку Свенельду на плечо. – Ступай и мсти, как пожелает твое сердце!

Свенельд двинулся к Филиппополю с десятитысячным войском.

Стояла прекрасная пора. Все вокруг было в цветении, все дышало весенним пробуждением природы. Однако чувство радости померкло в душе Святослава. От привезенного гонцом известия разом потускнела живая прелесть цветущих садов.

На пути движения русского войска стояли полупустые все городки и деревни; окрестное население толпами бежало в Адрианополь и дальше, к морскому побережью. Полупустым стоял и город Констанция.

Святослав занял дом местного архонта. С ним рядом неотступно находился Калокир.

За ужином Святослав был молчалив. В таком состоянии его лицо с тяжелым лбом, массивной нижней челюстью и густыми низкими бровями обретало некоторое сходство с неукротимым быком, который вот-вот начнет бодаться. Калокир предусмотрительно даже не пытался затевать беседу с князем.

Вдруг Святослав спросил:

– Ты прочитал письмо Цимисхия?

Калокир молча кивнул, жуя сыр.

– И что там написано? Опять угрозы?

– Слог письма состоит из напыщенных потуг Цимисхия изобразить свое величие, приплетена также какая-то Ветхозаветная притча, – промолвил Калокир с еле заметной усмешкой. – Затем Цимисхий перечисляет в послании свои несметные войска. И все заканчивается угрозами. Однако Цимисхий лжет, княже, никаких несметных войск у него нет.

– Опять риторика! – мрачно усмехнулся Святослав.

На другой день русское войско двинулось дальше, по-прежнему нигде не встречая сопротивления. Вокруг расстилалась цветущая страна, покрытая полями и виноградниками, с грядами невысоких гор. Селения здешних земледельцев удивляли русичей добротностью каменных жилищ, разнообразием орудий труда; между селениями были проложены дороги с каменным покрытием.

Рассыпавшиеся по округе мадьяры и печенеги ловили разбегающихся париков и проскафименов, зависимых крестьян, посаженных на государственную землю или на землю динатов, богатых землевладельцев.

– Страх идет впереди тебя, князь, и обращает ромеев в бегство! – смеясь, говорил Святославу мадьярский военачальник Шавершол.

– Неужели эдак дойдем до самого Царьграда! – переговаривались между собой дружинники Святослава. – Неужто ромеи уступят нам без сражения свою страну?

Когда воеводы спрашивали о том же Калокира, тот отрицательно мотал головой:

– Не надейтесь на это, други. Цимисхий не уступит Царьград без боя!

Под городом Адрианополем Святослав узрел наконец ромейское войско.

Сидя верхом на коне, Святослав глядел за реку Марицу на стены и башни большого города. Там же, за рекой, на широкой равнине виднелись белые шатры военного стана. Оттуда доносились протяжные сигналы боевых труб. Ромеи, издали похожие на растревоженных муравьев, выбегали из шатров и выстраивались в поле длинными шеренгами: тяжелая пехота отдельно от лучников. Ромейская конница, сверкая на солнце латами, выстроилась ромбом позади пехоты.

Святослав удивился такому построению конных ромеев.

– Ромейская конница всегда так строится, – пояснил князю Калокир.

* * *

Ромеи были поражены, увидев, как пешие русы переходят реку. Отыскав место, где глубина Марицы не превышает четырех локтей, русичи вошли в воду, построившись плотными колоннами. При этом каждый воин сжимал в своей руке древко своего копья и древко копья соседа, идущего перед ним. Задержав дыхание, русы всей колонной скрывались под водой и шли по дну к другому берегу. Марица близ Адрианополя была не широка, но имела сильное течение, которое все же не могло снести хитроумно сцепленные колонны славянских пешцев.

Калокир захотел перейти реку таким же способом, но Святослав остановил его:

– Даже не пытайся, друже. Захлебнешься! Тут нужен немалый навык!

Еще в Великом Преславе Калокир приобрел воинское снаряжение, и теперь он впервые облачился в него. Верхом на коне Калокир хотел было присоединиться ко княжеской дружине, начавшей спуск по береговому откосу.

И опять Святослав воспротивился этому.

– Ты останешься здесь, друже Калокир. Не спорь! – властно сказал князь. – Ты мне понадобишься живой там… в Царьграде! – Святослав кивнул на юго-восток, куда так рвались его полки.

Калокиру пришлось смириться.

Дрозды безудержно заливались в кустах, высоко летали ласточки, шелестела листва деревьев на теплом ветру; поля, зеленеющие всходами озимых, залитые косым светом вечернего солнца, уходили вдаль, туда, где синей дымкой виднелся на горизонте горный кряж, поросший лесом.

Калокиру было не до этих красот природы. Он с волнением наблюдал, как русское войско, переходя реку вброд сразу в нескольких местах, с ходу вступает в битву с отрядами ромеев.

Это было столкновение двух тактик. Ромеи с их многовековой традицией легионного строя, который мог легко дробиться и перетекать в сложные соединения пехоты и конницы. Славяне, широко применяющие фланговые охваты, обманные отступления и атаку стенка на стенку. Здесь, под Адрианополем, у ромеев не было возможности для удачного маневра, но и славяне не могли в полной мере использовать свое численное превосходство. Река, разделявшая два враждебных войска, для одних была защитным рубежом, для других преградой.

Панцирная пехота ромеев довольно долго сдерживала русов на топком речном берегу, заняв позиции у бродов. Когда реку перешли угры и печенеги, то их стремительные конные лавины привели в расстройство небольшое войско ромеев. Конный ромейский отряд оказался в полном окружении. Начавшая отступление ромейская пехота оказалась отрезанной от своего стана и спасительных стен Адрианополя.

Угры ворвались в город. Печенеги бросились грабить ромейский лагерь.

Дружина Святослава крушила конных ромейских латников, которые одни оказывали русам достойное сопротивление на фоне повального бегства ромейской пехоты.

Разграбление Адрианополя началось немедленно. В городе проживало немало богатых купцов и динатов, сюда сбежалось множество самого разнообразного люда со всей округи. Люди бежали под защиту крепостных стен, взяв с собой самое ценное. Печенеги и угры взяли в полон больше двадцати тысяч человек: мужчин, женщин, детей… Были разграблены все дома в городе, все церкви и монастыри. Русичи забирали в неволю только юношей цветущего возраста и молодых женщин.

Поражение ромеев под Адрианополем и последовавшее за этим опустошение города отозвалось в Константинополе страхом и смятением, чего тут не бывало со времен осады ромейской столицы болгарским царем Симеоном.

Глава 14

Битва при Аркадиополе

Когда войско Свенельда вступило в Филиппополь, весь русский гарнизон был уже перебит болгарами. Отряд Георгия Сурсовула ушел в горы. Увидев голову сына и многие головы его соратников, насаженные на колья, Свенельд пришел в дикую ярость. Старый варяг приказал своим воинам и двум тысячам печенегов, пришедших к Филиппополю вместе с русами, истребить поголовно все население города.

«Кто-то из местных жителей впустил ночью в Филиппополь отряд Сурсовула, – сказал Свенельд военачальникам. – Стало быть, и на горожанах имеется кровь моего сына. Поступим с болгарами по нашему древнему обычаю: кровь за кровь!»

Резня в Филиппополе продолжалась весь день. Если русичи только убивали болгар, то печенеги еще и насиловали женщин перед тем, как их убить. Пять тысяч болгар, по приказу Свенельда, были посажены на кол. Эти колья с умирающими на них медленной мучительной смертью людьми были установлены по обочинам дороги, ведущей от Филиппополя к городу Констанции. Всего в Филиппополе за один день было перебито тридцать тысяч человек.

Когда слух об этой бойне дошел до Константинополя, то на заседание синклита был вызван Иоанн Цимисхий. Синклитики гневно кричали в лицо Цимисхию, что он слишком увлекся обустройством своих личных дел. Торжественная коронация, примирение Цимисхия с патриархом, женитьба Цимисхия на Феодоре, сестре покойного императора Романа, раздача высоких должностей и наград друзьям и родственникам – вот чем занят василевс Цимисхий! А между тем северные варвары вырезают целые города! Русы и печенеги вот-вот подступят к столице! Цветущая долина реки Марицы превращена войском Святослава в опустошенный край! Пал Адрианополь! Русы двигаются к Аркадиополю!

Из Азии наконец-то прибыли первые корабли с лучшими войсками Империи. Со дня на день ожидались суда с наемниками из Италии и Пелопоннеса. В столице вербовщики войск хватали всех подряд – вольноотпущенников, нищих, бродяг – и зачисляли в пешее ополчение. На деньги казны у всех состоятельных граждан, имеющих собственные конюшни, выкупались лошади, годные для кавалерии. Городские корпорации оружейников были обложены большим чрезвычайным заказом; были нужны сотни прочных панцирей, тысячи щитов и шлемов, десятки тысяч копий и стрел.

Все войска, какие удалось собрать, общим числом около пятнадцати тысяч человек, без промедления были отправлены к Аркадиополю. Этот город был последней крепостью на пути Святослава к Константинополю.

Во главе войска Цимисхий поставил опытного военачальника Варду Склира, который был братом первой жены Цимисхия, умершей от болезни. В помощь Склиру были направлены храбрый и жестокий военачальник Иоанн Алакас, патрикий Константин Склир, младший брат Варды Склира, военачальник Валиант, анаграфевс дворцовой стражи Агапий и эпарх претория Венедикт Руф.

Долина, где лежал Аркадиополь, была разделена холмистой грядой, покрытой лесом и кустарником. Городские кварталы занимали вершину невысокого плато, примыкавшего к этой лесистой гряде. Город окружали уже порядком обветшавшие кирпичные стены. К долгой осаде Аркадиополь был явно не готов, поэтому Варда Склир принялся выискивать подходящее место для битвы, где он смог бы задержать Святослава до подхода подкреплений из столицы.

День еще не угас, когда примчались дозорные всадники и сообщили Варде Склиру о приближении войска русов.

Дабы враг оставался в неведении о малочисленности ромейского войска, Варда Склир расположил своих воинов на ночлег в заросшей лесом лощине. На всех возвышенностях разместились ромейские дозоры, чтобы вовремя заметить какой-нибудь обходной маневр падких на хитрости славян.

В стане Святослава под Аркадиополем только и разговоров было, что о жестокости Свенельда, залившего кровью Филиппополь.

– Как бы свирепость Свенельда не обернулась для нас еще большим злом! – посетовал Калокир в беседе со Святославом. – Болгары и ромеи могут сплотиться против тебя, князь. Такой союз будет непобедим!

– О чем ты, Калокир? – небрежно усмехнулся Святослав. – Завтра я буду в Аркадиополе, а послезавтра – в Царьграде! Василевсом станешь ты, а Цимисхию придется отсечь голову. Все равно он пользоваться ею не умеет!

Ночью в голове Варды Склира родился хитроумный замысел.

Он решил применить тактику славян против них же самих! Поскольку ему нельзя рисковать войском в открытом сражении, значит, нужно заманить русов в ловушку. Местность под Аркадиополем как раз подходит для этого.

С рассветом к русскому стану выдвинулся конный отряд во главе с Иоанном Алакасом, которому надлежало завязать сражение с русами и притворным бегством увлечь конницу Святослава за собой. Основное свое войско магистр Склир разделил на три отряда, одному из которых он приказал следовать за отборной ромейской конницей, развернувшейся на равнине, а двум другим – укрыться в лесной чаще, нависая над флангами.

Святослав пустил вперед угров и печенегов, сказав их предводителям, что они могут всю добычу взять себе, если первыми ворвутся в Аркадиополь. Тяжеловооруженные всадники Иоанна Алакаса какое-то время выдерживали натиск угров и печенегов, затем стали отходить к холмам, сохраняя боевой строй.

Стремительная печенежская орда растеклась по широкой долине, намереваясь смять другой конный отряд ромеев, показавшийся впереди. Однако ромейские конники дружно показали спину, уходя галопом в проход между двумя холмами. Печенеги с гиканьем понеслись за отступающими ромеями.

Угры загнали конный ромейский отряд на близлежащий холм и устремились к воротам Аркадиополя, совсем не заботясь о печенегах, которые между тем угодили в ловушку, приготовленную магистром Склиром.

В круглой, как чаша, долине на печенегов сразу с трех сторон обрушились сидевшие в засаде ромеи. Степнякам пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы вырваться из этой западни. Несколько сотен печенегов нашли свою гибель в теснине меж лесистых гор.

Ворвавшиеся в Аркадиополь угры тоже попали в ловушку. На крышах домов, за изгородями и в переулках притаились ромейские лучники, которые принялись безнаказанно поражать врагов стрелами с близкого расстояния. Воинам помогали женщины и дети, швырявшие с крыш и башен камни на головы угорских конников. Угры бежали из города так же стремительно, как и примчались сюда.

Вдобавок отступающих угров сильно потрепала ромейская конница, занятая преследованием разбитых печенегов. Три тысячи конных ромеев, закованных в латы, являли собой неодолимую мощь.

Святослав пришел на помощь своим союзникам, развернув в боевой порядок конные и пешие полки.

Магистр Склир выстроил свои пешие отряды не сплошной линией, а с широкими интервалами между ними. В этих промежутках расположились катафрактарии, тяжеловооруженные конники. Когда славяне дружно навалились на ромейскую пехоту, то катафрактарии вырывались вперед, подобно стальным клиньям, и разрывали плотные шеренги славянских щитоносцев. После каждого стремительного наскока панцирные конники ромеев возвращались обратно в боевые порядки своей пехоты.

Святослав повел свою дружину на центр ромейского войска, намереваясь пробить там брешь. Тут же оказался и Варда Склир. Гридничий Годота, могучий и бесстрашный, налетел на полководца ромеев и выбил его из седла ударом копья. Патрикий Константин, брат Склира, набросился на Годоту с мечом в руке. Годота уклонился от удара, откинувшись на круп лошади. Сверкающий меч Константина обрушился на шею коня, голова которого отлетела в сторону. Годота повалился наземь вместе с безголовым конем. Константин, нагнувшись с седла, заколол его мечом.

Прикрывая Варду Склира, вновь садящегося на коня, патрикий Константин в одиночку сражался с тремя русскими дружинниками. Он был огромного роста и чудовищной силы; никто не мог одолеть его, а он одолевал всякого.

Долго успех битвы склонялся то на одну, то на другую сторону. Наконец, русичи стали одолевать, наступая и тесня ромеев. Казалось, ничто уже не спасет ромеев от неизбежного поражения, как вдруг укрытые до поры на лесистых холмах быстрые отряды апелатов, легковооруженных воинов, с двух сторон врезались в русское войско. На тесном пространстве у конницы не было возможности для маневра, поэтому мадьяры спешились и встали в строй русской пехоты. Обратившиеся в бегство печенеги расстроили левое крыло славянского войска. Варда Склир отправил туда Иоанна Алакаса с пятьюстами отборных катафрактарий, чтобы развить успех.

Воевода Вуефаст сломал рогатину, пытаясь пробить защитные щитки на груди коня, на котором сидел неустрашимый Алакас. Тогда Вуефаст ударил знатного ромея снизу мечом в живот. Меч лязгнул, чуть согнувшись, но не пробил прочный панцирь. Алакас же с такой силой рубанул пешего Вуефаста сверху мечом по голове, что разрубил его до пояса. Ромеи огласили воздух радостными криками.

Устрашенные мощью Иоанна Алакаса, русичи сломали строй и обратились в бегство. С большим трудом воеводе Икмору удалось остановить ратников и заставить их вернуться в сечу.

Все, виденное Святославом в минувших битвах, меркло по сравнению с военными приемами ромеев, их дисциплиной и неуязвимостью их защитного вооружения. Даже сбитый с коня наземь воин-катафрактарий оставался невредимым под ударами славянских мечей и топоров, благодаря своему шлему и латам из прочнейшей стали. Оценил Святослав и преимущества ромбовидного конного строя ромеев.

Завалив поле грудами порубленных тел, русичи и угры все-таки вынудили магистра Склира дать сигнал к отступлению. Войско Склира редело прямо на глазах!

В этот миг над холмами с юго-востока показались частоколы копий идущего войска, среди копий колыхались красные полотнища ромейских знамен с золотыми двуглавыми орлами. Это пришли отряды из Константинополя на помощь Варде Склиру.

Видя, что ратники изнемогли в сече, Святослав тоже велел трубить отступление.

Два враждебных войска разошлись в разные стороны, похожие на израненных, но не сломленных духом львов.

* * *

На другой день с утра равнина под Аркадиополем опять запестрела знаменами и воинскими значками на длинных древках, яркими эмблемами на разноцветных щитах; засверкали на солнце длинные ряды копий и шлемов. Русские полки, угры и печенеги выстроились сплошной линией напротив войска ромеев, численность которого заметно увеличилась.

Магистр Склир расположил свою тяжелую пехоту двумя отдельными фалангами. В центре и на флангах застыли конные отряды катафрактариев.

Пехота долго стояла в бездействии, поскольку битва началась стремительным столкновением конных полков. С одного фланга на ромеев обрушилась конница печенегов, с другого – наступали конные угры. В центре конная дружина Святослава сошлась лоб в лоб с отборными всадниками магистра Склира.

Святослав врубился во вражеские порядки одним из первых. Всегда привыкший побеждать везде и всюду, Святослав был ошеломлен и рассержен таким стойким отпором со стороны ромеев. Железнобокие и неповоротливые на первый взгляд катафрактарии были подобны гранитному утесу, о который разбиваются волны атак русичей. Первое яростное столкновение русской дружины с конными ромеями завершилось после получасовой рубки, не дав перевеса ни тем ни другим.

Вторая атака русичей тоже захлебнулась в кровавом хаосе из гремящих щитов, звенящих мечей и с треском ломающихся копий. На каждого убитого ромея приходилось по два-три сраженных русича. Среди убитых и израненных воинов лежало на истоптанной густой траве много мертвых и покалеченных лошадей. В основном это были кони русских дружинников, не имевшие прочных защитных лат.

Но чем крепче стояли против русов ромеи, тем упорнее воля к торжеству над столь сильным противником впивалась щупальцами в сердце Святослава. Князь был похож на хищника, соблазнившегося слишком крупной добычей. Третий удар Святославовых дружинников поколебал доселе нерушимый строй катафрактариев. Русы и ромеи перемешались в водовороте яростной сечи. Кто-то сзади нанес Святославу удар чеканом по голове, пробив шлем. От сильной боли у князя потемнело в глазах. Он резко развернул коня и оказался лицом к лицу с ромейским военачальником Валиантом. Тот был покрыт броней, как скорлупой, его лицо было скрыто металлическим забралом с узкими прорезями для глаз. На черном шлеме знатного ромея топорщились белые пышные павлиньи перья.

Ударом меча Святослав выбил топорик из руки Валианта. Покуда ромей вынимал из ножен свой длинный меч, Святослав успел надрубить его в плече, а потом снес Валианту голову мастерским заученным ударом. Безголовое тело, закованное в латы, продолжало сидеть в седле совершенно прямо, из рассеченной шейной артерии фонтаном хлестала кровь, рубиновые капли которой, разлетаясь по сторонам, разбивались о щиты, шлемы и панцири всадников, сеющих смерть.

Призрак победы, помаячив, растаял и русской дружине снова пришлось отступить. Отошли за линию своей пехоты и конные ромеи.

Пришел черед пешим полкам помериться силами.

Ветер гнул верхушки стройных кипарисов; небо густо синело над горами, укрытыми зеленью лесов. Птиц почти не было слышно.

Зато по равнине шло дыхание звенящего железом буйства, многие тысячи людей с оружием в руках истребляли друг друга; два войска сошлись вплотную, издали напоминая клокочущую живую массу, которая не стоит на месте, подаваясь с гулом и лязгом то в одну сторону, то в другую. Отдельные выкрики воинов, вырываясь из общего хаоса, порождали эхо на склонах гор, то короткое, то протяжное. Все было неотчетливо и смутно, все кроме воли к победе, которая была несгибаема у славян и не менее тверда у ромеев.

В одном месте ромеи врезались клином в темную толщу русской пехоты, и сразу случился какой-то надлом. Ромейские знамена вдруг устремились вперед под торжествующий рев многих тысяч глоток. У ромеев словно прибавилось сил, в то время как у русов эти силы быстро иссякали. Святославу пришлось бросить в сечу своих спешенных дружинников и мадьяр, чтобы восстановить зыбкое равновесие.

Одну из фаланг ромеев русичам удалось-таки растерзать и обратить в бегство, которое не стало повальным и гибельным благодаря катафрактариям, принявшим на себя удар воодушевленной успехом славянской пехоты.

Другая фаланга ромеев являла собой несокрушимую стену из щитов и копий. В ее строю находились опытнейшие воины, оружие и панцири которых блистали позолотой.

Святослав кричал своим воеводам, что нужно собраться с духом, навалиться еще раз и разбить ромеев! Ведомые Святославом пешие полки русов, сомкнув щиты, вновь и вновь накатывались на вражеский строй, но все было тщетно. Силы ратников таяли, слабела их решимость победить, а вражеские шеренги по-прежнему стояли неколебимо. Сила никак не могла сломить силу!

Наконец сильнейшая усталость взяла верх над обеими сторонами. Без приказов и трубных сигналов ромеи стали отходить к своему стану за холмистой грядой. Потянулись к своим шатрам русичи, мадьяры и печенеги.

Поле недавней битвы было завалено грудами мертвых тел, убитыми лошадьми, поломанными копьями, брошенными щитами… Кое-где было заметно слабое шевеление, это начинала биться в конвульсиях смертельно раненная лошадь, либо среди павших поднималась голова или рука какого-то воина, получившего тяжелую рану…

Воеводы собрались в шатре Святослава, они выглядели утомленными и подавленными. Впервые им пришлось столкнуться со столь упорным врагом! Впервые их рать в двухдневном сражении понесла такие огромные потери!

Святослав сидел на скамье с угрюмым видом. Длинная прядь волос на его бритом черепе была измазана засохшей кровью, на голове возле макушки виднелся кровавый рубец. Князь как будто осунулся и постарел.

– Что это за воины с посеребренными шлемами и щитами, коих мы так и не смогли сокрушить? – обратился к Калокиру воевода Сфенкел, у которого кровоточила правая рука, наспех замотанная тряпками поверх взмокшей от пота рубахи.

– Это тагмное войско, – ответил Калокир. – Наемники. Среди них мало греков. В тагму набирают в основном чужеземцев: армян, саксов, норманнов, немцев, славян… Это лучшее войско в Империи! Насколько мне известно, наемники были заняты в Азии войной с арабами. Похоже, Цимисхий перебросил их сюда для спасения столицы.

Святослав поднял голову, в его синих очах сверкала непреклонная воля.

– Сегодня сожжем павших, а завтра возобновим битву, – сказал князь. – Ромеев намного меньше, мы должны победить их!

– К ромеям может вновь подойти подмога из Царьграда, – хмуро заметил воевода Икмор.

– А к нам должны подойти полки Свенельда, – промолвил Святослав. – Нам нужна победа, братья! И мы победим завтра, клянусь Перуном!

Ночь прошла среди тяжелых удушливых запахов сгоревших трупов.

Калокир почти с омерзением наблюдал за тем, как русичи зарывают в землю обгорелые кости своих соратников и насыпают над этими языческими погребениями высокие курганы. В рыжем пламени горящих костров и факелов славянские жрецы, косматые и длиннобородые, свершали на месте страшных пепелищ свои колдовские обряды. Под их бормотанье и завывания славянские воины ритмично ударяли мечами в щиты и хором затягивали странную зловещую песнь. От этих звуков у Калокира по спине пробегал озноб. Он ушел в шатер и долго лежал без сна, объятый непонятным трепетом.

На рассвете к Святославу пришел Шавершол и объявил, что его отряд возвращается домой. Шавершол посоветовал Святославу заключить соглашение с ромеями, как сделал он, взять с них отступное золотом и спокойно уйти обратно в Болгарию. В стане угров действительно побывали послы магистра Склира, сумевшие подкупить Шавершола золотом в обмен на мир.

Уход угров подействовал на русских воевод угнетающе. Никто из них не горел желанием начинать новую битву с ромеями. Святослав взирал на своих старших дружинников и не узнавал их! Его окружали сокрушенные лица, вокруг него звучали безвольные речи! Воеводы упрекали князя в бездумном упрямстве, призывая его взять с ромеев отступное и не рисковать войском.

– Что с вами стало, братья? – выкрикивал Святослав, не находя себе места от возмущения. – Какой белены вы объелись, что все разом устрашились битвы с ромеями! До Царьграда рукой подать! Еще одно усилие, братья! Разобьем Склира – и Царьград наш!

Воеводы не смели посмотреть в глаза Святославу. Несмело, но единодушно они настаивали на заключении перемирия с Вардой Склиром.

Святослав ушел с совета рассерженный. Такого еще не бывало, чтобы старшая дружина пошла наперекор воле князя! Когда Святославу сообщили, что прибыли ромейские послы, он повелел прогнать их палками.

Мечты Калокира рушились на пороге их свершения! Только сейчас Калокир понял, что власть Святослава не беспредельна. Святослав всевластен лишь при условии, что старшая дружина с ним заодно.

Сигнал к началу битвы в русском стане так и не прозвучал.

* * *

Два дня продолжались споры Святослава с воеводами, на третий день примчался гонец от Свенельда, отряд которого двигался к Аркадиополю. Из Болгарии пришло тревожное известие. Войско Георгия Сурсовула осадило Великий Преслав. Другое болгарское войско взяло в осаду Динию.

Святослав без долгих раздумий послал гонца к Свенельду с повелением спешно идти в Болгарию. В помощь Свенельду Святослав отправил всю печенежскую конницу.

К магистру Склиру от Святослава прибыл посол с предложением заключить перемирие. Условия этого перемирия Святослав поручил выработать своим воеводам. Старшая дружина решила потребовать с ромеев продовольствие для войска и богатую дань золотом.

Варда Склир согласился со всеми условиями предложенного перемирия, предупредив посланцев Святослава, что окончательное решение о перемирии должен принять василевс Иоанн Цимисхий. С этой целью в Константинополь умчался гонец от магистра Склира.

От Аркадиополя до столицы было полдня пути. Ожидание было недолгим. Иоанн Цимисхий уполномочил магистра Склира выдать войску Святослава зерно, масло и вино из государственных запасов, а также пообещать князю русов заплатить отступное золотом в требуемом объеме, но с одной оговоркой, когда будут собраны налоги за текущий год.

Воеводы радостно поздравляли Святослава с победой. Пусть Царьград не взят, зато князь заключил перемирие с василевсом ромеев на его территории и на своих условиях!

И только Калокир воздержался от поздравлений.

– Цимисхий пошел на это перемирие, ибо он еще слаб, – сказал Калокир Святославу. – Когда Цимисхий соберется с силами, то он нарушит это перемирие. Нельзя давать время Цимисхию для сбора войск! Войну нужно продолжать!

Святослав не придал значения сказанному Калокиром. Его одолевала тревога за Верхуславу, находившуюся в осажденном Преславе.

Часть четвертая

Глава 1

Битва при Динии

Свенельд подошел к Великому Преславу, когда войско Георгия Сурсовула уже ворвалось в город и яростно штурмовало царский дворец, который тоже был обнесен высокой прочной стеной. Боляре из свиты царя Бориса вместе со своими слугами обороняли дворец наравне с воинами русского гарнизона. Боляре понимали, что пощады им не будет, поскольку они заключили союз со Святославом и к тому же разграбили дом Сурсовула в Преславе. Положение осажденных было отчаянное, когда в спину воинам Сурсовула ударил отряд Свенельда.

Георгий Сурсовул, уже торжествовавший победу, с трудом спасся бегством. Воинство Сурсовула было рассеяно. Свенельд приказал печенегам истреблять враждебных ему болгар без всякой пощады. Поля и луга вокруг Преслава были усеяны телами убитых болгар, мало кому удалось спастись от быстрой печенежской конницы.

Георгий Сурсовул со своей конной дружиной ушел к городу Динии, который держало в осаде другое болгарское войско. Динию осаждали отряды, собранные болярами из Плиски, которые вознамерились изгнать русов из Болгарии без помощи ромеев. Это болгарское войско возглавляли воеводы Домислав и Деян, оба из древнего рода Ирбис. Сторонники Домислава и Деяна недолюбливали Сурсовула за его ориентацию на союз с ромеями и бесцеремонные вмешательства в дела болгарского царствующего дома. Однако ради победы над русами Домислав и Деян замирились с Сурсовулом.

Узнав, что к Великому Преславу подошел не Святослав, а воевода Свенельд с передовым отрядом, Домислав и Деян решили вести войско к столице, чтобы уничтожить отряд Свенельда. Имея двадцать тысяч пехоты и четыре тысячи всадников, Домислав и Деян были уверены в успехе. От немедленного выступления к Преславу болгарских воевод удержали близившиеся сумерки.

Когда забрезжил рассвет, с потемневшего неба сначала раздались раскаты грома, затем начался сильный дождь.

Георгий Сурсовул сидел в своем шатре и точил кусочком наждака длинный узкий меч. Во время бегства из Преслава великий жупан растерял всех своих слуг и теперь ему многое приходилось делать самому. Дождь, барабанивший по кожаной кровле шатра, навевал на жупана невеселые мысли. До него дошел слух, что сторонники Домислава и Деяна намерены провозгласить царем Романа, а ныне царствующего Бориса насильно постричь в монахи. Знать Плиски не желает служить Борису за его симпатии к ромеям, тем более после того, как Борис заключил союз со Святославом, поработителем Болгарии!

Сурсовул понимал, что низложение Бориса ускорит и его собственное падение. Георгий Сурсовул и его сторонники утратят свое влияние в столице, где власть приберут к рукам боляре из Плиски. Роману всего пятнадцать лет, он станет игрушкой в руках своих советников, среди которых непременно окажутся Домислав и Деян. Будь у Сурсовула войско, он сумел бы отстоять трон для Бориса и сам удержался бы у власти, но после поражения в Преславе от войска остались жалкие остатки. На сборы нового войска у великого жупана не было ни времени, ни денег.

«Нужно как-то поссорить Деяна с Домиславом, – размышлял Сурсовул, плавно водя каменным брусочком вдоль лезвия длинного клинка туда и обратно. – Надо кого-то из них перетянуть на свою сторону! Вот только кого?»

Нетерпеливое двойственное побуждение заставило Георгия Сурсовула покинуть шатер ради встречи с Деяном. Сурсовул понимал, что в его положении действовать нужно быстро и осторожно. Он решил побеседовать с Деяном наедине, чтобы прощупать его мысли, определить для себя, стоит ли иметь с ним дело.

Шатер Деяна стоял примерно в двухстах шагах от шатра великого жупана.

По старой привычке военачальника, Георгий Сурсовул решил заодно проверить дозоры с той стороны лагеря, откуда открывался вид на осажденную Динию. До города было всего три перестрела, его каменные стены и башни хорошо просматривались в любую погоду из стана осаждающих. Диния стояла на возвышенности и как бы парила над окружающими ее низменными лугами.

Между длинными рядами шатров не было заметно ни души, воины укрылись от непогоды в палатках.

Бесшумно ступая мягкими сапогами, Георгий Сурсовул приблизился к первому дозорному и застал его дремлющим. Воткнув в землю копье и опершись локтем на овальный щит, воин клевал носом.

Сурсовул хлопнул дозорного палкой по спине.

– Давно в яме не сидел, негодяй! – рявкнул он.

Воин испуганно вытаращил осоловелые глаза, шатаясь как пьяный. Сурсовул открыл было рот, собираясь нагнать на нерадивого стража еще большего страху, как вдруг его взор уловил вдалеке на равнине какое-то смутное движение. Сурсовул напружинился, как волк, почуявший опасность. Его зоркие глаза разглядели за пеленой дождя бесшумно надвигающиеся шеренги из красных заостренных книзу щитов. Русы!

– Беги, поднимай тревогу! – приказал дозорному Сурсовул.

Шлепая сапогами по примятой сырой траве, воин умчался, забыв впопыхах свое воткнутое в землю копье.

Выдернув копье, Георгий Сурсовул поспешил к шатру Деяна.

Гудение боевых труб пробудило от дремы болгарский стан. Болгарские воеводы поначалу решили, что это осажденные в Динии русичи сделали вылазку. Однако, увидев среди русов множество спешенных печенегов, болгарские военачальники поняли, что к Динии подошло войско Свенельда.

Косые струи дождя поливали землю и шатры, среди которых завязалось ожесточенное сражение. Болгары, вооружившись, кто чем успел, пытались отогнать русов и печенегов от своего стана. Домислав и Деян метались среди своих полуодетых, наспех вооруженных воинов, стремясь сплотить их, создать из них хотя бы подобие боевого строя. Все было тщетно! Храбрейшие из болгар погибали от мечей и копий русов, которые были повсюду. Малодушные искали спасения в бегстве, но находили смерть от стрел и сабель печенегов. Одна из печенежских стрел сразила насмерть Домислава. Ударом русского боевого топора был рассечен череп Деяна.

Болгары уже не сражались с русичами, они дрались друг с другом из-за лошадей. Боляре и простые пешцы, толкаясь, карабкались на лошадиные спины, хватались за гривы. Всюду мелькали испуганные и озлобленные лица, богатые шапки и островерхие шлемы; звон мечей тонул в воплях и стонах умирающих болгар, которых русы и печенеги резали, как овец на бойне.

Сурсовулу каким-то чудом удалось вскочить на неоседланного коня, волна бегущего болгарского воинства вынесла его в широкую степь. Там лежала дорога на Плиску. Толпы болгарских воинов, конных и пеших, покрыли эту дорогу. До гор и лесов отсюда было далеко, поэтому многие тысячи объятых страхом болгар торопились укрыться за валами и стенами Плиски.

В Плиске между болярами начались споры, кому из них возглавить войско. При этом никто из боляр не желал отдавать начальство Сурсовулу, хотя тот в военном деле был опытнее всех. Споры еще не утихли, а войско Свенельда уже осадило Плиску. Болярам волей-неволей пришлось браться за оружие.

С первого же приступа русичи и печенеги ворвались в Плиску. Болгары, лишенные единовластия, оказали слабое сопротивление. Почти все болгарское войско сдалось в плен.

Дружина Сурсовула заперлась в старинном царском дворце. Сурсовул и его люди, понимая, что Свенельд их не пощадит, решили сражаться до конца.

Свенельд сам возглавил штурм дворца.

Это было огромное, очень древнее здание. Стены дворца достигали в толщину пяти локтей. Колонны в тронном зале и по периметру внутреннего портика были не меньше трех локтей в обхвате. Основание дворца на высоту человеческого роста было сложено из прочного песчаника и базальта, выше шла кладка из желтого и белого мрамора, колонны тоже были из мрамора. Залы дворца представляли собой анфиладу, их дверные проемы были расположены на одной оси.

Взломав двери в первый зал, дружинники Свенельда вступили в схватку с воинами Сурсовула, которые постепенно отступали к дверям в другой зал. Ни эти, ни следующие двери болгары закрывать уже не успевали. Русы наседали на них столь яростно и неудержимо, что дружина великого жупана только и делала что пятилась назад из зала в зал.

Завершающая схватка развернулась в тронном зале и в большом внутреннем дворе.

Георгий Сурсовул и около сорока его дружинников были окружены в полумраке длинного тронного зала. Еще полсотни болгар угодили в плотное окружение русов, выбежав через боковую дверь на квадратный внутренний двор.

Свенельд пробился к Сурсовулу. Тот сразу понял, кто перед ним по тому ожесточению, с каким старый варяг наносил удары своим длинным узким мечом. Сурсовул был опытным воином, но бессонная ночь и усталость не позволили ему на равных противостоять Свенельду. Увернувшись от меча Сурсовула, Свенельд с разворота снес тому голову с плеч. Безголовое тело, облаченное в панцирь, с грохотом упало на каменный мозаичный пол. Отрубленная голова великого жупана, описав дугу, упала прямо на трон болгарских царей.

– С воцарением тебя, великий жупан! – сквозь зубы процедил Свенельд, тяжело переводя дыхание после скоротечной кровавой схватки.

Увидев гибель Георгия Сурсовула, болгары сложили оружие.

Глава 2

Слухи из Царьграда

Вернувшийся в Болгарию Святослав выразил Свенельду свое неудовольствие тем, что тот позволил своим воинам разграбить Плиску. Свенельд сказал на это князю, мол, он взял Плиску на щит и поступил с городом по закону войны.

Кое-кто из воевод стал говорить, что добыча, взятая Свенельдом в Плиске, должна быть поделена на все русское войско. С этим не согласились военачальники из Свенельдова отряда и печенежский хан Ковагюй. Спор грозил перейти в вооруженное столкновение, тогда Святослав принял решение оставить все, как есть, не устраивая никакого дележа. Часть воинов из войска Свенельда Святослав отпустил домой, они погрузились на ладьи в Переяславце и отправились на Русь. Распрощался Святослав и с ханом Ковагюем, орда которого ушла в приднепровские степи.

Свенельд остался со Святославом.

В середине лета из Константинополя в Великий Преслав прибыл хазарин Рафаил с новостями для Калокира. Расчетливый Калокир намеренно оставил Рафаила в Константинополе до поры до времени, чтобы иметь там свои глаза и уши. После беседы с Рафаилом Калокир поспешил увидеться со Святославом.

Князь направлялся в оружейную комнату, когда перед ним предстал Калокир.

– Княже, я должен сказать тебе нечто важное, – промолвил грек. – От этого будет зависеть дальнейшая судьба, твоя и моя.

– Даже так? – Святослав не смог скрыть своего изумления.

Святослав и Калокир спустились по ступеням в полуподвальную галерею с полукруглыми кирпичными сводами. Князь толкнул плечом окованную бронзовыми полосами дверь и оказался в оружейной комнате. Калокир проследовал за ним.

Сопровождавший князя отрок зажег два светильника и удалился.

Святослав уселся на скамью, всем своим видом показывая, что он готов выслушать Калокира.

– Сегодня из Царьграда приехал мой верный человек, – волнуясь, заговорил Калокир. – Его зовут Рафаил. Он рассказал мне, что Царьград полон войск! Причем войска все прибывают и прибывают! Цимисхий создал конный отряд «бессмертных», свою особую гвардию. Вербовщики Цимисхия набирают наемников в Греции, Фракии, Фессалии и на островах… В военной гавани снаряжаются боевые корабли, много кораблей. Цимисхий готовится к войне с тобой, князь!

На лице Святослава не дрогнул ни один мускул. Он внимал Калокиру, глядя ему прямо в глаза.

– Думаешь, Цимисхий намерен объявить мне войну? – в раздумье проговорил князь.

– Я уверен в этом! – воскликнул Калокир. – Нам нужно ударить первыми, иначе будет поздно! Твои воеводы, князь, ждут обещанного Цимисхием золота. – Калокир усмехнулся. – Поверь, им не видать этого золота. Цимисхий надавал обещаний с единственной целью, чтобы выиграть время для сбора войск.

– Ты можешь повторить все это моим воеводам? – обратился Святослав к Калокиру.

– Конечно, князь! – без колебаний ответил Калокир.

Старшая дружина, собранная Святославом в трапезной, выслушала Калокира во враждебном молчании, с печатью недовольства на лицах. Те из воевод, кто вел переговоры с магистром Склиром от имени Святослава, были настроены против Калокира особенно непримиримо. Эти люди дали понять Святославу, что им тоже кое-что известно. Болгарские купцы, приехавшие из Азии, сообщают о мятеже Варды Фоки, племянника убитого Цимисхием Никифора Фоки. Вот против кого Цимисхий собирает войска и снаряжает корабли!

По слухам, войско Цимисхия уже переправилось в Азию и во главе этого войска стоит магистр Склир.

– Разве твой человек не сообщил тебе о восстании Варды Фоки? – спросил у Калокира воевода Терпислав.

– Мне об этом ведомо, – раздраженно ответил Калокир. – Варда Фока не сможет возмутить против Цимисхия азиатские фемы, ибо тамошние наместники поставлены у власти Цимисхием. Варда Фока захватил большой город Кесарию в Каппадокии, вот и весь его успех. Магистр Склир без труда одолеет Варду Фоку, несметных войск для этого не нужно. И тем более не понадобится флот в триста кораблей!

– Как знать, друже Калокир, – покачал головой Терпислав. – Как знать! Цимисхий тоже начинал с кучки заговорщиков, а ныне он – василевс ромеев!

– Вот именно! – вставил Свенельд, соглашаясь с Терпиславом.

– Наш друг досадует, что трон василевса стал ему недосягаем, – с ехидцей в голосе заметил воевода Ростичар. – Смириться с этим Калокир не хочет, вот и подбивает Святослава разорвать перемирие с ромеями.

Воеводы наперебой принялись увещевать Калокира, мол, не пристало ему, разумному человеку, ратовать за войну после того, как ромеи и русичи уже договорились о мире. Если Калокиром движет месть за подло убитого василевса Никифора, то он вправе мстить Цимисхию, как и где пожелает, но не прибегая к помощи русской рати.

– Наша война с ромеями уже окончена, друг мой, – сказал Калокиру воевода Терпислав. – Коль ты жаждешь войны с Цимисхием, то тебе прямая дорога к Варде Фоке. С ним ты живо найдешь общий язык!

В конце лета в Преслав прибыли послы от Цимисхия, чтобы обговорить со Святославом условия нового мирного договора. Ромейские послы выставляли одно непременное условие: Святослав должен уйти из Болгарии и не должен оставлять свои гарнизоны в городах на Дунае.

Глава 3

Кейла

В Преславе Рафаил нежданно-негаданно столкнулся лицом к лицу с Кейлой, своей женой, с которой он был разлучен на долгих четыре года. Эта встреча произошла на одной из узких улочек Преслава, извивавшейся по склону холма Зыбуите.

Кейла спускалась вниз по выщербленной мостовой, касаясь рукой глухих стен домов и сосредоточенно глядя себе под ноги. Она прошла бы мимо Рафаила, если бы тот не окликнул ее по-хазарски.

Кейла вскинула на Рафаила свои прекрасные очи, вскрикнула и с рыданиями бросилась ему на шею. Рафаил сам едва не прослезился, крепко прижимая к себе свою единственную, самую любимую женщину.

Тихо шелестел листвой эвкалипт, протянув свои могучие ветви у них над головой, возвышаясь за каменной изгородью. Улица была укрыта тенью от близко стоящих домов, на ней с трудом смогли бы разъехаться два всадника.

Стояла ранняя осень, но было еще довольно жарко по вечерам и в полуденные часы.

Оправившись от первого потрясения, Рафаил и Кейла закидали друг друга вопросами. Судьба изрядно потрепала обоих! Но все испытания были не напрасны, если они все-таки встретились здесь, в чужом городе! Выяснилось, что оба живут в царском дворце и ни разу там не повстречались, а в большом городе со множеством улиц их пути странным образом пересеклись!

– Ты – наложница Сфенкела? – вновь переспросил Рафаил, пожирая Кейлу взглядом. До чего же она красива!

– Нет, я его жена, – сделала оговорку Кейла, смущенно опустив свои длинные ресницы.

– Ты же сказала, что Святослав подарил тебя Сфенкелу, – промолвил Рафаил, не выпуская ладошки Кейлы из своих рук. – Дарят только наложниц.

– Да, я была наложницей, но теперь я – жена Сфенкела, – проговорила Кейла, не поднимая глаз. – Сфенкел женился на мне по обычаю славян. Он любит меня.

– Милая, твой настоящий супруг – это я! – воскликнул Рафаил. – Нас с тобой повенчали по хазарскому обычаю, разве ты забыла? Языческие обряды славян не имеют никакого значения. Ты только моя! Слышишь?

Кейла мягко высвободила свои руки.

– Я все помню! – Она взглянула на Рафаила открыто и смело. Она всегда ему нравилась такой! – Мы с тобой были счастливы и любили друг друга, но, к сожалению, это все в прошлом. Пройдя через столько унижений, я ныне уже совсем не та, какой ты меня запомнил. Я очень рада нашей встрече, Рафаил, но эта встреча уже ничего не может изменить в моей жизни.

– Мы можем убежать отсюда и начать жизнь заново, – сказал Рафаил. – Мы же молоды! Я по-прежнему люблю тебя!

Кейла грустно улыбнулась и ласково коснулась щеки Рафаила своими нежными пальцами.

– Поздно, милый! Я жду дитя от Сфенкела.

– Ну и что? – Рафаил схватил Кейлу за плечи. – Я никому тебя не отдам!

– Сфенкел – мой муж, – с непреклонной твердостью промолвила Кейла, – и его любовь для меня желаннее твоей любви. Прости, Рафаил!

Услышанное не укладывалось в голове у Рафаила. Как может его нежная утонченная Кейла влюбиться в грубого необузданного язычника! Не иначе, ее опоили каким-то приворотным зельем! Ненависть к русам с новой силой вспыхнула в сердце Рафаила. Сначала русы уничтожили государство хазар, истребили всю родню Рафаила, его самого обрекли на скитания. И в довершение всего, воевода русов отнял у Рафаила его любимую супругу!

Рафаил сделал вид, что смирился с тем, что сказала ему Кейла, но в душе он дал себе зарок при первой же возможности отнять Кейлу у Сфенкела.

Говоря Рафаилу о своей любви к Сфенкелу, Кейла лукавила. Не воевода Сфенкел владел ее сердцем, но юный гридень из его дружины, по имени Харальд. Этот юноша появился в Преславе в начале лета вместе со своей теткой княгиней Сфандрой и сестрой Тюрой. Сфандра и Тюра вскоре уехали обратно в Переяславец, а Харальд остался в Преславе, вступив в дружину Святослава.

Очень скоро Кейла узнала, что Харальд к ней не равнодушен. Именно по этой причине юноша уговорил князя Святослава оставить его в Преславе в осеннюю пору, когда русские полки расходились на постой по разным городам Болгарии. Святослав со своей старшей дружиной ушел зимовать в Доростол. Русский отряд в Великом Преславе возглавил воевода Сфенкел.

Привыкший к роскоши Калокир тоже остался на зиму в Преславе. Не теряя времени даром, хитрый грек принялся подбивать боляр из окружения царя Бориса, чтобы те вернули двоюродных сестер болгарского царя из Царьграда домой и сосватали их за сыновей Святослава. Кроме этого, Калокир советовал царю Борису уступить Святославу город Переяславец в вечное владение, дабы не потерять столь сильного союзника.

Калокир пугал советников Бориса и его самого тем, что с уходом из Болгарии полков Святослава сюда придет войско Цимисхия или войско Шишмана с единственной целью прибрать к рукам Восточную Болгарию. Речи Калокира не были лишены здравого смысла, поэтому вокруг Калокира образовался круг единомышленников из болгарской знати, не заинтересованных в мирном соглашении между Цимисхием и Святославом.

Глава 4

Харальд

Кейла поднялась на высокую дворцовую башню, зная, что с раннего утра сюда заступит в дозор Харальд. С появлением во дворце Рафаила у Кейлы стало гораздо меньше возможностей для тайных встреч с Харальдом. Рафаил негласно и упорно преследовал Кейлу своим неотступным вниманием.

Вот и сегодня Кейла решилась подняться на дворцовую башню к своему возлюбленному лишь после того, как увидела, что Рафаил спозаранку ушел в город с очередным поручением от Калокира.

– Супруг не хватится тебя? – выразил опасение Харальд, обняв хазаринку за плечи. – Сфенкел страшен в гневе!

– Сфенкел спит как убитый, после вчерашней попойки, – сказала Кейла, теснее прижимаясь к Харальду.

Здесь, на высоте, вовсю гулял довольно сильный юго-западный ветер, принесший на своих воздушных крыльях дыхание весны. Сверху было хорошо видно, что на окружающих Преслав полях и пастбищах снега совсем не осталось. Ближние и дальние леса на склонах невысоких гор подернулись зеленой дымкой из свежей листвы.

Город, раскинувшийся в излучине двух рек, Камчии и Тичи, с высоты казался ковром из красноватых черепичных крыш, укрывшим огромный холм Зыбуите и низменность между оврагом и берегом Тичи. Над тесным скопищем домов в нескольких местах возвышались белокаменные церкви с золотыми крестами на куполах, самый большой храм соседствовал с царским дворцом, заслоняя собой полнеба.

Харальду хотелось поболтать с Кейлой, полюбоваться ее глазами и улыбкой. Кейла же страстно жаждала поцелуев. Она висла на шее у Харальда, подставляя ему свои горячие пунцовые уста. Наконец Кейла добилась своего. Двое влюбленных слились в долгом поцелуе.

– Мы еще увидимся сегодня? – прошептал Харальд, заботливо заслоняя собой хазаринку от порывов ветра.

– Не знаю, – прошептала в ответ Кейла. Вдруг она добавила: – Любимый, я должна сказать тебе нечто важное. Ребенок, которого я ношу под сердцем, на самом деле твой, а не Сфенкела.

Кейла пытливо заглянула Харальду в очи, голубые, как небеса у них над головой. Ей была важна его реакция.

Харальд улыбнулся и прижал Кейлу к себе.

– Получается, что ты моя жена, а не Сфенкела.

– Конечно, твоя! – прошептала Кейла.

– Я поговорю со Сфенкелом, и он разведется с тобой, – сказал Харальд.

– Ты с ума сошел! – испугалась Кейла.

– Что же нам тогда делать? – спросил Харальд.

– Мы просто убежим! – с улыбкой ответила Кейла. – Земля велика, и для нас двоих найдется где-нибудь укромный уголок.

– Для нас троих, – прошептал Харальд, мягко коснувшись рукой живота хазаринки.

Кейла вдруг вытянула руку и указала пальцем на дальнюю дорогу, идущую к Преславу со стороны горных проходов. Там виднелась длинная колонна всадников.

– Гляди, Харальд! Первый купеческий караван перевалил через горы в этом году.

Харальд поглядел туда, куда указывала ему Кейла, и нахмурился.

Несколько долгих мгновений он пристально вглядывался в даль, затем с тревогой произнес:

– Нет, Кейла, это не торговый караван. Это идет ромейское войско!

Прыгая через две ступеньки, Харальд бегом устремился вниз.

Кейла поспешила за ним, но быстро отстала, путаясь в своем длинном платье.

В цитадели Преслава загудели боевые трубы русичей. Это был сигнал общего сбора.

Сфенкела дружинникам пришлось окунуть головой в ушат с холодной водой, дабы пробудить его от хмельного сна.

Ромейское войско, подойдя к Преславу, разбило стан на равнине напротив южных ворот. Во враждебности ромеев сомневаться не приходилось. Захватив за пределами городских стен двух русичей, которые возвращались с рыбалки, ромеи отрубили им кисти рук. Отправляя этих несчастных обратно в город, ромеи велели им передать русским воеводам, что Иоанн Цимисхий готов пощадить всех русов, если те выйдут за ворота без оружия.

Условие Цимисхия привело Сфенкела в ярость. Он построил в боевой порядок свой восьмитысячный отряд и приказал открыть ворота. Выйдя из города, русичи двинулись на ромеев в пешем строю, оглашая воздух боевым кличем.

Ромеи спешно выстроились в глубокую фалангу, их было намного больше, чем славян.

Выйдя из рядов своей дружины, Сфенкел, потрясая копьем, стал вызывать на поединок любого храбреца из вражеского войска. Какой-то ромейский военачальник принял вызов и поскакал на Сфенкела верхом на большом гнедом жеребце. Сфенкел подпустил ромея поближе и метнул в него копье. Пущенное с огромной силой копье наповал сразило коня, пробив защитный чепрак из толстой кожи. Вражеский военачальник, поднявшись с земли, смело двинулся на Сфенкела, размахивая блестящим мечом. Он был огромен и широкоплеч, весь покрытый чешуйчатой броней.

Сфенкел ждал врага, не двигаясь с места. Когда до ромея оставалось не более десяти шагов, Сфенкел молниеносно выхватил из-за пояса легкий топорик-чекан и запустил его в неприятеля. Просвистев в воздухе, чекан вонзился ромею в лицо, разрубив ему переносицу. Грозный противник пошатнулся и боком свалился на траву.

Среди русичей пронесся громогласный торжествующий крик.

Ромеи ответили на этот крик градом стрел, которые с дробным стуком впивались в поднятые над головой красные щиты русичей.

Два войска, склонив копья, начали стремительное сближение. Если ромеи шли твердым шагом, старательно выдерживая интервалы между шеренгами, то русские ратники на ходу перестроились клином. При этом русичи все убыстряли шаг, в конце концов перейдя на бег. Сминая ромеев, русичи рассекли вражескую фалангу надвое. Сломленные столь мощным натиском ромеи стали разбегаться, бросая щиты и копья.

Сфенкел вел свое победоносное войско дальше, намереваясь ворваться во вражеский стан и своей рукой убить Цимисхия.

На пути пешей русской рати встала другая фаланга ромеев, это были наемники. Позади наемников располагались отряды легковооруженных воинов. Врагов было не меньше двадцати тысяч, но это не испугало Сфенкела.

С громким боевым кличем русские пешцы столкнулись с тагмным войском ромеев. Закипела ожесточеннейшая сеча! Наемники сражались храбро. Они сдерживали напор русов, но несли при этом немалые потери. Меньше чем за полчаса две передние шеренги наемников были изрублены русами до последнего человека. Оставшиеся восемь шеренг шаг за шагом подавались назад.

Тогда ромеи бросили в битву тяжелую конницу, которая с двух сторон обрушилась на славян. Эти стальные клещи остановили наступление славянской рати.

Видя, что из стана ромеев подходят все новые отряды, конные и пешие, Сфенкел приказал трубачам дать сигнал к отступлению. При такой многочисленности ромеи могли без труда стиснуть отряд Сфенкела в плотное кольцо. Однако отступить в полном порядке русичам не удалось. Наседающие катафрактарии дробили и рассекали боевой строй русских ратников, доведя дело до повального бегства дружины Сфенкела.

В этой битве Сфенкел потерял полторы тысячи воинов.

Когда раздосадованный Сфенкел, забрызганный кровью с головы до ног, появился во дворце, то перед ним предстал язвительный Калокир.

– Ну что, воевода, получил ли ты золото, обещанное Цимисхием? – спросил грек.

Видя, что Сфенкел мрачно молчит, Калокир с той же язвительностью обратился к другим военачальникам:

– Не вижу радости на ваших лицах, славные мужи! Вы все явно чем-то огорчены и разочарованы! Ах, неужели Цимисхий ничего вам не заплатил? Неужели Цимисхий обманул вас, как простаков?!

– Придержи язык, приятель! – огрызнулся воевода Терпислав, толкнув в плечо Калокира. – Нам сейчас не до тебя! Мы идем на совет, и твое карканье здесь ни к месту!

– Ежели в свое время вы все прислушались бы к моему карканью, то ныне у вас не было бы безрадостных дум по поводу случившейся напасти! – промолвил Калокир, дерзко глядя в глаза Терпиславу. – Цимисхий не только не заплатит вам ни монеты, он, наоборот, отнимет у вас все, что вы награбили в Болгарии.

– Убирайся! – Терпислав двинулся на Калокира, схватившись за меч.

– Остынь! – Сфенкел удержал руку Терпислава. – У Калокира есть резон для упреков. Он единственный из нас, кто предвидел случившееся.

– Так, может, доверим Калокиру главенство над войском? – раздраженно бросил Терпислав.

Сфенкел положил руку на плечо Калокиру.

– Друг мой, седлай коня и скачи в Доростол к Святославу. Возьми с собой своего хазарина, он хорошо знает туда дорогу. Я отправлю с вами Кейлу, позаботьтесь о ней в пути.

* * *

В сражении Харальд все время старался быть подле Сфенкела. Юноша полагал, что если он претендует на прекрасную жену воеводы, то ему надлежит быть таким же бесстрашным, как Сфенкел. Когда русское войско обратилось в бегство, Харальда ударил в затылок камень из пращи. Оглушенный Харальд свалился на землю. В чувство его привели ромеи, подбиравшие своих убитых и раненых на поле битвы.

Услышав из уст Харальда чистую греческую речь, воины привели его к своему военачальнику. Тот долго беседовал с Харальдом. Узнав, что Харальд какое-то время служил в отряде эскувитов, сотник был сильно удивлен. Он отвел Харальда к своему таксиарху, который был родом из столицы и имел доступ в царский дворец. Таксиарх проникся симпатией к Харальду за то, что тот не пожелал служить Цимисхию, убийце Никифора Фоки.

«В наше время преданность столь же редкое явление, как и благородство», – грустно посетовал таксиарх.

Харальд видел, что ромеи перебили всех славянских пленников, таков был приказ Иоанна Цимисхия. Харальд избежал этой участи, поскольку таксиарх спрятал его в своем шатре.

Последующие два дня ромеи непрерывно штурмовали Преслав и наконец ворвались в город через южные ворота. Почти весь русский гарнизон погиб при защите дворцовой цитадели. Ромеи пленили царя Бориса и его семью. Сфенкелу с двумя тысячами ратников удалось прорваться из города и затеряться в лесах.

Как-то раз в шатер таксиарха зашел чей-то чернокожий оруженосец. Ему был нужен хозяин шатра, но тот куда-то отлучился. Харальд сразу узнал мавра из свиты Цимисхия.

– Как поживаешь, Аципофеодор? – обратился юноша к мавру.

Мавр сверкнул белозубой улыбкой.

– Я служу василевсу, это честь и счастье! Откуда ты меня знаешь?

– Я служил василевсу Никифору. Мне доводилось видеть во дворце Цимисхия и тебя вместе с ним. Цимисхий был неравнодушен к Феофано. Он разными путями проникал к василиссе, а ты помогал ему в этом.

Улыбка исчезла с толстых губ мавра. В его темных выпуклых глазах появилось беспокойство.

– Что еще ты знаешь обо мне, незнакомец? – зловеще проговорил мавр.

– Мне ведомо, что ты был среди заговорщиков в ту ночь, когда был зарезан в своей спальне василевс Никифор. – Харальд сидел на раскладном стуле и сверлил мавра прямым тяжелым взглядом.

– Не пойму, о чем ты, незнакомец? – Мавр попятился к выходу из шатра. – Передай таксиарху Гиперону, что василевс желает его видеть. Прощай! – Раздвинув двойные входные занавески, мавр торопливо выскочил из шатра.

В тот же день пришла вооруженная стража и увела Харальда в роскошный шатер василевса Иоанна Цимисхия.

Цимисхий сидел за небольшим столом; у него была полуденная трапеза. В своем коротком одеянии сидящий на стуле василевс показался Харальду совсем низкорослым. С той их единственной мимолетной встречи в Большом дворце миновало почти два года. С той поры Цимисхий нисколько не изменился. Те же приветливые, с лукавым прищуром, голубые глаза взглянули на Харальда. На красивых устах Цимисхия появилась и пропала непринужденная улыбка.

– А вот и грозный страж Вуколеонского дворца! – насмешливо воскликнул Цимисхий при виде вошедшего Харальда. – Где-то я тебя видел, молодец, но не припомню где. Таких, как ты, красавчиков в дворцовой страже всегда было много. Таксиарх Гиперон рассказал мне о тебе. Ты – честный человек, Харальд. Мне всегда были по сердцу честные люди. Пойдешь ко мне на службу?

Харальд отрицательно помотал головой.

– Отчего же? – Цимисхий потянулся к яблоку на блюде с фруктами и так замер с вытянутой рукой, глядя на русича.

– На тебе кровь василевса Никифора, – сказал Харальд.

– А-а! – Цимисхий взял яблоко и понимающе покивал своей завитой белокурой головой. – Тогда вот тебе от меня награда за честность!

Цимисхий небрежным движением закинул яблоко прямо в руки Харальду.

Мавр Аципофеодор, стоящий позади василевса с полотенцем через плечо, недоумевающе хлопал глазами. В таком же недоумении пребывал и Харальд.

– Отправляйся к Святославу, честный юноша! – с ироничным торжеством в голосе проговорил Цимисхий. – Передай от меня князю русов такое условие. Пусть он выбирает одно из двух: либо пусть сложит оружие и, получив мое прощение, удалится из Болгарии, либо пусть готовится к беспощадной войне с непобедимым ромейским войском!

Глава 5

Доростол

Сквозь пасмурную пелену холодного дня пробилось дымным сиянием предвечернее солнце. Однако унылый серый день нисколько не убавил бодрости в настроении Улеба после полученного известия.

Улеб послал слугу за женой. Он привык принимать важные решения, лишь посоветовавшись со Сфандрой.

Сфандра пришла к мужу без промедления.

– Прибыл гонец от Святослава, – сказал Улеб, нервно расхаживая по светлице. – Цимисхий взял Преслав, перебив почти весь русский гарнизон. Ромеям сдались без сопротивления Диния и Плиска. Царь Борис в плену у ромеев. Святослав повелевает мне оставить Переяславец.

– Как это оставить? – удивилась Сфандра.

– Ромеи идут сюда, их очень много! – Улеб тяжело вздохнул. – Мне велено посадить дружину на ладьи и идти к Доростолу. Святослав собирает все силы в кулак. Он намерен сражаться с Цимисхием.

– Велико ли войско у Цимисхия? – спросила Сфандра.

Она даже не присела на стул, разговаривая с мужем.

– По слухам, очень огромно! – ответил Улеб. Он взглянул на Сфандру с торжествующей улыбкой. – Наконец-то удача покинула Святослава! Этот безумец сам повинен в случившемся. Говорил я ему: бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе.

– Что ты задумал, Улеб? – Сфандра приблизилась к мужу.

– Я возвращаюсь в Киев, – промолвил Улеб с какой-то странной усмешкой на устах. – Святослава все равно ждет гибель в сече с ромеями. Я же вокняжусь в Киеве! Малолетний Ярополк мне не помеха! Одобряешь ли ты мой замысел?

– Всецело! – Сфандра протянула к Улебу обе руки. – Птица-удача прилетела к тебе, свет мой. Этим надо воспользоваться!

Под началом Улеба и Перегуда находилось четыре тысячи ратников.

Улеб собрал воинов на вече. В короткой эмоциональной речи он обрисовал войску положение, в каком оказался Святослав. Улеб объявил, что вверяет войско Перегуду, который без промедления выступит к Доростолу. Он же, Улеб, сегодня же отплывет на Русь, так как не верит в победу Святослава. Всех, кто устал от войны, кто не хочет потерять то немногое, что им удалось взять в Болгарии, Улеб призвал отплыть вместе с ним.

Гридни Улеба числом около трехсот человек единодушно изъявили готовность вернуться домой вместе со своим князем. Все эти дружинники были христиане, как и Улеб. Из прочего войска к Улебу примкнули еще около четырехсот воинов. Остальное войско постановило идти на ладьях в Доростол.

К бурному негодованию Сфандры и Улеба, возвращаться в Киев наотрез отказались Регнвальд и Тюра. Регнвальд посчитал такое бегство бесчестьем для себя. Тюра не пожелала возвращаться в Киев одна без Харальда. После бурной сцены на пристани Улеб обругал непокорного сына и взбежал по сходням на ладью. Сфандра со слезами на глазах обняла Регнвальда и Тюру, затем она тоже поднялась на корабль, который тут же отвалил от причальной стенки.

Двадцать ладей на веслах выходили из гавани на широкий речной простор, растянувшись длинной вереницей. Ладья Улеба шла замыкающей.

Стоящий на пирсе Регнвальд досадливо кусал губы. Не ожидал он от своего отца такого некрасивого поступка! Тюра, утирая слезы, махала рукой своей любимой тетке. Она видела Сфандру, стоящую на корме удаляющейся ладьи, ветер трепал белое покрывало у нее на голове.

Такое уже было однажды. Только в тот раз на корме отплывающего судна стояла Тюра.

К юноше и девушке приблизился воевода Перегуд.

– Вы сами выбрали свою судьбу, дети мои, – сказал воевода и кивнул на черный Улебов корабль, – а они – свою.

* * *

Весь путь до Доростола Кейла проделала с печалью на лице. Среди русичей, пробившихся обратно в Преслав, Харальда не оказалось. Кейла решила, что ее возлюбленный сложил голову в битве или угодил в плен. Рафаил, полагавший, что Кейла печалится о Сфенкеле, оставшемся в осажденном Преславе, изводился муками ревности.

Когда Калокир и его спутники приехали в Доростол, там уже собралось почти все русское войско.

Святослав собрал на совет старшую дружину и в присутствии Калокира учинил разнос своим воеводам, не стесняясь выражений.

– Что же вы сидите, потупив очи, бояре? Неужто осознали, что по глупости своей все вы сродни младенцам! – гневно молвил Святослав, прохаживаясь вдоль скамей, на которых восседали с понурым видом его старшие дружинники. – Неужто доперли своими куриными мозгами, что Цимисхий объегорил всех вас! Цимисхий теперь смеется над вашей алчностью и глупостью. Вы, недоумки, были в двух шагах от Царьграда и от сокровищ гораздо больших, что обещал вам Цимисхий в обмен на перемирие. Вы оробели и раскисли, как немощные старухи в сильную грозу, поверив лживым обещаниям коварных ромеев! Вы не послушали меня, своего князя, зато охотно прислушались к речам магистра Склира, поманившего вас золотой подачкой. Мне смешно и горько смотреть на вас, бояре!

Воеводы поднимались со скамей и один за другим просили прощения у князя за свое недомыслие.

Святослав вывел на середину гридницы Калокира и повелел боярам, чтобы те также извинились и перед ним.

– Его мудрые советы были отвергнуты вами, – сердито молвил Святослав, указывая на грека, стоящего в позе смиренного величия. – Вы отмахивались от него, как от надоедливой мухи, хотя он твердил вам верные слова. Вы не желали с ним считаться, обвиняя его в непомерном честолюбии. Так склоните же свои тупые головы перед тем, кто оказался умнее и прозорливее всех вас!

Воеводам, скрепя сердце, пришлось кланяться Калокиру и униженно выпрашивать у него прощения.

На другой день в Доростол прибыл Сфенкел с остатками своего отряда. Эти уставшие израненные люди являлись очевидцами силы и многочисленности ромейского войска. В то же время ратники Сфенкела являли собой результат недальновидности тех русских воевод, которые пошли на поводу у своей алчности. В старшей дружине многие теперь проклинали Терпислава, павшего в Преславе, и Ростичара, который уцелел среди многих опасностей, но теперь помалкивал. Никто не желал слушать Свенельда, предлагавшего без промедления возвращаться на Русь. Воеводы жаждали отомстить ромеям за их лживое коварство.

Вернувшийся из ромейского плена Харальд, передавший Святославу условия Цимисхия, лишь добавил озлобленности старшим дружинникам, которые сами побуждали Святослава выступить на ромеев. Выступить немедленно Святослав не мог, так как ожидал подхода ратников из Переяславца. Поражение Сфенкела в Преславе ощутимо ослабило русское войско. Болгар, собравшихся под стягами Святослава, набралось чуть больше тысячи человек. Иной помощи ждать было неоткуда.

И вот наступил день, когда к Доростолу подошло ромейское войско. Это был передовой отряд под началом Варды Склира. У ромеев было тридцать тысяч пехоты и три тысячи конницы.

Святослав располагал двадцатью тысячами пехоты и четырьмя тысячами конницы.

Воеводы, узнавшие, что магистр Склир, навязавший им лживое перемирие, разбил стан неподалеку, в один голос потребовали у князя, чтобы он вел их в сражение. Святослав, и сам желавший поквитаться со Склиром за свою неудачу под Аркадиополем, велел дать сигнал к выступлению.

Эти поля под Доростолом в былые времена повидали немало сражений. В этом месте полчища готов не раз переправлялись через Дунай с целью расселиться в приграничных провинциях тогда еще единой Великой Римской империи. До готов дунайскую границу римлян не единожды пересекали даки, язиги и сарматы. Чтобы воспрепятствовать наплыву варваров в провинцию Мезию, римляне возвели на Дунае сильную крепость Дуросторум.

Византийцы, создатели Восточной Римской империи, называли эту дунайскую крепость Дорустолон. Позднее расселившиеся здесь славяне переименовали эту крепость в Доростол.

В это утро озлобленность русичей придала им смелости. Ударяя мечами в щиты и непрерывно трубя в трубы, русы надвигались на ромеев, которые торопливо строились в боевой порядок. Магистр Склир верхом на коне проносился туда и обратно вдоль застывших шеренг своего войска, отдавая последние приказы и выравнивая ряды.

Солнце заливало горячим светом желтую песчаную равнину с редкой травой. Ширь здешнего пространства была обманчива, поскольку тут повсюду можно было наткнуться на небольшие бугры и извилистые русла высохших ручьев. Для конницы было где развернуться, но опасно было бросать лошадей в быстрый галоп из-за неровностей местности.

С первого же яростного натиска русы опрокинули левое крыло ромейского войска. Магистр Склир выдвинул туда резервный отряд тяжелой пехоты и несколько сотен лучников. Стрелы косили русов, но это их не останавливало. Страшные славянские секиры выкашивали ромеев, как траву. Левый фланг ромейской фаланги все больше подавался назад.

Спасать положение магистр Склир поручил военачальнику Агапию, предводителю своих телохранителей. Агапий повел в сражение пятьсот тяжеловооруженных конников.

Воевода Икмор, увидев Агапия, несущегося на белом коне, метнул в него сулицу. Дротик, брошенный опытной рукой, пробил глаз Агапию и вышел у него из затылка, пробив шлем. Гибель Агапия ослабила наступательный порыв ромейской конницы.

Постепенно начал отступление и центр ромейской фаланги, теснимый красными щитами русичей. Яркие пятна крови алели на желтом песке среди множества убитых и раненых; где-то ромейские знамена колебались из стороны в сторону над звенящим хаосом из мечей, топоров, щитов и копий; где-то эти знамена уже падали прямо под ноги торжествующих русов. Ромеи, отступая, цеплялись за каждый холмик. Русы хватали мечи врагов, если вдруг у них ломались свои, и продолжали свирепо наседать на расстроенное войско магистра Склира.

Наконец вся середина ромейской фаланги рассыпалась под натиском славян. Это стало сигналом ко всеобщему бегству ромеев.

Магистр Склир бросил на воинов Святослава всю свою конницу, желая вырвать победу любой ценой.

Катафрактарии врубились в пехоту русов, производя в ней страшные опустошения.

Святослав повел в атаку свой конный полк. Наученные прошлым опытом, русские дружинники набрасывали на неповоротливых катафрактариев рыболовные сети, тем самым сковывая их движения. Длинными тяжелыми дубинами и кузнечными молотами гридни расплющивали глухие шлемы ромейских всадников, оглушая их или лишая обзора перед собой. Пешцы цепляли катафрактариев особыми крючьями на длинных древках и ломали им шею, либо стаскивали с седла.

Катафрактарии покинули поле битвы так же бесславно, как и ромейская пехота.

Ромеи бежали столь поспешно, что бросили свой лагерь и обоз.

Глава 6

Ночная вылазка

Святослав привел в покои Верхуславы стройную, чуть курносую девушку в шелковом греческом одеянии, с длинной славянской косой. Глаза у девушки были печальные.

– Вот тебе новая подружка, лада моя, – сказал Святослав, легонько подтолкнув юную гостью вперед. – Это Тюра, племянница Сфандры. Тюра сегодня приехала в Доростол вместе с войском Перегуда.

Затем Святослав представил Тюре Верхуславу.

Отложив шитье, Верхуслава приблизилась к девушке с приветливой улыбкой.

– Здравствуй! Рада тебя видеть! – Верхуслава расцеловала смущенную Тюру в обе щеки.

– Здравствуй, княгиня, – робко промолвила Тюра.

– Называй меня просто по имени. – Верхуслава мягко обняла Тюру за талию. – А где же Сфандра?

Вместо ответа Тюра расплакалась, закрыв лицо ладонями.

Тревожный взгляд Верхуславы метнулся к Святославу. В этом взгляде был тот же вопрос: «Где Сфандра? Что с ней?»

Святослав покрутил головой, словно отгоняя назойливого комара. Затем князь печально вздохнул, опустив глаза и не зная, куда деть руки. Ему явно не хотелось отвечать на немой вопрос Верхуславы. Однако настойчивый взгляд Верхуславы продолжал требовать ответа.

– Улебу надоело воевать, он собрал свою дружину и отплыл домой, – нехотя промолвил Святослав. – Сфандру Улеб взял с собой, а его сын Регнвальд не поехал с ним. Не поехала с Улебом и Тюра. На подходе к устью Дуная ладьи Улеба наткнулись на корабли ромеев. Ромеи подпустили Улебовы ладьи поближе и спалили их негасимым греческим огнем. Лишь одной ладье удалось спастись и вернуться в Переяславец. Ратники с этой ладьи видели, как полыхала Улебова ладья вместе со всеми людьми на ней.

– Какой ужас! – прошептала Верхуслава, прижав к себе плачущую Тюру.

– И врагу не пожелаешь такой смерти, – покивал головой Святослав.

* * *

Иоанн Цимисхий двигался по Болгарии как завоеватель. Великий Преслав, по воле василевса, был переименован в Иоаннополь. Цимисхий распустил совет великих болядов. Царь Борис вместе с братом Романом, как заложники, были отправлены под стражей в Константинополь. Восточная Болгария была объявлена провинцией Византийской империи под названием Фракия. Наместником Фракии был назначен Лев Саракенопул, дальний родственник Цимисхия.

Болгар Цимисхий насильно заставлял вступать в свое войско.

В конце апреля Цимисхий подступил к Доростолу. Ромеи разбили лагерь на вершине обширного холма в шести перестрелах от города, в том месте, где потерпел поражение магистр Склир. Два дня ромеи хоронили своих павших, с которых победители-русы сняли панцири и шлемы. Болгары, постоянно перебегавшие к русичам из стана Цимисхия, поведали Святославу, что Цимисхий привел к Доростолу шестьдесят тысяч пехоты и семь тысяч конницы. Цимисхий медлит нападать на Доростол, так как ожидает подхода своего арьергардного войска с осадными машинами.

Святослав вывел за стены Доростола всю свою конницу и напал на ромеев, занятых обустройством лагеря. Русичи опрокинули легковооруженные отряды апелатов и разграбили обоз ромеев.

На другое утро ромеи построились в боевой порядок и двинулись к стенам Доростола, громкими криками вызывая славян на битву.

Святослав принял вызов.

Это была очень упорная битва. Несколько раз то ромеи, то славяне брали верх; звенящий железом вал из многих тысяч людей, закованных в латы, то подступал к самой стене Доростола, то откатывался к ромейскому стану. Равнина покрылась многими сотнями убитых. Стояла удушливая жара. Панцирная пехота Цимисхия и катафрактарии выдохлись прежде воинов Святослава, кольчуги и шлемы которых были намного легче.

К тому же болгары во время битвы во множестве переходили на сторону русичей.

Так и не добившись победы, ромеи отступили в свой стан.

Цимисхий попросил у Святослава перемирия на три дня, чтобы похоронить павших.

* * *

В Доростоле Харальд подружился с дружинником Добровуком, по речи которого можно было догадаться, что тот родом из сербов. Добровук был гораздо старше Харальда, но держался с ним на равных, по-приятельски. Харальд сразу заприметил, что Добровук заглядывается на Тюру. При первой же возможности Харальд посоветовал сестре обратить внимание на серба, который отличался храбростью, был недурен собой и пользовался доверием Святослава. Таким способом Харальд старался отвлечь Тюру от тяжкого уныния, владевшего ею после известия о страшной гибели Улеба и Сфандры.

Поскольку Кейла в последнее время тоже сблизилась с Тюрой, то она со всей возможной деликатностью стала помогать Харальду в его затее.

Однажды вечером Харальд сказал Добровуку, что Кейла и Тюра собираются прогуляться по крепостному валу над берегом Дуная, поглядеть на закат, послушать пение соловьев.

– Я буду сопровождать их в этой прогулке, – молвил Харальд. – Хочу и тебя позвать, дружище. – Харальд подмигнул Добровуку. – Сестра велела мне взять с собой еще кого-нибудь. Я хотел было позвать Регнвальда, но Тюра пожелала, чтобы я взял тебя.

– Меня?! – встрепенулся Добровук. – Почто же меня? Я же не княжеского рода в отличие от Регнвальда.

– Эх ты, тютя! – Харальд потрепал приятеля по волосам. – Усы отрастил, а в сердечных делах кумекать не научился! Зачем Тюре Регнвальд, ежели мысли ее лишь о тебе, дурне!

Добровук смутился и покраснел. Он был безудержно храбр в сечах, но перед сестрой Харальда почему-то робел.

После этой вечерней прогулки Тюра и Добровук стали встречаться, уже ни от кого не таясь.

Молодшая дружина Святослава, в которой состояли Харальд и Добровук, размещалась в цитадели Доростола. Там же стоял каменный княжеский терем, в котором жила Тюра, соседствуя в женских покоях с Верхуславой, Кейлой и Весняной.

После смерти любимого старшего сына воевода Свенельд, к удивлению многих дружинников, стал оказывать Весняне доброе отцовское покровительство. То ли скорбь Весняны по погибшему Славовиту, то ли собственные горькие переживания подействовали на Свенельда и заставили его признать Весняну своей родственницей, сыновней вдовой.

Свенельду не понравилось, что Весняна принялась обучаться стрельбе из лука, а также владению мечом и кинжалом. Всему этому Весняну обучал Добровук, прекрасно владеющий любым оружием. Свенельд пытался воздействовать на упрямую Весняну через Кейлу и Верхуславу. Старый варяг был уверен, что девица-воин, даже хорошо обученная, не сможет выстоять в сече против мужей-воинов. Ей просто не хватит силы в руках и жестокости в сердце. Кейла и Верхуслава соглашались со Свенельдом, однако разубедить упрямую Весняну они не могли, как ни пытались.

«Вы, глупые, заняты нарядами и шитьем, – молвила подругам Весняна, – и не помышляете о том, что ратники наши гибнут в сечах почти каждый день! А замены павшим нет, стало быть, скоро придется женщинам брать оружие в руки».

Отправляясь в дальние походы, русичи непременно брали с собой невольниц и так называемых «походных жен», дети которых, впрочем, всегда признавались у русичей законными. По окончании войны «походная жена» зачастую делила кров с законной супругой князя или боярина. В войске Святослава таких женщин было немало, все они были неприхотливы и при случае могли взяться за оружие. Воеводы обычно ставили храбрых воительниц в шеренги лучников или поручали им подносить связки дротиков в боевые порядки пеших полков. Пример этих «походных жен» подтолкнул Весняну к тому, чтобы и ей самой обрести военную сноровку наравне с мужчинами-воинами.

Свенельд попытался однажды сам отговорить Весняну от ее опасной затеи, но и у него ничего не вышло.

«Напрасны твои речи, тато. – Так волыняне называли отца мужа. – Мне постыл удел вдовий! – непреклонно молвила Весняна. – Я хочу поскорее соединиться в царстве Нави с моим ненаглядным Славовитом!»

* * *

Видя, что в открытых столкновениях русичи никак не могут разбить войско Цимисхия из-за его многочисленности, Калокир посоветовал Святославу напасть на ромейский стан ночью.

– Главное, пробиться к царскому шатру и убить Цимисхия! – молвил Калокир, придя поздним вечером в покои Святослава. – Со смертью Цимисхия война сразу же прекратится, ибо у ромеев начнется грызня за власть. В Царьграде находится Михаил Вурца, который не упустит возможности занять трон василевса. Я уверен, что и магистр Склир не останется в стороне от дележа власти.

– Неплохая мысль, Калокир. – Святослав в одной исподней рубахе прохаживался по спальне, задумчиво теребя себя за ус. – Когда начнется новолуние?

– Завтра, – ответил Калокир, – но вылазку нужно сделать этой же ночью, покуда воины Цимисхия не обнесли свой стан частоколом, ведь ров они уже выкопали.

– Верно мыслишь, друже, – тихо проговорил Святослав. – Ударим на ромеев немедля! Потревожим крепкий сон Цимисхия!

Калокир удалился. Святослав принялся торопливо одеваться.

Из своих покоев пришла Верхуслава в тонкой ночной сорочице до пят, с распущенными по плечам длинными густыми волосами.

– Далече ли собрался, милый? – негромко окликнула она Святослава.

– Спи, лада моя! Я скоро вернусь, – ответил Святослав, надевая сапоги. – Хочу в гости к Цимисхию наведаться. Заодно проверю, как у ромеев ночные дозорные службу несут. – Святослав усмехнулся.

– Какая же битва ночью? – забеспокоилась Верхуслава. – В темноте же не разобрать будет, где друг, где враг? Не дело ты замыслил, милый.

Святослав облачился в кольчугу, надел пояс с мечом. По его решительному виду можно было понять, что от своего намерения он не отступит.

– У ромеев в стане полно огней, поэтому мои кмети отличат недруга от друга, – сказал Святослав и крепко обнял Верхуславу. – За крупной рыбой идем на вылазку, лада моя. За головой самого Цимисхия!

За дверью опочивальни раздался топот ног, лязг доспехов и голоса воевод.

Святослав торопливо поцеловал Верхуславу, схватил со стола свой островерхий шлем и скрылся за дубовой дверью. Голоса и звуки шагов, стремительно удаляясь, затерялись в гулких дворцовых переходах.

Для ночного удара по стану ромеев Свенельд отобрал четыре тысячи ратников, молодых и ловких. Попал в этот отряд и Харальд. Самому Свенельду Святослав приказал остаться в крепости. Не позволил князь и Калокиру идти на вылазку, хотя тот пришел к месту сбора в числе первых с оружием в руках.

– Как же так, княже? – обиделся Калокир. – Ведь это же моя задумка, и я же остаюсь не у дел! Это не по справедливости!

– Не серчай, друже! – Святослав встряхнул Калокира за плечи. – Дело сие опасное, а ты мне живой нужен. Коль прикончим Цимисхия, тогда трон в Царьграде для кого освободится? Для тебя! Вот и подумай, стоит ли тебе головой рисковать?

И все же Калокир остался недоволен решением Святослава.

Он отвел Харальда в сторонку и зашипел ему прямо в лицо:

– Тебе довелось видеть Цимисхия воочию, поэтому ты его ни с кем не спутаешь. Обязательно пробейся к царскому шатру, младень! И рази Цимисхия без промедления! Не вздумай заговаривать с ним, сразу бей его мечом! Иначе сам без головы останешься. Этот коротышка в ближней схватке опасен, как лев.

Внимая Калокиру, Харальд молча кивал головой, позвякивая кольчужной бармицей на шлеме.

С еле слышным скрипом распахнулись тяжелые створы ворот Доростола, поднялась кверху металлическая воротная решетка. Без трубных сигналов, без громких команд военачальников в густую темень апрельской ночи устремился отряд смельчаков, возглавляемый Сфенкелом и Святославом.

Харальд оказался в сотне, которую возглавлял боярин Ставр. Этой сотне предстояло подкрасться к лагерю ромеев не со стороны Дуная, а со стороны холмистой гряды, поросшей лесом. Именно отсюда было ближе всего до пурпурного шатра Цимисхия, стоявшего на самом возвышенном месте ромейского стана. Боярин Ставр получил приказ от Святослава любой ценой прорваться к царскому шатру и убить Цимисхия.

«Мы со Сфенкелом наделаем шуму у восточной окраины ромейского стана, дабы твоим удальцам было сподручнее к шатру Цимисхия подобраться», – напутствовал Ставра Святослав.

Ратники боярина Ставра сделали большой крюк по песчаным дюнам, обходя спящий лагерь ромеев с северо-запада. Русы крались в ночи, как волки, соблюдая полнейшую тишину. Ровно в полночь маленький отряд Ставра затаился в кустах всего в сотне шагов от ромейских дозорных, расхаживающих вдоль внутреннего края выкопанного накануне рва. Позади дозорных полыхали рыжим пламенем большие костры, возле которых спали вповалку ромеи из пешей рати. В полусотне шагов от костров белели длинные ряды холщовых палаток, среди которых темнели повозки обоза. Палатки были разбиты в строгом порядке, с широкими проходами между рядами.

Шатры ромейских военачальников были разбиты на склоне обширного холма в середине лагеря. Над всем этим скопищем палаток, повозок и шатров возвышался гигантский шатер императора кроваво-красного цвета, расшитый золотыми двуглавыми орлами.

К этому пурпурному шатру были прикованы взоры воинов Ставра, сжимающих в руках луки, мечи и копья. Ратники были готовы к решающему броску и ожидали только условного сигнала.

Томительное ожидание закончилось, когда с восточной стороны ромейского стана зазвучал боевой клич славян, потонувший в шуме яростной сечи. Тревожно гудели боевые трубы ромеев. Спящий лагерь пробудился, наполнившись топотом многих тысяч ног, выкриками военачальников и ржанием лошадей. Ромеи хватали оружие и мчались со всех ног к восточной стороне лагеря. Лишь дозорные у рва не двигались с места, но теперь их взоры были обращены не к темному лесу, а туда, где ярко пылали в ночи подожженные русами шатры, где ширился и рос грозный гул битвы.

– Пора! – промолвил боярин Ставр. – Лучники, к бою!

Дозорные ромеев, маячившие на валу на фоне яркого зарева костров, были прекрасными мишенями. Просвистели во мраке славянские стрелы. Часовые ромеев один за другим бездыханными скатились в глубокий ров. Лишь одному из дозорных повезло, одна из стрел поразила его в бедро, другая поранила ему шею. Раненый ромей пытался встать на ноги, чтобы подать сигнал тревоги.

Харальд, первым перемахнувший через ров, добил его ударом меча.

Вслед за Харальдом из зарослей дикой вишни быстрыми тенями выскочили прочие ратники. Боярин Ставр не отставал от Харальда, ибо знал, что юноша может узнать Цимисхия в лицо.

– На рожон не лезь, младень! – воскликнул Ставр, удержав Харальда за локоть. – Твое дело, сам знаешь, какое: опознать василевса. А посему умерь свою храбрость!

Ратники Ставра успели миновать два ряда палаток, когда наткнулись на отряд ромеев числом около тридцати человек. Русичи закидали ромеев дротиками, потом бросились на врагов с обнаженными мечами. Восемь или девять ромеев пали на месте, остальные разбежались в разные стороны.

Ставр повел свой отряд дальше, велев лучникам выдвинуться вперед. Едва между палатками появлялась фигура какого-нибудь ромея, в него тут же летела меткая стрела. В сотню к боярину Ставру Свенельдом были отобраны самые лучшие стрелки из всего русского войска.

Неожиданно один из лучников споткнулся о колышек палатки, припав на одно колено, из его груди вырвался негромкий девичий вскрик.

Ставр живо подскочил к юному лучнику, сдернул шлем с его головы. Под шлемом оказалась девичья коса, уложенная венцом.

– Веснянка! – изумленно выдохнул Ставр. – Ох, огонь-девица! Ты почто здесь?

– Надоело в тереме сидеть да на реку глядеть, – сердито ответила девушка. – Не сомневайся, боярин. Из лука я хорошо стреляю!

– В этом-то я не сомневаюсь, милая, – проворчал Ставр. – Назад в Доростол не все из нас вернутся, вот что меня тревожит. Коль с тобой беда случится, то Свенельд мне башку свернет!

Ставр взял Весняну за руку и подвел ее к Харальду.

– Будь все время подле него, голубушка, – приказным тоном повелел он. – Куда Харальд, туда и ты. Уразумела?

Весняна молча кивнула. Она вновь покрыла свою голову шлемом и враз стала похожа на стройного безусого юношу с большими очами, чуть вздернутым носом и красиво очерченными устами. Вот только крутые бедра и выпуклая грудь все-таки выдавали ее женскую суть.

Чем дальше в стан ромеев углублялся отряд Ставра, тем больше врагов оказывалось на пути у русичей. Стремительные стычки в проходах между палатками следовали одна за другой. Среди русичей уже многие были ранены, на исходе были стрелы и дротики.

Пурпурный царский шатер был уже совсем рядом. Русичи гурьбой неслись к нему по широкому проходу между двумя рядами палаток. Справа и слева на них выскакивали из-за палаток ромеи с мечами и копьями в руках, ромейские стрелы втыкались в щиты русов. Ратники на ходу отбивались от врагов, не обращая внимания на тех ромеев, что бежали за ними следом, кидая в них дротики. В отряде Ставра появились первые убитые. Врагов было слишком много, и они были повсюду!

Вот и красный шатер, огромный, как терем. Подле него было не меньше полусотни царских стражников в чешуйчатых панцирях, с посеребренными овальными щитами. На щитах у них был изображен святой Георгий.

Русичи ринулись на царских телохранителей без боевого клича. Предводителя царской стражи Ставр заколол копьем. Мертвые и раненые русичи и ромеи падали вперемежку друг на друга посреди широкой утрамбованной площадки перед широким входом в царский шатер, завешанным пурпурной занавеской с длинной бахромой.

Схватка с царской стражей еще продолжалась, а Ставр уже толкает Харальда в шатер, что-то крича ему, хотя голос его тонет в лязге мечей. Харальд срывает дверную занавесь и вбегает под высокие парчовые своды обширного походного жилища ромейского властелина. Рядом с Харальдом оказывается Весняна, держа стрелу на натянутой тетиве лука.

Внутреннее пространство огромного шатра было перегорожено высокими ширмами из натянутой на деревянные рамы бархатной ткани разных расцветок. Это создавало в шатре некое подобие нескольких комнат. Между ширмами в глубине шатра тускло мерцали несколько масляных светильников, но их света явно не хватало, чтобы рассеять царящий здесь полумрак.

С трудом переводя дыхание после быстрого бега, Харальд шагнул к ближайшей ширме и толкнул ее щитом. Ширма с легким стуком упала на широкий персидский ковер, посреди которого стоял овальный стол на четырех изогнутых ножках, уставленный яствами на золотой и серебряной посуде. Тут же стоял стул с высокой спинкой.

Харальду вспомнилось, что как раз на этом стуле восседал Иоанн Цимисхий, беседуя с ним перед тем, как отпустить его на свободу.

Услышав шорох за соседней ширмой из голубой ткани, Харальд опрокинул ее ударом меча. Он увидел вскочившую с узкого ложа молодую полуодетую женщину с еле прибранными светлыми волосами, в руке у которой был кинжал. Женщина испуганно вскрикнула и в следующий миг стала валиться навзничь, пораженная стрелой прямо в сердце. Это Весняна мигом среагировала на звук, пустив стрелу из-за плеча Харальда.

По лицу Весняны было видно, что она раздосадована своим слишком поспешным выстрелом. Убитая ею незнакомка лежала на темно-вишневом ковре, разбросав руки в стороны. В ее широко раскрытых неживых глазах застыл испуг.

– Где же василевс? – пробормотала Весняна, вынимая из колчана другую стрелу.

– Там, наверно, – прошептал Харальд, кивнув на зеленую ширму, за которой явственно прозвучали чьи-то торопливые шаги.

– Ну же! Вперед! – решительно обронила Весняна, вновь изготовившись к стрельбе.

Харальд толкнул ширму плечом.

За упавшей ширмой оказалась постель василевса и его большой походный сундук.

– Там кто-то прячется! – воскликнула Весняна, направив стрелу на широкий парчовый полог, за складками которого угадывались очертания человеческой фигуры.

Харальд без раздумий всадил меч в затаившегося за занавеской человека. Раздался короткий предсмертный вопль. Сорванная с крючков занавеска упала к ногам Харальда вместе с телом убитого им незнакомца. Харальду пришлось разрезать ткань мечом, чтобы разглядеть того, кого он убил. Это был довольно тучный человек с огненно-рыжими волосами и короткой бородкой такого же цвета. На нем была длинная туника. На шее у мертвеца висела золотая цепь с массивным медальоном.

– Это Цимисхий? – Весняна склонилась над убитым, чтобы получше его рассмотреть.

– Нет, это не василевс, – мрачно проговорил Харальд.

– Кто же это? – вновь спросила Весняна.

– Не знаю. – Харальд выпрямился.

Вдруг из сундука за спиной у Харальда выскочил чернокожий человек, обнаженный до пояса, и кинулся наутек.

Весняна вскинула лук и выстрелила.

Проворный бегун был уже почти у дверного проема, когда его настигла стрела.

Харальд подбежал к упавшему и торжествующе рассмеялся.

– Привет тебе, Аципофеодор! Вот так встреча!

Раненый мавр корчился от боли, стрела пробила ему легкое, застряв между ребрами.

– Где Цимисхий? – Харальд схватил мавра за густые черные кудри.

– Здесь его нет, – пролепетал мавр. – Цимисхий наверняка в шатре у своего шурина Давида Куркуаса. Они обычно допоздна играют в кости.

– Где шатер Куркуаса? – Харальд пнул мавра сапогом в бок. – Говори!

– Возле шатров «бессмертных», недалеко отсюда, – прохрипел мавр. – Шатер Куркуаса из синей парчи с золотым шитьем. По верхнему краю идет золотая бахрома.

Перед Харальдом возник боярин Ставр, щит которого был утыкан вражескими стрелами.

– Где василевс? – обратился боярин к юноше. – Ты убил его?

– Цимисхия здесь нет, – ответил Харальд. – Он находится в шатре у своего шурина. Но, скорее всего, Цимисхия и там уже нет.

– А это кто? – Ставр указал мечом на корчившегося мавра со стрелой в спине.

– Это верный слуга Цимисхия, – с кривой усмешкой промолвил Харальд. – Этот негодяй помог Цимисхию захватить трон.

– Пора уходить! – сказал Ставр. – Отряд Святослава уже начал отступление обратно к Доростолу. Пора и нам уносить ноги!

Глава 7

Гибель Сфенкела

Калокир долго разглядывал отрубленную голову мавра, лежащую на столе на серебряном подносе, погруженный в какие-то свои думы. Сидящий на стуле Харальд, закинув ногу на ногу, тоже думал о чем-то своем. Их молчание длилось довольно долго.

– Значит, справедливый рок все-таки настиг одного из убийц Никифора Фоки, – наконец, промолвил Калокир. – Жаль, что Цимисхий избежал этой участи.

– Пока избежал, – негромко сказал Харальд.

– Не думаю, что у Святослава будет еще возможность для подобной вылазки, – хмуро заметил Калокир. – Цимисхий – опытный полководец. Поймать его дважды на одну и ту же уловку невозможно.

Слова Калокира вскоре подтвердили перебежчики-болгары из стана Цимисхия. Все ромейское войско трудилось целый день, обнося частоколом свой лагерь. Там, где ров вокруг стана был недостаточно глубок, ромеи поставили башенки из тонких бревен. Такие же башенки были возведены у всех лагерных ворот.

В начале мая к войску Цимисхия присоединился арьергардный отряд с обозом и осадными машинами. Тогда же на Дунае напротив Доростола появился флот ромеев. С кораблей на сушу были выгружены катапульты и камнеметы, а также на берег сошли несколько тысяч наемников.

В последние дни из ромейского стана в Доростол перебежало много болгар. Среди перебежчиков оказалось немало боляр, как из окружения плененного ромеями царя Бориса, так и из знатной верхушки города Плиски. Боляре из Преслава и Плиски изначально были настроены враждебно друг к другу, поскольку первые ориентировались на союз с ромеями, а вторые не желали допускать ромеев в свою страну. И те и другие поначалу были враждебны к Святославу, который пришел с войском на берега Дуная, чтобы вернуть болгар под византийское ярмо. Когда у Святослава дошло до открытой войны с ромеями, то болгарская знать была этому рада, уповая на то, что русы и ромеи изнемогут в кровавой распре и оставят Болгарию в покое. Когда ромеи, нарушив перемирие с русами, вторглись в Болгарию, тогда-то и для болгарской знати настал момент прозрения.

Оказалось, что Иоанн Цимисхий намерен не только изгнать русов из Болгарии, но и лишить болгар их государственности. Лишенные возможности сопротивляться заведомо сильнейшему врагу, болгары в отчаянии бросились искать защиты у Святослава, войско которого оставалось единственной силой, способной сокрушить военную мощь ромеев.

Вот почему те из боляр, которых Святослав допустил на совет своей старшей дружины, яростно настаивали на сражении с ромеями. Боляре и сами рвались в битву, желая вырвать свою страну из-под власти византийцев. Под стягами Святослава собралось уже больше трех тысяч болгар, в большинстве своем это были опытные воины.

Многие русские воеводы тоже горели желанием поквитаться с Цимисхием на поле битвы за его вероломство.

И только Свенельд упрямо стоял на том, что русичам пора завершать эту войну и возвращаться домой.

– Князь Улеб попытался домой вернуться, так ромеи сожгли его ладьи негасимым огнем! – сердито напомнил Свенельду воевода Сфенкел.

– Нас ждет та же участь, коль оробеем и ударимся в бегство, – сказал воевода Икмор. – На воде ромеи сильнее нас, а вот на суше мы с ними можем потягаться на равных!

Свенельд не сдавался и опять взял слово:

– Нам ведомо, что Цимисхий стянул к Доростолу все ромейские войска. У него около восьмидесяти тысяч пешей рати и конницы около десяти тысяч. Братья, Цимисхия нам не перемочь, ибо у нас вместе с болгарами наберется чуть больше тридцати тысяч ратников. Добычу свою мы уже растеряли, сохраним же то малое, что у нас осталось: оружие и честь. Други, пора поворачивать ладьи к дому!

Старшие дружинники недовольно загалдели.

– О какой чести ты тут твердишь, старик! – выкрикнул вспыльчивый Ростичар. – Ежели мы убоимся сечи с ромеями, то покроем себя позором! Бесчестье ляжет на наши стяги при нашем отступлении из Доростола. Воевать надо до победы!

– Вот именно! – вставил Сфенкел. – Сядь, Свенельд. Твоя дружина уже обогатилась и на Русь вернулась во главе с твоим сыном Лютом. Понятно, почему ты домой рвешься! Злата-серебра в твоем тереме киевском полным-полно, а за славой воинской ты никогда не гонялся.

– Верные слова! – проговорил Икмор. – Для Свенельда выгода дороже славы. Свенельд за здорово живешь головой рисковать не станет!

– По-вашему, я – трус и стяжатель! – рассердился Свенельд. – Выгода мне глаза застит, так, что ли?.. А вы все, оказывается, благородные и бескорыстные! Растолкуйте же мне, недоумку, во имя какой цели вы готовы сложить свои головы на берегу Дуная. И главное, как вы собираетесь победить троекратно сильнейшего врага! Может, вы рассчитываете на поддержку болгар? – Свенельд небрежно ткнул пальцем в сторону болгарских вельмож, сидящих на отдельной скамье. – Так эти воители сегодня с нами, а завтра вгонят нам нож в спину!

В зале опять поднялся шум. На этот раз громче всех возмущались болгарские вельможи, уязвленные словами Свенельда.

– Спокойно, старина, – обратился к Свенельду боярин Ставр. – Ты говоришь так, поскольку болгары убили твоего старшего сына в Филиппополе. Это были люди Георгия Сурсовула. С Сурсовулом и его людьми ты уже расквитался, немногие из них ушли от твоей мести. Сурсовула же ты убил собственной рукой. Ныне болгары единодушно на нашей стороне, поэтому не следует оскорблять их недоверием.

С военного совета Свенельд пришел с угрюмым видом. Во дворце его покои находились рядом с покоями Святослава. Князь пригласил своих ближних бояр на дружескую пирушку. Свенельд тоже был приглашен, но он не пошел на это застолье, зная, какие разговоры там начнутся.

У распахнутого настеж окна сидела на стуле Весняна в белом славянском платье, длинная русая коса свешивалась ей на грудь. Девушка что-то негромко напевала. При виде вошедшего в светлицу Свенельда Весняна умолкла.

– Что решили на совете, тато? – спросила Весняна, видя, что Свенельд не собирается первым заводить об этом речь.

– Завтра идем на битву с ромеями, – ответил старый варяг, снимая с себя длинный плащ из узорного аксамита. – А ты, пострелица, во дворце останешься! Чтоб за порог ни ногой! Это тебе будет наказанием за самовольное участие в ночной вылазке. – Свенельд сурово погрозил девушке темным узловатым пальцем.

– Что, и к Верхуславе в гости нельзя пойти? – надулась Весняна.

– К Верхуславе можно, – поразмыслив, ответил Свенельд. – Она-то и присмотрит за тобой, непоседой.

Едва забрезжил рассвет, распахнулись западные и северо-западные ворота Доростола, выходившие на равнину, разделявшую стан ромеев и городские стены. Из ворот потянулись конные и пешие колонны славянского войска, ощетинившиеся блистающими на солнце многими тысячами копий. Пешая славянская рать выстраивалась на равнине сплошным фронтом глубиной в двадцать шеренг. Впереди стояли щитоносцы, позади лучники и метатели дротиков.

Позади пехоты во второй боевой линии расположились конные полки русичей и болгар. Для удобства маневра между конными дружинами были оставлены широкие интервалы.

Во главе пешего воинства встали воеводы Сфенкел, Икмор и Ростичар. Конные полки возглавили Святослав, Свенельд и болгарский воевода Гомза.

Кейла, узнавшая от Сфенкела, что сегодня грядет решительная битва с ромеями, с утра была объята сильнейшим волнением. Ей стало известно, что и молодшая дружина, занятая охраной цитадели, тоже выйдет за городскую стену на сечу с врагом. В этой дружине находился Харальд.

Хазаринка поспешила в покои Верхуславы, желая узнать, что той известно о замыслах Святослава. Еще Кейла хотела услышать из уст Верхуславы опровержение сказанному Сфенкелом, который проговорился о том, что ромеи численно превосходят русское войско втрое.

Верхуслава с печалью в голосе подтвердила правоту слов Сфенкела. Цимисхий действительно стянул к Доростолу невиданное войско, об этом говорят все болгары-перебежчики.

– Почему же тогда Святослав рвется в битву, располагая слабейшим войском? – изумилась Кейла. – Почему же ты не отговорила его от этого безумного шага?

В порыве горестного отчаяния хазаринка крепко стиснула руку Верхуславы своими цепкими пальцами. В ее больших красивых, как у лани, очах светилось сильнейшее беспокойство за любимого человека, ушедшего в рядах молодшей дружины навстречу смертельной опасности.

Верхуслава знала о тайной любви хазаринки к Харальду.

Она обняла свою подругу и негромко промолвила, гладя Кейлу по мягким волнистым волосам:

– Разве можно остановить движение солнца в небесах, душа моя? Так и Святослав неудержим, когда рядом находится враг, как бы силен он ни был!

– На что надеется Святослав? – Кейла высвободилась из объятий Верхуславы. – Ему бы отсиживаться за стенами Доростола и беречь свое войско, а он, словно безумный, бросается в сечу! Ладно бы, Святослав нападал на ромеев под покровом ночи, для этого сгодится и небольшое войско, но ведь князь жаждет решительной битвы при свете дня! Как Святослав рассчитывает победить Цимисхия? Неужели Святослав уповает на помощь своих славянских богов?

– От богов многое зависит в этом мире, – заметила Верхуслава.

– Хазарам боги не помогли, ни их древние языческие, ни новый иудейский! – У Кейлы вырвался раздраженный жест. – Русы победили хазар везде и всюду, в течение одного года уничтожив Хазарский каганат до основания. На поле битвы все решают не боги, а мечи и копья…

– Что ж, милая, пойдем на крепостную башню и поглядим, поможет ли ромеям их многочисленность в сече с ратью Святослава, – сказала Верхуслава.

Весняна, узнав, что Кейла и Верхуслава собрались идти на крепостную стену, чтобы понаблюдать оттуда за сражением, изъявила желание пойти вместе с ними.

* * *

Доростол был не просто крепостью, это был большой город, где проживало около сорока тысяч жителей, в основном это были болгары и влахи. Здесь издавна процветало кузнечное и оружейное ремесло, а также кожевенное, гончарное и стеклодувное. Славился Доростол и своими каменщиками. Почти все дома в городе были возведены из камня и кирпича, который изготовляли местные умельцы из здешней желтой глины. Обожженный на долгом огне местный желтый кирпич обретал небывалую прочность. Камень добывался в отрогах Балканских гор, где были большие залежи мягкого известняка и мрамора; хватало там и твердых пород камня: базальта, песчаника и туфа.

Собственно, древняя римская крепость, а ныне цитадель Доростола, занимала широкий мыс, близ впадения в Дунай небольшой речушки Селии. Городские кварталы, примыкая к цитадели, тянулись вдоль берега Дуная, а также вдоль русла Селии, раскинувшись по близлежащим холмам. Каменная стена, окружавшая Доростол с севера и юго-запада, напоминала сильно вытянутую подкову. Это было особенно заметно с угловой башни на холме Быдуе, отсюда весь город был как на ладони.

Когда-то в этой башне были проделаны ворота, через которые горожане выгоняли скот на пастбище, поэтому башню назвали Бычьей. Со временем ворота заложили камнями, но прежнее название башни так и осталось.

Три подруги примчались к Бычьей башне верхом на лошадях, русская стража пропустила их на верхнюю площадку башни, поскольку воины узнали княгиню Верхуславу, «походную жену» Святослава.

Порыв довольно сильного южного ветра сбросил с головы Кейлы тонкое полупрозрачное покрывало, но хазаринка даже не обратила на это внимания, захваченная открывшимся перед ней видом расположившихся на равнине войск.

Внизу, примерно в трехстах шагах от городской стены, двумя длинными линиями застыли пешие и конные полки Святослава. Русское войско представляло собой грозное зрелище! Полки растянулись в длину на целую греческую милю, в которой было больше тысячи шагов.

Однако надвигавшееся с юго-запада ромейское войско занимало еще большее пространство вширь и глубину. Это скопище вражеских воинов было подобно надвигающейся буре. Тяжелая поступь множества ромеев рождала в недрах земли устрашающий гул, их боевой клич сотрясал воздух, распугав всех птиц в округе. Густые клубы пыли поднимались над ромейскими полчищами, над их знаменами и рядами блестящих шлемов. Эта пыльная завеса, разносимая ветром, пронизанная блеском острых копейных жал, надвигалась медленно и неотвратимо на застывших в молчании русичей.

Один лишь вид наступающего ромейского войска вызвал у впечатлительной Кейлы сильнейшее сердцебиение. Превосходство ромеев в численности было настолько очевидным отсюда, с высоты башни, что Кейла простерла руку в сторону вражеских полчищ, обратив свой взор к Верхуславе.

– Погляди же, княгиня! Погляди! – с волнением в голосе воскликнула хазаринка. – Как можно выходить на битву со столь неисчислимыми вражескими полчищами?! Если русы не поспешат укрыться за стенами Доростола, то ромеи просто сметут их! Княгиня, отправь же гонца к Святославу, образумь его!

– Успокойся! – властно проговорила Верхуслава. – Святослав знает, что делает. Молчи и смотри!

Кейла в отчаянии уронила руки, отвернувшись от Верхуславы.

– Мне надо было взять с собой лук и стрелы, – сказала Весняна. – С такой высоты стрела запросто долетит до ромейской фаланги!

– Ну, милая, без твоей помощи Святославу ромеев, конечно, не одолеть! – усмехнулась Верхуслава, шутливо дернув Весняну за косу.

* * *

Центр ромейского боевого строя занимали тяжеловооруженные воины с очень длинными копьями. Таких длинных копий не было ни у кого в русском войске. Кроме этого, две передние шеренги ромеев имели большие прямоугольные щиты, закрывающие воина от колена до шеи. В следующих восьми шеренгах находились ромеи с небольшими круглыми щитами. В замыкающих пяти шеренгах у ромеев были собраны лучники и пращники. На флангах ромейской пехоты неспешным аллюром двигались разбитые на сотни большие конные отряды.

За первой боевой линией ромейского войска, имевшей в глубину пятнадцать шеренг, с интервалом примерно в двести шагов двигалась вторая боевая линия воинства ромеев тоже пятнадцать шеренг в глубину. Во второй линии у ромеев пехота также находилась в середине, а конница – на флангах.

С тем же интервалом за второй линией боевого строя ромеев двигалась третья боевая линия войска Цимисхия. Здесь находились только конные отряды, разделенные по родам оружия. Всадники с луками и дротиками были развернуты в центре, конники с тяжелым вооружением стояли на флангах.

Начало сражения ознаменовали лучники, выпустившие тучи стрел с обеих сторон. Закрываясь от летящих стрел, и русичи и ромеи подняли щиты над головой, отчего на какое-то время два враждебных войска превратились в некое подобие бронированных черепах. Сближаясь, русичи и ромеи все убыстряли шаг. При этом все громче взлетал над их головами боевой клич. Наконец войска столкнулись с грохотом и звоном, в котором мигом растворился грозный рев многих тысяч глоток. И началась битва!

Первый же натиск ромеев сильно смял центр славянского войска.

У троих подруг, наблюдавших за битвой с крепостной башни, даже возникло ощущение, что враги вот-вот рассекут боевой строй русичей и прорвутся к воротам Доростола. Воины Святослава так стремительно подались назад, открыв широкую брешь в середине своего строя, что у стороннего наблюдателя могла возникнуть уверенность в решительном переломе в пользу ромеев в самом начале сражения.

Об этом в один голос радостно заговорили военачальники конных отрядов, окружавшие Цимисхия. Василевс наблюдал за ходом битвы с небольшой возвышенности в тылу своего войска.

– Гляди, государь! Хваленые русы бегут под натиском твоего доблестного войска! – с широкой улыбкой молвил Давид Куркуас, шурин Цимисхия.

– Полнейший успех, государь! – вторил ему Феодор Лалакон, предводитель «бессмертных». – И часа не прошло, как наши воины смяли русов!

– Мы даже не успели ввести в сражение наши отборные отряды, – вставил Апсевд, сын Давида Куркуаса.

– Я знал, что так и будет! – воскликнул Анемас, начальник императорской паратаксии, в которую входили юноши из знатнейших семей Царьграда.

Цимисхий тем не менее хранил молчание, никак не реагируя на восторженные возгласы своих приближенных. Приложив ладонь к металлическому козырьку шлема, Цимисхий вглядывался в звенящее железом месиво из многих тысяч бойцов, щуря глаза от слепящих лучей восходящего солнца.

Успех ромеев сошел на нет, когда Святослав двинул в образовавшуюся брешь свою конную дружину. Конные русы с торжествующим ревом разметали пеших ромеев, многих изрубив на месте. Как по команде русичи усилили свой натиск по всему фронту и теперь уже ромеи подались назад, спотыкаясь о тела своих павших.

– Ну, что же медлит Склир? – нервно бормотал себе под нос Цимисхий. – Пора вводить в сражение отряды из второй линии!

Варда Склир, руководивший ромеями на равнине, вскоре выправил положение, бросив в сечу свежие отряды из второй линии. Ромейское войско сначала замерло на месте, потом начало медленно теснить русов обратно к стенам Доростола. Второй натиск ромеев оказался сильнее первого. Русичи были оттеснены почти к самой городской стене.

Конные полки Святослава, подобно стальным клиньям, тут и там вонзались в плотные построения византийской пехоты, дробя и рассекая фронт ромейского войска. Когда на одном из флангов обратилась в бегство конница ромеев, это привело к немедленному отступлению всей боевой линии византийцев. Ромеи пятились назад добрых полмили, понемногу восстанавливая порядок в своих шеренгах.

И вновь резервные отряды из второй линии позволили ромеям устремиться в очередную атаку на русские боевые шеренги. Но и этот вал из пеших ромеев был остановлен конницей Святослава, которая устремилась на врага двумя сходящимися к центру клиньями.

В центре русские лучники произвели настоящее опустошение в боевых порядках византийцев, расстреливая их с расстояния в две сотни шагов. От повального бегства ромеев спасли опять же отряды из второй линии, своевременно занимавшие бреши в боевом построении своей передней фаланги.

Четвертый натиск ромеев поколебал боевой строй славян всего на несколько минут.

Удар конной болгарской дружины смял византийцев на правом фланге. На этот раз ромеи отступали под натиском русов больше мили, с огромным трудом восстановив монолитность своих боевых рядов.

Когда Варда Склир двинул свои отряды в пятую атаку, то в свите василевса все опять воспрянули духом, глядя на то, как уверенно и неуклонно ромеи теснят русов по всему фронту. Было видно, что Святославу приходится волей-неволей растягивать свой боевой строй, уменьшая его глубину, дабы не позволить ромеям охватывать фланги русского войска. Все резервные отряды Святослава были уже брошены им в сражение, в то время как у Склира во второй линии стояло еще около тридцати тысяч свежего войска.

И опять русичам удалось расстроить плотные шеренги ромейской фаланги, вклинившись в нее сразу в нескольких местах. Видимо, силы у византийцев были уже на исходе, поскольку они сразу ударились в бегство.

Варда Склир не зря назывался у ромеев «железным полководцем». Он сумел остановить свои бегущие отряды, перегруппировал силы и двинул ромеев в шестой по счету натиск на русские полки. Увязнув в центре, византийцы изо всех сил пытались опрокинуть фланговые отряды славянского войска. Конники ромеев и славян сшибались грудь в грудь, ломая копья и громыхая щитами. Земля была усеяна убитыми людьми и лошадьми.

С уст Цимисхия сорвалось длинное ругательство, когда вся линия ромейского войска неудержимо покатилась назад, теснимая воинством Святослава. В свите Цимисхия царило смятение. Никто не мог понять, как русам удается на равных противостоять превосходящему их втрое византийскому войску!

На этот раз ромеи были отброшены русичами почти на две мили. Их вторая линия сместилась вплотную к отборным конным отрядам Цимисхия, а первая линия остановилась после отступления в том месте, где час назад стояли резервные таксиархии наемников и апелатов.

В седьмой натиск на славян ромеи устремились с пением священного гимна в честь Георгия Победоносца. Долгое время фронт колебался на одном месте, ни одна из сторон не желала отступать! Где-то кипела отчаянная рубка, и там грудами лежали тела павших ратников; где-то русы и ромеи налегали друг на друга, уперев копья в щиты. И все же перелом случился! Русы вновь сломили ромеев в яростной сече, обратив их в бегство.

Восстановить порядок в боевом строю Склиру удалось, лишь отведя в тыл измотанные в сече передовые отряды, заменив их свежим войском из наемников. Византийцы оказались отброшенными русичами от стен Доростола больше, чем на три мили. Их боевая фаланга теперь размещалась на склоне той возвышенности, откуда Цимисхий и его свита незадолго до этого наблюдали за ходом сражения. Цимисхию и его конным отрядам пришлось отойти далеко назад, к подножию холма, на котором был разбит стан ромеев.

Восьмой натиск ромеев на войско Святослава начался уже около полудня.

Припекало солнце.

На зубах скрипел мелкий песок, поднятый в воздух множеством тысяч ног и порывами ветра.

Наемники столкнулись с русами без пения гимнов и без боевого клича. Это были лучшие воины в войске Цимисхия, отозванные им из Азии, где эти отряды успешно противостояли арабам. Кому-то из этих наемников уже приходилось сталкиваться с русичами в сече под Аркадиополем в прошлом году. И все же большинство из наемников сошлись в битве с русами впервые.

Приехавший из ромейского стана евнух остановил своего низкорослого мула возле огромного коня, на котором восседал Цимисхий, облаченный в боевые доспехи.

– Господин, наступило время полуденной трапезы, – проговорил тоненьким голоском толстый евнух, глядя на василевса снизу вверх. – Мне доставить кушанья сюда или твое великолепие будет трапезничать в своем шатре?

– Что? Что тебе нужно?! – рявкнул Цимисхий, нависая над вмиг оробевшим евнухом, как коршун над цыпленком. – Убирайся отсюда, скопец! Живо!

– А как же трапеза, повелитель? – растерянно пролепетал евнух, испуганно втянув лысую голову в плечи. – Уже все готово.

– Какая еще трапеза?! – Лицо Цимисхия раскраснелось от ярости. – Ты не видишь разве, что здесь творится? Русы гонят мое войско, как стадо баранов! И ты хочешь, чтобы я в это время вкушал разносолы в своем шатре! Пошел вон отсюда, негодяй!

Цимисхий хлестнул плетью мула, на котором сидел толстяк-евнух.

Рыжий мул рванул с места и, прижав уши, поскакал обратно к стану, где у него была кормушка. Евнух цеплялся руками за гриву мула, неуклюже подпрыгивая в седле. При этом он ойкал и испуганно вскрикивал на каждом ухабе.

Русские стрелы уже втыкались в землю в опасной близости от конной свиты Цимисхия. Одна стрела даже вонзилась в щит Давида Куркуаса. Наемники, хоть и сражались храбро, но все же не могли остановить натиск славян, шаг за шагом отступая к своему стану.

Цимисхий и его свита повернули коней и отъехали подальше в поле от сцепившихся в свирепой сече русских и ромейских полков.

– Это не битва, а позор! – гневно молвил Цимисхий, обращаясь к своим приближенным. – Наш численный перевес не дает нам никакого преимущества! Русы теснят и теснят наше войско! Русам уже рукой подать до нашего стана!

Теперь помимо усталости на ромеев, облаченных в тяжелые латы, свалились изнуряющая жара и жажда. Палящие лучи солнца нагрели песок под ногами. На равнине, лишенной деревьев, не было ни клочка спасительной тени. А битва между тем продолжалась!

Варда Склир сделал ставку на тяжелую конницу, двинув ее вперед по всему фронту. Это был девятый по счету натиск византийцев на русские полки. Усталость и множество раненых не позволили русичам выстоять против мощной ромейской конницы. Войско Святослава отступило назад, поближе к стенам Доростола. Конница ромеев, сделав свое дело, отошла на фланги, уступив место для битвы ромейской пехоте.

Десятая атака ромеев сразу в нескольких местах рассекла боевые порядки славян. На равнине возник кипящий хаос из множества отдельных стычек, где в мелькании щитов, сверкании мечей, топоров и секир было невозможно разобрать, кто побеждает, а кто отступает. Сеча длилась около часа. С обеих сторон пало много храбрейших воинов. Наконец византийцы отступили, растратив на жаре все свои силы.

Варда Склир пришел к Цимисхию в помятом шлеме, шатаясь от усталости. Во время последней атаки ему пришлось личным примером воодушевлять своих измотанных воинов.

– Государь, – хрипло промолвил Склир, – осталось одно, последнее усилие – и русы будут разбиты! Дозволь мне возглавить твою пешую гвардию.

Цимисхий в тяжелом томительном молчании взирал на Склира, на его забрызганные кровью доспехи, затем произнес:

– Хорошо, друг мой. Бери моих пеших телохранителей, вырви у Святослава победу!

Склир неловко поклонился сидящему на коне василевсу и направился туда, где уже разворачивались для одиннадцатой атаки конные и пешие отряды ромеев.

Зной был нестерпим, но непреклонная воля полководцев удерживала в строю русов и византийцев, которые были готовы истребить друг друга до последнего человека, лишь бы доказать свое превосходство на поле битвы.

Между тем у троих подруг, пребывающих на вершине Бычьей башни, созерцательное настроение сменилось сильнейшим желанием хоть как-то помочь войску Святослава одолеть ромейские полчища. Верхуслава заявила, что теперь Святославу дорог каждый воин, поэтому им, троим, необходимо взять в руки оружие и встать в боевой строй.

«Правильно! – согласилась с Верхуславой Весняна. – Под военным облачением никто не разберет, что мы женщины!»

Кейла, никогда не страдавшая отсутствием смелости, тоже изъявила готовность принять участие в битве.

Подруги спустились с башни по каменной винтовой лестнице, вскочили на коней и умчались в цитадель. Там во дворце они живо переоделись в мужскую одежду, облачились в кольчуги и шлемы, подпоясались мечами, взяли в руки щиты и копья. Опять же верхом на конях три отчаянные девицы прискакали к городским воротам, спешились возле них и выбежали из города на равнину.

Стража у ворот приняла переодетых девушек за княжеских отроков, никто их не остановил. Встречные ратники, по причине тяжких ран бредущие обратно в город, показывали троим подругам самую короткую дорогу к русской рати, развернувшейся на равнине и ожидающей очередного натиска ромеев.

* * *

После того как одиннадцатый натиск ромеев на русское войско завершился бесславным отступлением, Иоанн Цимисхий уже решился было сам повести византийцев в очередную атаку, но военачальники отговорили василевса от этого рискованного шага.

– Эту битву начал Варда Склир, поэтому неудача будет связана с его именем, – резонно заметил Феодор Лалакон. – Императору следует появляться на поле сражения, когда наш перевес над врагом очевиден и неоспорим. Император должен представать перед своими войсками в ореоле непобедимости! Малейшая неудача может пошатнуть непогрешимость и блестящее величие василевса!

– Кто же из вас принесет мне победу над русами? – раздраженно промолвил Цимисхий, глядя на своих военачальников. – Уже очевидно, что Склир на это не способен!

Военачальники в замешательстве молчали. Возглавить войско в столь критический момент никто из них не осмеливался. Пусть уж лучше Склир завершает то, что начал!

– Повелитель, позволь мне повести в сражение «бессмертных», – сказал Феодор Лалакон. – Струна натянута, нужно лишь небольшое усилие, чтобы она лопнула. «Бессмертные» рвутся в сечу, они истомились от долгого ожидания!

– Веди «бессмертных», друг мой! – проговорил Цимисхий. – Да поможет тебе Богородица! Я никогда не сомневался в твоей храбрости, Феодор.

Отряд «бессмертных» состоял из двух тысяч отборных всадников. Феодор Лалакон приказал «бессмертным» спешиться, поскольку он видел, что равнина завалена множеством убитых, а это не позволит коннице набрать нужный для удара разбег. Варда Склир поставил «бессмертных» в центре боевого построения ромеев.

Загудели боевые трубы византийцев, возвещая о начале двенадцатого по счету натиска на войско Святослава.

Сближаясь, ромеи и русы пускали стрелы и ударяли мечами в щиты.

Усталость и жара давали о себе знать, поэтому когда расстояние между двумя враждебными ратями сократилось до полусотни шагов, поступь воинов замедлилась, а затем и вовсе русы и ромеи застыли на месте. Два войска, как два хищных зверя, замерли в настороженном ожидании. Ни сигналы труб, ни приказы военачальников не могли принудить воинов с обеих сторон ринуться друг на друга. Силы ратников были на исходе, а вместе с ними иссякала их взаимная ожесточенность.

Внезапно из рядов ромейского войска вышел Феодор Лалакон в блестящем чешуйчатом панцире, его шлем был украшен пышными белыми перьями. Вскинув кверху руку с тяжелым копьем, знатный ромей стал вызывать на поединок любого из славянских богатырей. В неподвижных шеренгах русичей произошло какое-то движение, там кто-то проталкивался из глубины боевого строя.

Наконец Феодор Лалакон увидел того, кто принял его вызов.

Это был Сфенкел.

И ромей и русич обладали телесной статью и немалым ростом, оба были ловки и напористы. Но если щит и панцирь Лалакона не имели ни вмятины, ни царапины, то внешний облик Сфенкела говорил о том, что за все время долгой битвы он находился в передней шеренге. Овальный красный щит Сфенкела был иссечен мечами и утыкан обломанными древками стрел, бронь на нем из клепаных круглых пластин была забрызгана кровью и носила следы ударов копий. Кровь из рассеченного подбородка залила Сфенкелу его короткую русую бороду.

Какое-то время противники кружили напротив друг друга, прикрывшись щитами и держа копья наизготовку. Сфенкел первым метнул свое копье, которое насквозь пробило щит ромея. Затем метнул копье Лалакон с коротким сильным выдохом. Сфенкел ловко отразил летящее в него копье ударом меча.

Лалакон выхватил из ножен свой длинный меч и бросился на русича. При этом ему пришлось снять щит с левой руки, так как торчащее в нем копье сковывало его движения. Два клинка сталкивались с лязгом и протяжным звоном. Лалакон был полон сил, поэтому он наседал на Сфенкела, желая одолеть его частотой своих сильных ударов. Сфенкел же умело гасил наступательный порыв ромея, то отталкивая его от себя щитом, то ловко уворачиваясь от вражеского меча и всякий раз при этом оказываясь у соперника за спиной. Дважды меч Сфенкела после обманных движений едва не лишил Лалакона головы.

Поняв, сколь грозен и опытен его противник, Лалакон стал беречь силы, применяя разные хитрости и увертки. Отразив один из выпадов Сфенкела, Лалакон нанес русичу удар по ноге пониже колена. Эта рана лишила Сфенкела подвижности и быстроты маневра. Лалакону стало легче отражать стремительные удары славянского меча. Уйдя в глухую защиту, Сфенкел на несколько мгновений усыпил бдительность Лалакона. Едва Лалакон зазевался, Сфенкел мигом выбил меч из его руки.

По рядам ромейского войска прокатился тревожный вздох. Над русским же войском взлетел громкий крик бурной радости.

Лалакон торопливо выдернул из-за пояса кинжал. Однако Сфенкел был уже рядом, его меч вонзился ромею в грудь. Прочный панцирь Лалакона выдержал этот удар. Тогда Сфенкел рубанул мечом сверху, его клинок рассек бронзовый гребень на шлеме ромея, срубив одно из белых страусовых перьев. Полуоглушенный Лалакон ударил Сфенкела кинжалом под подбородок, загнав его по самую рукоять.

Сфенкел зашатался и выронил меч. Какое-то мгновение он еще держался на ногах, хотя жизнь стремительно покидала его сильное тело. Пятясь к шеренгам ромейского войска, Лалакон видел, как Сфенкел упал на окровавленный истоптанный песок. В голове у Лалакона гудело, перед глазами расплывались красные круги. Он вдруг оказался в плотной толпе ромеев, орущих и потрясающих оружием. Подобно реке, прорвавшей плотину, ромеи устремились на русов. Шум возобновившейся битвы показался полуоглушенному Лалакону каким-то далеким смутным гулом, сравнимым с прибоем бурного моря.

Гибель Сфенкела надломила боевую стойкость русичей. После тщетных попыток остановить наступающих ромеев, Святослав отвел свои поредевшие полки в Доростол.

Византийский хронист Скилица так написал в своем труде об этой битве под Доростолом: «…Войска сошлись, и началась беспримерная битва, которая долго с обеих сторон была в равновесии. Русы, приобретшие славу победителей у соседних народов, почитая ужасным бедствием лишиться оной, сражались отчаянно. Ромеи, привыкшие побеждать всех врагов своею доблестью, также стыдились быть побежденными… Питая в себе такие мысли, оба войска сражались очень храбро. Много храбрейших пало с обеих сторон. Двенадцать раз менялось течение битвы: одолевали то русы, то ромеи… К вечеру ромеи стали теснить левое крыло русов и многих опрокинули своим непреодолимым напором. Тогда-то и пал Сфенкел, храбрейший из русов, в поединке с Феодором Лалаконом… Спасаясь от опасности, русы укрылись в Доростоле».

Глава 8

Погребальные костры

Когда солнце скатилось в багряную вечернюю дымку, на поле битвы появился василевс, сопровождаемый небольшой свитой из военачальников. Цимисхий шел пешком, перешагивая через мертвецов, которые устилали землю столь густо, словно кто-то невидимый и безжалостный потрудился тут на совесть, выкосив воинов, как траву. Среди павших ратников было много убитых лошадей, кровь которых перемешалась с человеческой кровью. Кровавые лужи, обагрившие остывающие пески, взрытые ногами и копытами, напитали теплый воздух майского вечера тяжелым удушливым смрадом.

Свита следовала за василевсом в некотором отдалении, развернувшись широким полукругом, дабы иметь возможность вовремя заслонить Цимисхия от внезапной опасности. Подле Цимисхия находился только Варда Склир с обнаженным мечом в руке.

Для сбора раненых Цимисхий заключил со Святославом короткое перемирие.

Раненые ромеи и русы были уже вынесены с поля сражения. Русы унесли своих раненых в Доростол. Ромеи доставили своих покалеченных воинов в свой лагерь на холме. Теперь ромеи приступили к захоронению своих убитых, которых они предварительно опознавали и пересчитывали. Знатных ромеев погребали отдельно от незнатных. Наемников хоронили отдельно от греков. Особый отряд воинов собирал разбросанное на побоище оружие.

Цимисхий внимательно разглядывал убитых ромеев, определяя опытным взором, с каким оружием в руках русы наиболее опасны в ближнем бою. В одном месте Цимисхий остановился, пораженный грудой мертвых тел, это были ромеи, искромсанные на куски. Под ногами у василевса в беспорядке лежали отрубленные головы, руки, ноги, тела, рассеченные пополам. Земля вокруг почернела от крови.

– Как это понимать? – Цимисхий повернулся к Склиру. – Неужели у русов есть двуручные мечи?

– Нет, повелитель, – невозмутимо ответил Склир, – здесь поработали славянские секиры, такие большие топоры на длинной рукояти. Русы весьма умело ими орудуют! Это страшное оружие в ближней сече! От секиры не спасают ни щит, ни шлем, ни панцирь.

– А что спасает? – мрачно спросил Цимисхий.

– Частокол копий или бегство, – проговорил Склир с ухмылкой человека, которому не раз доводилось смотреть в лицо смерти.

Цимисхий двинулся дальше, перешагивая через трупы. Радость от одержанной победы постепенно сменялась в нем горьким разочарованием. Цимисхий видел, что ромеев в этом упорнейшем сражении полегло вдвое больше, чем русов. Византийцам не удалось взять в плен ни одного славянина. Воины же Святослава смогли пленить и увести в Доростол полторы сотни ромеев. Болгары, насильно взятые в войско Цимисхия, просто-напросто разбегались кто куда прямо с поля битвы, не желая сражаться с русами. Если бы не стойкость наемных отрядов, ромеям не удалось бы победить сегодня.

Цимисхий пожелал взглянуть на убитого Сфенкела.

Склир повел василевса туда, где произошел поединок Феодора Лалакона с этим могучим русом.

Сумерки быстро сгущались. Над побоищем кружили вороны и коршуны.

– Вот он! – остановившись, сказал Склир. Он указал острием меча на великана, распластавшегося на песке.

Цимисхий обошел вокруг мертвого русского витязя, вглядываясь в его неживое бородатое лицо, залитое кровью. Глаза Сфенкела были полузакрыты. У Цимисхия пробежал холодок по спине. Ему вдруг показалось, что мертвый Сфенкел наблюдает за ним сквозь полуопущенные веки.

Цимисхий наступил ногой на широкую грудь сраженного знатного руса. В этот миг василевс поймал себя на мысли, что он с гораздо большим удовольствием попирал бы сейчас ногами поверженного Святослава.

– Склир, каков из себя Святослав? – спросил Цимисхий. – Ты видел его в сражении?

– Нет, не видел, – ответил Склир. – В сече передо мной промелькнуло немало знатных русов, но был ли среди них Святослав, ведает Бог.

– Ты уверен, что мы победим Святослава? – вновь спросил Цимисхий.

– Уверен, государь, – сказал Склир. – Бог на нашей стороне!

«Только проку от этого союзника нет никакого!» – сердито подумал Цимисхий.

Василевс направился обратно к своему стану. Внезапно взор Цимисхия задержался на убитом славянском воине необычайной красоты. Юноша лежал на спине, в груди у него торчал обломок копья.

Цимисхий подошел к убитому русичу.

– Наверняка это дружинник Святослава, – заметил Склир, не отстававший от василевса ни на шаг. – Кольчуга на убитом добротная и шлем с серебряной насечкой.

Склир нагнулся и снял островерхий шлем с головы бездыханного русича. Под шлемом оказалась уложенная венцом девичья коса. Из груди Склира вырвался невольный возглас изумления.

– Это же девушка! – воскликнул он. – А вот еще одна лежит рядом и тоже в кольчуге! Убита стрелой.

Вторая русская дружинница лежала на земле в трех шагах от первой. Кто-то из ромеев уже успел снять с нее шлем и сапоги. Стрела пробила несчастной шею навылет. Ее толстая русая коса полурастрепалась и была измазана кровью. Бледное юное лицо девушки было искажено предсмертной мукой. Кровь, вытекшая у нее изо рта, засохла на нежной девичьей щеке и подбородке.

– Что за народ эти русы? – промолвил пораженный Цимисхий. – У них даже женщины сражаются наравне с мужчинами! Нам будет очень нелегко одолеть такого врага!

* * *

Кейле так и не довелось обнажить меч в битве. Камень, пущенный из пращи, угодил ей в голову. Хазаринка свалилась без чувств, едва оказавшись в рядах русского войска. Когда Кейла пришла в чувство, то оказалось, что ее уже вынесли с поля битвы внутрь стен Доростола.

Старый лекарь-болгарин дал выпить Кейле какое-то терпкое снадобье, от которого ее стало клонить в сон. На расспросы Кейлы, где теперь ее подруги Весняна и Верхуслава, ни лекарь, ни кто другой ничего ответить не могли. Кейла не помнила, как ее отвезли во дворец, как раздели и уложили в постель.

От тяжкого забытья Кейла пробудилась, когда в узкие окна спальни глядела звездная майская ночь. Одинокий светильник, стоявший на столе, разогнал мрак по углам просторной комнаты с закругленными низкими сводами. Гулкая тишина давила на Кейлу, приводя в смятение ее мысли. Непонятный холодный страх закрался ей в душу.

Откинув одеяло, Кейла села на постели, спустив ноги на пол. Странная слабость владела ее телом. Кейле пришлось напрячь все свои силы, чтобы встать на ноги и сделать несколько шагов по мягкому цветастому ковру в сторону дверей. Кейлу пошатывало, чтобы не упасть, она слегка раскинула руки в стороны, балансируя ими, как канатоходка.

Наконец Кейла оказалась у двери и взялась за холодное дверное кольцо.

Выбравшись в широкий коридор, освещенный горящими факелами, Кейла лишь теперь сообразила, что на ней нет никакой одежды. Подсказкой тому послужил легкий сквозняк, охвативший прохладой ее разгоряченное нагое тело. Тем не менее это нисколько не смутило Кейлу и никак не повлияло на ее намерение отыскать кого-нибудь в этих чертогах. Страх и беспокойство угнетали хазаринку. Она двинулась наугад по коридору, держась одной рукой за каменную стену, а другой рукой то и дело поправляя свои растрепанные волосы, которые свешивались ей на лицо и лезли в глаза.

Торопливые шаги, прозвучавшие сзади, дошли до сознания Кейлы только вместе с обеспокоенным голосом служанки, находившейся у нее в услужении. Эту девушку-славянку приставил к Кейле Сфенкел, чтобы хазаринка почувствовала себя госпожой.

– Милая госпожа, постой! – Служанка с мягкой настойчивостью остановила Кейлу. – Куда ты собралась? Все ли ладно с тобой?

Служанку звали Милена. Она была молода и пышнотела, с румяными щеками и длинными рыжеватыми косами.

– Милена, почему я одна в спальне? – слабым голосом проговорила Кейла. – Где Сфенкел?

– Ах, милая госпожа! – Из больших голубых глаз служанки покатились слезы. Она обняла хазаринку за талию и осторожно повела ее обратно в опочивальню. – Нет больше Сфенкела. Убит твой супруг в сражении. Ты-то зачем в сечу устремилась? Не женское это дело, моя дорогая!

– Разве я одна на это решилась, – сказала Кейла. – Со мной были Весняна и Верхуслава. Милена, ты о них что-нибудь знаешь? Где они?

– Погибель свою нашли твои подруги в битве, – с горестным вздохом ответила служанка. – Убиты обе.

Кейла резко остановилась. Глаза ее расширились, как у безумной.

– Это неправда! – вскричала она.

И потеряла сознание.

В последующие три дня в поле перед Доростолом пылали погребальные костры. Всех своих павших русичи предали огню, совершив все обряды и жертвоприношения, как повелевал их древний обычай. На самом высоком костре воины Святослава сожгли прах Сфенкела. Вместе с останками Сфенкела была сожжена рабыня, согласившаяся последовать за своим господином в царство Нави. Перед сожжением рабыня была задушена петлей, по славянскому обычаю.

По обычаю русов, жена князя или воеводы была обязана последовать за мужем на погребальный костер, если она не была беременна и если ее родственники были не против этого. Поскольку Кейла была на третьем месяце беременности, то ей посчастливилось избежать этой печальной участи. По обычаю, именно Кейле пришлось поднести факел к погребальному костру Сфенкела, как его супруге. Все прочие родственники Сфенкела пребывали в Киеве.

Когда огромный костер, поглотивший помост с телом Сфенкела и его рабыни, разгорелся, взметнув пышущие нестерпимым жаром рыжие языки выше крепостной стены Доростола, стоявшие вокруг русские воины все разом начали ударять мечами и копьями в щиты.

При этом ратники хором выкрикивали одну и ту же фразу, как некое заклинание: «В путь, Сфенкел! В путь!..»

Около тридцати юношей, обнаженных до пояса, разбившись на пары, затеяли поединки на мечах после того, как погребальный помост догорел и обрушился, на глазах у собравшихся превращаясь в большое пепелище. Юноши наносили друг другу неопасные раны. Всякий умелый выпад молодых поединщиков сопровождался одобрительными выкриками из толпы опытных бородатых воинов. В конце этого действа перемазанные кровью юноши, образовав круг, исполнили ритуальный танец, подпрыгивая и потрясая мечами над головой.

Обгоревшие кости Сфенкела были собраны в большой глиняный сосуд, который был опущен в неглубокую могилу на берегу Дуная. Туда же соратники Сфенкела положили его щит и меч, застольную чашу, засапожный нож, ложку, шило, гребень – все, что покойному может понадобиться в иной жизни, в царстве Нави. Могилу засыпали землей, а сверху насыпали высокий курган из камней и песка. Три тысячи воинов неустанно трудились целый день, создавая видимый издалека рукотворный холм.

Весняну и Верхуславу погребли в тот же день.

Кейла не могла удержаться от слез, прощаясь навсегда со своими подругами. Ей пришлось подняться по лестнице на помост, где лежали два безжизненных женских тела, одетых в роскошные платья, с золотыми украшениями на челе и на груди. Длинные волосы покойниц были распущены и тщательно расчесаны. По поверьям славян, в царство мертвых женщинам нельзя было являться с заплетенными в косы волосами. Женская коса была символом жизненного пути, неким оберегом от болезней и злых сил.

Огонь к погребальному помосту Весняны и Верхуславы поднесли с двух сторон одновременно Свенельд и Святослав.

Старый варяг был объят глубочайшей скорбью. Он так хотел сберечь любимую женщину своего безвременно погибшего старшего сына, надеясь, что Весняна будет ему отрадой на закате его жизни, что она одним своим видом станет пробуждать в нем воспоминания о Славовите. И вот Весняна ушла от него навсегда!

Святослав, проведший бессонную ночь подле остывшего тела Верхуславы, выглядел осунувшимся. В нем будто что-то надломилось, словно вдруг угасла самая яркая искра его жизни. По печальному лицу Святослава нет-нет, да и пробегала еле заметная судорога от с трудом сдерживаемых рыданий.

Болгары, являясь христианами, хоронили своих павших по церковному обряду с отпеванием священниками. Погребальные службы в эти траурные дни проходили во всех храмах Доростола. Останки знатных болгар были замурованы в крепостной стене цитадели. Простых ратников заворачивали в грубый холст, затем везли на повозках к христианскому кладбищу близ северной стены Доростола.

Над городом плыл заупокойный звон колоколов, отдаваясь тревогой в сердцах всех его жителей.

Ветер доносил с равнины запах гари, который рассеивался вместе с едким дымом над узкими городскими улицами. В садах горожан пышно цвела вишня, сливовые и грушевые деревья украсились благоуханными цветами. Это буйное разноцветье пробуждающейся весенней природы как-то не вязалось с трауром, в который облеклось все русское войско.

Глава 9

Камни с небес

Несколько дней ромеи никак не беспокоили войско Святослава, но все это время на расстоянии двух перестрелов от стен Доростола воины Цимисхия кропотливо возводили высокий частокол с несколькими широкими проходами в нем. Частокол протянулся по равнине на добрых две мили.

Однако не это сооружение насторожило Святослава и его воевод, а производимые ромеями работы позади частокола. Оттуда изо дня в день доносился перестук топоров и визг пил. Вскоре над частоколом стали вырастать одна за другой высокие осадные башни из брусьев и досок. Между башнями ромеи расставили всевозможные метательные машины, прикатив их из своего стана. Как следует разглядеть камнеметы и катапульты русичам мешал все тот же частокол и длинные защитные навесы из досок, обитые кожами. Эти навесы ромеи называли винеями.

Калокир сказал Святославу, что не за горами тот день, когда войско Цимисхия устремится на штурм Доростола. Калокир советовал Святославу произвести ночную вылазку и сжечь осадные башни Цимисхия, а заодно и все катапульты.

Святослав, доселе не сталкивавшийся с осадными машинами, не придал значения словам Калокира. К тому же справляемые русичами поминальные пиры по своим погибшим сопровождались столь обильными попойками, что почти все войско Святослава пребывало во хмелю, и поэтому было не готово к сражению. Повальное пьянство среди русских ратников беспокоило и болгарских воевод, которые прекрасно сознавали, какой сильный и коварный враг осаждает Доростол. Воины-болгары были более умеренны в распитии вина, так как христианская религия считала пьянство одним из худших зол.

И вот наступил день, когда все предостережения Калокира подтвердились в полной мере. В то утро, едва над горизонтом пробились первые лучи солнца, на спящий город посыпались камни от небольших размером с арбуз до огромных величиной с теленка. Камни падали с небес, и поначалу воины Святослава приняли этот чудовищный град за некую кару, насланную на них Чернобогом и его злобной женой Мареной.

Когда же открылась истинная причина этого губительного камнепада, то русичи схватили оружие и ринулись вон из города, дабы уничтожить боевые машины ромеев. Однако эта беспорядочная вылазка закончилась полнейшей неудачей. Ромеи уже ждали славян во всеоружии и в боевом строю, расположившись на равнине между частоколом и стеной Доростола. В скоротечной яростной битве ромеи быстро взяли верх над русами и загнали их обратно в город.

Святослав был раздосадован не столько этим поражением, сколько тем, что при стремительном бегстве русичей в плен к ромеям угодили около сорока его воинов, среди которых оказался Регнвальд, сын Улеба. Святослав дорожил Регнвальдом, постоянно держал его при себе, помня его отважный бросок на ладье от реки Рось до Дуная, когда печенеги держали Киев в осаде. Святослав был признателен Регнвальду еще и за то, что он не последовал за отцом на Русь, не желая бросать в беде своего князя.

«Не горюй, княже, – успокаивал Святослава воевода Икмор. – У нас много пленных греков, мы обменяем их на Регнвальда и прочих наших ратников иже с ним».

В первый день обстрела ромеи лишь опробовали в деле все свои баллисты и катапульты, пристреливая их с таким расчетом, чтобы камни покрупнее обрушивались на стены и башни Доростола, а камни помельче сметали все живое внутри города на расстоянии трехсот шагов от крепостной стены. Внешняя стена Доростола имела толщину в пять локтей и высоту в пятнадцать локтей, городские башни у основания были еще толще, а в высоту достигали двадцати локтей.

Что такое осадные машины в действии, русичи оценили на следующий день, когда камни сыпались на город с утра до вечера. Ни на стене, ни за стеной не было никакого спасения. Каменными глыбами, со свистом падавшими сверху, было убито больше двадцати ратников и около полусотни получили ушибы и увечья.

– Теперь вы понимаете суть осадной тактики ромеев, – говорил Калокир русским воеводам на военном совете. – Сначала вашему войску будет нанесен урон от обстрела баллистами и катапультами, а также будет разрушена крепостная стена в месте вероятного вражеского штурма. Потом ромеи пойдут на приступ и подкатят к стене свои осадные башни. С башен будут переброшены деревянные мостики, по которым ромеи без труда проникнут на стену Доростола. При том численном перевесе, какой имеют ромеи, вам не сдержать их натиск. Воины Цимисхия просто задавят вас числом!

– Калокир прав, – сказал Святослав. – Никакая храбрость нам не поможет, ежели ромеи валом повалят на стену. Нельзя допустить, чтобы ромеи подкатили свои осадные вежи к стене Доростола.

– Опять на вылазку пойдем, княже? – спросил боярин Ставр.

– Нет, будем копать ров недалеко от стены, – ответил Святослав. – Этот ров не позволит ромеям подкатить осадные вежи вплотную к городской стене.

Задумка Святослава понравилась воеводам, одобрил ее и Калокир.

Несмотря на поздний час, все русское войско вышло из города в поле. Воины разделились на два отряда. В то время, пока один отряд копал ров в полуторастах шагах от стены, другой отряд русичей стоял в боевом строю на случай внезапного нападения ромеев. Воины копали ров заступами, вынутую землю в мешках и на носилках уносили в город и высыпали возле стены, укрепляя ее таким образом изнутри.

С рассветом войско Святослава вернулось в город, так как ромеи вновь привели в действие свои метательные машины. Обстрел камнями опять продолжался весь день. Когда стемнело, ромеи ушли в свой стан, оставив усиленные дозоры возле своих осадных машин.

Ночью русичи вышли из города и продолжили копать ров, который широкой дугой должен был охватить Доростол с севера и юго-запада. Утром воины Святослава скрылись за городской стеной.

Замысел Святослава стал понятен и ромейским военачальникам, которые усилили обстрел Доростола, стремясь поскорее разрушить хотя бы один участок городской стены. Чтобы ослабить удары камней, летящих из баллист, русичи разложили на стене вороха соломы, а зубцы стен и башен укрыли толстыми плетеными циновками.

И все же стена Доростола медленно и неуклонно разрушалась под действием падающих на нее камней. Вот-вот должны были появиться первые бреши, через которые ромеи вполне смогут прорваться в город и без помощи осадных башен.

Святослав собрал воевод и постановил ночью идти на вылазку.

– Нужно сжечь все вражеские камнеметы, к лешему! – сказал он. – Иного выхода нет. Коль рухнет стена, то Доростол нам будет не удержать.

Было решено перед самым рассветом ударить на ромеев тремя колоннами.

За частоколом возле осадных машин у ромеев были разбиты шатры, где ночевали воины из сторожевого отряда, которым надлежало в темное время суток оберегать баллисты, катапульты и осадные башни. Стража у ромеев по ночам сменялась через каждые два часа. Во главе этого отряда стоял Давид Куркуас.

Русичи выслали вперед самых ловких воинов, которые ползком подкрались к вражескому частоколу и бесшумно перебили ножами ромейских дозорных.

Когда поднятый по тревоге Давид Куркуас выбежал из шатра, над осадными машинами уже вздымалось огненное зарево. Русы облили камнеметы маслом, обложили соломой и подожгли.

Понимая, что гнев василевса падет прежде всего на его голову, Давид Куркуас призвал своих слуг и быстро облачился с их помощью в свои роскошные позолоченные доспехи. Собрав воинов, Давид Куркуас повел их в сражение, надеясь с первого натиска отогнать славян и спасти из огня хотя бы половину осадных машин.

Давид Куркуас мчался на белом коне во главе полусотни своих конных телохранителей, облаченных в черные вороненые латы. Позолоченный шлем Куркуаса был украшен плюмажем из черных перьев.

Небольшой конный отряд ромеев вырвался далеко вперед, оставив позади свою пехоту. Давид Куркуас крушил мечом направо и налево, рассеивая русов, которые расступались перед его огромным конем, защищенным бронзовыми налобником и нагрудником.

Внезапно перед знатным ромеем оказался Икмор с секирой в руках. Он с размаху ударил коня обухом секиры по голове. Жеребец взвился на дыбы и сбросил Куркуаса наземь. Подняться на ноги Давид Куркуас уже не успел. Икмор точным мастерским ударом отсек ему голову.

Ромеи попытались отбить у русов тело своего военачальника, но после ожесточенной схватки они были обращены в бегство. Подмога, отправленная Цимисхием из главного ромейского стана, ничего сделать уже не смогла. Подступиться к горящим осадным башням и катапультам было уже совершенно невозможно. Сделав свое дело, русы отступили обратно в Доростол. С собой они унесли и тело Давида Куркуаса.

* * *

Икмор насадил голову Куркуаса на копье и, шагая по улицам Доростола во главе своего отряда, выкрикивал во весь голос, что василевс ромеев сегодня пал от его руки. Следом за Икмором четверо ратников несли на скрещенных копьях безголовое тело Куркуаса в позолоченном панцире.

Жители Доростола, мужчины, женщины и дети, сбегались толпами посмотреть на труп человека, с именем которого у болгар были связаны многие ругательства. Громкие возгласы: «Цимисхий убит!.. В сече пал Цимисхий!..» передавались в то утро из уст в уста, проникая из улицы в улицу, из дома в дом. Покуда Икмор с отрубленной головой на копье дошел до цитадели Доростола, весь город уже облетела эта ошеломительная весть.

У входа во дворец Икмор столкнулся с Харальдом, который только что пришел из караула. По воле Святослава, молодшая дружина на вылазку не ходила. Взглянув на мертвую голову, Харальд огорошил Икмора известием, что это вовсе не василевс.

– Я видел Цимисхия вблизи, вот как тебя, воевода, – сказал Харальд. – Ты убил не василевса, а кого-то из его полководцев.

Радостные голоса и смех дружинников Икмора, столпившихся вокруг, разом смолкли. По лицам ратников было видно, как сильно они огорчены и раздосадованы.

Икмор не поверил Харальду. Он схватил юношу за руку и подтащил его к обезглавленному телу ромея.

– Взгляни, какой на нем панцирь! – взволнованно молвил Икмор. – Он же весь в золоте! Такой панцирь может быть лишь у василевса! А шлем у него какой, весь в чеканных узорах и позолоте! – Икмор тряс шлемом, снятым с головы убитого ромея, перед самым носом у Харальда.

– Все равно, воевода, – стоял на своем Харальд, – это не василевс.

– Полно, младень! Ты видел Цимисхия всего дважды и то мельком, – упрямо возражал Икмор. Слава победителя самого Цимисхия так приятно грела ему душу! – Ты мог толком и не разглядеть василевса. К тому же живой василевс чуточку да отличается от мертвого. Разве я не прав?

Икмор повернулся к своим соратникам, ища у них поддержки.

Дружинники дружно загалдели, полностью соглашаясь с воеводой. Никому из них тоже не хотелось расставаться с верой в то, что василевс ромеев мертв.

И тут из широких дворцовых врат появился Калокир.

Икмор бросился к нему, желая, чтобы грек стал третейским судьей в его споре с Харальдом.

– Кто это, друже Калокир? – громко и торжествующе спросил Икмор, показав тому мертвую голову на копье.

Толпа ратников затихла, с трепетным ожиданием взирая на Калокира, в очах которого появилось живейшее любопытство.

– А, узнаю этого плута! – с усмешкой проговорил Калокир. – Это же Давид Куркуас, шурин Цимисхия!

– Разве это не сам Цимисхий? – растерянно промолвил Икмор.

– Нет, друг мой, – со вздохом сожаления ответил Калокир. – Это не василевс, Харальд прав.

* * *

В шатре Цимисхия собрались все предводители византийского войска. Цимисхий был в гневе. Его победоносное шествие по Болгарии грозило завершиться бесславным поражением у стен Доростола. Мало того, что болгары постоянно перебегают из его войска к Святославу, помимо этого родственники Никифора Фоки никак не желают смириться и норовят отнять у Цимисхия власть над державой ромеев.

Сначала племянник Никифора Фоки Варда Фока со своими двоюродными братьями Парсакутинами подняли мятеж в Малой Азии, успешно подавленный магистром Склиром. И вот на днях из столицы пришло известие, что брат Никифора Фоки куропалат Лев сумел бежать из своего заточения на острове Лесбос и с помощью своих друзей тайно проник в Константинополь.

Сторонники Цимисхия успели вовремя пресечь попытку восстания, схватив куропалата Льва и многих его приверженцев. Заговорщики оказались людьми столь знатными, что у эпарха претория Евдора и паракимомена Василия не хватило смелости вынести им суровый приговор. Твердость и непреклонность в этом деле проявила василисса Феодора, которая настояла на том, чтобы всех уличенных в измене именитых граждан ослепили и выслали из столицы на вечные времена. К такому же наказанию, по воле Феодоры, был приговорен и куропалат Лев.

Гонец от Феодоры, прибывший в стан Цимисхия, привез ему письменные заверения в том, что столица и все провинции по-прежнему подвластны Цимисхию. Василисса пребывает в здравии и желает василевсу скорейшей победы над Святославом.

Цимисхия порадовала решительность Феодоры при решении участи заговорщиков, но вместе с тем им владело беспокойство, как бы в его отсутствие в столице не возник новый заговор. У покойного василевса Никифора Фоки родственников очень много, и все они люди необузданные и жадные до власти и богатств! Цимисхий прекрасно знал семейство Фок, происходившее из фемы Армениаки, как и род самого Цимисхия.

«Войну со Святославом нужно завершать как можно скорее! – размышлял Цимисхий. – Мною стянуты к Доростолу самые лучшие войска Империи. В столице и в Азии ныне охраняют спокойствие подданных малочисленные и ненадежные новобранцы. Мои тайные недруги среди столичной знати могут воспользоваться этим. Их заговоры рушатся, поскольку у них пока не нашлось достойного вождя. Стоит такому человеку появиться, и тогда я потеряю столицу, а вместе с ней и власть над ромейской державой!»

Цимисхий долго распекал своих полководцев за нерасторопность и недостаточную бдительность. Он требовал от них такого плана действий, при котором войну с русами можно было бы победоносно завершить уже в мае. Военачальники вели долгие рассуждения о неприступности Доростола, взять который без осадных машин никак не удастся. На постройку новых баллист и катапульт потребуется время, не меньше двадцати дней, а значит, на завершение войны в мае рассчитывать не приходится.

Тогда Цимисхий напомнил своим полководцам, что гибель Сфенкела в поединке с Феодором Лалаконом надломила боевой дух русов и вынудила их к отступлению.

– А если в поединке падет сам Святослав, как повлияет это на русское войско? – с загадочным видом промолвил Цимисхий. – Ускорит ли это завершение войны?

– Смерть Святослава без сомнения лишит русов мужества, – сказал Варда Склир. – Ни один из вождей русов не сможет заменить Святослава, который не просто первый среди равных, князь – лучший среди лучших, как воин и человек.

– Без Святослава русы не станут воевать с нами, они просто сядут на ладьи и вернутся на Русь, – высказал свое мнение Константин, брат Варды Склира. – Ведь и войну эту затеял именно Святослав. Он привел русов на берега Дуная и пожелал утвердиться в Болгарии. Думаю, широтой замыслов со Святославом не сравнится никто из его воевод. Только воля Святослава принуждает русов сражаться с нашим войском.

– Если Святослав вдруг умрет, то для русов будет утрачен всякий смысл в этой войне, ибо Болгарию они уже потеряли, – промолвил Феодор Лалакон. – Для нас убить Святослава в поединке – значит выиграть войну одним ударом и малой кровью. Только кто из нас решится вызвать Святослава на поединок? Я слышал, что Святослав славен среди русов не только своими победами и благородным нравом, но и тем, что он – непревзойденный воин. Сраженный мною Сфенкел был менее искусен во владении мечом по сравнению со Святославом, но и он едва не убил меня.

Среди ромейских военачальников возникло легкое замешательство. Они видели, что василевс полон решимости завершить эту тяжелую войну одним ударом, однако никто из них не горел желанием вызвать на бой самого Святослава.

Возникшая пауза была недолгой.

– На поединок со Святославом выйду я, – заявил Цимисхий с горделивым видом. – Святослав тоже не прочь поскорее окончить эту войну, так как его положение ухудшается с каждым днем. Для Святослава будет делом чести сразиться с василевсом ромеев на глазах у своего войска. Победитель в этом поединке станет и победителем в этой войне.

Вся свита Цимисхия в изумленном молчании взирала на него несколько долгих мгновений. Такого оборота никто явно не ожидал! Конечно, Цимисхий без сомнения храбр и опытен во владении любым оружием, ибо он с пятнадцати лет только и делал, что воевал. Но если все присутствующие здесь военачальники при выходе на бой со Святославом рискуют только своей головой, то Цимисхий рискует потерять и недавно обретенную власть василевса.

При обмене пленными ромеи сообщили русичам, что Цимисхий желает вызвать на поединок князя Святослава. Цимисхий готов сразиться с князем русов хоть пешим, хоть конным в любой из ближайших дней. Если Святослав примет вызов василевса ромеев, пусть он даст знать об этом.

Боярин Ставр, выдававший ромеям тело Куркуаса и полсотни пленных греков в обмен на славянских пленников, по возвращении в Доростол поведал Святославу о столь смелом и неожиданном предложении Цимисхия.

Глава 10

Милость Стрибога

Свенельд, придя в покои Святослава, изумленно замер на месте, едва переступив порог. Он увидел, что князь выплясывает посреди комнаты, задорно притопывая сапогами и охлопывая себя ладонями по плечам и коленям. Угрюмая печаль, лежавшая на лице Святослава после смерти Верхуславы, куда-то исчезла. Святослав был не пьян, но весел! Находившиеся тут же бояре Ростичар и Ставр со смехом били в ладоши, подзадоривая князя.

– Что у вас тут за веселье? – поинтересовался Свенельд.

– Цимисхий вызывает нашего князя на честный поединок, – ответил варягу Ставр. – Ныне поутру я встречался с послами Цимисхия, когда выходил в поле для обмена пленными.

Свенельд нахмурился.

– Вот удача так удача! – радостно воскликнул Святослав, перестав плясать. – Завтра же сойдусь с Цимисхием в поединке. Клянусь Перуном, живым он не уйдет от меня! Я думаю, лучше выйти против Цимисхия пешим, с копьем и мечом, а?

– Конечно, княже, – сказал Ростичар, – в пешей схватке тебе будет сподручнее одолеть Цимисхия, поскольку у него доспехи тяжелее. Цимисхий привык сражаться верхом на коне, в пешей стычке он явно будет не шибко сноровист.

– А я думаю, княже, все это чушь собачья! – раздраженно проговорил Свенельд. – Нельзя тебе выходить на поединок с василевсом.

– Ты спятил, что ли, старик?! – опешил Святослав. – Неужто ты полагаешь, что мне не совладать с Цимисхием?!

– Любой из твоих воевод может выйти на поединок с Цимисхием, княже, – упрямо молвил Свенельд, – но токмо не ты. Коль падет кто-либо из твоих воевод, то сия беда поправима, княже. С твоей же гибелью на наше воинство свалится бедствие непоправимое. А ведь мы от Руси далече. Проиграть в этой войне мы никак не можем, ибо это грозит гибелью всей нашей рати. Даже если в сече падет половина нашего войска, и тогда у нас еще останется возможность для победы. Коль падешь ты, княже, тогда уже ничто не спасет нашу рать от поражения и гибели!

– Успокойся, друг мой! – Святослав ободряюще похлопал Свенельда по плечу. – Я убью Цимисхия и спасу все русское войско от поражения. Верь мне! Так и будет.

– Цимисхий не вчера копье в руки взял, недооценивать его нельзя, – стоял на своем Свенельд. – В схватке всякое может случиться, княже. Споткнешься иль получишь рану в лицо, иль меч у тебя сломается, и что тогда? Цимисхий тебя не пощадит. Он ведь тоже не имеет права проиграть эту войну, иначе трон под ним зашатается.

– Я выйду на поединок с Цимисхием, – твердо произнес Святослав, – это дело решенное. И пусть никто мне в этом не перечит! Ставр, после полудня отправишься к стану ромеев, известишь Цимисхия, что я принимаю его вызов. Бой будет пешим завтра на рассвете.

Ставр поклонился князю, собираясь немедленно удалиться.

Но тут опять вмешался Свенельд:

– Лучше я пойду к ромеям, княже. Обговорю с ними заранее все условия поединка, дабы все было честь по чести!

– Ладно, ступай! – кивнул варягу Святослав. – Да спроси заодно у ромеев про Регнвальда, почто его не оказалось среди наших пленных, возвращенных нам при обмене.

Калокир, узнав, что Цимисхий вызвал Святослава на поединок и князь принял вызов, в страшном беспокойстве прибежал к Святославу. Калокир застал князя за утренней трапезой. Святослав усадил грека за стол рядом с собой, желая поделиться с ним своей радостью. Однако приятной беседы у них не получилось.

Калокир завел речь о том, что у ромеев издавна применяются на деле всевозможные подлые уловки, придуманные ими как раз для таких вот поединков.

– У славян во время схватки один на один такие подлые приемы не используются, – молвил Калокир, не притрагиваясь к еде. – Славянам до ромейского коварства далеко, ведь они только-только вступили в мир цивилизованных народов. Потому-то, княже, тебе опасно выходить на поединок с Цимисхием, который с детских лет пребывает в ромейском войске и выучился не только владению оружием, но и подлым уловкам. У тебя не получится честного поединка с Цимисхием, ибо тот по своей натуре – человек бесчестный. Цимисхий непременно попытается одолеть тебя с помощью коварного приема. Ты с этим раньше не сталкивался, поэтому легко попадешься на уловку Цимисхия. Не ходи на этот поединок, князь.

Святослав в сердцах швырнул на стол деревянную ложку.

– Сначала Свенельд каркал мне об этом, теперь ты каркаешь! Сговорились вы, что ли?

– Цимисхий жаждет твоей смерти, князь! – Калокир постарался придать убедительности своему голосу. – Одолеть тебя Цимисхий сможет только с помощью коварства, благо он на это мастак. Вся эта затея с поединком изначально задумана Цимисхием как преднамеренное коварство. Откажись от поединка, князь.

– Я не хочу, чтобы Цимисхий подумал, будто я устрашился биться с ним, – сказал Святослав, – а посему поединок состоится завтра. Я благодарен тебе, друг мой, за предупреждение. Завтра я буду вдвое осторожен и не попадусь на хитрые уловки Цимисхия.

В отчаянии Калокир разыскал Свенельда, зная, что из всех воевод только он один умеет иногда настоять на своем в споре с князем.

Свенельд находился на дворцовой конюшне, где он осматривал лошадей и беседовал с конюхами, которые жаловались ему на все усиливающуюся нехватку овса и сена.

– Не тревожься, друже, – спокойно отреагировал Свенельд на излишне эмоциональную речь Калокира. – Никакого поединка не будет. Уж я об этом позабочусь!

Старый варяг заговорщически подмигнул Калокиру.

На переговоры с ромеями Свенельд взял с собой Харальда, который знал греческий язык.

Из ромейского стана на встречу со Свенельдом прибыл военачальник Иоанн Алакас.

Сначала Свенельд пожелал узнать, жив ли плененный ромеями Регнвальд, и если жив, то почему ромеи не выдали его при обмене пленными. Из ответа Иоанна Алакаса явствовало, что Регнвальд жив-здоров. Ромеи готовы освободить его при условии, что и русы отпустят из плена троих знатных греков. Иоанн Алакас назвал их имена.

Свенельд удовлетворенно кивнул и сразу перешел к главному.

– От василевса ромеев к нашему князю пришел вызов на поединок, мол, кто из них двоих победит, тот и станет властелином всего, – промолвил старый варяг таким тоном, словно его отвлекают от важных дел какой-то заведомой глупостью. – Так передай же, ромей, ответ князя Святослава василевсу Цимисхию. Святослав лучше врага понимает, в чем его польза. Если Цимисхий не желает более жить, то есть десятки других способов добиться смерти; пусть василевс выберет любой, какой захочет. Цимисхий может и считает себя по положению равным со Святославом, но по сути дела Цимисхий – это обычный убийца истинного василевса Никифора Фоки. Святослав не желает осквернять свой меч кровью человека, запятнавшего себя столь недостойным деянием.

Харальд с большим удовольствием перевел все сказанное Свенельдом с русского языка на греческий, видя, как покраснело от еле сдерживаемого негодования надменное лицо Иоанна Алакаса.

* * *

Не прошло и часа, как Иоанн Алакас почти дословно передал Цимисхию все, сказанное Свенельдом, снабдив это собственными комментариями, полными неприкрытого презрения к русам.

Цимисхий в душе был скорее рад такому обороту, так как уже пожалел о своем столь необдуманном поступке. Душевные порывы частенько толкали Цимисхия то в омут греховных страстей, то в пучину кровавой мести, то на стену вражеской крепости под градом стрел… Даже заговор против Никифора Фоки был для Цимисхия неким приложением к его любовной связи с василиссой Феофано. Цимисхий понимал, что если Никифор Фока обо всем узнает, то Феофано, скорее всего, отделается каким-нибудь незначительным наказанием, его же непременно казнят. Поэтому Цимисхий нанес удар первым и убил Никифора Фоку. Правда, и с красавицей Феофано Цимисхию пришлось расстаться по воле сурового патриарха Полиевкта, зато ему достался царский трон.

Цимисхий вызвал к себе стратопедарха Петра, ценимого им за его изворотливый ум. Петр был дворцовым евнухом, но прежде чем стать им, он занимался военным делом. По дворцовой иерархии, некоторые из должностей могли занимать только евнухи. Дворцовые скопцы, облеченные властью, имели все, кроме права иметь детей. Стратопедарх занимался разбивкой военного стана и снабжением войска провиантом.

Появившись в царском шатре, евнух Петр поклонился василевсу так низко, как не кланялся ему никто из военачальников, по роду своей деятельности не очень-то привычных к подобной церемонии.

Гладкое розоватое лицо евнуха более напоминало своими пухлыми округлыми чертами лик матроны с толстым мужским носом и густыми черными бровями. Длинные вьющиеся волосы Петра лишь добавляли ему сходства с женщиной.

– Святослав не пожелал выйти на поединок со мной, – с кривой усмешкой проговорил Цимисхий, – для князя русов я всего лишь вор, укравший чужую царскую мантию. Святославу зазорно биться со мной один на один. Он-то унаследовал княжескую власть от отца-князя. Поэтому я решил прибегнуть к уловке, предложенной тобой, мой верный Петр.

Евнух молча поклонился василевсу еще раз.

– Приведи-ка сюда того знатного пленного руса, – повелел Цимисхий.

Евнух удалился, но вскоре вернулся, приведя с собой Регнвальда. Следом за ними в шатер вошли два плечистых воина с дротиками в руках, застыв у них за спиной.

Цимисхий, сидящий у стола с яствами, предложил пленнику сесть на стул и разделить с ним трапезу. Регнвальд сел напротив василевса, но от кушаний отказался.

Цимисхий стал расспрашивать пленника о его родне, о том, кем ему доводится князь Святослав, одобряет ли он эту войну и о том, что Святослав отказался от поединка с ним, владыкой ромеев.

Регнвальд неплохо владел греческим, поэтому разговаривал с Цимисхием без помощи толмача.

Из ответов Регнвальда выходило, что хотя по своему родству с князем он и состоял в ближайшем окружении Святослава, но на военные советы его не приглашали по молодости лет. Все решения Святослава Регнвальд одобрял и находил верными, в том числе и войну с ромеями.

Цимисхий незаметно приглядывался к пленнику.

Регнвальд был крепкого телосложения, довольно высок ростом. Ему было двадцать лет, но выглядел он несколько старше из-за своих низких бровей и сурового взгляда. Его длинные густые волосы цвета соломы были стянуты на лбу узкой повязкой. Светло-голубые глаза Регнвальда имели стальной блеск, эти холодные очи взирали на Цимисхия с некой затаенной угрозой, следили за ним с пристальностью хищника, в любой момент готового к прыжку. Прямой нос Регнвальда, высокий лоб и упрямый подбородок придавали ему сходство с обликом древних эллинов, запечатленных в мраморных статуях Вуколеонского дворца в Константинополе.

– Я хочу предложить тебе, Регнвальд, такие богатства, каких у тебя никогда не будет на службе у князя Святослава, – продолжил Цимисхий, сделав глоток из золотой чеканной чаши. – Также я могу дать тебе власть и почести, о каких ты и не мечтал! Я хочу, чтобы ты согласился служить мне. Подумай над этим. Святослав все равно обречен. Ему не вырваться из Доростола ни по воде, ни по суше.

Когда стражи увели пленника, Цимисхий обратился к евнуху Петру, повелев ему вновь и вновь затевать этот разговор с Регнвальдом. Цимисхий разрешил евнуху, чтобы тот приводил к Регнвальду красивых рабынь, угощал его изысканными яствами и хорошим вином, позволял ему подержать в руках различные золотые изделия.

«Этот русич молод и неопытен, – наставлял евнуха Цимисхий, – он должен поддаться на какое-нибудь искушение. Ты знаешь, как падки юные души на злато, вино и наготу женщин. Завлеки же Регнвальда в такие сети, из которых он уже не сможет выбраться!»

* * *

Тюра, обеспокоенная судьбой Регнвальда, как-то вечером пришла в покои Святослава, чтобы поговорить с князем об этом. Девушке казалось, что Святослав что-то скрывает от нее, не желая огорчать ее печальной вестью о Регнвальде.

В этот момент у князя находился Свенельд. Поэтому Тюра стала невольной свидетельницей их беседы.

– Все пути-дороги из Доростола перекрыты ромеями, – молвил Свенельд. – Ежели прежде нам удавалось по ночам добираться до Тропея и в Разград, то ныне никуда нет ходу. Даже в ближайшие городки не пробиться. Ромеи всюду выкопали рвы, наставили частоколов, их конные отряды рыскают повсюду. А посему снабжать наше войско провиантом нет никакой возможности, княже.

Святослав сидел на подоконнике, скрестив руки на груди, и слушал старого варяга.

Увидев вошедшую в светлицу Тюру, Святослав сделал ей молчаливый знак: «Входи!»

Сам же обратился к Свенельду:

– Что ты хочешь этим сказать, воевода?

– А то, что скоро кожаные ремни и сальные свечи жрать будем, княже, – мрачно ответил варяг. – В амбарах Доростола наши ратники уже все припасы выгребли до зернышка!

Тюра смущенно приблизилась к Святославу.

– Здравствуй, горлица моя! – ласково заговорил с племянницей Святослав. – Отчего бледна? Здорова ли?

Святослав мягко обнял девушку за плечи, дважды коснувшись губами ее бледных щек.

– Я здорова, княже, – негромко ответила Тюра.

– Ну и славно! – улыбнулся Святослав. – Присядь-ка на скамью, милая. Послушай, как дядька Свенельд голодом нас пугает.

– Внемли моему совету, княже, – сказал Свенельд, нервно ерзая на стуле. – Сажай полки на ладьи и возвращайся на Русь. Довольно мы повоевали в Болгарии! Сколько храбрых воев здесь положили!

– Предлагаешь мне бесславное бегство, воевода, – нахмурился Святослав. – Сначала ты расстроил мой поединок с Цимисхием, вопреки моей воле сделал-таки по-своему! Теперь к позорному бегству меня понуждаешь! Не совестно тебе такие слова своему князю молвить?

Свенельд опустил глаза, не выдержав сурового прямого взгляда Святослава. Однако по упрямому выражению его лица было видно, что от своего мнения он отступать не намерен.

– Скажи-ка, горлица, достойно ли мне от ромеев бегством спасаться? – обратился Святослав к Тюре.

– Я думаю, не достойно, княже, – без колебаний ответила Тюра.

– Вот! – Святослав, прохаживаясь по светлице, остановился перед Свенельдом и ткнул пальцем в племянницу. – Слышал, старик? Девица и та разумеет, что русичам не пристало перед ромеями склоняться.

– Так, может, пусть она и войском нашим верховодит! – сердито обронил Свенельд. – У племянницы твоей, княже, коса длинная, да ум короток.

– Ладно, воевода. Ступай! – Святослав махнул рукой на Свенельда. – Мне с племянницей потолковать надо.

Разговор, начатый Свенельдом, на другой день продолжили другие воеводы, гурьбой пришедшие в княжеские палаты. За окнами шумел проливной дождь, а в просторной светлице с белокаменными закругленными сводами кипели страсти! Свенельда среди воевод не было, он проверял дозоры на крепостной стене Доростола, но и кроме него среди бояр имелись такие, кто ратовал за скорейший уход с берегов Дуная обратно на Русь.

Громче всех в этом хоре недовольных звучал голос древлянского воеводы Богумира.

– Последние сухари поделили, княже, – молвил Богумир. – Капусты квашеной и той не осталось. С голодным войском много ли навоюешь? Ворочаться надо на Русь!

Святослав с хмурым видом сидел на скамье, перебирая в руках любимое ожерелье Верхуславы из крупных жемчужин.

Поскольку князь хранил молчание, Богумиру стал возражать воевода Икмор.

– Престыдился бы ты своих седин, Богумир! – повысил голос Икмор. – Ты от кого драпать собрался? От ромеев, коих мы били везде и всюду! Нужно разбить Цимисхия вдрызг и забрать себе все его съестные припасы. Оружие надо точить, братья, а не о веслах думать. Флот ромеев стережет нас у другого берега Дуная, коль побежим, то сожгут ромеи наши ладьи греческим огнем!

– Уходить надо в нынешнюю непогодь, – стоял на своем Богумир. – За эдаким ливнем ромеи не заметят с того берега, как ладьи наши мимо них проскочат.

– Это Стрибог наслал на землю эдакий ливень, давая нам возможность незаметно для ромеев уйти из этого проклятущего места! – вторил Богумиру Акун Белобородый, самый старый из воевод, доводившийся внучатым племянником Олегу Вещему.

– Эх вы! Малодушные! – корил Богумира и Акуна пылкий Ростичар. – Гридни из молодшей дружины и те о бегстве не помышляют.

– Акун прав, Стрибог явил нам свою милость и мы должны этим воспользоваться, – наконец подал голос Святослав. – Довольно споров! Вспомните, братья, как полки наши в сильный ливень взяли на щит стольный град булгарский! Икмор, отберешь две тысячи молодых ратников, а ты, Ростичар, выбери семьдесят ладей повместительней. Пойдем на вылазку за провиантом, братья. Ромеи стерегут нас на суше, а мы пойдем вниз по реке и окажемся за спиной у ромейских дозоров.

Куда Цимисхий свозит снедь для своего войска? – Святослав повернулся к боярину Ставру, который чаще других ходил на вылазки.

– В городок Тетювен, – ответил Ставр.

– Вот туда и двинем! – сказал Святослав. – Поглядим, чем набиты закрома у ромеев.

Об этой вылазке Святослава византийский хронист Лев Диакон так записал в своем труде: «Когда многие из русов стали страдать от ран и надвигался голод, ибо необходимые запасы истощились, а извне ничего нельзя было подвезти из-за ромеев, обступивших Доростол, Святослав, дождавшись безлунной ночи, когда с неба лил сильный дождь, а молнии и гром повергали всех в ужас, сел с двумя тысячами мужей в челны-однодеревки и отправился за провиантом. Собрав в разных местах пшена и прочих жизненных припасов, русы двинулись по реке на ладьях в Доростол.

Во время обратного плаванья русы увидели на берегу реки ромейских обозных слуг, которые поили и пасли лошадей. Сойдя со своих судов и пройдя бесшумно через лес, русы неожиданно напали на большой обоз ромеев, доставивший провиант для войска Цимисхия. Русы перебили многих ромеев, а прочих рассеяли по зарослям, затем они разграбили обоз. Усевшись снова в ладьи, русы с попутным ветром понеслись к Доростолу.

Великий гнев охватил императора, когда он узнал об этом. Цимисхий сурово обвинял начальников флота за то, что они не заметили, как русы отплыли из Доростола. Цимисхий угрожал им даже смертью, если нечто подобное повторится еще раз. После этого случая оба берега Дуная тщательно охранялись ромеями».

Глава 11

Регнвальд

– Долго же ромеи тебя в плену томили, целых десять дней! – молвил Святослав, оглядывая Регнвальда с головы до ног. – Не иначе, Цимисхий в друзья к тебе набивался! – Святослав со смехом похлопал юношу по плечу.

– Прямо в цель угодил, княже. – На серьезное лицо Регнвальда набежала тень улыбки и тут же пропала. – Цимисхий прельщал меня золотом и юными рабынями, многие блага мне обещал при условии, что я выберу момент и заколю тебя кинжалом. Евнух Цимисхия дал мне ядовитого порошку на случай, ежели иного способа для твоего умерщвления не останется. Вот, княже!

Регнвальд достал из-за голенища сапога крошечный стеклянный пузырек, похожий на сплюснутый орех, и протянул его Святославу на раскрытой ладони.

– Значит, племяш, ты уверил Цимисхия в том, что убьешь меня, так? – Святослав посмотрел в глаза Регнвальду. – Почто ты пошел на это?

– Иначе Цимисхий не отпустил бы меня живым, – ответил Регнвальд, не пряча глаз. – Смерти я не боюсь, княже. Мне охота рассчитаться с ромеями за отца и мать! А Цимисхий пусть тешит себя мыслью, будто он заслал убийцу в стан ко князю русов.

– Прав, стало быть, Калокир, говоря, что Цимисхий на подлости горазд! – покачал головой Святослав. – Ты о ромейском яде никому не говори, племяш. Спрячь его куда подальше. Садись-ка и расскажи, что ты видел в ромейском стане, много ли у ромеев раненых, хватает ли у них ествы. У нас-то с ествой совсем худо, племяш. Видишь, что у меня на столе.

Святослав кивнул Регнвальду на свою нехитрую трапезу: овсяный кисель в глиняной кружке и ломоть пресного ржаного хлеба.

Регнвальд сунул флакончик с ядом обратно за голенище сапога и уселся на стул.

– У ромеев всяких припасов вдоволь, – сказал он.

Едва начавшуюся беседу Святослава с племянником прервало появление Харальда и Тюры, которые не утерпели и сразу же прибежали в княжеские покои, едва узнав о возвращении Регнвальда из плена.

Святослав не стал задерживать Регнвальда, видя, как ему не терпится пообщаться с двоюродными братом и сестрой. После гибели родителей Тюра и Харальд стали для Регнвальда самыми близкими людьми.

Регнвальд поведал Святославу, что в стане ромеев полным ходом идут работы по изготовлению новых осадных машин. В подтверждение сказанному Регнвальдом на равнине там, где ромеями был поставлен частокол, опять застучали топоры и буквально на глазах стали вырастать новые осадные башни.

Святослав вывел войско за стены Доростола, едва ромеи закончили постройку осадных башен и вновь расставили за частоколом катапульты и баллисты. Цимисхий тоже отважился на сражение, выведя из своего стана лучшие отряды и расположив их заслоном перед частоколом. Намерение русичей было очевидно для Цимисхия. Святослав вышел на битву с единственной целью – уничтожить камнеметы и осадные башни ромеев.

Пехота русов навалилась на ромеев с таким неослабевающим напором, что не прошло и часа, как славяне продавили середину боевого строя византийцев. Все усилия ромейских военачальников восстановить распадающиеся боевые шеренги были напрасны. На флангах ромеям еще удавалось сдерживать славянский натиск, но в центре их фронт стремительно рушился и все грозило завершиться повальным бегством.

Спасать положение устремился храбрый Иоанн Алакас во главе отряда конников. Острый клин из четырехсот катафрактариев врубился в плотную массу славянской пехоты. Алакас был впереди, расчищая себе дорогу длинным разящим мечом. Славянские витязи так и падали от его сильных ударов.

Навстречу к Алакасу устремился Святослав, яростно понукая своего буланого жеребца. Иоанн Алакас в своих блестящих доспехах был заметен издалека. От Святослава не отставал Регнвальд, под которым был мощный широкогрудый конь вороной масти. Святослав уже замахнулся, чтобы скрестить свой клинок с мечом Алакаса. В этот миг Регнвальд метнул свое копье. Бросок получился на редкость удачным. Стальное жало копья пробило Алакасу защитную сетку спереди на шлеме, вошло ему между глаз и вышло из затылка. Алакас без стона вывалился из седла под торжествующий рев русичей.

Оставшиеся без своего храброго предводителя катафрактарии прекратили наступление.

Битва кипела уже возле самих осадных машин. Русы рубили топорами защитный частокол ромеев, засыпали осадные башни множеством горящих стрел. Наконец мужество покинуло ромеев и они обратились в бегство. Русичи не преследовали врага, торопливо разводя костры и поджигая камнеметы.

Цимисхий встретил своих полководцев в гневе. Эта победа русов свела на нет все усилия ромеев по восстановлению осадных машин. На этот раз воины Святослава не только сожгли катапульты и осадные башни, но и разобрали защитный частокол.

В русском войске все славили Регнвальда, меткий бросок копья которого произвел перелом в битве. На пиру по случаю этой победы Святослав шутливо пожурил племянника за то, что тот не дал ему сразиться с грозным ромейским военачальником.

– Прыток ты не по годам, младень! – сказал Святослав с добродушной усмешкой. – Эдак ты больше меня прославишься!

– Верно ты поступил, Регнвальд! – промолвил Свенельд. – Князя нужно оберегать в сече от врагов и от его же безрассудного рвения к воинским подвигам. Кто знает, может, твое копье ныне спасло Святослава от гибели.

* * *

В тот вечер Кейла, как обычно, шла полутемными дворцовыми переходами в свою светлицу, возвращаясь от Тюры. Эти вечерние посиделки в последнее время стали для подруг чем-то вроде обязательного ритуала. После гибели Весняны и Верхуславы прошло уже больше месяца, но горечь утраты по-прежнему неотступно терзала Кейлу и Тюру. Порознь обе мучительно тосковали по погибшим подругам, но и, встречаясь, Тюра и Кейла остро чувствовали образовавшуюся пустоту после того, как не стало Весняны и Верхуславы.

Огибая угол в одном из дворцовых переходов, Кейла неожиданно столкнулась с Рафаилом. Тот явно поджидал ее.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал Рафаил, взяв Кейлу за руку.

Кейла привела Рафаила в свою комнату.

– Я принес тебе сушеных абрикосов и немного оливкового масла. – Рафаил положил на стол рядом с горящим светильником небольшой холщевый мешочек. – Ты ждешь дитя. Тебе нужно хорошо питаться, милая.

– Я же просила тебя, Рафаил, больше не преследовать меня, – недовольно проговорила Кейла, кутаясь в шерстяную накидку. Ее бил озноб. – И в твоих подачках я не нуждаюсь!

– О чем ты говоришь, милая! Я же люблю тебя! – с обидой в голосе воскликнул Рафаил. – Ты же моя жена!

– Не затевай сызнова этот разговор, – сердито предупредила Кейла. – Когда-то я была твоей, однако ныне я уже не твоя!

– Сфенкел мертв. Отныне ты свободна! – Рафаил приблизился к Кейле и нежно взял ее за плечи. – Почему ты отталкиваешь меня? Неужели ты намерена и мертвому Сфенкелу хранить верность?

– Уходи, Рафаил! – Кейла передернула плечами и отвернулась. – Я хочу спать.

– А я хочу понять, на что ты надеешься, глупая? – Рафаил уселся на стул, всем своим видом показывая, что так просто он не уйдет. – Я хочу понять, что с тобой происходит, милая? После того как ты побывала в наложницах у Святослава и забеременела от Сфенкела, ты словно переродилась! Кейла, я порой тебя просто не узнаю! Внешне ты все та же, но душа твоя из белой превратилась в черную. Вспомни, Кейла, что русы сделали с государством хазар! Сколько наших соплеменников мыкаются в рабстве у печенегов, в Хорезме и на Руси! Ты должна ненавидеть русов лютой ненавистью, а ты водишь дружбу с племянницей Святослава и с ее братьями. Как это понимать?..

– А никак не понимай, Рафаил, – безразличным голосом ответила Кейла. – Уходи! Тебе тоже пора спать.

– Пойми же, глупая, войско Святослава обречено на гибель! – начал терять терпение Рафаил. – В Доростоле вот-вот начнется голод, русы уже едят собак и ворон. У Святослава слишком мало сил, чтобы разбить ромеев в открытом поле. Пересидеть беду за стенами Доростола Святослав тоже не сможет из-за острой нехватки продовольствия. К тому же не все здешние болгары согласны и дальше терпеть тяготы осады. За спиной у Святослава зреет измена, а он и не догадывается об этом!

Кейла вздрогнула и посмотрела на Рафаила долгим взглядом.

– И что ты предлагаешь мне, муж мой? – спросила она со странной полуусмешкой на своих красивых устах.

– Нам нужно бежать отсюда, милая, – ответил Рафаил.

– Кому это нам?

– Тебе и мне.

– А как же Калокир?

– Его судьба мне неинтересна!

– Городские ворота охраняются днем и ночью, в гавани тоже сутки напролет дежурит стража, – промолвила Кейла, не спуская с Рафаила пристального взгляда. – Как мы сможем выйти из города?

Рафаил приблизился вплотную к Кейле и зашептал ей прямо в лицо:

– В Доростоле имеется потайной подземный ход. Об этом знают очень немногие. Я знаю кое-кого из заговорщиков, они-то и показали мне этот тайный ход из города.

– Значит, заговор действительно существует? – от волнения Кейла перешла на родной хазарский язык.

– Да! – Рафаил тоже заговорил по-хазарски. – Кое-кто из боляр намерен ночью впустить в Доростол ромейское войско, при условии что Цимисхий не станет разрушать город и обращать болгар в рабство.

– Заговорщики уже ведут переговоры с Цимисхием? – прошептала Кейла, обняв Рафаила за шею.

– Их человек позавчера ночью ушел в стан ромеев и пока еще не вернулся обратно, – прошептал в ответ Рафаил, потянувшись губами к устам Кейлы.

Кейла покорно отдалась этому поцелую.

Ощутив вкус губ любимой женщины, Рафаил возжелал большего. Он принялся стаскивать с Кейлы одежды, шепча ей о своих душевных муках и огне любви, сжигающем его сердце. Кейла не сопротивлялась, но в ее покорности было что-то нарочитое, словно она уступала капризу ребенка, дабы завоевать его доверие. Рафаил, захваченный пылом страсти на ложе с той, которую он безмерно любил, был немного не в себе. Кейла задавала Рафаилу какие-то вопросы, он отвечал на них, не задумываясь и не вникая в их суть. Рафаилу казалось, что Кейла теперь с ним заодно, что дурман, пленивший ее разум, наконец-то рассеялся и она готова бежать с ним из этого города и этой страны.

Из покоев Кейлы Рафаил ушел далеко за полночь. Он ушел счастливый и окрыленный надеждой на возрождение былых близких отношений с Кейлой.

Кейла же после ухода Рафаила осталась лежать на смятой постели угрюмая и опустошенная, ее лицо горело от поцелуев того, кого она когда-то любила и кто теперь был ей безразличен. Кейла пыталась разобраться в себе самой, примеряя к своим мыслям и поступкам логику Рафаила. Исходя из этой логики, Кейла предала свою семью, своего истинного мужа, свой народ и все из-за любви к человеку из враждебного хазарам племени! Она ждет ребенка от этого человека и не представляет себе дальнейшую жизнь без него! Русы лишили Кейлу родины, но она тем не менее не желает поражения войску Святослава. Кейла не желает гибели Харальду и Тюре, поэтому с утра ей нужно встретиться со Святославом и рассказать ему о заговоре болгарских вельмож. Но при этом Кейла не желала зла и Рафаилу, который искренне ее любит.

Кейла не спала почти всю ночь, ворочаясь на постели и терзаясь мыслями о том, как ей предупредить Святослава о заговоре и не упоминать при этом о Рафаиле. Жертвовать Рафаилом Кейла не хотела ни при каких обстоятельствах! Вместе с тем Кейла понимала, если Святослав распутает все нити заговора, то под его карающий меч непременно угодит и Рафаил. В такой ситуации Кейла видела один выход: Рафаил должен поскорее покинуть Доростол. Но как его заставить это сделать?

Утро нового дня Кейла встретила невыспавшейся и одолеваемой самыми мрачными мыслями. Гудение боевых труб, доносившееся из-за стен цитадели, возвестило Кейлу о том, что русское войско опять двинулось на вылазку.

Служанка Милена, помогавшая Кейле одеваться и заплетавшая ей косы, видимо, сумела подсмотреть за ночным приключением своей госпожи, так как она позволила себе отпускать острые намеки при виде разорванной исподней сорочицы Кейлы, а также разглядывая синяки у нее на плечах и бедрах. Рафаил в порыве страсти тискал Кейлу уж слишком сильно!

Кейла прогнала служанку с глаз долой. Пожевав принесенных Рафаилом сушеных абрикосов и выпив немного квасу, Кейла отправилась к Тюре, надеясь, что та поможет ей дельным советом. В дворцовом переходе Кейла неожиданно столкнулась с Регнвальдом.

Регнвальд поприветствовал хазаринку, с которой он был в дружеских отношениях, и поинтересовался о причине ее столь унылого вида.

– Мне приснился дурной сон, – сказала Кейла и попыталась улыбнуться. – Только и всего.

– Бывает, что через сны боги предупреждают нас о грядущих невзгодах, – заметил Регнвальд. – Жрец Ходимир умеет угадывать грядущее через сновидения. Хочешь, я сведу тебя с ним?

Регнвальд мягко взял хазаринку за руку.

– Лучше я тебе расскажу свой сон, Регнвальд, – промолвила Кейла неожиданно для себя самой. – Мне приснилось, что враги ночью проникли в Доростол через подземный ход. Ромеи поджигали дома, убивали всех подряд, взрослых и детей. Мы с Тюрой метались среди пожаров и развернувшейся на городских улицах кровавой битвы. Мы искали спасения, но кругом была смерть. Я пробудилась в ужасе, вся мокрая от пота! Мне и сейчас страшно, Регнвальд.

В глазах Регнвальда появилось беспокойство.

– Какой зловещий сон, – медленно проговорил он.

– Имеется ли подземный выход из Доростола? – спросила Кейла, вцепившись в руку Регнвальда.

– Не знаю. – Регнвальд пожал широкими плечами. – Надо будет спросить у болгарских воевод.

– Обязательно спроси, Регнвальд! Сегодня же! – решительно вымолвила Кейла. – Вдруг этот сон вещий!

Расставшись с Регнвальдом, Кейла пришла к Тюре уже в более приподнятом настроении. Ей казалось, что если воины Святослава отыщут подземный ход из города и возьмут его под свою охрану, тогда у болгар-заговорщиков не будет возможности тайно общаться с Цимисхием. Заговорщики не смогут ударить в спину Святославу! Главное, чтобы этот потайной ход был найден!

Русичи возвратились из вылазки с победой, им удалось разграбить обоз с зерном, шедший к стану Цимисхия.

Воеводы поздравляли Святослава с удачей, в этой стычке у русичей никто не погиб, а ромеев полегло больше сотни.

И только Свенельд воздержался от восхвалений.

– Вспомни, князь, начиная эту войну, мы сражались за Болгарию, – сказал он, – потом мы воевали за города ромеев и их богатства, перейдя Балканский хребет. А ныне наше войско сражается за зерно и муку. Так стоит ли продолжать эту войну, княже?

Святослав ничего не ответил на это Свенельду, лишь наградил его недружелюбным взглядом. Упреки старого варяга становились Святославу все более в тягость.

* * *

По случаю удачной вылазки в покоях Святослава допоздна шумело пиршество, на котором кроме русских воевод было немало и болгарских вельмож. Если со съестными припасами в осажденном Доростоле день ото дня становилось все хуже, то виноградного вина здесь в каждом доме было полные погреба. Вкус этого хмельного напитка русичи уже успели оценить в полной мере!

В то время как Святослав и его старшие дружинники в хмельном угаре хором горланили песню о былинном богатыре Микуле Селяниновиче, Регнвальд подсаживался тут и там к имовитым болгарам и выспрашивал у них про подземный ход из города, существует ли такой?

Боляре либо недоумевающе пожимали плечами, либо говорили, что такого тайного хода нет, кто-то просто отшучивался… Только Гомза сказал Регнвальду, что он слышал о подземном ходе, но где именно он прокопан, не знает, ибо этот подземный коридор рыли почти сто лет тому назад.

Беседу Регнвальда с Гомзой случайно услышал Свенельд, который несмотря на поздний час приказал привести к нему городских старейшин. Дружинники Святослава живо доставили почтенных старцев во дворец.

– Как это понимать, уважаемые? – молвил старейшинам Свенельд. – За три месяца осады никто из вас не удосужился сообщить князю Святославу об имеющемся в Доростоле подземном ходе!

– Этот подземный коридор так и не был прокопан до конца, – ответил Свенельду самый старый из старейшин. – Это подземелье завершается тупиком. Вот по какой причине мы и не вспоминаем о нем.

Подозрительный Свенельд пожелал сам осмотреть заброшенное подземелье. Он взял с собой Регнвальда и десяток дружинников. Старейшина по имени Дончо привел Свенельда и его людей в ту часть городской цитадели, где стояли каменные амбары и большая ветряная мельница. В подвале мельницы и находился вход в подземный тоннель.

На другое утро Регнвальд встретился с Кейлой, чтобы успокоить ее.

– Подземный ход и впрямь существует, – сказал он, – но подземелье заканчивается тупиком, так как упирается в очень прочный каменный пласт. Землекопы, рывшие этот тоннель под городом, пытались пробиться через эту каменную толщу, но это оказалось им не под силу.

Кейла была озадачена. Если подземный ход заканчивается тупиком, тогда каким образом ушел в стан ромеев гонец от заговорщиков, о котором ей проговорился Рафаил? Или Рафаил лгал ей? Кейла не находила себе места, терзаемая этими вопросами.

Чтобы избавиться от своих сомнений, Кейла стала искать встречи с Рафаилом, но того нигде не было. Калокир сказал Кейле, что у Рафаила в городе появились друзья среди местной знати, у которых дочь на выданье. Вот Рафаил и зачастил в этот дом. Он порой и ночует там.

Кейла не поверила Калокиру. Ей показалось, что хитрый грек чего-то недоговаривает.

Рафаил объявился через три дня. Поздним вечером он сам пришел к Кейле и с таинственным видом сообщил ей, что по поручению Калокира отлучался из Доростола в стан ромеев.

От услышанного у Кейлы перехватило дыхание.

– Как ты сумел выбраться из города? – изумленно спросила она.

– Через подземный ход, – ответил Рафаил. – Я же рассказывал тебе о нем. Заговорщики предложили Калокиру стать посредником в их переговорах с Цимисхием. Калокир согласился, но сначала он захотел получить гарантии безопасности от самого Цимисхия.

– Что толкнуло Калокира на это предательство? – невольно вырвалось у Кейлы.

– Калокир уже не верит в победу Святослава над ромеями, – сказал Рафаил, – ведь русы заперты в Доростоле, как в мышеловке. Калокир намерен бежать из Доростола при первой же возможности. Я последую за ним и возьму тебя с собой, моя красавица. Мы с тобой совершенно случайные люди на этой войне. Нам совсем не место ни среди этих людей, ни среди этих опасностей!

Кейла была в отчаянии не столько от того, что оправдались ее худшие предчувствия, сколько от осознания, что ей все же придется пожертвовать Рафаилом, ибо умалчивать и дальше о заговоре она не собиралась.

Однако в последующие несколько дней между русичами и ромеями постоянно происходили ожесточенные сражения на равнине перед Доростолом. Ромеи пытались в очередной раз построить осадные башни и камнеметы, вновь поставить защитный частокол, но воины Святослава не позволяли им это сделать. Отбитые у врага доски, брусья и колья русичи уносили с собой в Доростол.

У Кейлы никак не получалось переговорить с Регнвальдом или увидеться со Святославом.

Однажды Кейла пришла в светлицу к Тюре и застала ту в слезах. На расспросы Кейлы Тюра поведала, что Калокир сидит в темнице по ее вине.

У Кейлы от изумления рот открылся сам собой.

– Калокир замыслил бежать из Доростола и звал меня с собой, – молвила Тюра. – Калокир говорил, что не может оставить меня в беде, что ежели ему не суждено отвратить гибель Святослава, то он хотя бы спасет меня в память о Сфандре, которую ему никогда не забыть. – Тюра вновь разрыдалась. – Я сказала Калокиру, что должна подумать над его словами, а когда он ушел, то я разыскала Харальда, чтобы посоветоваться с ним. А Харальд все передал Святославу. Князь без промедления заточил Калокира в темницу. Теперь Калокиру грозит смерть, а ведь он проявил столько заботы о нас с Харальдом, когда мы жили у него дома в Царьграде.

Кейла обняла рыдающую Тюру.

Вскоре пришел Харальд и рассказал, что Калокир, как выяснилось, хотел не просто скрыться из осажденного Доростола, но намеревался вступить в тайные переговоры с Цимисхием от имени изменников-болгар. Имена изменников уже известны, их тоже заточили в подземелье. Тайный подземный ход, которым пользовались заговорщики, тоже обнаружен гриднями Святослава.

– У Калокира есть слуга-хазарин, что сталось с ним? – поинтересовалась Кейла, стараясь не выдать свое волнение.

– Этот хазарин оказался на удивление прыток! – усмехнулся Харальд. – Он сумел бежать из города по подземному ходу.

Кейла облегченно вздохнула. Если бы с Рафаилом что-нибудь случилось, то это легло бы на ее совесть тяжким грузом.

* * *

Святослав допрашивал Калокира в присутствии Свенельда и Регнвальда.

Князь сидел на стуле с подлокотниками, на таких в Киеве обычно восседают судьи. Свенельд и Регнвальд сидели на скамье. Калокир стоял перед князем на каменном полу просторной светлицы спиной к дверям, возле которых застыли два гридня с мечами и копьями.

На дворе было начало июля.

В распахнутые окна вливались густые ароматы сочной листвы деревьев, смешанные с запахом прибитой дождем пыли. Дождь прошел над городом перед самым рассветом.

С Дуная веял прохладный ветерок, колыхавший белые занавески на окнах.

Калокир выглядел подавленным. Ночь, которую он провел в темнице, подействовала на него угнетающе. Длинные завитые волосы Калокира были спутаны, в них застряли тонкие сухие соломинки, то был след от жесткого ложа в подземелье. Роскошная туника-далматика, плотно облегающая статную фигуру Калокира, выглядела помятой.

– Так вот чем завершилась наша дружба, Калокир, – мрачно произнес Святослав. – Завершилась наша дружба твоей изменой! Значит, правы были те из моих бояр, кои говорили мне, что всякую дружбу ромеи измеряют получаемой через нее выгодой. Кончается выгода, тогда и дружба сходит на нет. Скажи, Калокир, чего наобещал тебе Цимисхий за твое предательство? Молчишь.

Калокир угрюмо смотрел себе под ноги.

– От тебя измены я никак не ожидал, Калокир, – продолжил Святослав, – поэтому пощады не жди. Жить тебе осталось до вечера. Труса и вора я еще могу простить, но изменника – никогда! Что можешь сказать в свое оправдание? Молви!

Калокир молчал, по-прежнему глядя в пол.

– Нечего ему сказать! – проворчал Свенельд. – Он же привык лгать и изворачиваться, а тут уж никак не извернешься!

– Тогда прощай, Калокир! – промолвил Святослав. – Уж не обессудь. За добро я тебе платил добром, за зло плачу злом.

Молчаливая стража увела Калокира обратно в темницу.

Весь день Калокир провел в молитвах, то отмеряя нервными шагами свое тесное узилище, то стоя на коленях под крошечным оконцем, откуда на него изливался горячий солнечный свет. То был свет последнего дня в его жизни!

В сумерках за Калокиром пришли те же молчаливые стражи и вывели его из душного подземелья на свежий воздух. Калокир был спокоен. Ему связали руки, набросили на голову мешок, посадили его на коня. Лошадиные копыта зацокали по мощенным камнем улицам Доростола. Калокира сопровождал всего один всадник.

Услышав скрип отворяемых городских ворот, Калокир сообразил, что его казнь, скорее всего, произойдет где-то за городом. Цокот копыт сменился глухим топотом по сухой примятой траве. Калокир напряг слух, ловя любые звуки в обступившей его тишине; изредка всхрапывал конь под ним, звякала уздечка. Спутник Калокира хранил зловещее молчание. От этого Калокиру становилось не по себе.

Ехали довольно долго. От сидения в седле со связанными спереди руками у Калокира заныла спина.

Наконец спутник Калокира остановил лошадей. Он помог греку сойти с коня на землю и сдернул мешок с его головы. Калокир изумленно хлопал глазами. Перед ним был Регнвальд! Юноша был в кольчуге, но без шлема.

Калокиру показалось это злой усмешкой Судьбы. Нить его жизни выпало оборвать не кому-нибудь, но сыну Сфандры, любовь к которой еще и теперь жила в сердце Калокира!

«Наверняка Регнвальд знает, что его мать была моей любовницей, потому-то он и вызвался стать моим палачом», – подумал Калокир.

Регнвальд вынул меч из ножен и велел Калокиру встать на колени.

Калокир подчинился.

Встав сбоку от Калокира, Регнвальд взял меч двумя руками и занес его для удара над своим левым плечом.

Калокир закрыл глаза. Вот он, последний миг его жизни!

Но удара не последовало.

Калокир открыл глаза и взглянул на Регнвальда. Тот глядел куда-то в сторону, воткнув меч в землю. Калокир встал на ноги и увидел несущегося к ним всадника с длинными развевающимися волосами. Всадник стремительно приближался. Вот он уже совсем близко. Уже видно, что это наездница в длинном белом платье с разрезами на бедрах, через которые сверкали розоватой наготой ее полусогнутые ноги.

– Тюра! – удивленно воскликнул Регнвальд, когда лихая наездница осадила разгоряченного коня прямо перед ним. – Ты зачем здесь?

Девушка спрыгнула с седла на землю и еле удержалась на ногах, путаясь в длинном платье. Выражение мучительной тревоги сменилось на ее лице, обрамленном светлыми растрепанными волосами, миной величайшей радости, когда она увидела живого Калокира.

– Хвала богам! Я успела вовремя! – облегченно выдохнула Тюра.

Подскочив к Регнвальду, Тюра вцепилась в него обеими руками и стала умолять его пощадить Калокира. В ее голосе было столько мольбы, она такими умоляющими глазами взирала в очи Регнвальду, что тот совсем растерялся. Регнвальд знал, что Тюра очень привязана к Калокиру за все то добро, какое он для нее сделал. Однако Регнвальд не мог и представить, что его двоюродная сестра отважится на такой отчаянный поступок.

– У меня повеление Святослава… – начал было Регнвальд неуверенным голосом.

Тюра не дала ему договорить.

– Вспомни, брат, под чьей заботой находились мы с Харальдом, живя в Царьграде, – молвила Тюра, хватая Регнвальда за руки. – Вспомни, приезжая в Киев, Калокир всегда привозил подарки твоей матери. А почему он это делал? Калокир обожал твою мать. И Сфандра любила его! Я это знаю совершенно точно. Одумайся, брат! Сфандра глядит теперь на тебя из царства Нави и роняет горькие слезы, видя, что ее сын собирается предать смерти любимого ею мужчину!

Регнвальд оттолкнул от себя Тюру и вложил меч в ножны.

– Будь по-твоему, сестра, – проворчал он. И глухо добавил, швырнув нож к ногам Тюры: – Сама освободишь этого изменника!

Вскочив на своего рыжего скакуна, Регнвальд погнал его рысью к виднеющимся вдалеке зубчатым стенам и башням Доростола. Он забрал с собой и гнедую лошадь, на которой вывез Калокира из города.

Взяв нож, Тюра разрезала путы на руках Калокира.

Грек стоял перед девушкой с поникшими плечами, сотрясаясь от рыданий. Ему было стыдно посмотреть Тюре в глаза.

Тюра на краткий миг прижалась к Калокиру, мягко коснувшись лбом его небритой щеки. Затем девушка подбежала к лошади и запрыгнула в седло. Гикнув звонким голосом, Тюра птицей полетела по равнине вдогонку за Регнвальдом, который уже растаял в стремительно сгущающемся мраке южной ночи.

Глава 12

«Мертвые срама не имут…»

Болгарских вельмож, устроивших заговор, Святослав отдал на суд болгарской дружины. Расправа была короткой и беспощадной. Болгары в гневе закидали изменников дротиками.

В стане ромеев, видимо, что-то стало известно о происходящих в Доростоле неурядицах, поскольку византийцы воспрянули духом и выстроились на равнине в боевой порядок, вызывая славян на битву. Святослав принял вызов. Обратив внимание, что Цимисхий расположил свое войско выгнутой дугой, чрезмерно усилив фланги, Святослав решил рассечь фалангу ромеев посередине, а затем стремительным ударом в тыл правого фланга добить врага. Лучшие конные отряды Цимисхия были собраны как раз здесь.

Пробивать центральные пешие шеренги ромейского войска Святослав поручил воеводе Икмору. Сам князь встал с конной дружиной на левом крыле, доверив правое крыло своего войска конному полку болгар во главе с воеводой Гомзой.

Битва началась.

Русичи отчаянно напирали в центре. Цимисхий раз за разом бросал в сечу фланговые конные полки, стремясь взять войско Святослава в клещи. Дабы вернее это сделать, ромейские полководцы по привычке начали растягивать свой боевой фронт, не очень заботясь о центре. Вскоре фаланга ромеев стала разрываться под напором русичей сразу в нескольких местах. Заткнуть бреши в боевых порядках было некем, так как все резервные отряды ромеев были оттянуты на фланги. Фронт ромейского войска начал рушиться на глазах!

Тревожно завыли ромейские трубы, призывая на помощь из стана Цимисхия всех, кто там еще оставался.

Вот русичи прорубились сквозь толщу ромейской фаланги, обратив врагов в бегство. Казалось, свершился перелом в сражении! Пешим русским полкам оставалось только выйти в тыл правого фланга ромеев, где находились «бессмертные» и катафрактарии во главе с магистром Склиром.

И тут случилось непредвиденное.

Икмор узрел на левом фланге ромейского войска пурпурный штандарт василевса с золотым двуглавым орлом. Он повел своих ратников туда, забыв о приказе Святослава. Размахивая мечом, Икмор стал пробиваться к Цимисхию, горя сильнейшим желанием своей рукой убить владыку ромейской державы. Телохранители Цимисхия стояли насмерть, сдерживая натиск славянской рати, но их было немного. Русичи уверенно одолевали ромеев. В Икмора вонзались стрелы, но он не обращал на них внимания, свирепо круша врагов мечом. Когда ему в бедро воткнулось вражеское копье, то Икмор обломил копейное древко и с железным наконечником в ноге продолжал сражаться.

До Цимисхия оставалось не более сорока шагов. Икмор выхватил дротик из руки сраженного им ромея и метнул его в василевса. Короткое копье просвистело рядом с головой Цимисхия и убило наповал императорского знаменосца. Пурпурный царский стяг повалился на землю.

Навстречу Икмору выехал верхом на белом коне храбрый военачальник Анемас, араб по рождению, сын критского эмира Абд-эль-Азиза, взятого в плен Никифором Фокой и перешедшего на службу к ромеям. Анемас преградил путь Икмору и сильным ударом двуручного меча отсек ему голову вместе с правой рукой, уже занесенной для очередного удара. Икмор упал. Русичи подхватили его тело и, заслоняясь щитами, стали отступать, удрученные гибелью своего доблестного воеводы.

Сражение продолжалось еще около трех часов, поскольку во фланговых отрядах славян далеко не сразу узнали о смерти Икмора. Святослав и Гомза со своими конными дружинами отразили все наскоки ромейской конницы. Только повальное откатывание назад расстроенных русских полков под натиском наемников Цимисхия вынудило Святослава завершить эту битву отступлением в Доростол. С обеих сторон было много убитых, но раненых было втрое больше.

В сумерках на равнине заполыхали погребальные костры. Русичи хоронили своих павших и среди них – воеводу Икмора, сына Энунда, считавшегося по храбрости и воинскому умению вторым после Святослава.

Уже глубокой ночью в покоях Святослава собрались предводители русского войска. Нужно было решить, что делать дальше?

– Ествы у нас осталось дней на шесть, не больше, – сообщил собравшимся Свенельд. – Лошадей и вовсе кормить нечем. Число убитых ратников к сегодняшнему дню перевалило за десять тысяч человек. Израненных ратников у нас более семи тысяч, из них половина тоже обречена на смерть, ибо надлежащего ухода за ними нету. Помощи нам ждать неоткуда, братья.

– Чего ты тоску нагоняешь, воевода! – Ростичар бросил на Свенельда сердитый взгляд. – У ромеев раненых тоже полным-полно, а убитых еще больше, чем у нас. Токмо от моего меча в последней сече пала дюжина ромеев! А Икмор, полагаю, еще больше врагов накромсал!

– Мне ведомо, Ростичар, что меч у тебя быстрый, – спокойно промолвил Свенельд. – А Икмор мог нагнать страху на любого врага хоть с мечом в руке, хоть с секирой. Вот токмо ушел от нас Икмор в царство Нави и храбрость свою с собой унес.

– Гибель Икмора, несомненно, большая утрата для нашего войска, – сказал боярин Ставр, – но не склоняться же из-за этого перед Цимисхием!

– Об этом никто и не говорит, – подал голос Акун Белобородый. – Надо сажать войско на ладьи и отчаливать отсюда, покуда ромеи раны зализывают. Соберем на Руси новое войско, вот тогда и расквитаемся с Цимисхием за все наши обиды!

– Еще чего! – гневно воскликнул Ростичар. – После стольких жертв отдать ромеям Доростол! Думай, что молвишь, Акун.

– А войско чем кормить, храбрец? – накинулся Акун на Ростичара. – В Доростоле уже все собаки съедены, все голуби и вороны переловлены. Ратники уже крапиву едят вместо хлеба.

– Вот разобьем ромеев и обогатимся не токмо златом и рабами, но и съестными припасами, – вставил воинственный Ставр. – У ромеев всякой пищи навалом!

– У нас не сегодня-завтра воины от голода падать начнут, до сечи ли тут! – сказал боярин Богумир.

Спор воевод грозил перейти в шумную перепалку, но тут вмешался Святослав.

Князь расправил широкие плечи и медленно прошелся по светлице от скамей, на которых восседали бояре, до узких окон, утонувших в толще дворцовой стены. За разноцветными оконными стеклами уже погасли последние отблески вечерней зари. Темная июльская ночь поглотила Доростол и берега широкого Дуная. Так же темно и смутно было на душе у Святослава, это чувствовалось в его речи, обращенной к старшим дружинникам.

– Погибнет слава, которая шествовала за нашим войском везде и всюду, коль мы теперь позорно отступим перед ромеями, – молвил князь. – Братья, проникнемся же мужеством, завещанным нам предками, и выйдем завтра на сечу, помня, что мощь русов доселе была несокрушимой. Не пристало нам возвращаться на Русь, спасаясь бегством. Выбор у нас таков: либо победить и с честью вернуться домой, либо умереть со славой здесь, у стен Доростола. – Святослав ненадолго умолк, оглядев бородатые утомленные лица своих воевод, затем более уверенным голосом продолжил: – Братья, не посрамим земли Русской, но ляжем костьми, ибо мертвые срама не имут. Но ежели мы побежим от врага, то стыдом себя покроем. Станем крепко, братья! Я пойду впереди вас, коль голова моя падет, то вы уж промыслите дальше сами. Вот тогда я буду для вас и не владыка, и не советчик.

Святослав сел на стул и обвел долгим взглядом своих притихших бояр, словно ожидая от них возражений. Однако ни одного возражения не прозвучало. Даже всем недовольный Свенельд и тот молчал.

Наконец со скамьи поднялся боярин Ставр.

– Битва так битва, князь. Мы все пойдем за тобой!

– Где твоя голова, княже, там и наши головы! – воскликнул пылкий Ростичар.

– Тогда всем спать! – распорядился Святослав. – Завтра силы понадобятся.

* * *

Тюра пробудилась от гула боевых труб, которые звучали долго и настойчиво, созывая ратников на битву. Тюра вскочила с постели и подбежала к окну, выходившему на широкий дворцовый двор. Там было много всадников, облаченных в доспехи, со щитами и копьями в руках. Над островерхими шлемами дружинников покачивался багряно-черный княжеский стяг. Увидела Тюра и самого Святослава с красным щитом, на буланом коне, укрытом красным чепраком. Подле князя гарцевали верхом на лошадях все его воеводы, блистающие кольчугами и посеребренными шлемами.

Вот прозвучал короткий отрывистый сигнал боевого рога. И вся конная лавина с лязгом и цокотом копыт хлынула вслед за князем через распахнутые дворцовые ворота на узкие улицы Доростола.

Мощенный плитами двор опустел.

«Опять сражение! – подумала Тюра, торопливо натягивая на себя длинное льняное платье. – Похоже, конца этому не будет! И откуда токмо берутся силы у воинов Святослава?»

Тюра заплетала в косу свои длинные волосы, когда к ней в светлицу забежала взволнованная Кейла.

– Святослав повел рать на битву с ромеями, но молодшая дружина оставлена князем в Доростоле, – поведала хазаринка Тюре. При этом она не скрывала радости, зная, что ее любимый Харальд избежит сегодня смертельной опасности. – Я хочу подняться на городскую стену и посмотреть на сражение. Харальд сказал, что нынешняя битва станет решающей. Тюра, не хочешь пойти со мной?

– Почему Харальд так сказал? – спросила Тюра, надевая на голову узорное очелье с серебряными колтами у висков. – Что он имел в виду?

– Ты же знаешь, сколь плачевно положение русского войска, – печально вздохнула Кейла. – Вот Святослав и надумал окончить эту войну одним решительным ударом по ромейскому стану.

– О боги! – Тюра прижала ладони к щекам. – Это же безумие! Русичей же намного меньше, чем ромеев! Почто же Свенельд не вразумил Святослава?!

– Так ты пойдешь со мной на городскую стену? – вновь спросила Кейла, глядя на мечущуюся по комнате подругу.

– Конечно, пойду! – решительно промолвила Тюра, подпоясываясь тонким пояском.

Направляясь к выходу из дворца, подруги столкнулись с Харальдом, который был в военном облачении. По лицу Харальда было видно, что он сильно расстроен решением князя не брать на сегодняшнюю битву молодшую дружину. Узнав, что Тюра и Кейла собрались понаблюдать за сражением с городской стены, Харальд отправился вместе с ними.

Тюра шла торопливым шагом по укрытым густой тенью узким улицам Доростола, сердито поторапливая Кейлу, которая то и дело льнула к Харальду, то обнимая его, то целуя.

«Ныне, может, вся русская рать в сече поляжет, а у этой глупышки одна любовь на уме! – мысленно негодовала Тюра на Кейлу. – Рада-радешенька тому, что Харальд рядом с ней, а не на поле битвы!»

Однако и в душе Тюры острой занозой сидела сильнейшая тревога за дружинника Добровука, с которым ее связывали столь близкие отношения, что за глаза их все вокруг уже называли мужем и женой. Добровук состоял в старшей княжеской дружине, поэтому его сегодня ожидало множество опасностей. Тюра досадовала на то, что Добровук отправился на эту опаснейшую битву, даже не повидавшись с нею напоследок.

Харальд и две подруги поднялись на верхнюю площадку высокой воротной башни. Здесь уже толпились стражники, охранявшие южные городские ворота. Воины почтительно потеснились, уступая место возле бойниц княжескому гридню и его знатным спутницам.

Ниже, на заборолах городской стены, протянувшихся от Южной воротной башни к угловой Бычьей башне и к Северной воротной башне, собрались многие сотни горожан, в основном женщин и детей, а также те из раненых русичей, кто мог самостоятельно передвигаться. Все в сильнейшем волнении вглядывались в призрачную туманную даль, куда удалились русские конные и пешие полки, вместе с которыми ушли на битву и болгарские ратники.

Солнце, поднимаясь над горизонтом, постепенно рассеяло своими горячими лучами утренний сырой туман.

Людям, собравшимся на городской стене, открылась обширная желтая равнина, заполненная многочисленными воинскими отрядами, вытянутыми в длинные линии, блистающие на солнце остриями копий и железом доспехов. Русская рать была заметнее всего, поскольку она находилась ближе к стене Доростола. Над русскими полками реяли багряные стяги с черными эмблемами городов и славянских племен. Свое войско Святослав расположил в две линии, причем передовая линия русской рати, обращенная лицом к неприятелю, была вдвое длиннее и шире задней линии, где стояла вся болгарская пехота и несколько сотен русских конников.

Раскинутый на холме лагерь ромеев также хорошо просматривался с городской стены Доростола. Отряды Цимисхия, выходившие из-за лагерного частокола, выстраивались тоже двумя длинными линиями напротив войска Святослава. Численный перевес ромеев над славянами был таков, что их боевые порядки по фронту оказались длиннее на полмили по сравнению с боевыми шеренгами русичей.

– Почто Святослав не удлиняет свой ратный строй за счет второй боевой линии, ведь у него же есть время для этого? – обеспокоенно спросила Тюра, теребя брата за рукав рубахи. – Неужели князь не видит, что вражеские полчища нависают над его фланговыми полками?

– Не беспокойся, сестра, – сказал Харальд, – Святослав знает, что делает. Без второй боевой линии наступать на ромеев нельзя именно потому, что их намного больше, чем наших ратников. Ромеи непременно попытаются окружить войско Святослава. Тогда-то и понадобится вторая боевая линия, чтобы не дать врагам ударить в спину нашим ударным полкам.

Сказанное Харальдом Тюре вскоре подтвердилось в полной мере.

Едва пешие полки Святослава ринулись в атаку на фалангу ромеев, в это же время полководцы Цимисхия начали производить фланговые охваты русской рати своими конными отрядами. Под натиском пеших ратников Святослава фаланга ромеев все сильнее подавалась назад, выгибаясь гигантской дугой. Этот успех славян радовал всех, кто созерцал сражение с высоты городской стены Доростола. Однако обзор битвы вскоре затруднился, поскольку густая пыль, поднятая наступающей с флангов конницей ромеев, скрыла непроницаемой завесой русские полки и их стяги. По равнине растекался топот многих тысяч копыт. Две конные лавины ромеев, обходя с двух сторон наступающую русскую рать, соединились позади второй линии войска Святослава, завершив таким образом окружение всего русского войска.

Из-за пыльной завесы стоящим на воротной башне было не разобрать толком, что предпринимают русские и болгарские воеводы во второй боевой линии для отражения вражеского натиска.

– Ну вот, обступили враги рать Святослава отовсюду! – в отчаянии воскликнула Тюра, прижав руки к груди. – Что теперь будет?

Тюра взглянула на брата.

Харальд был совершенно спокоен.

– Окружить еще не значит разбить, сестра, – сказал он.

И вновь произнесенные Харальдом слова удивительным образом подтвердили разворачивающиеся на равнине события.

Передняя линия ромейского войска оказалась прорванной. Русичи, наступая, сошлись грудь в грудь со второй линией пехоты византийцев. Натиск конницы ромеев на тыловое охранение русской рати не привел к безусловному успеху и перелому в битве. Святослав, предвидя все это, заранее дал своим воеводам во второй линии точные указания, как действовать против конницы врага в полном окружении. Окруженные со всех сторон отрядами Цимисхия, русичи не только сохраняли боевой строй, но и уверенно вели наступление.

Пыль понемногу оседала и зоркие глаза Тюры наконец смогли увидеть то, во что она боялась поверить, но что действительно происходило на равнине, забитой сражающимися войсками. Окруженное русское войско, вытягиваясь огромным удлиненным овалом, не стояло на месте. Рать Святослава уверенно теснила вторую линию ромейской пехоты, продавливая ее прямо посередине. Шум сражения заметно отдалялся. Войско Святослава шаг за шагом приближалось к стану ромеев, все дальше и дальше удаляясь от спасительных стен Доростола.

Для Цимисхия это был самый черный день в его жизни. Поредевшее войско Святослава было похоже на израненного льва, окруженного сворой охотничьих псов, свирепость и выучка которых были бессильны перед страшными когтями и клыками могучего хищника.

Цимисхий со своей свитой находился во второй боевой линии ромейского войска. Когда эта боевая линия стала рассыпаться у него на глазах точно так же, как час назад развалилась под натиском русов передовая фаланга ромеев, в сердце василевса закрался трепет. Никаких свежих резервных отрядов под рукой у Цимисхия не было, все резервные силы были отданы им магистру Склиру для полного окружения русов.

Подле Цимисхия находились лишь «бессмертные», они-то и встали вокруг него живым заслоном.

Военачальник Анемас крикнул Цимисхию, что он сейчас принесет ему голову Святослава. Пришпорив коня, храбрец Анемас врубился в самую гущу конной русской дружины. Анемас действительно столкнулся в сече со Святославом и ранил копьем княжеского коня. Буланый жеребец осел на задние ноги. Невольно откинулся назад и Святослав. В этот миг Анемас рубанул князя мечом, целя ему в шею, но попал в ключицу. Анемас снова замахнулся мечом, но подоспевший Добровук ловко выбил клинок из его руки. Святослав, превозмогая боль, со всей силой вогнал свой меч в живот Анемасу. Тот стал валиться с коня, пытаясь выхватить из-за пояса кинжал. Дружинники Святослава скопом набросились на Анемаса, изрубив мечами его самого и пронзив копьями его коня.

Смерть Анемаса надломила мужество ромеев. Не слушая окриков военачальников, ромеи стали разбегаться кто куда, обнажая боевую линию. Цимисхию пришлось самому спасать положение. Василевс бросил в сражение «бессмертных» и всю свою свиту. Цимисхий метался с обнаженным мечом среди своих бегущих воинов, кому-то грозя, кого-то умоляя остановиться… Наемникам Цимисхий обещал золото, пытаясь вернуть их в битву, бегущих сотников василевс обещал сделать таксиархами, если те остановят наступление русов.

Однако помощь Цимисхию пришла с высоких небесных сфер.

Внезапно задувший сильнейший ветер поднял пыльные вихри, которые ослепили победоносные полки Святослава. Ветер был так силен, что легко валил человека наземь. Чтобы не упасть, воинам приходилось цепляться друг за друга или же крепко держаться за лошадей. Ветер выл и свистел, наполняя войска смятением и страхом. Эта гудящая песчаная буря вскоре сменилась сильным ливнем с грозой и молниями.

Битва разом прекратилась, поскольку кони впадали в неистовство, не слушаясь седоков, пешим же воинам было невозможно различить с трех шагов, кто перед ними, свой или враг. Непрерывно подавая сигналы трубами, русичи и ромеи разошлись в разные стороны. Святослав увел свои полки обратно в Доростол. Цимисхий собрал ромейские отряды в своем стане на холме.

Глава 13

Мирный договор

Буря безжалостно прошлась по ромейскому лагерю, повалив много шатров и палаток, распугав вьючных животных и даже обрушив несколько деревянных сторожевых башен. Сильные порывы ветра изорвали в клочья парчовую кровлю императорского шатра. В образовавшиеся огромные дыры пролилась дождевая вода, вымочив постель Цимисхия, его одежды и ковры.

Когда ураган стих и в ромейском стане был наведен порядок, Цимисхий собрал своих военачальников на совет.

Сначала Цимисхий разбранил Варду Склира и тех военачальников, которые с таким азартом окружали русское войско, что совсем позабыли обо всем на свете, в том числе и о василевсе, который едва не угодил под мечи и копья русов, самолично останавливая разбегающихся воинов. Затем Цимисхий с мрачным видом попенял Феодору Лалакону на то, что тот недавно уверял его в том, что русы сломлены духом и победить их теперь не составит большого труда.

– То, что войско Святослава редеет с каждым днем, это я вижу, – угрюмо молвил Цимисхий. – Однако даже поредевшее наполовину воинство русов сегодня выказало нам такую мощь и доблесть, что если бы не случилась буря, то русы несомненно пробились бы к нашему стану и опустошили бы его.

Военачальники хмуро молчали, ибо возразить им было нечего.

Упоминая погибшего Анемаса, Цимисхий продолжал распекать своих полководцев.

– Храбрейшие гибнут у меня на глазах, стараясь такой ценой исправить трусость и недомыслие тех предводителей, которые обожают посудачить о слабости русов, но в сече практически незаметны, – сказал василевс, хмуря брови. – На кого мне положиться в следующем сражении с русами? Анемас убит. Пал Иоанн Алакас. Погиб мой шурин Давид Куркуас. Убит храбрый Агапий… Во время ночной вылазки русы убили моего преданного слугу Аципофеодора, ворвавшись в мой шатер! Только чудо спасло меня тогда. Не засидись я допоздна в шатре у своего шурина, моя жизнь оборвалась бы еще в ту апрельскую ночь!

Совет в шатре василевса завершился ничем. Цимисхий излил на своих полководцев все свое раздражение и гнев, не желая слушать ни чьих-то оправданий, ни предложений по дальнейшему ведению войны. Выговорившись, Цимисхий немного успокоился. На него вдруг навалилась усталость и какое-то удручающее безразличие.

Распустив военачальников, Цимисхий поужинал в мрачном одиночестве, заливая вином свое плохое настроение. Затем с тяжелой от хмеля головой Цимисхий лег спать, выставив вокруг лагеря двойные дозоры.

Евнух Петр несколько раз за ночь входил в шатер к спящему василевсу, слыша его невнятное бормотанье. Один раз Цимисхий сам окликнул евнуха, попросив воды.

Осушив чашу с водой, Цимисхий повалился на постель, негромко обронив:

– Это не война, а бойня! Вчера пал Иоанн Алакас, сегодня погиб Анемас, завтра мой черед…

Утром к Цимисхию, умывающемуся над бронзовым тазом, пришел все тот же евнух Петр.

– Повелитель, к тебе прибыли послы от князя Святослава, – с поклоном проговорил скопец.

Цимисхий вздрогнул и резко выпрямился.

– Чего хотят послы русов? Обменять пленных?

– Нет, повелитель. Русы пришли договариваться о мире.

Цимисхию показалось, что он ослышался.

– Что ты сказал, Петр? Повтори!

– Святослав хочет заключить с тобой мир, повелитель, – торжественно произнес евнух.

Цимисхий торопливо облачился в свой царский скарамангий, набросив сверху на плечи красный военный плащ. Слуги поставили в широком дверном проеме шатра походный царский трон. Цимисхий сел на него, положив себе на колени меч в позолоченных ножнах.

Весть о прибытии русских послов мигом облетела стан ромеев.

Военачальники гурьбой подвалили к царскому шатру, расположившись справа и слева от восседающего на троне Цимисхия. Телохранители василевса с трудом сдерживали огромную толпу воинов и младших военачальников, сбежавшуюся к шатру Цимисхия, чтобы своими глазами увидеть русов, пришедших выпрашивать мир у василевса ромеев.

Русское посольство возглавлял Свенельд.

К удивлению и неудовольствию ромейских военачальников, глава русского посольства заговорил с василевсом не как побежденный с победителем, но как равный с равным. Свенельд воздал должное храбрости и стойкости ромеев на поле битвы, добавив при этом, что только из уважения к столь достойному противнику князь Святослав предлагает Цимисхию следующие условия мира.

Затем Свенельд перечислил эти условия. После обмена пленными русское войско готово оставить Доростол, если василевс ромеев обязуется беспрепятственно пропустить ладьи Святослава к устью Дуная, выдав русичам на дорогу хлеба и заплатив отступное по двадцать серебряных монет на каждого русича.

Когда Свенельд умолк, а толмач перевел его слова на греческий, то среди ромейских военачальников раздался ропот, прерываемый негодующим фырканьем и смехом.

– Государь, это вопиющая наглость! – вскричал Варда Склир, выступив вперед. – Эти варвары еще смеют требовать с нас отступное, словно не они, а мы проиграли эту войну!

– Повелитель, вели гнать в шею этих послов! – поддержал Варду Склира его брат Константин. – В ближайшие дни наше войско возьмет Доростол штурмом, а наглые русы станут твоими рабами!

Цимисхий рявкнул зычным голосом на своих разошедшихся полководцев, напомнив им о вчерашней труднейшей битве и велев прикусить языки.

Среди водворившейся тишины Свенельд вновь обратился к Цимисхию:

– Ежели вы считаете нас побежденными, а себя победителями, тогда я прерываю эти переговоры. Встретимся завтра на поле битвы. Коль вы не хотите дать нам в обмен на Доростол то малое, что мы просим, значит, мы силой отнимем у вас все ваше достояние!

С горделиво поднятой головой Свенельд повернулся, делая вид, что уходит. То же самое сделали пятеро знатных русов, сопровождающие его.

– Подожди, друг мой! – окликнул Цимисхий Свенельда. – Не слушай моих приближенных. Все решения здесь принимаю я один.

– Что ж, это хорошо, когда разум одного властвует над спесивой надменностью многих, – миролюбиво промолвил Свенельд, вновь обернувшись к василевсу. – Эдак скорее можно договориться, не тратя времени на пустопорожние разговоры.

– Я принимаю условия Святослава, – сказал Цимисхий, грозно взглянув на своих военачальников, дабы пресечь их возможные негодующие реплики. – Эту войну пора заканчивать! Не стоит из-за какого-то городка на Дунае проливать столько крови и рвать давние дружеские связи между Византией и Русью.

– Чуть не забыл, государь, – извиняющимся тоном проговорил Свенельд. – Князь Святослав настаивает также на том, чтобы русские купцы торговали на землях ромеев, как и встарь, беспрепятственно и беспошлинно. Ведь это условие всегда оговаривалось особо во всех предыдущих договорах между ромеями и русичами.

– Да, мне это ведомо, – закивал головой Цимисхий. – Я согласен и с этим условием Святослава. Торговля с Русью весьма выгодна нам. Что-нибудь еще, друг мой?

– Это все, государь, – ответил Свенельд, склонив свою седую голову.

– Да будет мир! – воскликнул Цимисхий, встав с трона.

Эпилог

Отголоски этой большой войны дошли до кочевий орды Гилы поздней осенью. Люди хана Ковагюя продавали среди донских печенегов пленников и множество красивых вещей из золота и серебра, взятых ими на войне с ромеями. Сначала, по слухам, Святослав сильно примучил ромеев, потом в степь пришли известия, что василевс Цимисхий запер в какой-то дунайской крепости все русское войско.

Хан Куря в ту пору враждовал с ордой хана Туганя, мстя ему за свою давнюю обиду. Воины Кури сгоняли курени орды Цур с зимних пастбищ в прикубанских степях, а заодно отнимали скот и лошадей у родичей хана Туганя.

Во время одного из таких набегов батыры Кури поймали в степи одинокого всадника, который признался им, что разыскивает стойбища орды Гилы. Незнакомца привели к Куре, который, сидя у костра, попивал кумыс.

Куря сразу узнал незнакомца. Это был тот самый хазарин, который три года тому назад сговорил печенегов напасть на Киев. Из того набега Курю привезли чуть живого.

– Чем порадуешь, хазарин? – неприветливо проговорил Куря, согревая озябшие руки над пламенем костра. – Куда путь держишь?

– Тебя ищу, славный хан. – Рафаил словно не замечал неприветливости Кури. – Хочу порадовать тебя доброй вестью! Война на Дунае закончилась.

– Какое мне дело до этой войны! – проворчал Куря.

– Святослав загрузил золотом и паволоками свои ладьи, а войска у него осталось мало… – Рафаил многозначительно умолк. – Дорога в Киев одна вверх по Днепру, а на Днепре – пороги.

– Я понял твой намек, хазарин. – Куря слегка прищурил свой единственный глаз. – Ты предлагаешь мне подстеречь дружину Святослава возле волока, так?

– Кто умеет ждать, тот всегда дождется своего часа, – сказал Рафаил, присев на корточки возле костра. – Святослав везет в Киев несметную добычу. Однако, я полагаю, славный хан, тебя больше интересует голова Святослава.

– Какова твоя корысть в этом деле, хазарин? – Куря пристально взглянул на Рафаила.

– На русских ладьях находится пленная хазаринка, это моя жена, – не глядя на хана, промолвил Рафаил. – За то, что я привез тебе добрую весть, славный хан, пусть твои воины отобьют хазаринку у русов и передадут мне.

Куря задумчиво пошевелил густыми бровями. Внезапно из его груди вырвался короткий торжествующий смех.

– Ладно, хазарин! – скалясь щербатым ртом, произнес Куря. – Получишь ты свою хазаринку. Давай выпьем за успех этого дела!

Куря протянул Рафаилу небольшую круглую чашу с кумысом.

* * *

Из днепровских порогов самым опасным со стороны моря был Неясыть, как его прозвали славяне. В этом месте Днепр преодолевает каменистую гряду, которая запирает реку от берега до берега. Вода в этом пороге несется с огромной скоростью и падает отвесно со скалы.

Возле Неясыти все пристают к берегу и вытаскивают суда на сушу. Ладьи нужно тащить волоком по степи, этот волок тянется на целое поприще, почти пять греческих миль. Все прочие пороги можно было обойти по мелкой воде, не вытягивая ладьи на берег.

Печенеги в ожидании Святослава затаились как раз близ Неясытского порога.

Однако в ту осень ожидание Кури оказалось напрасным. Войско Святослава осталось на зимовку около дунайского устья, в местности под названием Белобережье. Это Свенельд посоветовал Святославу не идти через пороги, где может оказаться печенежская засада.

Сам Свенельд с конными полками двинулся к Киеву вдоль Южного Буга через земли славянского племени уличей.

После голодной зимовки ранней весной войско Святослава на ладьях двинулось вверх по Днепру. Святослав полагал, что печенеги, обычно зимующие на Дону и его притоках, не успеют добраться до порогов, когда снега только-только растают. Так оно и было. Все ханы зимовали близ теплого Хазарского моря. Все, кроме Кури, который всю зиму держал свою орду в холодной приднепровской степи в ожидании весенней оттепели, когда вскроется лед на Днепре и по высокой вешней воде направятся к отчему дому ладьи Святослава.

* * *

…Харальд и Добровук схватили Перегуда за левую руку и обрубок правой руки, поволокли его к спасительной реке.

На том месте, где упал Святослав, степняки еще размахивали саблями, добивая раненых русичей. Победный вой печенегов сливался с грозным шумом водопада на днепровском перекате.

Солнце скатилось в оранжевую дымку у далекого горизонта.

Брошенные на волоке ладьи горделиво вздымали над степными ковылями звериные головы, высеченные на носовых штевнях. Вокруг в беспорядке были раскиданы тюки, бочонки, корзины, щиты и копья; повсюду лежали убитые русичи в кольчугах и белых плащах, длинноволосые, с изможденными лицами.

Больше половины ратников полегли в сече с печенегами. Те из ладей, что удалось столкнуть в Днепр, преодолев длинный волок, дружинники веслами выгоняли на середину реки. Вслед ладьям из прибрежных ольховых зарослей летели печенежские стрелы.

Последней от берега отвалила красная ладья боярина Ставра. Судно было еще на мелководье, когда к нему подбежали Харальд и Добровук с Перегудом на руках. Напрягая последние силы, Харальд и Добровук перебросили израненного воеводу через борт на палубу. Сами проворно запрыгнули следом. Весла вспенили мутную речную воду. Покачиваясь с борта на борт, ладья устремилась вдогонку за остальными судами. В ее красный борт со стуком втыкались стрелы степняков.

Харальд обрывком веревки перетянул обрубок руки Перегуда, чтобы остановить кровотечение.

Перегуд рыдал и бился головой о палубу.

– Княже, прости! – причитал воевода. – Не смог я спасти тебя! Смерти я достоин! Убейте меня! Харальд, где твой меч? Добровук, прикончи меня! Куда же вы бежите, злыдни? Вернитесь! Нужно отбить тело князя у печенегов!..

– Угомонись, воевода! – Добровук схватил Перегуда за волосы. – Не отбить нам тело князя, мало нас. А степняков на берегу черным-черно!

– Ох, злыдни! Сучьи душонки! – не унимался Перегуд. – Как же мы в Киев вернемся без князя! Вот горе-то!..

Тело Перегуда сотрясалось от рыданий.

Ратники мрачно молчали, налегая на весла.

Харальд встретился взглядом с Добровуком, тот поспешно отвернулся, не в силах скрыть катившиеся из глаз слезы.

Страшная тяжесть случившегося несчастья легла на уцелевших дружинников Святослава вместе с неизгладимым стыдом за то, что они не вырвали у печенегов бездыханное тело своего князя.

Была весна 972 года.

Наталья Павлищева

Владимир Красно Солнышко. Огнем и мечом

Князь ВЛАДИМИР СВЯТОЙ, ВЛАДИМИР КРАСНО СОЛНЫШКО… Креститель Руси. Вся его жизнь – клубок противоречий. Рожденный рабыней-ключницей Малушей от князя Святослава, стал великим князем Руси, объединив под своей властью гораздо больше земель, чем смогли сделать его предки. Княгиня РОГНЕДА – дочь князя Полоцка Рогволода, вторая жена Владимира, родившая ему четверых сыновей, один из которых ЯРОСЛАВ, прозванный МУДРЫМ.

Владимир очень любил женщин и делал их несчастными. Он любил своих многочисленных сыновей и вполне заслужил ненависть некоторых из них. Хотел мира и вел жестокие войны. Убил брата Ярополка, не раз побеждал при помощи чьего-то предательства, но проиграл всего лишь одно сражение. Завоевал для Руси много новых земель и поставил по ее границам новые города. В народной памяти остался Красным Солнышком за ласковость и помощь нуждающимся. А еще как обладатель огромных гаремов по несколько сотен женщин в каждом и растлитель мужних жен и девиц. Он принес на Русь православие, заботился о распространении письменности, а сам был неграмотен. Был ярым язычником и превратился в истового христианина. Князь Владимир дал Руси ее первые границы и новую веру – ХРИСТИАНСТВО. Княгиня Рогнеда – одного из самых замечательных ее князей – Ярослава Мудрого, характер которого во многом сложился под влиянием матери.

Часть первая

Рогнеда

В угол полетел гребень, потом туда же отправилась попавшая под руку склянка со снадобьем для защиты нежной женской кожи от яркого солнца. Девки испуганно жались у двери, опасаясь за целостность своих голов – княгиня бушевала! Повод был – князь решил взять себе еще одну жену…

Княгиней Рогнеда стала меньше года назад, но все успели понять, кто в княжьем тереме хозяйка! Прошлая жизнь теперь казалась красавице такой далекой, а все в ней – происходившим с кем-то другим…

* * *

– Рогнеда! Рогнеда!

Княгиня разыскивала свою дочь. Мамки не углядели, и своенравная княжна куда-то убежала. Княжий двор в Полоцке не так велик, чтобы спрятаться, но Рогнеду никак не удавалось найти. Вдруг кто-то из холопов сказал, что видел княжну на крепостной стене. Княгиня поторопилась туда, гадая, что потянуло дочь так далеко.

Рогнеда действительно стояла на самом верху, глядя вдаль на Полоту, сливающую свою воду с Двиной. Она, казалось, не слышала ни криков, ни зова, ни сопения взбиравшейся на холм матери.

– Ты… как… здесь? – едва переводя дыхание, прохрипела княгиня.

Дочь только чуть повернула голову и вдруг поинтересовалась, протянув руку на полудень:

– Там Киев?

Княгиня некоторое время смотрела на лес, покрывавший холмы по ту сторону Двины, на растущий вокруг Нижнего замка посад, потом кивнула:

– Там… кажется…

Рогнеда снова спросила резким, чуть гортанным голосом:

– Киев больше Полоцка?

– Больше, – не понимая, к чему клонит дочь, согласилась княгиня.

– Я стану княгиней Киева! – заявила Рогнеда и, резко повернувшись, начала спускаться, не оглядываясь. Полоцкая княгиня смотрела вслед дочери, качая головой. Ей всего девять лет, откуда такие мысли?

Дочь совсем непохожа на мать, она удалась в отца. И не только большими серыми глазами, а прежде всего нравом – такая же горячая, своенравная и гордая. До заносчивости горда маленькая полоцкая княжна. С сестрами не дружит, да и как дружить, если те уже невесты, старшая даже сосватана. Рогнеда больше с братьями, которые смотрят снисходительно, но возятся с княжной, помогая осваивать нелегкую науку стрельбы из лука и езды на лошади. «К чему?» – дивилась мать, в ответ дочь только презрительно дергала плечиком. Отец довольно смеялся: пусть учится, может, пригодится.

Рогнеда пока тощий, голенастый жеребенок. Какой она станет? Сейчас хороши только большие серые глаза, да вот еще гордая стать уверенной в себе княжны. Княгиню успокаивала только мысль, что и красавцы лебеди рождаются уродцами, обычный цыпленок куда как симпатичней лебеденка. Но из цыпленка вырастет клуша-наседка, а лебедь станет диво-птицей!

Шли годы, Рогнеда действительно превратилась в красавицу. И даже была сосватана за киевского князя. Только судьба у нее оказалась иной.

* * *

Старый Рогволод хохотал:

– Ты только послушай, что предлагает этот щенок! Позови Рогнеду, пусть тоже послушает!

Рогнеда – гордость и надежда Рогволода. Полоцкий князь силен, очень силен, Полоцк не стоит под Киевом, даже с ним соперничает. И Новограда особо не признает, Полоцк сам по себе. Рогволод держит город и округу твердой рукой, дань имеет хорошую, семью немалую, дружину крепкую. Конечно, с киевской, может, и не сравнить, да только те не налезают, уважают Полоцк и его правителя.

Уважали. А вон нынче новоградский князь Владимир, младший брат киевского Ярополка, позвал княжну Рогнеду за себя! Это было невиданным нахальством. Красавица-княжна Рогнеда не так давно сосватана за киевского Ярополка Святославича, это было гордостью Рогволода. Он хорошо знал великого князя, тот будет во власти умной Рогнеды, а значит, никогда Киев не станет воевать Полоцк. Рогволод радовался готовящемуся браку.

И вдруг появился этот робичич Владимир! Он, конечно, тоже наследник Святослава, но в последнюю очередь. В Киеве беда – брат встал на брата. Что там произошло в лесу, когда князь Олег убил Люта Свенельдича, в Полоцке не знали, только это убийство привело к вражде братьев и гибели Олега. Князь погиб нелепо – удирая от дружинников Ярополка за спасительные стены Овруча, воины Олега устроили давку на крепостном мосту и потолкали друг дружку в ров. Вместе со многими столкнули и князя, позже его нашли со свернутой от падения шеей. Воевода Свенельд мог радоваться – Ярополк остался у власти один. Тот, конечно, горевал из-за смерти среднего брата, считая себя виновным, но претендовать на Киев больше некому, робичич Владимир не в счет.

Вот тогда Свенельд и предложил Рогволоду сосватать Рогнеду киевскому князю. Хотя Свенельд вскоре помер, все же был стар, но дело сделать успел. Рогволод никому не говорил о своей договоренности с киевским воеводой, полоцкий правитель вполне оценил умный ход своего сородича. Но пока Ярополк думал, куда девать привезенную ему когда-то отцом бывшую монахиню, невесть откуда объявился этот Владимир. Требует Рогнеду себе в жены.

Кто дает советы Владимиру? Верно, Добрыня, Владимир его племянник. Рогволод зубами скрипел – робичич и бывший ключник много о себе возомнили!

Рогнеда вошла в трапезную, привычно гордо неся свою красивую голову. Эта княжеская стать воспитывалась в ней с самых малых лет. Княжне внушали, что она лучших кровей, что она красавица. Так и было: породниться с Рогволодом женитьбой на Рогнеде мечтали многие, да только княжна меньше как за равного себе князя и не помышляла.

Рогволод показал дочери на дружинника князя Владимира:

– Рогнеда, новгородский князь Владимир сватает тебя за себя. Не хочешь ли за него замуж?

Рогнеда с изумлением смотрела не на огромного варяга, принесшего такую весть, а на отца. Почему он спрашивает, ведь она сосватана за Ярополка? Неужели киевский князь посмел отказаться от уговора?! Но глаза полоцкого князя открыто смеялись, и княжна поняла, что отец просто хочет поиздеваться над посланником. Она презрительно повела плечиком:

– За робичича? Нет, отец, разуть робичича не хочу! Я за Ярополка сватана, за него и хочу!

Рогволод был доволен ответом дочери, такой и ожидал. Пусть варяг увидит, что предложение его князька вызывает у Рогволодов только смех.

Варяг все понял как надо, он с усмешкой склонил голову и удалился. Князь фыркнул вслед:

– Пусть Владимир будет благодарен, что не выкинул его посланника за дверь как щенка! Робичич посмел просить в жены высокородную княжну!

Как расслышал варяг слова князя, произнесенные вполголоса, неизвестно, но у двери вдруг обернулся и покачал головой:

– Не пришлось бы, князь, плакать за свое бахвальство…

Варяга спасло только то, что Рогволод и остальные просто замерли от таких слов, а конь посланника стоял рядом с крыльцом. Полоцкий князь заскрипел зубами:

– Щенок! Тотчас же пошлю к Ярополку с известием о его наглости, пусть ответит братцу за обиду его невесты!

Сама Рогнеда тоже полыхала гневным румянцем. Вот еще, идти замуж вместо высокородного великого киевского князя за его брата, рожденного рабыней-ключницей! Не бывать тому! Даже если бы и не была сосватана за Ярополка, все равно Владимир не ровня, не пошла бы за такого.

Рогволод, кажется, понял мысли дочери, осторожно поинтересовался:

– А если бы еще не сосватал Ярополк, пошла бы?

Рогнеда гордо вскинула голову:

– За робичича даже в неволе не пошла бы!

Князь расхохотался:

– А он, говорят, хорош собой. Глаза синие-синие, как у бабки княгини Ольги, статен, высок…

– Ну и что?! Его мать ключница!

Добрыня выговаривал племяннику:

– К чему тебе нужна эта полоцкая гордячка?! Предупреждал ведь, что она за Ярополка сосватана! Дойдет же до брата…

Владимир храбрился:

– Ну и пусть!

Дядя ворчал на неразумную лихость новгородского князя не зря. Всем известна красота и надменность полоцкой княжны Рогнеды, как и то, что уже сосватана за киевского князя Ярополка. Обозвав робичичем, Рогнеда унизила Владимира сильно. Так обидно молодого князя дразнили в детстве братья Ярополк и Олег, подчеркивая, что его мать Малуша – простая ключница княгини Ольги. Владимиру обидно, но ведь проучили за дело! К чему перебегать дорогу старшему брату? Владимир, как щенок, получил по носу, но не скулит, а просто мотает головой, делая вид, что совсем не больно.

Все бы и ничего, да только оскорбленный самим сватовством Рогволод отправил гонца в Киев к Ярополку, рассказать о нелепой выходке его брата. Что теперь будет? По мысли полоцкого князя Ярополку жениться бы скорее на сосватанной Рогнеде, но киевский князь тянул, он едва успел похоронить погибшего брата Олега и маялся от дурных предчувствий.

В Киеве известие о выходке Владимира почему-то приняли с яростью. Больше всего возмущался княжий милостник Варяжко:

– Князь, ты должен наказать этого наглеца!

Ярополк, который настроен совсем не так решительно, слабо возражал:

– Да что он такого сделал? Рогнеда же ему отказала…

– То-то и оно, что ей пришлось отказывать! Князь, ты должен вступиться за честь своей невесты!

– А кто ее оскорблял?

Варяжке хотелось встряхнуть Ярополка изо всех сил, накричать на него, но что мог воевода против князя? Мог, конечно, но не все…

– Да он тебя оскорбил больше, чем ее!

В глазах киевского правителя вдруг блеснул огонек надежды:

– А может, он не знал, что я Рогнеду сосватал?

Возмутился уже и воевода Блуд:

– О твоем сватовстве к полоцкой княжне не знал только малый ребенок! Варяжко прав, князь, это оскорбление.

Как ни увиливал Ярополк, а Владимира решили наказать. После долгих препирательств с Варяжкой киевский князь отправил в Новгород гонца с требованием к брату немедля прибыть для разбирательства. Милостник нашептывал своему князю, что это хороший повод расправиться и с младшим братом тоже. Ярополк, еще не пришедший в себя после гибели Олега, слабо возражал, понимая, что советчики пересилят и Владимиру по приезде грозит гибель.

Но все пошло не так. Кто-то успел предупредить новгородского князя, а вернее, его дядю Добрыню о недовольстве Ярополка, и Владимир с женой Аллогией и маленьким сыном удрал за море к родственникам. Варяжко ворчал, что это сделал воевода Блуд, но не пойман – не вор, а разбираться с пристрастием Ярополк не стал.

Слаб киевский князь, ох как слаб! Не в отца пошел, его отец князь Святослав был куда как сильнее! Жаль только, погиб в самом расцвете сил. Бабка Ольга, хотя и женщина, но крепче своего внука была…

Ярополк вздохнул не без облегчения и продолжал жить как жил. Он согласился с требованием Рогволода сделать его дочь единственной княгиней, отправив куда-нибудь грекиню Наталью, привезенную еще князем Святославом сыну из Болгарии. Да вот только куда деть близкую ему по духу Наталью? Даже сам себе Ярополк не сознавался, что побаивается предстоящей женитьбы. То, что князь слышал о своей невесте, не обещало спокойной жизни. Ярополка уговорил на женитьбу на Рогнеде отчий воевода варяг Свенельд, сам бы он никогда на такое не решился. Свенельд объяснил, что, если князь хочет добрососедства с Полоцком, должен взять в жены дочь Рогволода. Ярополк осторожно поинтересовался:

– А без этой женитьбы никак нельзя?

В ответ Свенельд только сверкнул глазами.

Потом случилась беда с Лютом Свенельдичем, потом погиб Олег, умер сам варяжский воевода, казалось, про свадьбу можно и забыть, но нет, князю напомнили. Негоже отказываться от своих слов. Ярополк и сам понимал, что негоже, потому ждал этого события с обреченностью.

И вдруг как снег на голову: по первой воде из-за моря в Новгород вернулся Владимир! Да не один, а с большой подмогой!

* * *

Всю ночь над Новгородом бушевала гроза, пугая ильменцев ярким блеском молний и оглушительными раскатами грома. Водяной шквал до чистоты выхлестал пристани города, выбелил его мостовые. На княжьем дворе ветер повалил старую осину, видно, стояла, ожидая своего часа. Дождалась. Гроза унеслась на полудень, утащив за собой огромную черную тучу. Выглянувшее утром солнце сначала заставило сверкать все вокруг бесчисленным множеством капелек, но тут же их высушило. От его света на душе становилось весело.

Новгород встречал своего князя. Владимир после спешного бегства на Готланд возвращался с обновленной дружиной. Он отсутствовал не так уж долго – только зиму. Новгородцы любили этого князя, пусть и робичича, но достаточно разумного и сильного. Ему очень хотелось сделать Новгород старшим из русских городов, новгородцам хотелось того же. И, конечно, они не собирались сражаться со своим князем за далекого и чужого киевского Ярополка, которому Владимир еще и имел право мстить за гибель брата Олега. Самим новгородцам далекие распри киевских братьев-князей были бы мало интересны, если бы не касались напрямую их собственного Владимира, тоже брата киевлян.

Новгородские посадники Ярополка проявили благоразумие, когда Владимир велел позвать их, покорно пришли и слушали, что скажет.

– Сейчас вон поедете к брату моему Ярополку в Киев. Скажете, что идет на него Владимир, чтоб выстраивался к бою со мной!

Добрыня хмыкнул в усы, ишь ты, подражает своему отцу Святославу! Тот всегда предупреждал врага: «Иду на Вы!» Княгиня Ольга, помнится, пеняла сыну, что враг заранее подготовится. Сын объяснял: предупреждаю перед самым сражением, чтобы и сил достаточно скопить уже не мог, и дрожь в коленках появилась. Такие слова от Владимира означали, что он совсем скоро двинется на Киев.

Посадников упрашивать не пришлось, быстро покинули Новгород и уплыли к своему князю Ярополку.

Новгородцы Владимира поддержали, им давно не давал покоя днепровский город. А еще Полоцк. Этот град твердо стоял на торговом пути, мешая Новгороду и оттягивая значительную часть доходов от гостей со всех сторон. Полоцк больше Новгорода, крепче него и там сидит сильный князь Рогволод. За дружбу с Рогволодом готов был побороться киевский Ярополк. К кому склонится Полоцк, тому сильная поддержка будет. Добрыня упредил о том воспитанника. Князь усмехнулся:

– Помню. У Ярополка был Свенельд, этот хитрый лис еще до смерти был в сговоре с Рогволодом. Если сдружатся, тяжело нам будет…

Глаза Владимира вдруг лукаво блеснули:

– А Рогволод передо мной виноват!

– В чем? – Добрыня уже понимал, что сейчас ответит племянник.

– Отказал мне в своей дочери! Накажем?

Добрыня вздохнул: выбора все равно не было, в Новгороде долго не просидишь, не ты пойдешь на Киев, так киевляне придут к тебе. А оскорбленный Рогволод поможет…

Оставалось опередить.

* * *

К Полоцку новгородцы подошли уже через несколько дней. Шум и гам наполнили окрестности, но сразу войти в город князю Владимиру не удалось, и Верхний и Нижний замки закрылись, люди из Заполотья бежали кто куда. Сам Рогволод вышел с верной ему частью навстречу Владимиру, хорошо понимая, что сражаться на улицах города не годится. Когда князь увидел, какое войско сумели собрать Владимир с Добрыней, он понял – противостоять полное безумие, но выбора уже не оставалось. Бой был коротким, но тяжелым, оба сына Рогволода пали, сам он с остатками дружины бежал за стены Полоцка. Только и они долго не продержались.

Новгородцы были готовы к нападению, а вот полочане нет. И все же отбивались. Лучники с городских стен производили огромные опустошения в рядах наступавших. Хороший стрелок выпускал одну стрелу за другой, лишь бы их хватило. В неприятельских толпах чуть не каждая находила цель. От спущенной с тугой тетивы стрелы за сто пятьдесят шагов не спасала и кольчуга, ведь стрела пробивала даже дубовую доску.

Дружина Владимира взяла Полоцк быстро, хотя и понесла заметные потери. Уже слышавшие об ответе своей гордой княжны полочане хорошо понимали, что пощады от варягов Владимира не будет, потому бились до последнего. И все же Добрыне удалось справиться и с дружиной Рогволода, и с жителями города. В самом Полоцке нашлось немало тех, кто совсем не собирался воевать с Владимиром ради Рогволода, город разделился и потому проиграл.

Владимир быстрым шагом вошел в трапезную, где ожидал своей участи князь Полоцка с семейством. Сам Рогволод стоял связанный, мать Рогнеды и княжна жались к нему, испуганно глядя на рослых варягов, довольно хохочущих над своими же сальными шуточками. Княжна подняла глаза на того, которого совсем недавно презрительно именовала робичичем и от кого сейчас полностью зависела. Сердце девушки встрепенулось. Князь действительно был хорош собой. Высок, строен, брови над синими глазами вразлет, румянец на щеках, но больше всего Рогнеду поразили ярко-красные чувственные губы. Она вдруг с ужасом подумала, что если бы он сам пришел свататься, то неизвестно, каким был бы ее ответ. Княжна никогда не видела Ярополка, но хорошо знала, что тот совсем не так хорош собой. Но дело сделано: она отказала, оскорбив, теперь Владимир просто убьет всех Рогволодовичей по праву победителя. Или отдаст женщин вот этим варягам, тоже по праву.

Князь остановился посреди трапезной, оглядывая семью своего противника. Старый Рогволод ранен, он отбивался от наседавших варягов даже в тереме, оба сына погибли. Но все трое держались гордо и независимо, понимая, что их не пощадят, княгиня стояла, вцепившись в рукав мужа, едва живая от страха. Рогнеда высоко вскинула красивую непокорную голову. Ее серые глаза встретились с синими княжьими. Вызов девичьих глаз, казалось, заставил Владимира остановиться. А сзади за ним уже вошел Добрыня, глянул на Рогнеду, на своего воспитанника и, усмехнувшись, принялся что-то говорить князю вполголоса. Тот, слушая, пристально разглядывал княжну, потом его глаза стали насмешливыми, Владимир кивнул и велел отвести Рогволодов и Рогнеду в ложницу. Варяги приказу князя, видно, подивились, но подчинились.

В ложницу Владимир вошел почти вслед за ними, сзади верный Добрыня.

– Ну что, князь, и теперь не отдашь за меня свою дочь? – посмеялся Владимир.

Рогволод заскрипел зубами:

– Ты победитель, все равно сделаешь, как пожелаешь…

Тот довольно кивнул:

– Верно! А я желаю, чтоб она была моей… Да только теперь не женой. Просто возьму.

Рогволод рванул связывавшие путы, но те были крепкими. И на помощь прийти некому. Добрыня вдруг подошел к нему сзади и тронул веревки. Рогволод понадеялся, что освободит, но дядя князя только убедился в прочности и посмеялся:

– Не захотел отдать добром, так смотри. Давай, Владимир, бери ее прямо здесь.

Рычавшего от злости Рогволода удержало только то, что путы варяги повязали хитро – связав сзади руки, перекинули веревку вокруг шеи и снова опустили к рукам. Любая попытка освободить руки приводила к тому, что князь начинал задыхаться. Но он все равно бросился на Владимира и упал через подставленную Добрыней ногу. Тот захохотал:

– Что ж ты, князь, не бережешь свою дочь? Сейчас она станет наложницей робичича… А может, ее отдать прямо дружине? – Довольный собственной выходкой, дядя Владимира добавил: – Нет, это успеется, это потом…

Сама Рогнеда закричала, забилась:

– Не-ет! Не-е-ет!

Лицо Владимира перекосила злость:

– Не хотела меня разуть? Не надо, станешь разувать моих гридей. Всех! По очереди! Только сначала я попробую княжьего тела… – Тонкая вышитая рубаха Рогнеды затрещала под сильными руками Владимира.

Княгиня упала, не выдержав вида издевательства над дочерью. Рогволод рычал, как раненый зверь, катаясь по полу. Добрыня едва удерживал его, даже связанного.

Потом их увели из ложницы, а Рогнеда осталась лежать. Ей было уже все равно, княжна точно знала, что умрет, как только первый дружинник коснется ее тела. Но Владимир ушел не сразу, склонился над ней:

– Пошла бы за меня добром, была бы княгиней…

Рогнеда прошептала:

– Я княжна… – и отвернулась, закусив губу.

Владимир снова рассвирепел:

– А я сын Великого князя Святослава и рабыни! Только я сам буду Великим князем, а ты!..

Махнув рукой, князь выскочил вон, грохнув дверью. Рогнеда осталась лежать, горько рыдая над своей судьбой. Ее никто не тронул до самого вечера, напротив, принесли воды, еды, свечи. Девушка умылась и снова легла, закутавшись в меховую накидку, хотя в ложнице было довольно жарко. Долго лежала, вздрагивая от каждого звука, не заметила, как заснула. Проснулась от прикосновения к плечу. Ее подбросило от ужаса: пришли! Сейчас отведут варягам на потеху!

Но это оказался сам князь, причем один и явно ложился спать рядом с Рогнедой!

Девушка бросилась к стене, прижала к себе накидку, закрываясь по самые глаза. Владимир рассмеялся:

– Я слышал, что ты храбрая, а ты трусиха! Иди сюда… – Князь потянул мех вместе со скрывавшейся за ним княжной, улыбаясь, выдернул завесу из ее рук и бросил на пол. Рогнеда сопротивлялась, сначала это возбуждало Владимира, но постепенно ее несговорчивость начала злить, глаза из синих стали серыми с металлическим отливом. Он снова взял ее силой и был груб. Потом отвернулся и заснул как ни в чем не бывало. А княжна тихо проплакала почти до утра. Таким ли виделось брачное ложе в девичьих мечтах?

Добрыня не мог понять племянника:

– Ты звал Рогнеду в жены, она отказала. Презрительно отказала. Ты взял ее по праву победителя. Почему теперь надо заботиться о ее чести? Хочешь, прикажу, чтоб убрали эту гордячку отсюда совсем, если она тебе покоя не дает? Ну, не станем отдавать дружине, выдадим замуж… за смерда какого-нибудь. – Дядя расхохотался, довольный своей выдумкой. – А верно, Владимир, давай ее выдадим замуж за смерда? И полюбуемся, как станет свиней кормить на скотном дворе.

Но Владимиру это было не по нутру. Разозлившись на очередное оскорбление Рогволода, он велел казнить всю семью, оставив в живых только Рогнеду. И теперь раздумывал, что делать с самой княжной. Если честно, Рогнеда сразу запала в душу князя, ее сопротивление по ночам только усиливало эту привязанность, хотелось ласкать юную женщину всякий вечер, утром видеть ее испуганные серые глаза и чувствовать, как трепещет красивое тело, невольно отвечая на горячие ласки. Владимир влюбился. Когда Добрыня это понял, то не расхохотался по варяжской привычке, а внимательно посмотрел на племянника и посоветовал:

– Возьми с собой. Объяви женой, пусть сыновей рожает. Она красивая, дети будут крепкие.

Глаза Владимира довольно заблестели: дядя высказал то, чего ему самому больше всего хотелось.

Утром он, сладко потянувшись, объявил невольнице:

– Я в Новгород ухожу, пора!

Та застыла, чуть дыша: вот оно!

– А… я?

Князь покосился хитрым синим глазом:

– Что ты? Ты со мной. Или не люб? Ежели люб, то станешь женой, а нет, так оставайся здесь… Только с кем? Твоих давно в живых нет, здесь варяги хозяйничать станут.

– А… Ярополк? – осторожно поинтересовалась Рогнеда о своем женихе.

– Не твоя печаль! – отрезал Владимир, рывком вскакивая с ложа. Он стоял нагой и прекрасный. Рогнеда стыдливо отвернулась, но глазом косила, любуясь княжьим крепким телом, сильными руками и ногами… Тот, видно, заметил, захохотал, стягивая с нее накидку, какой всегда прикрывала свою наготу, провел трепетными пальцами по груди, животу и снова бросился к ней на ложе.

Рогнеда быстро понесла, какова же была ее радость, когда повитуха, смотревшая княгиню, объявила, что будут два сына! И хотя у Аллогии, жены Владимира, уже был сын Вышеслав, полочанка хорошо понимала, что, родив князю сразу двоих, станет особо дорога. Владимир и впрямь радовался известию, как ребенок, но ему было не до того. Князь не стал задерживаться в Новгороде, пошел на Киев, как и угрожал брату. Рогнеда отправилась вместе с мужем, несмотря на свое положение. Оставаться в Новгороде вместе с Аллогией, хотя и переставшей быть настоящей соперницей, ей не хотелось. Но и Аллогия поспешила следом. Владимир точно совсем забыл о первой жене, был весь поглощен новым ощущением князя-мстителя. Сначала мстил Рогволоду за унижение, теперь брату Ярополку за гибель другого брата, Олега. Нет, он совсем не любил Олега больше самого Ярополка, братья презирали робичича Владимира, и тот отвечал им неприязнью. Но одно дело не любить, совсем другое – убить. Князю казалось, что нет ничего хуже братоубийства. И Добрыня подначивал, зовя и зовя мстить Ярополку. Иногда Владимиру казалось, что дядю гораздо больше волнует захват власти в Киеве, чем сама месть.

На Киев двинулись ранним утром, нужно было много пройти, вовремя оказаться на волоках, а там еще путь по Днепру… Владимир вспоминал рассказы, слышанные еще в детстве о князе Олеге Вещем и его захвате Киева. На сей раз так не получится, брат Ярополк давно извещен о намерениях Владимира, сможет оказать достойное сопротивление. Это беспокоило самого князя, но не его воеводу Добрыню. Владимир дивился дяде – на что тот надеется? Конечно, у варяжской дружины, которая пришла с ними из-за моря, силы много, но они хороши в открытом бою, а Киев имеет прочные стены. А ну как братец не станет биться на поле, закроется и будет сидеть? Добрыня усмехался:

– Ну и пусть сидит, князь. А мы вокруг встанем и тоже подождем. Его свои же кияне тебе выдадут!

– Да у нас и дружины не хватит, чтоб весь Киев вместе с Горой окружить! А что толку в осаде, ежели в ней дыра?!

Добрыня махал рукой:

– Справимся, не страдай раньше времени.

Князь стоял на небольшом холме посреди просеки, наблюдая за тащившими ладьи лошадьми и варягами, переносившими остальной груз на своих плечах. Интересные люди варяги, воинственные и жестокие в бою, они умели быть чуткими друг к другу. Неудивительно: нельзя срываться на соседа, если месяцами сидишь с ним рядом на руме и от него нередко зависит твоя жизнь. Они любят золото, меха, женщин, но готовы все бросить хоть за борт, если нужно для дела. Бой для них главное. А еще своя воинская дружба. Варяг за варяга жизнь отдаст, не задумываясь, правда, сначала постарается вытрясти ее из врага. Может, потому они так сильны? Даже норманны, ходившие набегами на дальние земли, и то не столь едины, как варяжская дружина. Зная, что тебя не предадут и не оставят погибать, спасая свою шкуру, идти в бой спокойнее.

Будут ли когда у русичей такие дружины? Почему бы и нет? Воевать научиться – наука не хитрая, время и желание нужно, а силы и смекалки русичам не занимать. Только надо знать, ради чего бьешься. Варяги жизни другой не ведают, они живут морем и дружиной. А у русичей дома семьи, выкинуть мысли о которых не удается. Значит, надо брать в дружину не тех, кто вчера пахал или в кузне работал, а отдельных людей, чтоб также жили воинским братством.

От размышлений князя отвлекла обыкновенная ворона. Умнейшая птица, живет рядом с человеком, но ему не дается. Владимир заметил, что неподалеку ворона прилаживается стащить что-то из клади, которую бросили наземь. Сначала хотел спугнуть, но потом замер, приглядываясь. Птица долго смотрела на самого князя, видимо, понимая, что человек видит ее намерения. Тот не шевелился. Наконец, поверив, что Владимир не собирается мешать, ворона осторожно, бочком подскакала к мешку, снова постояла, наблюдая за окружающим, сделала еще скок и сунула голову в едва видную прореху. В следующий миг раздались одновременно хлопанье крыльев взлетающей птицы и крик дружинника, у которого та что-то украла. Князь расхохотался, сочувствуя пострадавшему:

– Что стащила-то?

Варяг сунул палец в прореху, потом развязал мешок и выругался:

– Вот зачем стащила?! К чему ей руна?

Владимир мгновенно стал серьезен:

– Ну-ка посмотри, какую руну утащила.

К ним, привлеченная шумом, подошла Рогнеда, остановилась, внимательно слушая.

Варяг уже сообразил, что своим нападением ворона что-то подсказала. Он перебрал все оставшиеся палочки и объявил:

– Руну беды, поражения… – не зная, как к этому относиться. Князь замер, а полочанка вдруг громко объявила:

– Это же хорошо! Теперь как ни кидай руны, поражения не видать! Ай да птица!

Немного погодя все знали о пропавшей руне, варяги довольно кивали головами, соглашаясь с княгиней. Предсказание вороны прибавило уверенности, дальше пошли легче.

Рогнеда, хотя и увязалась с Владимиром, особых забот ему не доставляла, легко переносила тяготы пути, спала где получалось, ела что давали. Добрыня усмехался: не жена, а золото! Но со строптивым нравом своей красавицы князь столкнулся сразу. Рогнеда не стала прятать волосы под женский плат, так и носила их распущенными, только перехватывала оберегом, и все, либо делала по-девичьи одну косу. Когда тот же Добрыня намекнул, что не мешало бы заплести две, дернула плечом:

– Косы заплетают на свадьбе!

Воевода покосился на князя, но тот усмехнулся:

– Не тронь ее, пусть ходит, как хочет.

Так и остались волосы Рогнеды лежать на плечах. И платья она предпочитала носить не совсем славянские, а все больше привезенные греками из Царьграда. Но и тут князь не возражал: наряды полочанки выигрышно подчеркивали ее фигуру – высокую грудь, тонкую талию и крутые бедра. Владимир не думал, что кому-то может не понравиться Рогнеда. Среди варягов таких не было, напротив, многие мечтали оказаться на месте князя по ночам. Он сам попросту терял голову, забывая обо всем на свете, когда медленно, с вожделением стягивал с красавицы-княжны платье, потом тонкую рубаху, оставляя нагой. В таком виде она была еще прекрасней! Но строптивый нрав не позволял Рогнеде даже после того отдаваться Владимиру сразу, взыгрывало что-то потаенное, и она сначала сопротивлялась. Это только сильнее разжигало страсть князя, Владимир уже не мыслил себе и одной ночи без непокорной красавицы.

* * *

С Владимиром из Новгорода отправилась не только новая жена, но и приемный сын Олав Трюггвасон. Вообще-то он считал приемной матерью Аллогию, – именно она помогла мальчику выпутаться из рабства, – но с легкостью поменял ее на Рогнеду.

Жизнь молодого Олава была и до встречи с Владимиром столь бурной, что ее событий хватило бы нескольких людей. Когда Астрид вышла замуж за конунга из рода Инглингов Трюггви, служивший Владимиру норвежец Сигурд Эйриксон радовался за сестру. Конунг правил в богатой области Вик, что обещало зажиточную жизнь. Но оказалось – рано обрадовался. Трюггви пришлось отстаивать свои земли не только от нападения чужих викингов, но и от своих собственных сородичей, чужое богатство всегда привлекательно. Когда родившийся у Астрид Олав был еще совсем маленьким, Трюггви погиб в бою со своим двоюродным братом Харальдом Серая Шкура. Мать, понимавшая, что спокойно жить с сыном ей теперь уже не дадут, отправила того к дальним родственникам в Швецию. Однако Торольв Вшивобородый, которому Астрид доверила своего ребенка, решил, что в Гардарике и мальчику, и ему самому будет гораздо лучше, и поплыл туда. По пути их драккар возле остова Эйсюсла попался разбойникам-эстам. Воспитатель маленького Олава погиб, а его самого продали в рабство, тяжелую судьбу разделил и сын Торольва Торгильс.

Сигурд обнаружил племянника совершенно случайно, когда собирал дань с чуди, в Эстланде. Заметив, что ребенок нимало не похож на остальных, да еще и разговаривает уж очень учтиво, Сигурд принялся его расспрашивать. Поняв, что перед ним сын сестры Астрид, норвежец дал себе слово выкупить мальчика за любую цену. Но хозяин, чуя большую выгоду, выжал из Сигурда все что мог, взял за Олава, как за взрослого, сильного челядина. Кроме того, эст уже сам полюбил разумного и красивого Олава, потому вообще долго отказывался вести речь о продаже. Все же под натиском Сигурда он сдался и продал обоих мальчиков: Олав отказывался уходить с дядей без своего друга по несчастью Торгильса.

В Новгороде Сигурд держал детей тайно, поскольку совсем не был уверен, что Владимир одобрит такую трату, да и само воспитание чужого наследника могло попросту поссорить новгородского князя с Харальдом Серая Шкура. Но шила в мешке не утаишь. Олаву было двенадцать, когда на новгородском торгу он встретил вооруженного эста. Неудивительно, но приглядевшись, мальчик вдруг понял, что за оружие перед ним. Эст держал в руках боевой топор Торольва! Олав, с трудом проглотив комок в горле, пошел следом за мужчиной.

Тот спокойно торговался, выбирая нужные ему товары, ни от кого не скрываясь. Эст надолго застрял у лотка со свежими калачиками, которыми торговала пухленькая вдовушка, так и стрелявшая глазками по сторонам. Казалось, для нее главным было не получение дохода от продажи товара, а привлечение внимания к собственным прелестям. Мужчина заигрывал с вдовушкой, и не без успеха, дело явно близилось к уходу с торга по обоюдному согласию, рука эста уже с вожделением поглаживала крутое бедро вдовушки, норовя забраться подальше, а губы под жесткими усами нашептывали в ушко что-то крамольное, отчего женщина хихикала и заливалась краской, но охальника не гнала, видно, нравилось… Олав подобрался ближе, не сводя глаз с топора, теперь у него не было сомнений, что это оружие кормильца. Мальчик уже справился с сильным волнением и теперь желал только одного – узнать, как попал в руки эста этот топор. Заметив интерес Олава к своему оружию, эст усмехнулся:

– Ну, чего таращишься, нравится?

Тот кивнул.

– Хороший топор, – довольно погладил рукоять оружия эст.

– Откуда он у тебя?

Эст подивился вопросу:

– Чего это? – но не удержался и принялся похваляться, как захватил Торольва и зарубил его собственным же топором, потому что тот был слишком стар для раба.

– Ты Клеркон? – голос Олава снова предательски дрогнул, произнося имя убийцы своего кормильца.

– Ну-у!.. – Эст не мог понять, чем вызван такой интерес мальчишки к оружию и к нему самому. Еще немного – и он просто ушел бы, отмахнувшись от Олава или наоборот, кликнул своих, и тогда мальчику пришлось бы туго. Но Олав вдруг протянул руку к топору:

– Дай посмотреть? – В ответ на резкое движение эста, защищающее топор, почти просительно добавил: – Хорошее оружие…

Клеркон, решивший, что мальчишка просто помешан на оружии, согласно захохотал:

– Хорошее! Тебе такого не видать, щенок!

Не обращая внимания на обидное слово, Олав снова тронул топор:

– Дай подержать…

Эст был доволен:

– На, только не урони!

Произошедшего после не мог предвидеть никто: взяв топор в руки, Олав вдруг резко замахнулся и… Клеркон упал с прорубленной головой. Хотя мальчишечьих сил было немного, действительно хорошее оружие и жажда мести помогли Олаву совершить убийство. Стоявшие вокруг замерли. Первой заверещала вдовушка, у которой отняли возможность славно провести вечер и ночь. На счастье мстителя, рядом не оказалось никого из друзей и просто соплеменников Клеркона, не то не видеть бы ему самому белого света.

Пока мстил, Олав не думал о том, что будет дальше, главным казалось именно это – отплатить за гибель кормильца. Но стоило эсту упасть замертво, как мальчик бросился удирать со всех ног. Вовремя, потому как опомнились и новгородцы, за убийство чужака в городе по головке не погладят. Но схватить Олава на самом торге не удалось, он добежал почти до двора своего дяди, когда встретил его самого.

– Что? Куда ты несешься? – изумился Сигурд, останавливая бегущего мальчика.

Олав смотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами:

– Я… я…

Тот схватил племянника за плечи, тряхнул, уже понимая, что случилось что-то серьезное:

– Что ты?

– Я… казнил убийцу Торольва! – наконец выпалил Олав.

Сигурд замер, соображая, что теперь делать. Он не стал интересоваться, как это произошло, как племянник узнал Клеркона – некогда было.

– Беги на двор к княгине! – приказал он мальчику.

Аллогия изумилась, увидев симпатичного норвежца, которого встречала рядом с Сигурдом. Тот едва переводил дыхание от бега, лицо мальчика раскраснелось, волосы растрепались. Но даже спросить не успела, Олав сам бросился в ноги княгине:

– Защити!

– От чего? – чуть подняла бровь та. – Кто тебя обижает?

Странно, юноша просит защиты у нее, слабой женщины, хотя и имеющей дружину, а ведь живет у Сигурда, который и сам не слаб. Неужели натворил что-то противное Сигурду? Тогда худо, вставать между этим мальчиком и княжьим сборщиком дани княгиня не собиралась, хотя мальчика и жаль, молод, хорош собой.

Олав низко опустил голову:

– Я убил эста Клеркона…

– Ой-ой, – сокрушилась Аллогия. Это было еще хуже: одно дело помирить княжьего слугу и его воспитанника, совсем другое – заступиться за убийство чужака. За это карали жестоко, в лучшем случае выплатой виры, в худшем – казнью. Если, конечно, убийца не сможет бежать. Но тогда его ждет изгнание до выплаты виры, а того, кто помог бежать, по головке не погладят.

Княгиня, нахмурившись, выпрямилась. Зачем он бежал сюда? Голос ее стал жестким:

– Как убил? За что?

Олав поднял на нее светлые большие глаза:

– Княгиня, он убил моего кормильца Торольва. Я только отомстил за гибель.

– Кого? – изумилась Аллогия. – Какого кормильца?

О чем твердит этот мальчик? Откуда кормилец у простого юноши?

Пришлось Олаву все честно рассказать. По мере его повествования глаза Аллогии все больше округлялись. У них под боком жил наследник огромных земель, отнятых не по праву, а князь ничего о том не слышал! Но Аллогию больше волновало другое – если Олав говорит правду, то он имел право кровной мести, а значит, не преступил закон, убив Клеркона.

Теперь предстояло рассказать обо всем князю. Но для начала Аллогия попросила привести Сигурда. Княжий сборщик дани явился, опустив голову, понимал, что виноват в сокрытии Олава. Княгиня корить за это не стала, только расспросила с пристрастием. Убедившись, что Олав не лгал, она решительно поднялась, пора идти к Владимиру, пока не опередили другие. Не успела, князь сам пожаловал к ней в терем. По тому, как во дворе шумели новгородцы, стало ясно, что пришли за Олавом.

Князь вошел в хоромы, где сидела Аллогия с Сигурдом и его племянником, быстрым шагом. Что себе позволяет княгиня? Зачем идти против закона Новгорода? Новгородца, убившего чужака, ждет суровое наказание, к чему укрывать беглеца?

Но Аллогия спокойно приветствовала мужа. Рядом с ней стоял, также склонив голову, Сигурд, за его спиной старался спрятаться юноша, почти мальчик. Владимир понял, что речь идет о нем, сурово нахмурился:

– Этого ты прячешь?!

– Этого, – все так же спокойно кивнула Аллогия.

Князь изумленно разглядывал Олава. Как-то мало верилось, что мальчишка убил здоровенного эста. Да и с чего бы? Но множество людей одновременно лгать не могли, они в один голос рассказали, что мальчик сначала клянчил у погибшего топор, а потом этим же оружием и зарубил! Аллогия подождала, пока князь не убедится, что Олав совсем не так страшен, как его описывают видаки происшествия, потом чуть улыбнулась:

– Князь, позволь слово молвить?

Тот уже потерял свой воинственный пыл, все знали, что Владимир загорается, как сухая трава, но так же быстро и успокаивается, горяч князь, да отходчив. Сел, чуть вытянув ноги, усмехнулся, кивнув в сторону провинившегося:

– Его защищать станешь?

Аллогия покачала головой:

– Чего его защищать? Верю в твой справедливый суд, князь. Это племянник Сигурда, сын его сестры Астрид, зовут… – тут она вспомнила, что даже не спросила имени мальчика. Сигурд с готовностью подсказал:

– Олавом зовут.

– Ну, и что же этот Олав топорами размахивает?

Олав сам хотел что-то объяснить, но Сигурд сделал знак, чтобы молчал. Это движение заметил князь и напротив вдруг велел:

– Молчите все! Иди-ка сюда. Сам и расскажи, почему убил честного человека?!

Олав загорелся, точно сухая ветка в пламени костра, даже забыл, что стоит перед князем:

– Да какой же он честный?! Он убил моего кормильца Торольва!

– Кого? – изумился Владимир.

Пришлось снова повторить историю своей короткой, но такой бурной жизни. Вслед за самим Олавом Сигурд все же рассказал, как нашел племянника. Под укоряющим взглядом князя он опустил голову, но заступаться за мальчика не перестал.

– А с чего ты взял, что это Клеркон?

– Он сам назвался…

– Что, вот так подошел и назвался тебе? – усмехнулся Владимир, похоже он просто не знал, что сказать.

Чувствуя, что гроза проходит мимо, Олав вздохнул чуть свободней:

– Нет, я увидел у него топор Торольва, спросил, он и рассказал. Похвалялся тем убийством, точно заслугой! – Глаза мальчика снова загорелись гневом, на щеках выступил румянец.

Князь кивнул, поднимаясь:

– Пойдем со мной. Людям расскажешь, чтоб поняли, что не просто убийца ты, а мстил за кормильца.

Олав тихо добавил:

– А еще со мной сын Торольва Торгильс…

Владимир обернулся:

– А он чего же не мстил? Или мал еще?

– Нет, старше. Да только я один там был.

У теремного крыльца уже собралась довольно большая толпа, так недалеко и до веча. Владимир вышел вперед и вдруг выставил перед собой Олава:

– Этого юношу обвиняете в убийстве эста?

– Этого! – согласно зашумела толпа.

Князь кивнул, соглашаясь.

– Кто выступит видаками?

Закричали сразу несколько, но решили, что говорить станут трое. Все трое повторили свои давешние слова: расспрашивал про топор, просил подержать, потом вдруг схватил оружие и ударил.

– Спрашивал ли перед тем имя убитого?

– Да, да, спрашивал, – согласились видаки.

– Что тот ответил?

– Дак… Клеркон он… Так и сказал, что Клеркон… – мужики привычно полезли пятернями в затылки под шапки.

Князь усмехнулся:

– Кто ведает, что за человек Клеркон?

Видаки мало что знали, сказали, что эст, привез товар, а так больше ничего.

– Что за товар?

Снова жали плечами:

– Кое-чего… челядь… как всегда…

– Откуда челядь брал, не сказывал?

В толпе даже засмеялись: что, князь не знает сам, откуда эсты челядь берут? Лодьи чьи-нибудь грабят! Владимир кивнул:

– Так и есть, грабят. А тех, кто против них не поддается, убивают. И тех, кого продать дорого нельзя, тоже…

Собравшиеся люди не понимали:

– Дак… все так…

Голос князя вдруг загремел на весь двор:

– А у Олава эст Клеркон убил кормильца Торольва! Топор его забрал и перед всеми похвалялся, что хороший топор!

Кто-то тут же вспомнил:

– Да, даже перед мальчишкой похвалялся, как убил какого-то скана… и топор хвалил…

Другой горячо добавил:

– Да не какого-то, а Торольва, стар, мол, чтоб продавать, только оружие при нем и было хорошее!

Раздались голоса:

– А мальчишка и впрямь Торольвский?

Олав не выдержал:

– У Торольва здесь и сын есть, Торгильсом зовут. А я мстил!

Точно как чуть раньше нападала, теперь толпа горячо поддерживала юного мстителя. Князь слушал, как стоящие на дворе кричат:

– Правильно, что убил!

– За кормильца мстил!

– Право имеет!

Дав страстям разгореться заново, Владимир спросил, с трудом перекрикивая галдящих новгородцев:

– Сбирать ли вече, чтоб решать про виру?

– Какую виру?! – почти возмутились люди. – Правильно убил! Нет на нем вины!

Нашелся только один сомневающийся:

– А чем докажет, что Торольв его кормилец?

Князь показал на Сигурда:

– Олав его племянник, пусть скажет, как нашел мальчика.

Толпа затихла, ожидая рассказа, такое случалось нечасто, это не украденная с чужого двора коза и даже не жестокая драка норманнов. Здесь было чему посочувствовать, а значит, долго будет о чем пересказывать пропустившим такое событие. Сигурд почувствовал момент и подробно изложил внимающей толпе подробности душещипательной истории. В одночасье Олав превратился в героя, теперь его поддерживали уже все стоявшие с открытыми ртами перед княжьим теремом новгородцы.

Пока Сигурд рассказывал, князь раздумывал о своем. Теперь скрыть Олава будет невозможно, что даст ему присутствие возможного наследника огромных владений? Поразмыслив, решил, что многое. Норвежский Харальд Серая Шкура не столь хорош даже для своих. В Варяжском море покоя никогда не было, если воспитать Олава, как своего сына, то позже он сможет отблагодарить, кажется, мальчик имеет понятие о чести. Владимир сделал знак княгине, чтобы подошла ближе, наклонился к самому уху:

– Готова объявить Олава своим приемным сыном?

Аллогия предложению поразилась, но кивнула: ей понравился приветливый и красивый мальчик. А уж история его жизни тронула почти до слез. Когда Сигурд закончил свою пылкую речь, князь снова шагнул вперед:

– Если Новгород решит, что Олав невиновен, поступил правильно, мстя за своего кормильца, то…

Ответом ему было дружное:

– Невиновен!

Владимир продолжил:

– …То я… мы с княгиней признаем его своим приемным сыном!

На мгновение все замерли, потом со двора снова донеслось дружное:

– Правильно! Ай да князь! Верно решил!

Сигурд сжал плечо племянника:

– Благодари!

Но мальчик уже и сам понял, что надо сказать, повернулся к князю, потом к Аллогии, со слезами на глазах, сдавленным голосом произнес:

– Благодарю, буду вам верным сыном! Жизни не пожалею!

Мало кто расслышал, как Владимир пробормотал:

– Теперь за меня будет кому обидчика зарубить…

* * *

Ярополк оказался совсем слабым в деле, он не посмел оказать сопротивление, действительно затворился в Киеве со своей дружиной. Владимир довольно хохотал:

– Боится братец. Не в отца пошел!

Но брать город с налета не стал, Киев не Полоцк. Пришлось вставать осадой. Они и встали между Дорогожичем и бывшим Капищем на Хоривице. Вырыли ров, чтоб обезопасить себя от вылазок из града. Только этого было мало: как и предвидел князь, дружины не хватало окружить всю Гору, с полудня она была открыта, и оттуда подвозили для Киева что надо. Так можно сидеть много лет. И тут Добрыня показал, что он не зря был так спокоен. Хитрый уй князя, как оказалось, давно отправлял своих людей к киевскому воеводе Блуду, загодя готовя его предательство. Владимиру совсем не понравился такой поворот событий. Одно дело сразиться с Ярополком в открытом бою, убить его, мстя за Олега, и стать киевским князем по праву, и совсем другое – воспользоваться услугами предателя. Добрыня злился, доказывая, что в мести все способы хороши. Шли дни, но ничего не менялось. Кияне иногда совершали вылазки против дружины Владимира, его варяги отвечали, но стены Киева оставались закрытыми, и сдаваться город не собирался.

Самой нетерпеливой из осаждавших оказался не Добрыня и даже не князь Владимир, а… Рогнеда! Ее деятельная натура напрочь не принимала сидения на месте. Новая княгиня готова была сама идти на Киев приступом. Добрыня сначала смеялся над неугомонной Рогнедой, но потом начал злиться. Ну чего эта баба лезет не в свои дела?! Кто ее вообще звал сюда? Ждала бы Владимира дома, вышивала и… что они там еще делают? Добрыня не знал, чем занимаются княгини в ожидании князей. Вон, Аллогия, всегда со своим сыном, в дела мужа не суется. А эта полочанка точно надзор какой, ежедневно вдоль рва лазает. И не скажешь ведь, что тяжела уже!

Однако дружина радовалась каждому появлению молодой княгини: не всякий день увидишь рядом с собой княжью жену, да еще и красавицу. Добрыня ворчал: это добром не кончится! Так и произошло.

В тот день Рогнеда снова не усидела в своем шатре, незаметно выскользнув, отправилась смотреть на киевские стены. Это Аллогия может сидеть в Новгороде и ждать, пока муж завоюет ей днепровский город. Рогнеда лучше будет рядом с Владимиром. Если честно, ее, как и Добрыню, давно раздражала нерешительность князя. Но воевода мог хотя бы попенять, а что могла она? Ничего. Пока ничего – решила для себя Рогнеда.

На киевскую землю уже пришла осень, хорошо, что сухая, сейчас только желтые листья летят, кружась, на землю, но недалеко и до дождей. Тогда сидящим без крыши над головой воинам Владимира придется туго. Может, Ярополк этого ждет? Куда денется брат в осеннюю слякоть? Посидит и вернется по последней воде в свой Новгород. Но в самом Киеве тоже роптали: им надоела осада, ругательски ругали бездеятельность воеводы Блуда, нерешительность Ярополка. Осады настоящей нет, с юга подвозят помощь, но только и сиднем сидеть тошно. Время от времени кто-нибудь из сотников вдруг предпринимал вылазку, пугал новгородцев, но, видя численное преимущество, возвращался обратно. Иногда сами новгородцы не выдерживали, бросались ближе к стенам, пускали сотни стрел в защитников и отходили. Странное время – ни войны, ни мира. Уж договорились бы меж собой князья или, напротив, побили бы друг дружку. Если честно, то и тем и другим дружинникам было даже все равно, кто из князей победит, лишь бы скорее закончилась эта дурацкая неопределенность!

Ко рву, окружавшему Киев со стороны осаждающих, снова пришла молодая княгиня. Меж дружинников поговаривали, что именно ее князь Владимир силой взял у Рогволода, но сделал своей женой. Воины соглашались с князем – хороша, и норов чувствуется. Это не спокойная Аллогия, которую они видели лишь издали. Новая жена князя готова сама штурмовать стены города, если позволят. Но бодливой корове рогов не дано, всем известно. Князь мог бы, но сидит сиднем, княгиня горит желанием взять город, но не ее власть. Старые дружинники сравнивали Рогнеду с княгиней Ольгой. Вот бы той этакую дочь, никакого сына не надобно! Другие возражали – у Ольги и сын смелый был, русичи вечно будут помнить князя Святослава с его походами против Хазарии и Византии!

Хороша княгинюшка, ох, хороша! Светлые волосы стянуты обручем, точно и не замужем она, говорят, у варяжских женщин всегда так, чтобы все видели силу волос. У славян, напротив, женщины косы прячут. Серые глаза смотрят пристально и властно. Гибкая, но крепкая, во всем чувствуется сила. Рогнеда пробиралась меж людьми, чуть подобрав подол, чтобы не мешал шагу. От этого открылась узкая щиколотка, оголилась красивая ступня. Платье темно-красного бархата, привезенное купцами из Царьграда, красиво облегало фигуру и колыхалось при каждом движении. Дружинники не могли оторвать глаз от женщины. Загляделись так, что не сразу заметили, как от киевских ворот отделилась группа всадников и бросилась ко рву, за которым сидели осаждающие. Такие вылазки киевляне совершали ежедневно, но в этот раз спешили именно за Рогнедой, заметив ту со стены.

Первой услышала гиканье всадников и увидела нападавших сама Рогнеда, она вдруг с криком указала рукой в сторону города:

– Эй!

От стен до рва чуть больше двух перестрелов, потому киевские всадники очутились вблизи осаждавших в считанные мгновенья. Почти сразу за криком Рогнеды раздались первые звуки боя на краю рва, киевляне пробивались к княгине. Ее сразу окружили новгородцы, схватившиеся за мечи, но их оказалось слишком мало, чтобы справиться с нападавшими. На помощь от шатров уже спешили дружинники Владимира, только было понятно, что могут не успеть, все происходило слишком быстро. Еще чуть, и Рогнеду попросту подхватит кто-нибудь из всадников и умчит за городские стены!

И тут Рогнеда показала, что она не простая тряпичная кукла: женщина выхватила у упавшего посеченным дружинника меч и со всей силы полоснула ближайшего коня по крупу. Лошадь поднялась на дыбы, сбрасывая всадника, княгиня едва успела отскочить в сторону. К ней уже пробивались гриди Владимира, и все же Рогнеду окружало слишком много киевлян. А рядом оставались в живых всего четверо новгородцев. Они старались закрыть женщину собой, благо киевляне не пускали стрел, видно, решили взять княгиню живой. Сама Рогнеда бросила меч и схватила большой нож. Все же один из киевлян смог перехватить женщину и бросить товарищу на коня. Оказавшись висящей поперек конского туловища вниз головой, та отчаянно сопротивлялась, била лошадь ногами, но мало что могла поделать. Заорав: «А чтоб тебя…!», Рогнеда вдруг со всей силы всадила нож в брюхо коня. Потом дружинники спорили о том, насколько крепким было ругательство княгини, решили, что очень крепким. Оно ли помогло или рана лошади, но оба – и всадник, и сама Рогнеда – полетели вниз под конские копыта. От удара о землю бедняга на мгновение потеряла сознание, а открыв глаза, увидела над собой вздыбленную лошадь, и даже не понимая, что делает, откатилась в сторону. Вовремя, потому как жеребец поневоле опустился именно туда, где только что лежала женщина. Рогнеда лишь получила сильный удар в плечо, но оно осталось целым. Зато ее обидчик пострадал больше и от падения, и от конских копыт. С ужасом глядя на разбитую копытом голову киевлянина, Рогнеда на четвереньках поползла в сторону.

Вокруг все еще шел бой, потому просто ползать по земле было никак нельзя. Осторожно оглянувшись, Рогнеда подивилась, почему не слышно ни звука, то есть люди двигались, раскрывали рты, их мечи сшибались меж собой, видимо, ржали, поднимаясь на дыбы, кони, но было тихо. Она сидела на земле в разорванном бархатном платье, оглушенная из-за падения, держалась за голову и силилась понять, что теперь делать. Долго размышлять не пришлось. Никто из нападавших уже не интересовался самой княгиней, главным теперь было вырваться из схватки живым, либо взять как можно больше жизней противника. Ждать, пока тебя растопчут, нелепо, и Рогнеда, с трудом поднявшись, все еще ничего не слыша, подхватила чей-то брошенный щит и, заслоняясь им, попыталась пробраться сквозь толпу дерущихся людей.

Вдруг прямо перед собой она увидела спину киевлянина, который двумя руками заносил меч, чтобы разрубить новгородца, вооруженного лишь коротким ножом и к тому же сильно израненного. Новгородца она помнила, это был дружинник князя, у которого хитрая ворона украла руну беды. Рогнеда размахнулась и со всей силы врезала щитом киевлянину по спине. Тот, никак не ожидавший удара сзади, коротко икнул и пронес меч мимо туловища противника. Этого мгновения дружиннику хватило, чтобы всадить в бок нападавшего свой нож. И сразу же он заорал:

– Княгиня, берегись!

Рогнеда с трудом успела увернуться от падавшего на нее вместе с конем человека. Бормоча: «Нет уж, мне хватит…», она принялась выбираться из вооруженной толпы. И вдруг замерла, осознав, что снова слышит, ведь услышала же крик новгородца! Да, вокруг все звенело, грохотало, орало…

А к дерущимся уже подоспели дружинники князя Владимира, с их помощью киевлян одолели быстро. Мало нападавших осталось в живых, дорого им далась попытка захватить княгиню. Сама Рогнеда вошла во вкус и размахивала подобранным одноручным мечом налево и направо, умело прикрываясь щитом. Наверное, киевлян настолько поражал вид женщины в развевающемся красном платье с распущенными светлыми волосами и мечом в руках, что они попросту теряли способность сражаться. Добрыне с трудом удалось утащить строптивую красавицу с поля боя, та сопротивлялась, норовя посечь еще кого-нибудь.

– Да успокойся ты! – встряхнул ее Добрыня. – Глянь, на кого похожа!

Владимир с раздувающимися от возбуждения ноздрями, тяжело дыша после стычки с последним упорным киевлянином, стоял напротив жены. Что он мог сказать Рогнеде? Чтобы не лезла не в свое дело? Конечно, но вокруг восторженно галдели десятки дружинников, воочию видевших, что княгиня не только не испугалась, но и билась с ними на равных! Таких жен у князей еще не было! И все же Владимир прошипел:

– Если ты еще раз!..

Рогнеда только дернула плечом, придерживая рукой рваное платье. Князь, конечно, был зол на жену, ведь запросто могла погибнуть из-за своей неуемной прыти! Но в то же время поневоле смотрел на нее с восхищением. Волосы растрепаны, оберег, что их поддерживал, давно слетел, одежда порвана, даже на красном бархате видны пятна крови, рука содрана, на плече синяк, на щеке ссадина… Ну как сердиться на такую?

Рогнеда с силой дунула, пытаясь откинуть нависшую на лицо светлую прядку волос, и с вызовом вскинула голову: пусть только попробует дальше ругать! Она ему выскажет все, что думает о трусах, сиднем сидящих под стенами города, который давно пора взять! Не ругал, только усмехнулся:

– Иди к себе, сейчас лекаря пришлю. Воительница!

Вслед отвернувшемуся князю донеслось:

– Да, воительница!

Добрыня уже тащил настырную амазонку подальше от княжьего гнева, уговаривая:

– Ты пойми, дурья башка, могла же запросто погибнуть!

Чуть позже лекарь осторожно прикладывал какое-то снадобье к здоровенной шишке на голове женщины, которую попросту не заметили в пылу боя, плечо было перевязано, конское копыто содрало кожу и повредило тело, но не задело кость. Еще Рогнеде оказалось больно наступать на левую ногу, но и там кости остались целы, просто ушиб, и сильно гудела голова. Княгине велели лежать, не вставая, а еще лучше спать. Понимая, что Рогнеду в шатре не удержать, Добрыня попросил, чтобы ей дали снадобье для сна, потому беспокойная жена Владимира проспала целые сутки.

В дружине о воительнице, не растерявшейся в бою и умевшей весьма крепко ругаться, уже пошли разговоры. С каждым часом они становились все нелепей, мол, Рогнеда чуть не сама одолела всех киевлян, попросту перебила как младенцев по одному, мастерски владея мечом, посекла их лошадей и, вся израненная, грозилась взять Киев в одиночку! Но княгини не было видно, и дружина начала беспокоиться. Ходили слухи, что все ее платье было красным от крови, ее или врагов, того не знали. К Добрыне один за другим подходили воины, интересовавшиеся, жива ли Рогнеда? Сначала он отмахивался, потом разозлившись, заорал на весь стан:

– Да жива ваша княгиня! Спит!

И сразу услышал, как здоровенные детины обрадованно передают друг дружке почти шепотом: «Жива! Жива! Спит княгинюшка…» Стан вмиг замер. Владимир, осознав, что стало слишком тихо, выскочил наружу из своего шатра:

– Что?! Что еще?!

Ему ответил ближайший дружинник:

– Тише, князь, княгиню разбудишь. Спит она…

Ошалело оглядывавшегося Владимира потянул обратно в шатер Добрыня:

– Слышь, не беспокой княгиню, спит она! Вся дружина на цыпочках ходит.

С минуту они стояли, молча глядя друг на дружку, потом Владимир пробормотал:

– Да уж, нашел себе жену…

И они от души расхохотались… Теперь на княгиню и не посмотришь косо, дружина за нее горой встанет!

На небе неподвижно висит полная луна. Ну почему, когда стоишь, кого-то или что-то охраняя, время ползет, как улитка, а если самому прилечь соснуть, оно несется пуще стрелы? Сивер то и дело поглядывал на желтый диск, сверяясь, далеко ли тот передвинулся. Но ни луна, ни звезды с места не трогались.

Тут он заметил, как от шатра княгини отделилась тень и направилась в их сторону. Их – это к шатру князя. На свое счастье, Сивер не успел окликнуть идущего, это оказалась женщина, причем не просто женщина, а Рогнеда. Не останавливать же княгиню, идущую в ночи к своему мужу? Сивер посторонился, пропуская Рогнеду внутрь шатра.

Та, казалось, не заметила сторожевого дружинника, скользнула мимо, словно того и не было. Сивер украдкой вздохнул. Вся дружина завидует князю Владимиру, такую жену себе взял! Княгини – они всегда красавицы, но полоцкая княжна уж больно хороша! Что лицом, что статью, что норовом… С такой, небось, не соскучишься… Вот бы и ему…

Не успел парень додумать крамольную мысль, как из шатра донеслись звуки, совершенно определенно говорящие о том, что происходит внутри. Сивер весь обратился в слух.

И тут же получил тычок в бок! Над ухом зашипел голос воеводы Добрыни:

– Чем занимаешься?! Ты для чего поставлен?!

Сивер беззвучно хватал воздух, разевая рот, как рыба, вытащенная на берег. Добрыня зло поморщился:

– Пшел вон!

Через минуту у шатра стоял уже другой гридь с наказом следить за всем вокруг, но близко не подходить и ворон в ночи не считать. Не совсем помогло: второго охранника тоже привлекли вздохи и стоны, доносившиеся из княжеской походной опочивальни. Добрыня и сам был не прочь послушать, уж очень страстно стонали оба – и князь, и его жена, – но понимал, что нельзя этого делать. Прогнать дружинника вовсе? Но все равно расскажет другим…

Воевода вздохнул и решил оставить как есть, пусть слушает гридь и поутру разносит по стану, князю это добавит дружинной любви, да и Рогнеде тоже. На Руси ценят не только хорошего воина, но и сильного мужчину на ложе. И женщин себе в жены хотят тихих и квелых, а завидуют тем, у кого такие, как новая княгиня.

Полоска леса на восходе начала светлеть, предвещая скорое утро, когда из шатра также тихо выскользнула женская фигура и быстрым шагом направилась к себе. Гридь едва сдержался, чтобы завистливо не вздохнуть, это какая же женщина, ежели почти до утра с мужем миловалась!.. Везет князьям!..

Воевода вздохнул, что за князья у Киева? Один боится напасть, чтобы отбиться от брата, другой стоит, не решаясь напасть, чтобы брата одолеть. Добрыня справедливо показывал Владимиру, что с юга Ярополку может подойти помощь, и будет совсем худо. И князь решился – отправил-таки к киевскому воеводе Блуду с предложениями помочь в наказании Ярополка за братоубийство и обещанием за то всяческих почестей. К его удивлению, воевода даже раздумывать не стал, велел передать, что готов помочь.

Для Владимира Блуд был чем-то близок. Может, тем, что тоже робичич? Он стал воеводой при Ярополке по воле князя Святослава, не слишком жаловавшего родовитых, но ленивых, предпочитавшего скорее быстрых умом и телом, таких вот робичичей. Но вернувшийся из последнего похода уже без князя Свенельд снова стал для молодого Ярополка главным советчиком, пусть и называя себя лишь «воеводой отчим». Зато и Владимир, и Добрыня были с Блудом одного поля ягоды – такие же незаконные, рожденные в любви, но не в знатности. Воевода потянулся к новгородскому князю сердцем, уже замышляя против его старшего брата недоброе. Между двумя братьями – высокородным Ярополком и робичичем Владимиром – Блуд готов был выбрать второго. И выбрал.

Добрыня заглянул в шатер, где еще досыпал его воспитанник:

– Князь, проснись…

– А? – мигом вскочил Владимир. Добрыня мысленно похвалил князя: сказывается наследство Святослава, добрый воевода будет из Владимира. И сам себя осадил – какой воевода, в великие князья метит!

– К тебе гонец от… – он даже так не стал произносить имя Блуда вслух, неровен час кто услышит. Но племянник понял сам, кивнул, растирая лицо руками, чтобы окончательно прогнать сон:

– Зови! Только тихо…

Добрыне хотелось попенять, что и сам не так глуп, чтоб о таком гонце вслух кричать, но промолчал: все же племянник уже князь, хотя пока и не великий.

Владимир пытливо смотрел в лицо киевского дружинника, передававшего слова воеводы Блуда, и пытался понять, говорит ли тот лишь что велено или все же что-то знает? Похоже, не знал, Блуд составил сообщение осторожно, так, чтобы никто, кроме Владимира и Добрыни, не понял. Довольно кивнул:

– Передай, – он снова не стал произносить имя Блуда, – что все понял и сделаю, как сказал.

Гонец торопился успеть до света, не попасться на глаза своим же, но у выхода из шатра вдруг обернулся:

– Не бойся, князь, не один воевода тебе подсобит, нас много…

Добрыня мысленно ахнул – вот тебе и тайна! Но вообще-то сообщение его обрадовало. Блуд велел передать, чтоб пробовали наступать на киевские стены, в тот момент он постарается убить своего князя!

После ухода гонца Владимир долго сидел молча, уставившись на пламя очага. Добрыня не торопил его с решением. Одно дело – угрожать брату, совсем другое – согласиться на его убийство.

– Что делать? – наконец произнес князь.

– А у тебя есть выбор? – чуть усмехнулся Добрыня. Выбора действительно не было. Скоро зима, стоять у Киева нелепо, по Днепру в любой момент из той же Родни подойдет помощь, и тогда сам Владимир окажется в осаде. Но стены Киева им не взять, у Ярополка дружина не слабее, да и кияне не собираются сдаваться. Все же наступать придется, и Владимир, тяжело вздохнув, велел:

– Завтра попытаемся.

– Успеет ли? – Добрыня явно имел в виду Блуда, не так просто убить князя в его же городе, даже воеводе.

Блуд не смог, никак не удавалось сгубить Ярополка, не погибнув самому. И отбивались кияне слишком хорошо, еще немного – и новгородцам пришлось бы уносить ноги! Казалось, что перевес на стороне Ярополка, дружина Владимира едва не начала отступать из собственных рвов, но кияне вдруг вернулись за крепостные стены. Сначала недоумевавший Добрыня понял – постарался Блуд, видно, сумел убедить Ярополка не преследовать дружину брата. Но кто же мог сказать, удастся ли ему в следующий раз сдержать порыв киян?

Видно, о том же думал и князь, он был уже не рад, что ввязался в осаду Киева. Что это за осада, если не удается замкнуть кольцо? Появилась недобрая мысль, что надо было оставаться в Новгороде, правил бы себе и правил, Ярополк не рискнул бы вмешиваться в его дела. С другой стороны, сейчас он как бы мстит брату за брата, а если позже, то кто поймет князя, просто так вставшего против правителя Киева? Владимир сам с собой покачал головой: нет, другого раза не будет… Только что делать со слишком сильным соперником?

Добрыня возник как всегда неожиданно, кивнул, давая понять, что есть новости. Гонец от Блуда тот же, видно, воевода опасался доверять тайну лишним людям.

– Князь, великий князь Ярополк вместе с воеводой бежали тайно из Киева…

– Что?! – обомлели Владимир с Добрыней. – Куда? Зачем?

Гонец чуть усмехнулся:

– Воеводе удалось убедить князя, что кияне его предали, ведут переговоры с тобой, чтобы его сдать, что надо бежать… Бежали в Родню.

– Да ведь… – Владимир не договорил, что бежавший из осажденного города князь становится вне закона, его вече никогда не поддержит!

Присланный дружинник и сам понял, о чем подумал Владимир, кивнул:

– Теперь ему возврата нет.

Добрыня довольно хмыкнул, ай да Блуд! Вслух спросил:

– А дружина?

– Не ведаю, княже, – гонец ответил князю, а не воеводе, точно спросил Владимир, но Добрыня не обиделся, не привык еще быть главным, стерпел. – На меня указали как на переговорщика, пришлось спешно скрыться к тебе.

– А точно ли Ярополк?..

– Бежал, – усмехнулся гонец. – Своими глазами видел, сели в ладьи и по Днепру с воеводой и еще несколькими пошли.

Киев, лишившись князя, открыл крепостные ворота перед его братом, но Владимир там задерживаться не стал, отправился следом за Ярополком, хорошо понимая, что просто так его отпустить нельзя, соберет новые силы и вернется. Тогда пощады не жди. Хотя дружинник-предатель ошибся, – с Ярополком ушла почти вся его дружина, – кияне все же стояли за своего князя и могли запросто выступить против Владимира.

Владимир ехал по киевским улицам к теремному двору и раздумывал, что сказать горожанам. Говорить не пришлось, никто против не выступал, но и восторга не выказывал. Добрыня злился: какие-то эти кияне сонные, новгородцы бы уже либо разнесли дружину пришлого князя по косточкам, либо кричали, поддерживая. А этим точно все равно. Потому уехали из Киева даже с облегчением. Самим киянам понравилось, что Владимир не стал занимать место старшего брата, ведь великий князь один. Вот убьет Владимир Ярополка, тогда и сядет на его место. Аллогия, услышав такие речи, передернула плечами:

– Готовы принять любого, только чтоб их не трогали?! Не хочу быть в таком граде!

Добрыня возразил:

– Князь Ярополк много виновен. Повинен в гибели князя Олега, бежал из своего града, бросив Киев на произвол судьбы.

– А что он должен был делать против Владимира?

Хорошо, что эти речи не слышал сам Владимир, несдобровать бы слишком говорливой жене! Добрыня терпеливо объяснял:

– Биться супротив брата должен был. Если бы был умен, так нас осилил бы враз, у него положение лучше. Да вот глупцом оказался, на наше счастье.

Аллогия, хотя и была недовольна киянами, осталась в Киеве, Рогнеда же поспешила с младенцами за мужем. Родившаяся двойня требовала внимания, но княгиня не боялась ни за детей, ни за себя. И ошиблась, видно: все же застудила одного из мальчиков. Судьбе было угодно, чтобы маленький Мстислав прожил всего несколько дней. Зато младший Изяслав, родившийся слабеньким, вытянул и крикливо сообщал миру о своих надобностях. Позже у князя будет еще один сын Мстислав, только рожденный уже другой женой. Рогнеда улыбалась, это ничего, что один из младенцев помер, она родит еще, она сильная. Глядя на жадно сосущего грудь Изяслава, размышляла о том, каким он вырастет сильным и храбрым, каким станет замечательным князем, почему-то напрочь забывая, что в Новгороде живет будущий князь, наследник Владимира. Рогнеда уже хорошо поняла, что в жизни все переменчиво, и совсем не собиралась упускать свою возможность стать старшей княгиней. Владимир охладел к Аллогии? Значит, надо, чтобы он продолжал гореть к ней самой, нужны еще сыновья, значит, она будет с мужем повсюду. И княгиня отправилась к Родне.

* * *

Родня, конечно, не Киев, ее охватить кольцом труда не составило, ладьи, приведенные по Днепру, помогли закрыть подступы и по воде. Владимир стоял, широко расставив ноги, и разглядывал стены Родни. Добрыня подошел сзади, усмехаясь:

– Ну что, князь, когда брать станем?

Синие глаза князя чуть лукаво заблестели:

– Зачем?

– Снова стоять будешь? – Добрыня точно укорял за многомесячное стояние у стен Киева.

– Брать приступом, чтобы положить добрую часть дружины? Стены крепкие, много дружинников погибнет. А у них в граде припасу мало, к осаде-то не готовились. Запрем вокруг подходы покрепче, пусть голодают.

Добрыня внимательно посмотрел на племянника, он понял еще одно, недосказанное князем, – Родню нельзя брать приступом, там святилища бога Рода, он может обидеться. Когда все же сказал об этом Владимиру, тот кивнул:

– Княгиня Ольга сожгла Искоростень, где было святилище Хорста, видно, осерчал тогда бог. Нельзя такого повторить. Пусть сидит Ярополк в Родне, главное, чтоб в Степь не ушел, чтоб не привел на Русь печенегов себе в помощь.

Зима выдалась морозная, снег скрипел под ногами, а ночами даже посвистывал. Деревья стояли заиндевелые, у солнышка, казалось, выросли уши, оно поднималось над крепостной стеной Родни, прячась за морозным туманом, и быстро исчезало. В другую зиму и не заметили бы, радовались снегу и морозу, оттепели-то хуже. Но сейчас это никого не радовало.

Родня голодала, быстро закончилось все, что было припасено на зиму, съели всех кошек и собак, переловили всех голубей и ворон, какие не улетели. В стылом, пустом городе едва двигались похожие на тени люди, кутаясь во все тряпье, какое находили, потому как кончились и дрова. Город вымирал. Владимир уже не раз отправлял в город послания, чтоб его сдали, обещая не губить жителей и зовя дружину себе на службу. Родня молчала. Это презрительное молчание страшно злило князя, временами хотелось силой взять непокорный город и сровнять его с землей. Но Добрыня успокаивал племянника: брать Родню силой никак нельзя.

– А что твой Блуд сиднем сидит? Где же его хваленая власть над князем?!

Добрыня не знал ответов на эти вопросы, с Блудом в Родне могло случиться все что угодно. Его самого могли казнить. Или с голоду помер, как многие жители.

Но они рано разуверились в воеводе: Блуд показал, что он еще многое может. Видя, что князь Ярополк уже в отчаянии, воевода постоянно его подначивал:

– Видишь, до чего мы Родню довели, люди гибнут зря. У твоего брата вон сколько воинов, нам его не осилить, не перебороть… Мир надо с Владимиром творить.

Больше всех на такие речи ярился Варяжко, княжий милостник. Дружинник пытался напомнить воеводе, что тот сам и довел дело до такого состояния:

– Не след было бежать из Киева!

– А если бы кияне предали князя?

– Лучше умереть от рук киян, чем от ножа убийцы! Какого мира ты ждешь от Владимира?! Зачем ему теперь мир с братом? Хотел бы мира, ушел бы от Родни.

Блуд задумчиво посмотрел на Варяжко. Тот прав, именно сейчас, показав свою силу и настроив даже жителей Родни против князя Ярополка, Владимиру нужно уйти от города!

Вечером в стан к Владимиру тайно прибыл гонец от Блуда.

– Наконец-то, – вздохнул Добрыня. – Жив наш предатель.

От этих слов у Владимира почему-то похолодела спина. «Наш предатель» звучало не слишком обнадеживающе. Дядя понял оговорку и сам натужно рассмеялся:

– Предатель, да не наш. Нам помощник.

Сгладить неприятное ощущение не удалось. Тем более что гонец принес странный совет Блуда: оставить Родню и уйти в Киев! Но поразмыслив, Владимир с Добрыней решили, что Блуд прав, Ярополк уже согласен творить мир с братом на его условиях. Не стоило сейчас наказывать и так обездоленную Родню, потому, немного подумав, Владимир решил последовать совету киевского воеводы.

Никто из дружинников не понимал, почему князь вдруг приказал сворачивать лагерь и отправляться обратно в Киев. Да и там встал с дружиной на теремном дворе князя Игоря. Владимир вел себя как хороший брат, пришедший с чистыми намерениями.

Когда об этом узнал Ярополк, то принялся выговаривать Варяжко:

– Видишь, каков мой брат? Зря ты его подозревал в предательстве. Он милостив.

Варяжко отчаянно качал головой:

– Не ходи, княже, убьют! Что ждет тебя, если ты более не великий князь? Куда денешься?

– А куда я могу деться? Мне только на милость братца надеяться надо.

Варяжко хорошо понимал, что соперничать с воеводой не может, его слова не такого веса, как Блудовы, кроме того, сам Ярополк устал от бесконечной усобицы, готов сдаться на милость Владимира. Но он понимал и другое: милости не будет, Владимиру просто не остается ничего, кроме как убить брата – пока жив Ярополк, ему самому не быть великим князем. Варяжко не сомневался, что совсем не ради мести за Олега робичич пошел войной на Киев. Услышав, что князь решил последовать за братом в Киев и сдаться на его милость, Варяжко снова бросился к Ярополку:

– Не ходи, князь! Пойдем лучше к печенегам, приведем от них помощь…

Ярополк шарахнулся от милостника:

– Ты что, очумел?! На Русь степняков вести?! С убийцами отца знаться?! Не бывать тому!

И больше слушать Варяжко не стал. Тот только головой покачал:

– Тебя убьют, князь, я мстить буду! Всю жизнь мстить.

Блуд со злостью махнул на него рукой:

– Раскаркался, как ворон над падалью, чтоб тебе! Чего загодя беду пророчишь?!

Ярополк уже не слушал, резко повернувшись, ушел восвояси, а двое его милостников продолжали спор. Варяжко сквозь зубы выговаривал Блуду:

– В том ты виновен! Предатель! Я с тобой еще поквитаюсь!

Блуд приблизил свое лицо к лицу Варяжка, зашипел:

– Ты никто! А будешь стоять у меня на пути, так никем и останешься!

Тот отстранился, с вызовом усмехнулся:

– Посмотрим! Жизнь покажет, кто из нас кем станет!

* * *

Того, что произошло после прибытия Ярополка в Киев, оправдать не мог никто. Оправдать не оправдали, но проглотили молча. Варяжко оказался прав, Ярополка действительно убили. Блуд привел его на встречу с Владимиром, но стоило шагнуть воеводе с князем за двери княжьего чертога, как двери захлопнулись, оставив дружинников Ярополка снаружи. Они быстро поняли, в чем дело, но сопротивляться не стали. Ярополк не мучился, его убили вмиг. Увидев это, Блуд распахнул двери, надеясь теперь поквитаться с Варяжко, но тот успел бежать. Воевода скрипел зубами, злясь, что забыл предупредить о своем противнике.

– Догнать! Схватить!

Не удалось: видно, у Варяжко были готовы отходы.

Они и впрямь были готовы, только берег милостник их для Ярополка, надеясь бежать с князем. Не удалось, теперь предстояло выполнять данное еще при жизни Ярополка обещание – мстить за него. Варяжко бежал к степнякам. Это худшее, что он мог сделать для Руси – привести печенегов!

Варяжко ни на минуту не поверил Блуду, давно подозревая того в предательстве, да князь Ярополк не слушал. Вот и поплатился. Князя уже нет в живых, а Варяжко теперь должен бегать по белу свету, как тать. Когда за Ярополком и шедшим за ним Блудом вдруг закрылись двери, дружинники не сразу сообразили в чем дело, а Варяжко понял, что князь обратно не выйдет, метнулся вон. Почему-то никто не обратил внимания на княжьего милостника, ужом скользнувшего мимо охранников. Тот не медлил, только пыль закрутилась следом за копытами коня. Но далеко бежать не стал, понимал, что догонят, спустился с Горы, доскакал до ближнего леса, постарался уйти не в бор, где все издали видно, а по краю к березняку. Второй конь, которого берег для Ярополка, послушно шел рядом. Киевляне с удивлением смотрели вслед несущемуся галопом Варяжке, недоумевая, чего это он? Он не стал уходить, как было задумано: с князем прямо через пристань, там Ярополка бы не тронули, а вот его милостнику одному помогать вряд ли стали бы, как-никак бросил своего князя на произвол судьбы! Объяснять, что князя заманили обманом и предательски убили, некогда, потому и бежал лесом. А вот дальше конем не пройдешь, можно только по дороге, но там быстро настигнут. Оставил обоих коней, как ни болело сердце за хороших жеребцов: сам выбирал, холил, лелеял, к седлу приучал, к своей руке… Дорог хороший конь, но жизнь дороже.

Закатное солнце осветило медленно бредущего в сторону степи бывшего княжьего милостника с конем в поводу. И милостник бывший, и князь тоже… Как-то судьба сложится? У Варяжка были знакомые среди печенегов, да только на правой стороне, а уходить пришлось по левой. Степняки есть степняки, не посмотрят, что знаком дальним родичам, тем более что правобережные и левобережные не всегда и меж собой ладят. Попадешься кому не тому, сказать, кто ты и откуда, не успеешь, печенеги либо бьют издали, либо арканят.

Солнце уже почти спряталось за полоской дальнего леса, Варяжко стал подумывать, где ему устроиться на ночлег, ведь разводить костер нельзя, опасно, но и сидеть одному среди степи опасно. И вдруг послышались крики, голоса были гортанными, ясно, печенеги. Пробормотав: «Только вас не хватало!», беглец остановился. Убегать бесполезно, догонят – только хуже будет. Шестеро конных приближались быстро, на подъезде загорланили по-своему, чтоб стоял, не двигался. Варяжко понял, ждал. По своей привычке степняки, подъехав, закружили, стараясь испугать как можно сильнее, чтоб тоже покрутился, теряясь. И с этим киевлянин был знаком, крикнул:

– Чего мотаетесь? Я один!

Сзади раздался насмешливый голос:

– Вараш, ты ли?

Беглец оглянулся: на него конем наступал всадник в меховой шапке, надвинутой на глаза, несмотря на теплую погоду. Голос знакомый, только не вспомнить, кто это. На всякий случай ответил:

– Я.

– Почему один? Как здесь оказался? – Всадник перестал напирать конем, но не спешился. Стоять перед конным было не слишком удобно, только выбирать не приходилось. Варяжко ответил как можно миролюбивей:

– Князь Ярополк убит, я бежал. Мне к Тимрею надо.

– Зачем? – Голос степняка стал жестким, почти пронзительным. Тимрей князь правобережный, его на левом не любят. Варяжко пожал плечами:

– Ну, не к нему, так к кому другому…

– Зачем? – снова поинтересовался печенег. Чего уж скрывать, теперь ему жить с этими людьми бок о бок, если, конечно, оставят в живых…

– Мстить за своего погибшего князя буду, клялся!

Клятвы степняки уважали, клятвы надо выполнять. Вокруг одобрительно загалдели сидевшие пока спокойно печенеги, их кони чуть дернулись от галдежа, но сразу остолбенели, повинуясь тычкам сильных ног. У них послушные кони, старики рассказывали, что когда-то такие же были у русичей, могли чуть не всю ночь лежать на боку не шевелясь, если надо, и голоса не подавали.

– Оди-ин?.. – с сомнением протянул старший печенег. Варяжко понимал, что вопрос с подвохом, но скрывать уже нечего, вздохнул:

– Нет, с вами вместе.

– С нами? – изумились, кажется, все. Такого еще никто не видывал, чтоб русич, да еще и знатный, княжий милостник, приходил к печенегам, чтобы вместе мстить своим же! Теперь галдели недовольно, не верилось, и закралось сомнение, что своей волей пришел, что говорит правду. Старший велел:

– Садись на коня, поехали, там разберемся. Ты один, нас много, будешь бежать – стрелами побьем!

– Да не буду я бежать, некуда мне… – пробурчал Варяжко. Это, видно, услышал печенег, засмеялся, обнажая кривые желтые зубы:

– Хорош урус, никуда не убежит…

Могли ведь и в полон забрать, и на невольничьем рынке продать, что с них станется? Но почему-то не стали, привезли к своему князю. Это был не Тимрей, но силен не меньше, племя большое, кибиток много, конников тоже. Он выслушал привезших Варяжко молча, казалось, князя все происходящее не касается, Варяжко даже решил, что отправит к следующему, но печенег вдруг поманил его к себе. Пришлось идти.

На какие унижения он идет, какие обиды терпит! И еще сколько впереди! Досада душила Варяжко, это из-за глупости и доверчивости Ярополка и предательства Блуда!

Так началась служба Варяжка печенегам. Чуть позже он все же перешел к своему знакомцу Тимрею, много ходил с ним на русичей, вернее, показывал проходы к Киеву, немало горя принес киевлянам, немало проклятий было сказано в его сторону. Но были и те, кто оправдывал беглеца, ведь все слышали, что Варяжко просил Ярополка не ходить к брату, все слышали, что обещал мстить за него. Вот и мстит!

Блуд не мог понять, почему ни Владимира, ни Добрыню не беспокоит бегство Варяжко к степнякам. Приведет печенегов? Эка невидаль… И не с такими справлялись!

Бывший воевода качал головой – сразу видно, что они с севера, до Новгорода степняки никогда не доходили, потому ни князь, ни его воевода не представляют всей опасности нападения Степи. Хотя как мог забыть эту страшную угрозу Владимир, некогда сидевший в Киеве еще с княгиней Ольгой, с трепетом ожидая помощи от отца, князя Святослава? Коротка память человеческая! Но теперь Блуд уже ничего не мог, он свое дело сделал, теперь его не слушали. Те, кто понял роль бывшего воеводы Ярополка, сторонились и даже плевали вслед, Владимировы же дружинники считали его чужаком. Блуд в глубине души даже жалел, что пошел против своего князя, но сделанного не воротишь, надо искать способ быть полезным нынешнему.

Рогнеда, узнав о помощи киевского воеводы, брезгливо передернула плечами:

– Предатель! Как Владимир его не боится? Своего князя предал, так любого другого сможет…

Добрыня покачал головой: что взять с глупой женщины?

Рогнеда с тревогой посмотрела на воеводу – не слишком ли откровенно говорила? Надо осторожней, он над князем власть имеет, не навредить бы… Для себя княгиня уже поняла, что у нее выбора нет, судьба связала Рогнеду с Владимиром тугим узлом, который не развязать. Значит, надо получить от этого замужества все что можно. Да и развязывать узел тоже не хотелось… Горячий князь полюбился его строптивой жене.

Мать иногда называла Рогнеду кошкой за умение падать на все четыре лапы. Княжна никогда не признавала свой проигрыш, умудрялась из любого, даже самого неприятного положения извлечь выгоду. Вот и сейчас: казалось, взята силой, опозорена, но она уже стала любимой женой Владимира, родила сыновей, носит под сердцем еще одно дитя, все время рядом с князем… А где его Аллогия? И не вспоминает о такой.

* * *

Теплым июньским днем Владимир объявил себя великим князем русским. Несогласных не было, вернее, если они и были, то либо, как Варяжко, находились далече, либо сидели молча. Киев согласился, что Владимир по праву отомстил брату Ярополку за убитого брата Олега и теперь будет новым князем. Одна загвоздка – жена Ярополка грекиня Наталья ходила уже тяжелой его дитем. Кияне качали головами – столько лет не могла родить, а тут на тебе! Если родит сына, то мальчик должен стать наследником убитого князя. Когда об этом Добрыне сказал Блуд, воевода нового князя метнулся к Владимиру:

– Князь, нежданная беда!

Это и впрямь было опасно. Стоило огород городить, чтобы власть получил едва рожденный ребенок, а сам Владимир оставался при нем кормильцем до взрослых лет?! Но князь думал недолго:

– Где сама грекиня?

Блуд с сомнением покачал головой:

– Ее нельзя убивать, князь, кияне не простят, да и дружина тоже…

Владимир широко раскрыл на него глаза:

– Кто об убийстве-то говорит?! Хороша собой?

Блуд, совершенно ничего не понимая, растерянно кивнул головой:

– Красива, очень красива, недаром князь Святослав издалече сюда вез.

– Вот и женюсь! – захохотал вдруг новый князь.

– Да пойдет ли? – засомневался Блуд. – Горда больно…

Лицо Владимира перекосила чуть злорадная усмешка:

– У меня одна гордая уже есть. Добрыня, что я сделал, когда Рогнеда загордилась?

Добрыня поспешил напомнить племяннику:

– Князь, Наталья тяжела ведь.

– А я насильничать не стану. Но возьму по праву победителя.

Оба воеводы, старый и нынешний, только хмыкнули – а ведь прав князь. Может взять, тогда рожденный ребенок станет уже не первым его сыном, если вообще сын будет. А грекиня? Ну, кто же ее спрашивать станет, если мужа в живых нет?

Челядь на женской половине терема ходила на цыпочках, вздрагивая от голоса хозяйки. Рогнеда была вне себя от гнева – Владимир взял в жены грекиню Наталью, ту самую, что стояла между ней и Ярополком! Взял по праву победителя, как вдову брата, пусть и убитого по его вине. Никакого чинного брака не было, просто Наталья досталась как военная добыча, но Рогнеда, хорошо помнившая, что и сама стала княгиней так же, забеспокоилась. Грекиня поразила Владимира своей необычной красотой, не зря ее привез когда-то своему старшему сыну князь Святослав. У самой Рогнеды потеря – умер один из близнецов, Мстислав, второй, Изяслав, оказался крепче брата. А она снова тяжела, и снова повитуха обещала сына! Князь теперь с Рогнедой редко – боится повредить плоду, зато женщин стал себе брать без счета.

А еще Владимир вдруг повелел звать ее… Гориславой!

– К чему такое имя? – недовольно подивилась Рогнеда. – У меня свое достойное есть.

– Твое имя напоминает мне имя твоего отца! – у князя снова было плохое настроение. После того как в жизнь Рогнеды ворвался Владимир, она зависела даже не просто от воли мужа, а от любого его каприза. Хорошо осознавшая это княгиня решила сделать все, чтобы стать старшей, любимой женой. Иначе не только Гориславой будешь, но и вообще ключницей. Она промолчала в ответ на выпад против отца. Сейчас не время.

Рогнеда сдерживалась, только пока князь не вышел из терема, зато потом дала выход своей злости. Но, раскидав все, что попалось под руку, она без сил опустилась на лавку. Бей – не бей, бросай – не бросай, а изменить ничего нельзя. Грекиня уже жена, об этом объявлено всем. Мысль сделать что-то худое самой Наталье Рогнеде даже в голову не приходила, знала, что Владимир взял грекиню по праву победителя, и понимала, что воли самой вдовы в этом не было. Для Рогнеды страшнее понимание, что князь может позволить себе сколько угодно жен, даже очень знатных. Вон как бояре ему в рот заглядывают! Прикажи – и толпой поведут своих толстозадых дурех к великому князю в ложницу хоть пятыми, хоть двадцатыми женами. И как теперь быть? Князь, похоже, влюбчив и не в силах провести ни одну ночь без женского тела, она сама снова тяжела и еще надолго. Над этим надо было срочно подумать.

Рогнеда вздохнула, злиться уже надоело, напротив, сильно захотелось есть. Так у нее всегда: после неистовства страшно хочется чего-нибудь вкусного. Причем не просто пожевать сладкий калачик или попить морсу, а именно вгрызться зубами в кусок дичины! Она оглянулась, придумывая, что бы себе потребовать. Притихшие девки рискнули взглянуть на свою бушующую хозяйку. Та вздохнула и заявила:

– Голодна! Принесите чего-нибудь!

Холопки киевские, откуда им знать, что «что-нибудь» – это никак не орехи в меду или взвар. И то и другое появилось перед княгиней быстро, держали в соседней горнице специально для такого требования. Рогнеда, не понимая, уставилась на большое блюдо, на котором стояла плошка с орехами и кувшин со взваром.

– Я сказала, что есть хочу, а не лакомиться! Мяса принесите!

Перепуганная челядь метнулась в поварню, в погреб, по кладовым, и немного погодя Рогнеда уже со вкусом жевала холодную дичину, хрустела огурчиком и запивала все квасом из большого жбана. За гусиным крылышком она продолжала думать о том, как взять верх над Владимиром. Обгладывая ножку, прикидывала, стоит ли, например, вдруг уехать, чтобы князь попереживал? Уничтожив половину гуся, вздохнула и решила, что не стоит, мало ли… Поев, она даже немного успокоилась. После жареного гуся орехи в меду показались в самый раз, а взвар приятно разбавил излишнюю сладость.

Размышляя, Рогнеда вдруг поняла и другое: если не считать грекиню, которая вот-вот должна родить, то нельзя допускать в жизнь Владимира знатных женщин, пусть берет себе наложниц из простолюдинок сколько угодно, они не будут опасны. Княгиня обдумывала эту мысль несколько дней, потом осторожно попробовала поговорить с Добрыней. Дядя Владимира подивился такой заботе: еще не встречал, чтобы жена сама беспокоилась о наложницах для мужа.

– Если меня забывать не будет, то пусть хоть каждый день новую имеет. Особо когда я в тяжести… – Рогнеда кивнула на свой большой уже живот.

Добрыня хмыкнул: умная женщина! Об этом стоило подумать, Владимир горяч, ему и впрямь женщина всякую ночь нужна, чтоб дров не наломал, надо самых красивых подобрать. Благодарно улыбнулся Рогнеде:

– Князю о том, что это ты придумала, не говори. Так лучше будет.

Рогнеда быстро кивнула, и в мыслях не держала сама мужу такое объявить. В глубине души она уже понимала, что жизнь с Владимиром не будет ни легкой, ни спокойной, но успела сердцем прикипеть к нему, не представляла себе жизни без синих глаз и ярко-красных губ. А еще без положения старшей княгини. Значит, придется терпеть и терпеть, что бы он ни делал и кого бы на ложе ни брал. Тяготило Рогнеду только ее положение: большой живот мешал свободно двигаться и, главное, не давал жарко ласкать князя ночами. А без ласки какая же власть женщины над мужчиной? Никакой… Вот и страдала Рогнеда и от сознания, что муж с другой, и от того, что сама спит на пустом ложе…

* * *

У Рогнеды родился третий сын, назвали Ярославом. Рожала княгиня мучительно, мальчик был крупный и шел ножками вперед. Едва не померли и мать, и дитя. В результате у Ярослава оказалась повреждена ножка, чуть вывихнута, это скажется потом, он на всю жизнь останется хромым и только благодаря упорству Блуда сможет вообще встать на ноги.

Глядя на жадно сосущего грудь сына, Рогнеда вспоминала, как совсем недавно, корчась от боли, клялась, что это последний ее ребенок, что больше ни за что не подпустит к себе мужа. Но все прошло, и княгиня снова готова и ласкать князя, и становиться матерью. Наверное, почти каждая женщина так, мучаясь в родах, сразу же после них забывает и боль, и страх, и свои дурные мысли.

А вот что интересовало княгиню меньше всего, так это рождение другого княжича – сына грекини Натальи. Зря, именно этот ребенок, названный в память своих отца и деда Святополком, сыграет большую роль в судьбе ее Ярослава.

У Натальи родился Святополк, позже прозванный Окаянным, потому что получался как бы «двуотчичем». Владимир не позволял усомниться в своем отцовстве, сразу признал мальчика сыном, но киевляне посмеивались, мол, шустрый княжич, всех матери по девять месяцев носят, а ему всего трех хватило… На каждый роток не накинешь платок, оставалось только не обращать внимания на разговоры.

Добрыне долго помогать своей новой княгине не пришлось: Владимир решил отдать ему Новгород. Дядя князя был и рад этому, и печален. С одной стороны, он становился посадником в Новгороде, о чем и мечтать не мог, с другой – его любимый и опекаемый племянник теперь оказывался так далеко. А если Владимиру будет нужна помощь, совет? Но Добрыня смотрел на князя и понимал, что лучше ехать. Владимир уже способен справиться со всем сам, и дядя будет только в тягость. У Добрыни хватило ума не отказываться.

– Кого воеводой поставишь, князь?

Вопрос законный. Такое место пустовать не должно и дня. Но ставить Блуда нельзя, тот был воеводой Ярополка, да и не хотелось. Владимир мотнул головой:

– Думал Олега…

– Это Волчий Хвост? – Добрыня хмыкнул. И впрямь князь способен разобраться сам. Лучшего придумать нельзя, даже дядя не догадался. Олег того же рода, что и князь Олег Вещий. Род славился умением обращаться в лунные ночи в волков. Никто не мог этого подтвердить, но и доказать, что не так, тоже не мог. Сам Олег неизменно носил на шапке хвост матерого серого хищника, словно подчеркивая славу своего рода. Потому и прозвали Волчьим Хвостом. Но не за то ценил Олега князь, Волчий Хвост действительно станет хорошим воеводой. Дружина его любит, с варягами справляться умеет, что дорогого стоит. С ними даже Добрыне говорить трудно, а Олег договаривается, причем как-то так, что те просто слушаются.

– Верно, князь, добрый воевода будет. А Блуда куда же? – Добрыня не стал добавлять, что обиженный Блуд немало опасен.

– Рогнеда родила. Снова мальчик. К нему приставлю кормильцем. – Заметив, как чуть нахмурился Добрыня, Владимир поспешил добавить: – А не захочет княгиня, поставлю к Изяславу.

– Да я не о том. Пойдет ли кормильцем-то?

Князь вздохнул:

– Злата много дам. Нужно, чтоб при мне был. И чтоб понимал, что станет воеводой при молодом князе.

– Ну-ну… – Дяде хотелось попенять, что его самого воеводой не оставил, да с другой стороны уже мечталось, как один будет править Новгородом.

С утра легкий морозец, самое время ехать в лес. Ночью прошел снежок, он припорошил старые следы, зато свежие все как на ладони. Зайцы давно в белых шубках, на зимние поменяли свои шкуры все звери, какие не остаются в прежних по снегу. Они не растеряли нагулянный летом жирок и еще не приобрели новую резвость, которая появится чуть позже, когда привыкнут к сугробам. Оттого и рвутся охотники в заснеженный лес, чуя большую удачу. Русские леса богаты добычей, только не ленись, приглядывайся да спускай тугие тетивы луков.

Блуд подъехал к князю ближе по его зову. Владимиру не хотелось говорить с ним в тереме, ни к чему лишние уши. На охоте отправил всех от себя и кликнул Блуда.

– Хочу тебе сына своего поручить… Возьмешь ли?

Это была отставка, но Блуд хорошо понимал, что воеводой его не сделают, не по обычаю. Он был при прежнем князе, вместе с ним и уйти бы должен. Да вот Ярополка нет, а он рядом с Владимиром. Вчера от князя пришел посланник, передал большой кошель со златом, объяснил:

– Князь велел дать за службу.

Блуд решил, что это окончательная плата, и его расстроило только то, что Владимир не захотел сам даже поговорить, кинул, как кость псу на цепи, и прошел мимо. Но посланец передал и повеление князя с утра быть собранным на охоту.

– К чему? – подивился Блуд, не ожидая уже ничего для себя хорошего. А теперь вон какое предложение. Блуд не знал, что и думать…

– Так возьмешь или нет Ярослава?

Княжич, только что рожденный Рогнедой, совсем мал, его воспитывать придется только через несколько лет, значит, сейчас пока нужно оберегать мать. Конечно, это служба не для бывшего воеводы, да только как отказать? Владимир предлагал единственную возможность оставаться рядом с собой, и Блуд это оценил. Кивнул:

– Воспитаю, князь.

– Вот и хорошо. Рогнеде скажу, что под твоим присмотром будет. – Владимир вдруг лукаво покосился на Блуда: – Только помни, что княгиня ох непроста! Норов своенравный, берегись!

Тот чуть криво улыбнулся, еще не привык к мысли, что будет рядом с красавицей Рогнедой и ее сыном. А князь добавил:

– И весь во владение дам, чтоб не бедствовал.

Конечно, до бедствования Блуду далеко, но подарок лишним не бывает, тем более такой. Блуд пробормотал:

– Весь – это хорошо…

– Значит, договорились? – улыбнулся Владимир и, не дожидаясь ответа, тронул своего коня. Разговор окончен, пора и другим делом заняться.

Рогнеда, услышав, что кормильцем маленького Ярослава будет Блуд, рассердилась:

– Князь, к чему это?!

Ей совсем не нравился воевода, который раньше служил Ярополку. Рогнеда вообще не понимала, почему муж оставляет рядом с собой столько людей прежнего князя. Даже Свенельдова сына Мстишу не убрал! Она боялась, чтобы Блуд не навредил ребенку. Пусть Ярослав не наследник, до него есть три брата, но он все равно сын Рогнеды от Владимира!

Князь даже слышать не захотел о перемене решения.

– Я так решил! – Сказал, как отрезал, и было понятно, что спорить бесполезно. Рогнеда обиделась, но виду не подала. Она уже хорошо знала, что Владимиру нельзя перечить, лучше согласиться и после сделать по-своему. Для себя хитрая княгиня решила, что пока больше ничего не станет говорить мужу, потом придумает, как убрать от маленького Ярослава неугодного ей Блуда. Найдет, к чему придраться.

Но, увидев, как Блуд ласково смотрит на ее новорожденного сына, Рогнеда вдруг засомневалась, стоит ли отказываться от такого кормильца. Бывший воевода действительно принял малыша как своего собственного и стал пестовать того не хуже любой няньки. Рогнеда не знала, что именно Блуд останется самым преданным и верным человеком близь ее сына, переживет ее саму и князя Владимира и успеет побыть воеводой при Ярославе – великом князе.

Блуд оказался очень полезным еще в одном – видно, Добрыня, передавая ему семью Владимира, не забыл и договоренность с Рогнедой о княжьих наложницах. Только Блуд принялся выполнять совет дяди нового князя слишком рьяно: число красивых женщин стало превышать разумные пределы. Рогнеда разозлилась:

– Ты, видно, решил, что князь только этим и должен заниматься?! Умерь свой пыл, достаточно и двух-трех…

Тут Блуд снова показал свою мудрость. Он чуть улыбнулся:

– Нет, княгиня. Если будет десяток, то среди них может оказаться та одна, какая западет в душу… А если всякий день новая, то никак не успеет. Слишком много женщин не бывает, если их много, значит, нет ни одной.

Рогнеда во все глаза смотрела на бывшего воеводу и поражалась его жизненному опыту. И все равно ее начинали злить бесконечные наложницы у Владимира. Сама княгиня вновь тяжела, а значит, довольно скоро муж потеряет к ней интерес. Ну почему так? Мужчина ничем не ограничен, а женщина всегда в зависимости? Правильно сделала бабка князя княгиня Ольга, начав править сама! Ни к чему князь, если своя голова на плечах!

Разумная Рогнеда видела немало просчетов своего мужа, но Владимир не очень-то позволял советовать себе, начинал злиться и несколько дней после того не появлялся в ее ложнице. Приходилось выбирать – быть умной далеко от княжеского дворца или казаться глупенькой рядом с мужем. Да какой тут выбор, если ей и деваться некуда, родные убиты! Она знала, как держать князя рядом, но рождение детей не позволяло делать это постоянно. Однажды, глядя на Владимира со стороны, Рогнеда вдруг отчетливо поняла, что он никогда не будет принадлежать только ей!

Рогнеде пришлось очень тяжело, она не смогла бы сдержаться, но к счастью ее отвлекали сыновья. Мальчики требовали много забот, особенно младший Ярослав, который как-то странно ползал, не как другие дети.

Княгиня смотрела на сынишку, передвигавшегося по большому ложу при помощи ручек, но не ножек, и пыталась понять, что здесь не так. Вдруг обожгла мысль, что ребенок не опирается на правую ножку! Попробовала поставить, держа на весу… Так и есть: мальчик поджал больную ножку, а второй усиленно бил по ложу. Увечен?! Рогнеда растерянно оглянулась. Конечно, у нее есть старший сын Изяславик, и Ярослав в остальном здоров, но сознавать, что ребенок калечен, было для матери особенно больно.

Блуд заметил растерянность княгини, шагнул ближе.

– Он… у него… ножка…

Голос воеводы в ответ прозвучал жестко:

– Ты от этого его меньше любишь?

– Нет! – Рогнеда прижала сынишку к себе. Пусть калечен, пусть даже никогда не сядет на лошадь, но Ярослав ее сын, ее ребенок, а потому дорог не меньше первого!

Рука Блуда легла на светлые волосы княгини:

– Ярослав будет ходить и даже сядет на коня, поверь…

В глазах Рогнеды стояли слезы, она с благодарностью закивала, почему-то безоговорочно поверив словам кормильца маленького сына.

– Но ты должна быть стойкой! Ярослава нельзя жалеть, нужно заставлять каждый день одолевать свою боль. Сможешь?

Каково матери слышать, что нельзя жалеть увечного ребенка, что ему будет больно, но надо быть твердой, заставляя терпеть эту боль!

И все же они с Блудом смогли. Сначала маленький княжич ловко ползал по ложнице, подтягиваясь на ручках, но с каждым днем его все чаще заставляли подниматься на больные и слабые ножки. Ежедневные старания Блуда привели к тому, что Ярослав встал на ноги и сел на коня, хотя и позже своего младшего брата Всеволода, к тому же оставшись на всю жизнь хромым. Зато благодаря кормильцу Блуду выковался его стойкий характер.

А вот сам князь Владимир не просто мало интересовался сыном, но и попросту недолюбливал его. Умного и быстрого в решениях Ярослава, доказавшего свою способность править и дальней Ярославской землей, и вольным Новгородом, князь Владимир так и не назовет своим наследником. Ярославу придется добиваться Киева самостоятельно. Но это будет через много лет. А тогда маленький княжич учился терпеть и преодолевать боль, а его мать и кормилец чем могли помогали Ярославу Владимировичу.

* * *

Второй заботой князя стало капище. Став хозяином, он вспомнил обещание, данное кудеснику в Приильменском лесу. То требище, что когда-то было на теремном дворе, княгиня Ольга, крестившись, велела порушить. Кияне подносили жертвы в основном истукану Велеса, стоявшему на торгу в Оболони. Такое положение совсем не устраивало нового князя. Он не гость, какой ходит с товарами по свету, что ему Велес? Для Владимира главным был, конечно, Перун.

Князь решил не восстанавливать то, что порушено при бабке. Велел позвать к себе киевских волхвов, не слишком надеясь, что придут. Волхвы мало признавали княжескую власть, особо после княгини Ольги, старались ей не мешать, но и для себя не считали княжью волю законом. Для них законом была воля богов. Зачем звал князь? Требовать, чтоб и Волоса с Подола убрали? Не бывать тому, истукана не князья ставили, не им и убирать! Велес бог скотницы, казны и богатства, ему поклоняются прежде всего купцы, на каких в немалом Киев держится. Кто может запретить им своего истукана иметь, которому дары приносят?

Но князь ничего требовать не стал, напротив, принял ласково, в трапезную позвал, за столы богатые усадил, речь завел… о новом капище. Седовласые старцы смотрели настороженно: Владимир жил в Новгороде, потом даже за морем, среди варягов, а ну как захочет сменить русских богов на норманнских Тора да Одина? Нет, князь и тут речь завел не о норманнских богах, а о своих, русских.

– Хочу новое капище не на теремном дворе ставить, а на Горе, что за городским валом. И поставить там… – на мгновение Владимир замолчал, заставляя волхвов с опаской прислушаться, – прежде Перуна… а потом Дажьбога… Хорса… Стрибога… Симаргла и… Мокошь.

Каждое из произносимых слов вызывало легкое волнение у сидящих. Ну, что Перун, то понятно, кому же, как не Перуну должен поклоняться князь, глава дружины? Дажьбог покровитель киевских князей. Стрибог, Перунов брат, вставал рядом с ним по праву. Симаргл – это уступка Киевщине и Левобережью, где этого бога почитают издревле. Ну, а Мокошь – для женщин. Волхвы качали головами, хитер князь, ох хитер! Вроде, и обвинить не в чем, но вокруг Перуна соберутся боги, либо ему по положению подчиненные, либо такие, против которых никто слово не скажет, потому что не самые важные.

Услышав такие рассуждения, Владимир прищурил глаза:

– А какие самые важные?!

Волхвы ответить не могли. В том то и дело, что на Руси что ни племя, то свой бог главный. Вроде и всех знают, всех почитают, а кого над кем поставить, не ответишь. Князь подвел итог:

– Значит, будет, как я сказал!

Кто-то осторожно поинтересовался:

– А Велес?

– Что Велес? Он останется где стоял, там удобней. Истукана подновить, он что-то растрескался на солнце. А Перуну истукана поставим среброглавого и златоусого!

Возражений не было, да и что противиться, если князь доброе дело задумал. Давно в Киеве хорошего капища не было, князь Олег еще ставил. Многое порушено, пора обновить. А что Перуна во главе ставит, то не беда, Перун, он для всех главный.

Кто-то из волхвов попробовал сказать, что, мол, других с их богами из Киева гнать бы, прежде всего христиан… Глаза Владимира стали бешеными:

– Гнать?! К чему? У каждого свои боги, каким веришь, те и помогают. Русичи всегда терпимостью отличались, даже при бабке Ольге хоть христиан и привечали, а наших богов не трогали.

Он не услышал, как старый кудесник пробормотал, что княгиня требище и порушила, а греки со своей верой кого угодно из Киева выживут, если им волю дать.

Капище сделали согласно княжьей воле. В центре встал златоусый и среброволосый Перун. Его окружали именно те идолы, о которых Владимир говорил волхвам. В кругах в любую погоду день и ночь горели костры. Киеяне обрадовались капищу, особенно первое время от подношений не было видно самих костров. Постепенно привыкли и большие жертвы приносили только в праздники или по делу.

* * *

Первая жена Владимира Аллогия, которую тот, как и полочанку, сначала взял силой, а потом объявил женой, недолго прожила на новом месте. Где-то сильно озябла, занедужила и в одночасье сгорела. Сильнее всех о княгине горевал Олав Трюггвасон, тот искренне почитал ее за мать.

Старшей княгиней осталась Рогнеда, у нее были два сына от Владимира, не считая умершего в младенчестве Мстислава. Сына Натальи Святополка, рожденного от двух отцов, Владимир, хотя и признал своим, но особо не жаловал. Рогнеда чувствовала себя уверенно, князь уже перестал навещать свою третью жену Наталью, а сама полочанка снова тяжела, и снова сыном! Кто может потягаться с женщиной, рожающей сыновей и при этом остающейся красавицей? Никто – была убеждена Рогнеда и… жестоко ошиблась. Не успела она родить Всеволода, как князь снова доказал, что волен делать что пожелает.

Гудочники старались вовсю, скоморох с огненно-рыжими, давно не чесанными космами, торчащими во все стороны, выкрикивал охрипшим голосом какие-то непристойные шуточки. Дружинники хохотали, правда, мало понимая, над чем смеются. Меды лились рекой, холопы едва успевали подносить новые бочонки и обносить пирующих яствами. На аппетит дружинники тоже не жаловались, целые быки жарились на вертелах во дворе, огромные блюда с запеченными кабанами едва успевали коснуться стола, как тут же оказывались пустыми. Тоже и с огромными осетрами, белорыбицей, всякой другой рыбой. Птице и счету нет… Сам князь с ближними боярами и дружиной пировал на верхнем ярусе терема, а внизу, на дворе поставлены длинные столы, за которые мог сесть любой желающий. Горы мяса, овощей, хлебов исчезали мигом, отовсюду доносился неумолчный гам пирующих людей.

Князь обвел лукавыми синими глазами сидящих вокруг. У Владимира было хорошее настроение, хотелось сделать кому-то приятное. На глаза попался боярин Мстиша. Но не сам боярин привлек внимание князя, а стоящая за его спиной крепкая, точно репка, смешливая девушка. Владимир кивнул воеводе:

– Чья?

Тот быстро переспросил у кого-то и ответил:

– Мстишина дочь Мальфрид.

Владимир хмыкнул, девушка не отвела глаз, когда ее разглядывал. Живой румянец на щеках, толстая коса, вьющаяся по спине, яркие четко очерченные губы, несколько полноватый, но с приятными выпуклостями стан… Князь рассматривал Мальфрид в упор, не стесняясь. Та тоже нимало не смущалась, чуть повела крутым бедром, точно приманивая княжий взгляд, смотрела зовуще. Попадись такая просто на улице, была бы в наложницах у князя, но рядом сидел ее отец, родовитый боярин да еще из Свенельдовых, с таким не поспоришь.

Мстиша сразу приметил интерес Владимира к своей дочери, но не испугался, как многие, а прикинул, что может из этого выйти. Он чуть кивнул в сторону Владимира:

– Глянь, как князь на тебя пялится.

– Угу… – протянула Мальфрид.

– Смотри, как бы чего не вышло. Князь горяч, сейчас к себе на ложе возьмет, потом не отмоешься.

И тут дочь показала, что она не глупее отца, почти шепотом попросила:

– А ты сделай так, чтоб княгиней к себе взял!

– Что?! – изумился Мстиша. Однако… А дочь уже продолжала:

– Я князя поманю, чтоб загорелся покрепче, а ты в жены меня предложи.

Мстиша опасливо вздохнул:

– Ох, не вышло бы беды.

– Не выйдет, – твердо пообещала красавица. – Только следи за мной. – Она скользнула со своего места и исчезла.

Как удалось оказаться рядом с князем в переходе из трапезной подальше от лишних глаз, только ей и ведомо, видно, ждала. Владимир, увидев заинтересовавшую его девушку так близко, остановился. Та тоже. Не ойкнула, не убежала, напротив, как-то вдруг оказалась рядом, обдала жаром молодого крепкого тела, коснулась крутым бедром, чуть задела полным плечом. Князь схватил девушку за руку, притянул к себе. И снова она не противилась, прижалась ногой, маня прелестями. Знала, чем брать, Владимир загорелся, как сухая трава, потащил в ближайшую ложницу, по пути задирая рубаху. Мальфрид и здесь не противилась. Она стонала и билась в его руках так, как не делала даже ни одна из наложниц. Но, получив удовольствие, князь у дверей ложницы вдруг… столкнулся с ее отцом! Мстиша сурово уставился на дочь:

– Ты что это?! А?!

Та живо спряталась за спину Владимира. Князь понял, что совершил. Одно дело – умыкнуть мужнину красавицу-жену у какого дружинника или даже дочь дальнего боярина, и совсем другое – опозорить вот так боярскую дочь из ближних, самых родовитых, тем более Свенельдовых. Он покосился на покрасневшую Мальфрид и вдруг объявил:

– Женюсь!

Глаза Мальфрид за его спиной довольно заблестели, а ее отец продолжал сурово вычитывать:

– Князь, не позорь девку, что ты…

– Да ведь сказал же, что женюсь!

– Тогда шли сватов.

– Согласен, – рассмеялся Владимир, а сама невеста уже тянула его обратно к ложу, отмахиваясь от отца:

– Поди, сказано же, что женится!

Мстиша, кося взглядом на князя, снова задиравшего подол рубахи у его дочери, бочком вышел за дверь и крепко закрыл ее за собой. Охранять пришлось долго, наконец из ложницы вышла, оправляя одежду сама Мальфрид. На вопрос где князь, махнула рукой:

– Пусть отдохнет…

Боярин только головой покачал. Его уже не один гридь видел стоявшим на страже, если пойдет молва, а князь не женится… Но Владимир женился, не смог пропустить горячее тело молодой боярской дочки, хотя и понимал, что та еще до него приобрела немало опыта.

Рогнеда бушевала: что же теперь, князь будет брать в жены всех опозоренных девок?! Объяснения Блуда, что Мальфрид не простая девка, а все же боярская дочь, ее не успокоили. Боярских дочек тоже много. Чем могла взять князя эта толстая дурочка? Нашлись доброхоты, пересказавшие Рогнеде, как стоял у ложницы боярин Мстиша, охраняя дочь с князем. В княгине заговорила оскорбленная гордость. Одно дело взять жену убитого брата и почти не жить с ней или иметь множество наложниц-простолюдинок, и совсем другое – жениться чинным браком на свободной, не взятой мечом женщине! Рогнеда почувствовала, что ее просто предали.

Они встретились в переходе. В небольшие оконца едва пробивалось вечернее солнце, выкладывая на полу замысловатые узоры от оконных переплетов. Навстречу Рогнеде шла новая княгиня. Даже мгновения не раздумывала гордая полочанка, не замедлила шаг, продолжала идти, словно Мальфрид и не было в нескольких шагах впереди. Боярская дочь не так уверена в себе, сначала на миг замерла, потом, видя, что старшая княгиня не только сторониться не собирается, но и идет посередине не слишком широкого перехода, отпрянула к стене сама. Когда Рогнеда поравнялась, Мальфрид даже чуть заискивающе улыбнулась. Длинный рукав платья полочанки задел подол наряда боярской дочери, но Рогнеда вроде этого и не заметила. Прошла, как мимо пустого места.

Когда она скрылась за дверью, Мальфрид перевела дух: да уж, правду говорят, что не захочешь, а подчинишься! А сама Рогнеда соображала, откуда шла соперница. Получалось, что от князя? Это плохо, очень плохо. Мальфрид зря думала, что Рогнеда ее не заметила, не только заметила, но и успела разглядеть поближе. Раньше видела только сквозь щель неплотно прикрытой ставни окна. Ничего особенного, фигуристая, толстозадая дуреха, которую князь взял сгоряча, пришлось жениться. Небось, еще и соперницей себя считает? Даже вставать во главе сонма вот таких жен Рогнеда не собиралась!

Но Рогнеде опасаться бы не глупышку Мальфрид, а ее отца боярина Мстишу. Вот кто оказался настоящим соперником своенравной княгини! Только увидев неприязненный взгляд Мстиши, Рогнеда осознала опасность, исходящую от этого бочонка на коротеньких ножках.

Мстиша вроде делал все, чтобы понравиться старшей княгине и стать ей полезным. Даже подарки дарил дорогие.

Поросячьи глазки боярина шустро ощупали фигуру красавицы, точно их хозяин приценивался к товару, и сверкнули усмешкой. Рогнеда едва сдержалась, чтоб не сказать в ответ что-то грубое. На счастье Мстиши, молчаливую стычку прервало появление князя.

Боярин склонился перед правителем, показывая изрядную лысину, из его уст лился медовый поток:

– Князь, дозволь сделать подарок старшей княгине?

– Кому? – подивился Владимир.

– Княгине Рогнеде. У грека нашел ожерелье необычное. Дозволь княгине подарить?

На вытянутой пухлой руке сверкало и переливалось разноцветными камнями действительно красивое ожерелье. И действительно необычное. Камешки, образуя замысловатые гроздья, крепились не на гривне, а на узком кожаном ремешке. Это ничуть не умаляло ни красоты, ни богатства ожерелья. Только ремешок совсем небольшой, словно делали для тонкой, почти детской шейки. Самой Рогнеде он по лебединой шее точно впору, зазора не останется

Княгиня не любила, когда гривны плотно прилегали к телу, ее шея с трудом переносила малейшее прикосновение, Владимир не раз шутил, что удушить Рогнеду труда не составит. Но отказываться от такого подарка было нелепо. Для себя Рогнеда решила, что завтра же попросит заменить ремешок.

Князь кивнул, и украшение перекочевало в руки его старшей жены. Рогнеда уже потянулась, чтобы расстегнуть свое ожерелье и заменить его на новое, как вдруг заметила слишком внимательный взгляд Мстиши. Что-то было в глазах боярина такое, что подсказало: подарок не простой. Рука княгини опустилась:

– Завтра надену. К другому наряду.

Хотела добавить, что ремешок слишком мал, но не стала. Боярин сокрушенно развел руками:

– Не по нутру княгине мой дар…

Тогда Рогнеда дважды обернула ремешок вокруг запястья и протянула подскочившей ближней девке:

– Завяжи.

И снова заметила пристальный взгляд боярина. Кожа ремешка казалась прохладной, словно мокрой. Но в жару это даже приятно. Голова княгини чуть склонилась:

– Благодарствую…

Мстиша все же обрадовался:

– Все для тебя, княгиня.

Прошло не так много времени, как Рогнеда почувствовала, что запястье неприятно сдавлено. Потрогав новое наручье, она с удивлением обнаружила, что ремешок словно стал меньше. Немного подергав его, княгиня отвлеклась другим и на время забыла об обнове.

А еще немного погодя вдруг осознала, что ремень попросту врезался в руку! Попыталась развязать и не смогла – маленький узелок, который девке с трудом удалось сделать на коротком ремешке, превратился в совсем крошечный, зацепиться за его края пальцами никак не получалось.

И вдруг Рогнеда все поняла! Кожа действительно была мокрой, когда Мстиша делал свой подарок. Теперь она высыхала, и ремешок уменьшался в размерах! Руку сдавливало все сильнее, с ужасом сознавая, что, будь ожерелье на шее, давно задохнулась бы, княгиня искала глазами мужа. Но тот был далеко, вокруг одни боярыни и боярышни. Просить их развязать бесполезно, ремешок слишком врезался в ткань на запястье, а сама рука даже начала синеть. Вот в чем заключался подарок Мстиши!

Рогнеда знаком подозвала к себе дружинника, стоявшего ради охраны чуть поодаль.

– Режь!

– Что? – не понял тот.

– Перережь вот этот ремешок!

Парень с сомнением присмотрелся к тонкой полоске кожи.

– Я могу руку задеть, княгиня.

– Дай сюда! – разозлилась Рогнеда, у которой уже отнимались посиневшие пальцы. Но управляться с мечом левой рукой оказалось неудобно, пришлось приказать дружиннику держать меч, а самой осторожно перетереть ремешок об острие.

Каменья посыпались на землю, а сама Рогнеда почувствовала облегчение, разминая задеревеневшую кисть руки.

Хороший урок! Теперь она знала, что рядом враг безжалостный и хитрый. Сегодня это ожерелье, а что будет завтра? Первая мысль была о детях.

С этого дня началось противостояние между старшей княгиней и боярином Мстишей, страстно желавшим сделать первой женой свою дочь Мальфрид. Что могла Рогнеда? Боярин хитер, он всячески выказывал княгине уважение, а что до неудачного подарка, так просто девка слишком туго завязала ремешок…

Боярин Мстиша позвал князя со всем семейством на охоту к себе за Вышгород. Расчет его верен. Если Рогнеда, боясь оставить мужа без присмотра, поедет, с ней можно будет без особых хлопот расправиться прямо там. Мало ли чего не бывает на охоте?

Если останется, то для нее же хуже, Мальфрид своего не упустит. А родись у новой княгини сын, посмотрим еще как повернет.

Рогнеда, конечно, не поехала. Она сказалась недужной и теперь металась по терему, бессильно скрипя зубами. Никуда не поехала и Наталья, но ту княгиня в расчет не брала. А вот Мальфрид!.. И, главное, ее мерзкий отец!

Рогнеду больно задело, что Владимир не стал ни уговаривать поехать, зная, как она любит охоту и хорошо сидит на лошади, ни даже интересоваться, чем недужна. Пожал плечами, мол, не можешь ехать – сиди дома.

В Вышгороде пробыли две недели, за это время Рогнеда чего только не передумала. Что проку от ее любви и женской стати, если князь падок до каждой толстозадой дурехи? Почему судьба свела ее с Владимиром, неужто на Руси больше нет достойных мужчин?! Поистине Горислава… Не нужная мужу красавица и умница ничуть не лучше хитрой титькастой клуши!

Боярин Мстиша чуть просчитался. Самому Владимиру жаркие ласки новой княгини, ее стоны и закусывание губ до крови довольно быстро приелись, захотелось не повиновения и готовности угодить во всем, а непокорности Рогнеды. Вернувшись, он снова отправился в ложницу старшей княгини. Но на сей раз Рогнеда не просто обиделась, она была оскорблена пренебрежением князя: Владимир так и не понял, что она не простая девка, родившая ему сыновей, она Женщина! И ее нельзя ставить в ряд с другими, даже теми, кто моложе и фигуристей. Глядя на спящего мужа, Рогнеда вдруг поняла одно – делить Владимира ни с толпой жен, ни с сотнями наложниц она больше не будет. Или он разгонит всех остальных, или… Что «или» не знала сама.

Но попытка поговорить с мужем, потребовать объяснения ни к чему не привела. Князь не знал за собой вины. Ну, женился, и что? Он вполне мог взять себе еще не одну жену, почему Рогнеда так недовольна? А княгиня не могла перенести такого оскорбления: кровь убитых родственников взывала к отмщению. И она решилась.

Женщины не ходят к волхвам, это удел мужчин. Но Рогнеда не простая женщина, и она пошла. Седой старик, хранящий огонь, вышел навстречу, не допуская осквернения капища. Княгиня и не собиралась подходить ближе, остановилась поодаль, ждала.

Над Киевом сплошной пеленой плыли тяжелые серые тучи, грозились пролиться дождем. Ветер поднимал вверх опавшие листья, серо, хмуро, холодно. И на душе тоскливо…

– Чего ты хочешь? – седые брови, седые волосы, сухая, жилистая рука, сжимающая посох, и неожиданно молодой голос.

Рогнеда вздрогнула:

– Хочу, чтобы князь был только со мной!

На ее раскрытой ладони лежал богатый подарок – слиток золота, оставшийся еще из Полоцка. Такой тянул не на одну гривну… Старик отвел руку, покачал головой.

– Не надо злата, оно не приносит счастья. А с князем рядом ты будешь… Еще долго будешь… Только не одна.

Помолчал, посмотрел внимательно, снова покачал головой:

– И к ворожеям не ходи, не помогут. Смирись со своей Долей, другой все равно нет.

Рогнеда вздрогнула – словно подслушал мысли! Но с Долей мириться она не согласна! Не выдержала, возразила:

– Да чем те, другие, лучше меня?!

Узкие, едва заметные от старости губы волхва чуть тронула усмешка:

– То тебе неведомо. Любить тебя князь будет до твоей смерти, а вот рядом будет не всегда. Смирись.

– Нет!

Волхв только сокрушенно покачал головой.

Княгиня шла обратно, сжав золотой слиток в руке так, что края врезались в ладонь. Но она не замечала боли, казалось, закапай кровь из порезанной руки, тоже не обратит внимания. Жгли думы, сердце сжималось от пророчества волхва. Не ходить к ворожеям… А как же быть, если муж изменяет? Сотни женщин просят помощи у колдуний, сотням они помогают удержать супругов. И Рогнеда решила все же пойти!

Чуть испугалась, только увидев конский череп, насаженный на кол тына. Но тут же взяла себя в руки, если уж решилась, то отступать не стоит! Чтобы удержать рядом Владимира и быть старшей княгиней, она готова пойти не только сюда…

Колдунья взяла слиток спокойно, золото тут же исчезло в складках ее одежды, точно его и не было. Долго тряслась над своими амулетами, что-то шептала, бормотала, даже подвывала, потом сокрушенно покачала головой:

– И-и… милая… Трудно с твоей просьбой справиться…

Глаза Рогнеды сузились:

– Еще злато нужно?

Старуха посмотрела насмешливо, на ее ладони непонятно откуда появился тот самый слиток, хотя даже руки к подолу не подносила. Протянула княгине:

– Не в злате дело, вот оно, забирай, красавица… Твоя Доля любить его до конца дней твоих. А его – любить тебя. Только вот вместе не будете. И ничего здесь не поделать ни ворожбой, ни златом. И еще: твоя жизнь короче его жизни…

Рогнеда, резко повернувшись, бросилась вон. Конечно, никакой слиток забирать не стала, не до него. Но, вернувшись к себе в ложницу, замерла – на лавке лежало то самое золото! Княгиня кинулась к двери, крикнула. Вошедшая девка даже испугалась, такой она Рогнеду еще не видела – глаза широко раскрыты, лицо белое, губы дрожат.

– Кто без меня в ложницу заходил?!

– Никого…

– Врешь! Только что кто был?!

– Никого! Не только в ложнице, во всем тереме никого, князь уехал.

– Иди, – махнула рукой Рогнеда, обессиленно опускаясь на лавку.

Неужели действительно боги распорядились так, чтобы она всю жизнь уступала Владимиру и терпела от него обиды и даже надругательства? Что еще сказала колдунья? Ее жизнь короче жизни князя? Сердце женщины захлестнула смертельная тоска, хотелось выть, метаться по ложнице, кого-нибудь избить…

Рогнеда долго была не в себе, на ее счастье князь уехал из Киева, потому не видел свою жену вот такой – с остановившимся взглядом, искаженным досадой и злостью лицом. Постепенно княгиня опомнилась, стало уже не просто больно, а горько. Взял силой, опозорил, убил отца, мать, братьев, теперь не считается с ее честью, на ложе кого только не бывает… Ну почему у нее такая Доля?! И умереть должна раньше мужа…

Убить себя? А дети? Сыновья еще совсем малы, как они без матери? И вдруг пришло решение – убить Владимира! Рогнеда не верила пророчеству колдуньи, что ее жизнь короче! Если Владимир не только ее, то пусть не будет ничьим! Вся тоска последних лет, вся горечь, вся обида вылилась в это страшное решение.

Рогнеда смотрела в полутьме ложницы на такое красивое и любимое лицо и просто не могла совершить задуманное. Нож в ее руке дрожал как осиновый лист на ветру. Но внутри уже вызрело страшное решение: если не хочет принадлежать только ей, то не будет ничьим! Оскорбленная женщина, готовая мстить за свою поруганную честь, за бесконечные измены мужа, за гибель родных, не думала о том, что потом будет с ней самой… Рогнеда не заметила капнувшей со щеки слезы.

Князь вдруг открыл глаза и перехватил ее руку с ножом.

– Ты?! Ты что?!

Нож со звоном полетел на пол, а Рогнеда метнулась к стене, по привычке прикрываясь меховой накидкой.

Владимир никак не мог осознать, что произошло:

– Ты хотела меня убить?!

И тут княгиня выпрямилась, в ней снова заиграла кровь древнего рода:

– Да! Ты уничтожил мой род, полонил землю моего отца, но теперь не любишь ни меня, ни моего младенца! – Она не смогла бы объяснить, почему говорила только об одном сыне, точно и не было двух других, младших.

Но князь и слушать не захотел ни объяснений, ни оправданий Рогнеды. Он хорошо понял, что теперь рядом с ней даже спать опасно, разъярился:

– Чего тебе не хватает?! Злата, серебра, скоры, челяди – всего вдоволь. Старшей княгиней назвал…

И тут случилось совершенно непонятное, Рогнеда вдруг… разрыдалась. Наружу выплеснулась давнишняя женская обида:

– Ты… с Мальфрид… свадьбу… А меня… только насильно… Даже наряда… не было…

Владимир, как и многие мужчины, не переносил женских слез, сначала опешил:

– Какого наряда?

Жена окончательно залилась слезами:

– Сва-адебного-о-о…

Почему-то вид плачущей Рогнеды окончательно рассердил князя, на миг показалась, что она такая же, как все. Швырнул в сторону что-то попавшее под руку, даже не заметил что, закричал:

– Тебе свадебный наряд нужен?! Одень его и станешь ждать меня вечером здесь же. Только это будет твой последний вечер! В том наряде и похороню!

Владимир выскочил из ложницы, сам не сознавая, что делает, метнулся по терему, пугая гридей и холопов. Крушил все, что попадалось под руку, таким князя никогда не знали. Он мог быть ярым, даже бешеным, но чтоб так!..

А у Рогнеды слезы вдруг прекратились сами собой. Нет, она не испугалась, страха почему-то не было, была опустошенность. Верно сказала колдунья, ее правда, хотя и страшная. Но вместо ужаса предстоящего почему-то наступило спокойствие. Владимир взял силой, полюбив, она покорилась, а теперь вот платит за эту покорность. Надо было убить его в первый же день, хотя бы за родных отомстила. Теперь убить уже не сможет, а он сможет: дети без матери останутся, да еще одного ребенка она снова под сердцем носит… Княгиня долго сидела, глядя в пустоту, потом вдруг велела позвать к себе старшего сына Изяслава. Мальчик еще мал, чтобы ему объяснять родительские споры. Гладя светлую головку ребенка, Рогнеда снова лила слезы. Никого на свете у нее нет, только вот эти мальчишки, но они слишком малы, чтобы защитить свою мать. Ярослав даже не ходит, только ползает, ловко перебирая ручонками. Всеволод совсем кроха. И тут Рогнеда решилась – она должна уехать от князя, забрав с собой сыновей, пусть живет со своими новыми женами, сколько бы их ни было. Но для этого надо, чтобы сегодня вечером Владимир не выполнил своего обещания.

Княгиня приказала достать из своих коробов сшитый когда-то для не состоявшейся свадьбы с Ярополком наряд. Примерила – впору, точно и не родила четверых детей. От последней беременности толстеть пока не стала, надеть можно. Старательно нарядилась, снова кликнула к себе маленького Изяслава. Ребенок поразился наряду матери:

– Ой, мамо, какая ты красивая!

Та едва сдержала слезы, нет, она не должна плакать, сейчас не должна. Достала припрятанный меч, вложила в ручку сына:

– Изяслав, послушай меня. Когда сюда войдет отец, шагнешь ему навстречу и скажешь: «Думаешь, ты тут один ходишь?»

– И все? – Глаза ребенка довольно блестели, ему дали в руки настоящий меч, который тяжело не только поднимать, но и просто держать, но мальчик готов терпеть. Только не понимал, зачем матери надо пугать отца. Но послушался, встал в углу, дожидаясь.

Ждать пришлось недолго, Владимир действительно был крайне зол на жену и решил казнить ее прямо на ложе. Но навстречу ему вдруг шагнул Изяслав. Голос мальчика дрожал, а ручки едва удерживали даже небольшой меч, но он смог заслонить мать от отцовского гнева, дрожащим голоском произнес что велела Рогнеда. Владимир замер, потом с досадой отшвырнул в сторону свое оружие:

– Да кто ж думал, что ты здесь?!

Рогнеда смотрела на мужа широко раскрытыми сухими глазами. Так и врезалось ему в память – красивая, но точно каменная жена и сын, поднявший меч против отца.

Князь выскочил из ложницы и больше туда не возвращался. Всю ночь он прометался по одинокому ложу, скрипя зубами и разрывая на части одежду, попавшую под руку. Что теперь делать с Рогнедой – не мог придумать. Оставлять в Киеве княгиню, поднявшую руку на мужа, да еще и привлекшую к своей мести маленького сына, князь не мог. И он впервые поведал о своих бедах боярам. Никогда прежде не делал этого, но сейчас Добрыни рядом не было, вот Владимир и решился. Пусть, как скажут бояре, так и будет.

Жизнь княгини спас Блуд: это он доказал, что убивать Рогнеду несправедливо, она хорошая мать. Но и держать в Киеве тоже нельзя. Блуд предложил выделить Рогнеде ее удел и отправить туда вместе с сыном, вставшим против отца.

Рогнеде передали волю мужа на следующий день, она выслушала молча, даже не удивляясь, что не казнили. Но когда Блуд сообщил, что княгиня поедет в новый град Изяславль только со старшим сыном Изяславом, мать не удержалась и даже вскочила:

– А Ярослав?! А Всеволод?!

Блуд сокрушенно покачал головой:

– Они, княгиня, останутся здесь, у отца.

– Не-ет… нет, я заберу их с собой!

– Княгиня, не спорь с волей князя, можешь и этого дитя лишиться.

Рогнеда схватила Блуда за руку, умоляюще заглянула в глаза:

– Помоги! Помоги взять детей!

Кормилец Ярослава снова сокрушенно покачал головой:

– Не навлекай на себя новой беды, княгиня, и так едва отстояли… Езжай с одним Изяславом, там видно будет…

Глаза Рогнеды заблестели ненавистью, губы сжались:

– Хочет меня сыновей лишить?! Не выйдет, я его самого их лишу!

Блуд вдруг погладил ее по плечу:

– Смирись пока, Рогнеда, смирись… – Он впервые назвал ее по имени, это было необычно, но княгиня в запале даже не заметила. Однако у нее хватило ума все же прислушаться к словам кормильца, уехала только с Изяславом. Владимира до отъезда так и не увидела. Князь поспешил куда-то отбыть, видно тоже не желал даже ненароком встречаться с опальной женой.

Пока в далекой полоцкой земле для них с Изяславом строили жилье, сама Рогнеда жила в Вышгороде. Бродя по терему, она думала о судьбе княгини Ольги, столько лет просидевшей там в ожидании своего часа. В душе крепла обида на мужа, на того же Блуда, не сумевшего выговорить, чтобы детей отправили с ней. Одновременно с каждым днем уменьшалась уверенность, что князь не позволит уехать так далеко, все же вернет в Киев, к себе, что не сможет вынести без нее и седмицы.

Шли день за днем, а от Владимира не было известий. Только Блуд при любой возможности присылал кого-нибудь с сообщением о том, что мальчики здоровы. Сначала Рогнеда не сомневалась, что муж быстро раскается в своем решении, потом принялась строить планы, как бы выкрасть сыновей, потом просто придумывала, как съездить, хотя бы повидаться с детьми, потом… потом Вышгород засыпало снегом по самые стрехи, а она родила дочку. Но, видно, мать слишком много пережила, девочка не прожила долго. Рогнеда злорадно думала, что даже не сообщит отцу о смерти дочери, если он совсем не интересуется ее матерью! Но у Владимира в Вышгороде свои глаза и уши, князь прислал сказать Рогнеде, что скорбит о смерти дочери и что в новом городе Изяславле для нее с сыном готов терем.

Сотник Вышан, приехавший с таким сообщением, выглядел вполне довольным, он чувствовал себя значительной фигурой: как же, едет во главе дружины охранять княгиню с княжичем! И его мало волновало, что княгиня опальная, а княжич совсем мал. Вышан торопил Рогнеду, надо успеть до ледохода, иначе потом будут ждать, пока не подсохнут пути. До Турова можно пройти рекой, а потом только через лес. Далече решила забраться княгиня!

Но Рогнеда была еще слаба, вернее, не столько была, сколько прикидывалась, все втайне надеясь, что муж передумает. Не передумал, больше никто из Киева не появился, и однажды ночью, сильно разозлившись на саму себя за вот такое глупое безнадежное ожидание, княгиня вдруг решила ехать! Сотник ужаснулся: лед пошел, сейчас нельзя. Подождали конца ледохода, потом пока чуть подсохнут дороги. В Туров Рогнеда решила не заезжать, совсем не хотелось никого видеть, никому объяснять, почему муж вдруг отправил так далеко. Хотя место себе выбрала сама, Владимиру все равно.

В Вышгороде Рогнеда очень пожалела, что не попросила остаться там: и от Киева недалеко, и терем неплохой. Кое-что подновить, и можно жить. Но Вышан напомнил, что Изяслав едет княжить в выделенный ему удел. Верно, значит, о Вышгороде речи идти не могло, только Полоцк или вот этот Изяславль…

* * *

Но не одна Рогнеда с сыном уехала из Киева – и Олав отправился в Новгород. Это был удар для Владимира, князю казалось, что его предали все. Злые языки давно уже наушничали против Олава, подговаривая, что тот, мол, собирается переходить в дружину княгини. А после случая с Рогнедой Владимир даже засомневался, что Олав с ней в сговоре. Прямо никто ничего сказать не мог, но подозрения разъедали душу князя, он все больше распалял себя сам, потому был даже рад, когда и приемный сын решил покинуть Киев.

Олав, которого умершая Аллогия точно по наследству передала Рогнеде, относился к княгине как к матери, покидать которую очень тяжело, но необходимо. Он успел попрощаться с опальной Рогнедой еще до ее отъезда в Изяславль. Полочанка смотрела на красивого юношу и думала о том, какая судьба его ждет. Жизнь и так преподнесла тому много уроков, теперь вот будет самостоятельным… Рогнеда чуть старше самого Олава, но относилась к нему даже не как к младшему брату, а действительно по-матерински. Пройдет не так много лет, и ее собственные сыновья должны будут выбирать свой путь. Но у Ярослава и Всеволода есть отец, у Изяслава теперь только она, мать. У Олава же нет никого: старый Сигурд не так давно умер, Торгильс мотается по морям неизвестно где, матери, видно, тоже нет на свете, некому на судьбу посетовать, не к кому голову приклонить. Рогнеда вспомнила о том, что и сама осталась одинешенька: муж отправляет далеко от себя, младших детей не дает, остается только Изяслав. Стало очень горько на душе.

Ее раздумья понял Олав, всегда отличавшийся чуткостью, пожалел:

– Княгиня, ты сыну нужна….

Верно сказал, не сыновьям – сыну. Только Изяславу и нужна…

А норвежец вдруг добавил:

– И мне… Буду знать, что ты меня ждешь, как мать ждет сына из дальней дороги.

На глазах гордой Рогнеды выступили слезы, она кивнула, стараясь, чтобы Олав их не заметил, но тот посоветовал:

– Не прячь слез, они чисты. Поплачешь, легче станет.

Княгиня разревелась, закрывая лицо руками. Олав стоял, гладя ее светлые волосы чуть дрожащей рукой, и уговаривал сам себя:

– Пойду со своей дружиной по морям, наберу еще к себе желающих… Стану самым сильным конунгом в Варяжском море, вернусь в Киев с большой дружиной. Вот тогда спрошу князя, где его княгиня с младенцем!

Рогнеда подняла голову, некоторое время недоуменно смотрела на юношу, а потом вдруг засмеялась:

– Да пока ты дружину наберешь, младенец уж взрослым станет. А у князя еще десяток новых княгинь появится! С младенцами.

Олав досадливо фыркнул:

– Я быстро настоящим конунгом стану!

Он оказался прав, действительно быстро стал грозой Варяжского моря и даже… королем Норвегии!

А тогда они прощались, сердечно и трогательно, как мать с сыном, уходящим в далекий и тяжелый путь.

– Мы еще встретимся, княгиня!

– Да, Олав, конечно…

Рогнеда не думала о том, где и как они смогут встретиться, но в тот момент казалось, что это обязательно произойдет.

* * *

Он всегда, смолоду любил женщин. Как же он их любил! Каждую красавицу, а таких на Руси нашлось очень много, хотелось приласкать, каждой хотелось обладать. Но главное началось с Рогнеды. Непокорная полоцкая княжна точно пробудила в нем какие-то огромные скрытые силы, он брал и брал себе женщин.

Не всегда проходило гладко, часто родичи мстили за уведенных из дома и опозоренных жен или дочерей. Так, в одной из весей князю глянулась Ждана. Девушка не противилась, очень уж ей глянулись голубые княжьи очи, сама ушла, да только родне оттого не легче. Мать с горя с ума сошла, а брат Жданы Изок следом за князем собрался – отомстить. Как станет это делать, не знал, только верил в одно: отомстит князю за многих поруганных женщин и девок.

Изок добрался до Киева не сразу, пришлось покружить, хотя и не так уж далеко от его веси до стольного града. Да и чего туда торопиться, если князь пока в разъездах. Хотя Владимир не ездит в полюдье, как сказывали раньше князья ездили по полгода, но и в Киеве не сидит.

Парень отправился из дома без родительского напутствия, потому чувствовал себя немного виноватым, но он хорошо понимал, что ни отец, ни мать не согласятся потерять еще и сына вдобавок к дочери. Не знал сын, что и матери уже нет. Уехал, решив для себя, что пусть погибнет, но князя за бесчестье сестры и рода накажет!

Удивительно, но отправившийся в путь ради мести Изок стал верным помощником любвеобильного князя…

* * *

Рогнеда уехала сначала в Вышгород, с глаз князя долой, а потом и в Изяславль вместе со старшим сыном. Мальчику понравились сборы, нравилось то, что он многое делает самостоятельно, даже уезжает посадником в Полоцкие земли, пусть и с матерью, зато почти как князь!

Изяславль – городок совсем маленький, на одном конце аукнут, на другом откликнется. Его избы стояли даже не в ряд, а разбросаны как попало, узкие кривые улочки заросли сорной травой чуть не по пояс. На Руси любой мужик сам себе плотник, за большим искусством не гонится, но немудреную избу поставить для себя может. Крыто тесом, леса вокруг много, отчего бы не покрыть? Только княжий терем строили специально привезенные люди, выстроили старательно и быстро.

Всюду вкусно пахло свежесрубленным деревом, все еще новое и чистое, стены пока не закоптились, потому белели ошкуренными стволами, петли дверей не скрипели, половицы тоже. Жить бы и радоваться, но Рогнеда была в отчаянии. Она не вернулась в Полоцк, Владимир не стал отправлять, да и самой возвращаться в город, где жила княжной и была опозорена князем, не хотелось. Изяславль выбрала потому, что неподалеку владения Туры – давнего друга отца, родственника матери, человека, способного заменить ей погибшего Рогволода. Владимир с Туры не враждовал, потому согласился с выбором жены, не задумываясь.

Туры действительно прибыл в Изяславль, как только узнал о переезде туда Рогнеды. Старый князь дреговичей хорошо осведомлен об участи своего друга и его несчастной дочери. Он жалел Рогволода и саму Рогнеду, но против князя выступать не собирался. Услышав еще со двора его низкий голос, отчитывавший кого-то из нерадивых холопов, Рогнеда бросилась навстречу. Дрегович не успел дойти до ее ложницы, наткнулся на опальную княгиню еще в переходе. Остановился, схватил за плечи и потащил к свету:

– Ну-ка, ну-ка, дай на тебя поглядеть… – Довольно хмыкнул: – Хороша! В девках была хороша, а сейчас и подавно расцвела…

Рогнеда не выдержала, из ее глаз невольно брызнули слезы. Княгиня уткнулась в плечо давнего друга семьи и разрыдалась почти в голос. Туры гладил ее светлые волосы и растерянно бормотал:

– Ну… ну… чего ты?

Немного поплакав, Рогнеда все же взяла себя в руки и, громко хлюпнув носом, наконец пригласила дорогого гостя в трапезную. Дрегович хорошо помнил гордую стать бывшей княжны и то, что из нее слез не вытянешь. Видно, крепко обидела жизнь, если уж высокомерная Рогнеда ревмя ревет.

Князь оглядел трапезную, похвалил:

– Хорошо построили, добротно… Еще на крыльце заметил, что ловко все сделано. И запах живой, ни сырости, ни угару. Тебе здесь хорошо с дитем будет…

Рогнеда смогла сдержать вновь подступившие к глазам слезы. Ни к чему реветь, слезами горю не поможешь.

Туры пробыл в Изяславле целую седмицу, но дольше не мог. Они много вспоминали, о многом поговорили, только об одном молчали – почему князь Владимир вдруг отправил свою жену с сыном в далекий Изяславль. Уже в последний вечер Туры все же не выдержал, спросил напрямую. Пришлось Рогнеде честно рассказать и про нож в ложнице, и про то, как князь в ответ казнить задумал, и про меч в руках маленького Изяслава, и про высылку в полоцкие земли. Дрегович сокрушенно качал головой – вот оно как дело… Что тут скажешь? У каждого своя правда. И Рогнеда за родных мстила, и князь больше не мог ее у себя держать. А что не казнил, все же молодец, негоже мать своих сыновей жизни лишать. Но не смог не поинтересоваться:

– А чего ты вдруг теперь мстить решила? Троих сыновей родила, а потом о крови родных вспомнила?

Рогнеда смотрела в темное окно и молчала. Туры не торопил, уже понимая, что ей есть о чем молчать. Наконец, княгиня сдавленным голосом поведала:

– Четверо… сыновей четверо было, Мстислав маленьким совсем помер. И одна дочь… А не вынесла более… – Она вдруг вскинула голову. На Туры снова смотрела гордая полоцкая княжна, красивая в своей надменности. – Потому как женщин на ложе брать без разбора стал!

Князь чуть смущенно крякнул.

– Но… не он один так. Все…

Рогнеда поднялась, прошлась по трапезной, остановилась. Глаза ее чуть сузились, губы зло сжались.

– Ладно бы просто так, а то ведь женился! На грекине, что после Ярополка осталась, на боярской дочке… Сколько же еще таких жен будет?!

Мысленно Туры произнес: «Ой-ой!», но вслух сказал другое:

– Сядь. Успокойся. И то не велика беда, если тебя больше других любит. У твоего отца сколько жен было? Трое. И у меня тоже. И у князя Игоря тоже не одна княгиня Ольга. Та уж на что сильна, а других жен терпела!

К его удивлению Рогнеда почти бессильно опустилась на лавку с поникшей головой, видно, и сама о том думала, выступила против мужа из ревности, а потом и пожалела, да сделанного не вернуть. Дрегович решился посоветовать:

– Помирись с князем, негоже жене вдали от мужа жить. Слышал я, что Владимир больно горяч, до беспамятства, но отходчив. Простит, если любит. Примирись.

– Да как?! В Изяславль подальше от себя отправил. Только Изяслава с собой и отпустил, младшие сыновья с ним, Ярослав и Всеволод. Даже сыновей не отдал! – Губы женщины снова дрогнули, больше всего сейчас она тосковала даже не по князю, променявшему ее на других жен, а по своим мальчикам, еще таким маленьким…

Туры снова встал в тупик. Окажись он на месте Владимира, тоже не отдал бы своих сыновей опальной жене, но ведь и Рогнеду жалко. Вот и разберись, кто из них прав, а кто правее…

Все, чем мог помочь своей родственнице Туры – пообещать замолвить слово перед князем при случае. Да только Владимир в Киеве не сидел, вдруг начал воевать. Дрегович положил руку на плечо опальной княгини:

– Пока смирись, время все рассудит. А князь с женами не живет, в походах уж больше года.

Рогнеде очень хотелось спросить, где в походах, как там Владимир, но сказала другое, снова горяча сама себя:

– Да как смириться-то?! Никогда не прощу ни убийства родных, ни того, что с сыновьями разлучил!

Туры досадно крякнул:

– Экая ты неуступчивая!

На том разговор и закончился. Рогнеда осталась после приезда дреговича раздосадованной, Владимир и не собирался ни возвращать ее обратно, ни присылать сюда гонцов с покаянием, ни даже страдать. Он воевал! Держал себя так, словно обиженной Рогнеды и на свете не было! Так мог себя вести только равнодушный человек, значит, она не нужна больше князю?! Тосковала душа, но не меньше тосковало и тело.

Изяслав не мог понять, почему мать запретила ему вспоминать отца и братьев. Его не интересовали совсем маленькие Ярослав и Всеволод, но как не говорить о князе Владимире, если это его отец? И почему он не Рюрикович, если отец Великий князь киевский, а правят Киевом Рюриковичи, это малыш слышал с самых ранних лет. Рогнеда вдруг стала внушать сынишке, что он Рогволодович, князь Полоцкий и про Киев лучше забыть.

Месть обиженной женщины, да еще и такой, как Рогнеда, страшна! Не имея возможности хоть как-то отплатить Владимиру за свое унижение и его, как ей казалось, равнодушие, она постаралась сделать все, чтобы воспитать старшего сына Изяслава в ненависти к отцу и даже к младшим братьям.

Рогнеда ошибалась: князь не меньше нее переживал разлад с женой. Он мог жениться на всех женщинах, какие встретились на пути, но единственной все равно оставалась она – Рогнеда! На его ложе перебывало множество других, он брал всех красавиц, попадавшихся на глаза, что-то искал. Но те оказывались либо слишком покорными, либо, наоборот, ненавидевшими, ни одна не могла, как Рогнеда, с вечера сопротивляться, а потом, покорившись, сгорать от страсти до утра. Наверное, княгиня просто похожа на самого Владимира, такая же неуемная и вспыльчивая, но притом добрая и ласковая. Ставящая себя превыше всех и готовая пожертвовать чем угодно ради жизни своих детей. Думающая прежде о своей выгоде и заботливая хозяйка, не оставляющая вниманием слуг. Гордая, почти надменная княгиня запросто могла присесть посреди теремного двора перед голопузым ребенком, утирая тому слезы. Такой смесью не сочетаемого Рогнеда очень походила на князя Владимира и потому была нужна ему как никто другой! В глубине души князь это уже понял, но оскорбленная гордость никак не хотела смириться с необходимостью позвать обратно дорогую сердцу женщину. И Владимир старался забыться, забыться с другими на ложе любви, забыться в походах. Первое принесло ему недобрую славу растлителя, второе – славу сильного князя.

* * *

Туры не ошибся, Владимир действительно воевал. Хватит сидеть сиднем, князь не для того, чтобы ссориться со своими женами, его удел дружина! Воевода Волчий Хвост радовался такому повороту событий, давно пора, дружинники уже стали ворчать, что одной осадой Родня славы не добудешь. Но князь сначала отправился не славу добывать, а дело делать, пошел на волынян.

Волынь древние русы назвали в честь волюшки вольной. Никому волыняне не подчинялись, ни перед кем головы не склоняли. Но не на них собственно собирался налезать князь, волыняне просто жили на его пути к Червенским градам. Владимир решил, что пора вернуть Руси эти земли, при князе Игоре платившие дань Киеву. После Игоря перестали, и теперь совсем под власть гнезненского князя Мешка попали. Конечно, лендзяне добром под Киев не вернутся, нужно воевать. А идти к ляхам придется через дреговичей или волынян. Владимир позвал к себе воеводу, кивнул на смирно сидевшего в стороне человека, по обличью ляха:

– Послушай, что он говорит.

Оказалось, Лысак одно время был при гнезненском князе Мешке, да попал в немилость, потому вот и оказался у Владимира. Волчьему Хвосту не очень нравились такие перебежчики, хотя толк от них мог быть. Лысак поведал о том, что в червенской земле своих князей уж не осталось, постарался Мешко. Мало того, он утверждал, что с волынянами можно договориться, те готовы покориться Киеву миром, только чтобы не воевать с ляхами, если Владимир обещает не разорять.

– Князь, – воевода постарался, чтобы Лысак не слышал его слов, – а если это ловушка? Может, его Мешко и прислал? Пропустят нас волыняне через свои земли, а потом нападут вместе с ляхами с двух сторон.

Это была серьезная опасность, но сиднем сидя в Киеве тоже дани не добудешь. Пока только Полоцк и взял под себя. Да вот еще дреговичи больше не ратятся, Туры решил лучше миром с Киевом жить, все одно кто-нибудь постарается налезть, так хоть Владимир на помощь придет.

– Нет, надо идти! – хлопнул себя по коленке князь. – Я не курица, теремным сидением даже цыплят не высижу.

Лысак прав, волыняне не поднялись на Владимира, видно, рассудив, что Киев – он где, только дань брать и станет, а вот Мешко, если лендзян совсем под себя возьмет, то доберется и до Волыни. Мешко крут не по совести, местную знать вырезает почем зря, даже тех, кто, вроде, и не сопротивлялся. К чему? Хочет совсем под себя подмять. Лучше уж киевский князь, тот обещает никого не трогать. А заратиться всегда можно успеть. Волыняне покорились Владимиру и впервые уплатили дань.

А вот за Бугом мира уже не было, там началась сеча. Мешко, уничтожая местную червенскую знать, вырыл себе засадную яму. Сам гнезненский князь далеко, а лендзяне сопротивление хоть и оказали, но были быстро биты киевской ратью.

Они встретились на большой поляне, где особо не развернешься. По краям стоял старый лес с густым подлеском. Темные кусты не давали увидеть, что за ними. Червенский воевода рассчитывал, что русичей удастся заманить глубже в лес, а там встретят засевшие в зарослях лучники. Завидев изготовившихся к бою лендзян, Волчий Хвост вдруг поднял руку, призывая остановиться. Князь с недоумением оглянулся на него:

– Ты чего испугался? Их же меньше?

Воевода с сомнением покачал головой:

– Вот то-то и оно, князь. Остальные, небось, сидят в зарослях и ждут, когда эти нас за собой в лес заманят.

Владимир кивнул и велел:

– Передай, чтобы в лес не затягивались, постарались справиться здесь, на чистом месте. Да приготовь лучников, чтоб вслед за нами по кустам били.

Киевская дружина стояла, точно не решаясь вступить в бой. Лендзяне смотрели даже с насмешкой, оттуда послышались обидные выкрики.

Князь Владимир произнес сквозь зубы:

– Стоять! Пока знак не дам, стоять!

И они стояли. Наконец, лендзяне не выдержали, чуть подались вперед, потом еще чуть… Разгоряченные своими же выкриками, они были почти готовы наброситься на русичей сами. Со стороны киевской дружины раздался голос воеводы:

– К вам пришел киевский князь Владимир! Отступите добром, платите дань, и мы вас не тронем! Защитить вас некому, князь Мешко далече, а сами вы с нашей силой не справитесь.

Со стороны противника донеслись новые оскорбления, обещавшие раздавить киевлян как мух одним хлопком. Решив, что те недостаточно разозлились, Волчий Хвост еще добавил, что кричать-то каждый горазд, но пока ни один из лендзян боевой выучки не показал, видно, только и могут, что сиднем сидеть на лошадях, куда их с крыльца подсадили, а вперед выехать слабы… Глядя на рванувших навстречу всадников, князь Владимир кивнул:

– Пора!

Лендзянам было уже все равно, на каком краю поляны они встретятся. Поднимая на дыбы коней, с треском и грохотом сшиблись посередине, на что и рассчитывал Волчий Хвост. Русичи хорошо усвоили приказ не продвигаться к лесу, там могут встретить стрелами, потому звон мечей, стук копий, удары щитов о щиты, храп лошадей, крики и стоны все же пришлись на саму поляну… В пылу жаркой битвы никто не заметил второй волны киевских всадников, которая обогнула бившихся и подлетела к зарослям, держа наготове луки. Затенькали тугие тетивы, крики боли и предсмертные хрипы раздались уже среди поджидавшей засады. Слишком неожиданным был этот проход конников, обогнувших основной бой. Всадники, сбитые с коней, поражали стрелами противников и их лошадей даже с земли. Сами кони, освободившиеся от хозяев, в ужасе носились по полю, увеличивая сумятицу боя…

Владимиру покорились Червень и Перемышль. Киев обрел новые земли, разделившие Польшу и Чехию широким клином. Дань лендзяне платили напрямую Киеву, а их земли стали зваться Червонной Русью.

– Ну, теперь можно и обратно в Киев! – воевода доволен. Не слишком легко дались червенские земли, но результат хороший. Справились на удивление быстро, лето в самом разгаре, еще и по домам к женкам успеют. – Видишь, князь, это лучше, чем у Родни или под Киевом сиднем сидеть в осаде.

Настроение у Волчьего Хвоста хорошее, как и у всех остальных. А то дружина ворчать начала, что Владимир из Киева ни ногой, мол, рати боится, что ли? А князь вон как себя показал! Уже предвкушая достойную встречу в Киеве, воевода с изумлением услышал слова Владимира:

– Верно, хорошо ляхов побили! День отдохнем и на вятичей пойдем!

Развалившийся на лавке Волчий Хвост, выпрямился, недоуменно глядя на князя:

– Шутишь? К чему сейчас вятичи-то? В Киев же надо!

Тот приподнял левую бровь, кося хитрым синим взглядом:

– Чего тебе в Киев? Ты ж рати хотел?

– Так ведь была рать, хорошая рать была… – не понимал князя воевода. – А на вятичей в следующем году пойдем. Подготовимся за зиму и пойдем! Дружину пополнить надо…

Ему совсем не хотелось отправляться в глухие вятичские леса немедля. Владимир в ответ покачал головой:

– Мы подготовимся, и они тоже. Нет, нападать надо сейчас. Пока не ждут, знают, что мы у ляхов в это лето. А дружину пополним у северян…

– Где?! – окончательно сел Волчий Хвост. – Чего это мы у них забыли? Северяне повоз исправно блюдут, чего их воевать?

Князь расхохотался:

– Да кто ж северян воевать станет? Просто их землями пройдем. Дружину пополним и к вятичам придем не с той стороны, откуда ждут.

– По Десне? – осторожно поинтересовался Волчий Хвост. Так всегда ходили с ратью на вятичей киевские князья. Самый удобный путь от Киева. Но Владимир покачал головой:

– Нет, в Киев и заходить не станем. И в Чернигов тоже. С Десны им радимичи весть подадут, едва мы только в ладьи сядем. Подготовиться успеют, где спрячутся, где засеки сделают, заслоны поставят. А мы больше на полудень свернем, по краю северской земли и Степи пройдем. Оттуда не ждут, да там и лазутчиков почти нет.

Несколько мгновений воевода молча смотрел на Владимира, осознавая необычность и его решения, потом хлопнул себя по ноге, вскочил:

– Ай да князь! Ай да Владимир! Чего удумал!

Синие глаза князя довольно смеялись – не зря он столько бессонных ночных часов провел в размышлениях!

Никаких запасов киевской дружине и впрямь делать не было надобности. Они шли по изобильным местам, реки и озера по пути кишели рыбой, а леса дичью. Любой заброшенный невод, любая облава давала богатый улов. За ними вслед, чувствуя хорошую добычу и себе, увязались целые стаи волков. Помощь встречавшихся по пути северских весей была тоже кстати, ведь хлебушек неводом не выудишь и облавой не получишь.

Киевская дружина прошла северскими землями, пополнилась новыми воями и вторглась к непокорным вятичам неожиданно для тех. Здесь Владимир был также суров, обязал платить дань от плуга не меньшую, чем давали при князе Святославе. Старейшины зубами скрипели, признавая власть нового князя, но по их глазам Владимир видел, что это только пока его дружина не скроется за поворотом дороги. Он понимал, что вятичей придется воевать снова.

Синие глаза князя стали почти стальными:

– Ведаю ваши тайные мысли. Дань наложил тяжкую, но справедливую. Платить вовремя станете, облегчу, а нет, – его рука сжала рукоять меча, не обещая ничего хорошего ослушникам, – пеняйте на себя!

Сидевший напротив старейшина опустил очи долу, чтобы Владимир не заметил в них ответного недоброго блеска, кивнул:

– Мы поняли, князь.

Владимир заметил хитрость, переспросил:

– Отвечай, не елозь, станете платить дань исправно?!

И ответа не получил, старейшина плечами пожал:

– Я не могу сейчас говорить за всех вятичей…

Хотелось уничтожить этого упрямого старика, раздавить его, как надоедливую муху, свернуть в бараний рог, но Владимир решил все же дать вятичам возможность самим привезти дань.

– Привезете повоз по весне, как я сказал. Не привезете – уничтожу всех, оставлю земли пустыми!

Вслед вышедшему из шатра князю зло сверкнул глаз старейшины:

– Не зарекайся, князь…

Это услышал воевода, подскочил, навис над старейшиной с мечом наперевес:

– Я тебя сейчас зарублю, чтоб другие испугались!

Только появление вернувшегося Владимира спасло старейшину от гибели. Князь осадил ретивого воеводу:

– Остынь! Будет как я сказал. Привезут повоз – останутся жить, нет – уничтожу!

Волчий Хвост нехотя вложил меч в ножны. А старейшина так и остался сидеть неподвижно, только по лицу разлилась мертвенная бледность: все же понял, что был на волосок от смерти. Пусть много пожил, но ведь всякому еще пожить хочется.

Когда дружина шла северскими землями, князь впервые увидел своими глазами то, что потом не давало покоя многие годы.

С одной из дорог на краю леса недалеко от границы со Степью они вдруг заметили частокол из крепких бревен. Но навстречу никто не вышел, не залаял ни один пес, ни над одной крышей не вился дымок. Конечно, тепло, в избах печи не топили, но не слышались и звуки человеческого жилья. Стая ворон кружила над тыном, что-то выглядывая. Князь переглянулся с воеводой, тот уже успел выслать на разведку двоих дружинников. Мигом вернувшись, они сообщили – весь пуста! Видно, в начале лета здесь побывали печенеги: все разграблено, люди побиты. Стало жутковато, но Владимир уверенно направил коня в сторону веси. Волчий Хвост за ним. Перед тыном спешились, отдав поводья подскочившим дружинникам, и пошли в ворота уже сами. Собственно ворот не было, они сорванными валялись в стороне.

Весь невелика, десятка полтора изб жались друг к дружке, почти не оставляя места для чего другого. Избы сохранили следы пожара: то ли при захвате сожгли, то ли потом, перебив непокорных. Вытоптанное пространство между ними еще не успела затянуть трава, совсем недавно здесь ходили люди. Волчий Хвост услышал, как князь пробормотал:

– Может, успели уйти…

Воевода вздохнул:

– Нет, княже, иначе вернулись бы…

Верить в поголовную гибель северян не хотелось, но почти сразу они наткнулись на лежавшую в нелепой позе с подвернутой под себя рукой старуху, из спины которой торчала стрела с черным оперением, дальше к стене дома приткнулся мужик с разбитой головой, даже лица не разобрать. Таких в веси нашлось много, над ними вовсю кружили черные мухи, радуясь возможности поживиться. Несмотря на прохладный ветерок, вокруг разносился тяжелый запах смерти. Князь махнул рукой, зовя воеводу за собой:

– Вели собрать всех и сложить костер как положено. Прямо здесь, среди изб, пусть будут схоронены в своей веси.

Пока выполняли княжий приказ, Волчий Хвост стоял на краю поляны и с тоской смотрел вокруг. Пели птицы, журчал неподалеку быстрый ручей, видно, каждую весну разливавшийся почти речкой, в небе плыли беззаботные белые облачка, шелестел листвой свежий ласковый ветерок… Но это все было не для северян, совсем недавно живших в веси. Та старуха, наверное, сюда ходила за ягодой, вон красные капельки малины усыпали кусты. В этом озерце, небось, ловили рыбу, и парни подглядывали за купавшимися девками, а лунными ночами пытались из кустов увидеть русалок… А в том ельничке на другом берегу озера, должно быть, боровиков видимо-невидимо… Хорошие места, всем богатые – и дичиной, и рыбой, и лесной добычей… Но жить здесь нельзя. Сам Владимир думал о том же. Жили, жили люди, пришел вражина, все разграбил, сжег и ушел безнаказанным.

Над лесом поднимался черный дым погребального костра. Вокруг с трех сторон стеной стоял лес, только четвертая открыта дороге от Степи, а значит, и нападению проклятых печенегов. Берегись, не берегись – не заслонишься. Наскочат нежданно, разорят весь, людей либо побьют, либо в полон уведут. Нет защиты, нет спасенья людям русским… Киевская дружина далеко, князь может и совсем не узнать о такой беде.

Глядя на поднявшееся над весью пламя, Владимир произнес вполголоса:

– Простите, что не уберегли… Дайте срок, поставлю защиту вокруг Руси от степняков проклятых!

Но поход на вятичей, а потом и другие дела надолго оторвали князя от заботы о крайних весях. Однако тех слов не забыл, позже делом жизни для него станет строительство градов по границе со Степью, создание щита для русских земель.

Владимир вернулся в Киев и там получил неприятное известие – его приемный сын Олав, который отбыл вслед за опальной Рогнедой, только не в Изяславль, а в Ладогу, сроднился с князем Мешко! Женился на его дочери.

– Живет в Гнезно? – чуть дрогнувшим голосом поинтересовался князь, стараясь не смотреть на воеводу, принесшего такую весть. Сознавать предательство приемного сына нелегко.

– Нет, князь, грабит, как все викинги. Много йомсвикингов себе набрал, в Йомсборге осел. Оттуда по всему побережью ходит, грозен весьма.

Несколько мгновений Владимир задумчиво смотрел вдаль, потом вдруг тряхнул головой, точно выбрасывая из нее что-то, и усмехнулся:

– Пусть себе! Без него забот много!

Волчий Хвост зло пробурчал:

– Неблагодарный щенок! Приютил его князь, от смерти спас, выкормил, а он!..

– Не кори, каждый ищет где лучше, – осадил воеводу Владимир. – Знать, его доля – по морям бегать за добычей.

Он не стал добавлять то, что подумал: «А моя – быть преданным всеми…».

* * *

Земля совершила круг своей благости, наконец растаяли снеговые горы, отзвенели вешними водами быстрые ручьи, зазеленел лес, вовсю защебетали птицы, объявляя всему миру о появлении потомства. Весна – она веселая, зеленая, с надеждой на новую жизнь.

Только не для всех. Рогнеда уже вторую весну в Изяславле. Первую почти и не видела, приехала, когда уже все не только зазеленело, но и отцвело. За хлопотами обустройства не заметила, как на смену весне пришло жаркое лето.

В углу надсадно жужжала попавшая в паутину муха, билась, стараясь выпутаться, спасти свою жизнь. Временами нудный звук затихал, муха, видно, уставала, но потом начинала снова. Рогнеде пришло в голову, что и она так. Первые месяцы отчаянно ждала Владимира, втайне надеясь, что опомнится, приедет за женой и сыном. Потом гонца с покаянным призывом вернуться. Теперь – чтобы хоть поинтересовался, как она живет в этакой глуши.

Сначала Рогнеда просыпалась в ночи от любого стороннего звука, казалось, что это князь, примчался, не выдержав разлуки. Подолгу глядела в сторону дороги, ведущей к Турову, хотя дороги как таковой не было, в Изяславль ездил мало кто, пожалуй, только возили причитающуюся дань, лишь траву и приминали, даже колеи путной не видно. Вокруг лес и лес. Изяславль действительно был совершенной глушью. Поставленный по ее собственному выбору далече от всех городов, он и жил только княжьим двором.

Когда княгине передали волю мужа, чтоб выбирала себе место изгнания, она почему-то сразу вспомнила маленький городок в лесной глуши, где однажды побывала с отцом и братом. Сейчас и не вспомнить, зачем заехали туда, скорее всего, просто остановились по пути к давнему отцовскому другу и родственнику матери Туры. Когда лес вдруг расступился и взгляд уперся в невысокий тын, Рогнеда почему-то подумала, что будет здесь жить. Мысль была совершенно нелепой, и княжна выбросила ее из головы. За тыном пряталось несколько десятков изб и небольшой двор местного князька. Ничего примечательного, но, поднявшись от скуки на крепостную стену, едва державшуюся из-за ветхости ровно, Рогнеда ахнула открывшемуся виду. Небольшая речушка, приток Горыни, заграждавшая крепостицу с одной стороны, местами пряталась в глухих зарослях орешника и черемухи. Это было время черемухового цветения, далеко окрест разливался дурманящий, куда-то зовущий запах, сами цветы покрывали берега точно снег. Ночью она не могла заснуть от соловьиных трелей. Крошечные птахи точно перенимали песню друг у дружки, одна за другой заводя нежное техканье. Таким остался в памяти Рогнеды крошечный град, даже имя его не запомнила, с пенистым цветением черемухи и соловьиными песнями любви. Казалось, здесь живут только счастливые, любящие друг дружку люди, не знающие забот и печали, не ведающие предательства, лжи и обмана. В тяжелые минуты часто вспоминала те самые заросли черемухи на берегу безвестной речушки, а когда пришло время выбирать, куда спрятаться от обиды и гнева мужа, не задумываясь сказала об этом граде. Да еще и к владениям Туры близко. Князь согласился – ему, пожалуй, все равно.

Рогнеда допустила большую ошибку, захлестывала обида, и хотелось укрыться от людских глаз подальше. Постепенно обида стала глуше, а человеческого общения не хватало. Выросшая в шумном Полоцке, привыкшая с детства видеть вокруг себя множество людей, да и потом, в Киеве, тоже жившая беспокойно, княгиня быстро заскучала. Появились даже мысли, что лучше было вернуться в Полоцк или уехать в Новгород. Но полоцкие улицы видеть тяжело, а Новгорода Владимир жене совсем не простил бы, ведь туда отправился Олав. Черемуховые кусты на берегу цвели только седмицу, в остальное время превращались в малопривлекательные непролазные заросли, соловьи тоже пели не круглый год, в остальное время на городок накатывала тоска. То есть у жителей было чем заняться, они трудились, а вот Рогнеда маялась от безделья. И от этого тосковала по мужу еще больше.

Тоска… все время одна тоска… Такого в ее жизни никогда не было! Рогнеда привыкла быть окруженной людьми, ловить на себе восхищенные взгляды, распоряжаться. А здесь? Поговорить не с кем, сын еще мал, холопы – и те пухнут от безделья. Изяславльский двор невелик, холопов меньше десятка, да и ни к чему больше, из хозяев только она с сыном. Дружинники во главе с Вышаном живут у своих любушек в самом городе, который и городом-то назвать трудно.

От маеты и ничегонеделанья у Рогнеды все чаще появляются дурные мысли. Иногда она даже жалела, что не убила Владимира тогда, в Полоцке. Пусть бы казнили в ответ, зато не было вот этого сидения в глуши и унижений из-за измен тоже. Не было бы обид, злости на не оценившего ее князя, много чего… Но и тех жарких, страстных ночей тоже не было! Ну и пусть! Рогнеда даже сама себе не желала признаваться, что больше всего страдает от двух вещей – из-за разлуки с сыновьями и… разлуки с проклинаемым ею Владимиром.

В очередной раз лежа без сна, она размышляла о себе и князе. Отослал далеко, не едет, не зовет… Неужели совсем забыл? Вдруг появилась мысль: а как бы поступила она сама? Поворочавшись еще, Рогнеда решила, что точно так же, отослала бы, не звала, вот только… через какое-то время приехала сама! Княгиня даже села от такой мысли. Как же она сразу не сообразила?! Конечно, Владимир просто решил выждать, чтобы она посильнее соскучилась, а потом приедет и заберет их с Изяславом снова в Киев. В то, что муж отправил ее с глаз долой навсегда, не верилось.

Улеглась обратно, немного полежала с раскрытыми глазами, довольная своей догадкой, потом погладила место рядом с собой, словно убеждаясь, что оно все же пусто. Когда муж ночевал рядом, после жарких объятий всегда норовила прижаться к его спине теснее. Владимир очень любил чувствовать ее упругую грудь лопатками, просил закинуть ногу на свое бедро. Так и спали, тесно прижавшись. Рогнеда попыталась повторить это движение – вроде даже приникла к отсутствующему мужу и закинула ногу. И вдруг… почувствовала его сильное тело своим! Она вздрогнула, настолько это было явственно. Чуть подумала… и гнать ощущение не стала, слишком приятным оно оказалось. Так и лежала, вспоминая лучшие минуты их горячей любви, пока не сморил сон.

Но утро все поставило на свои места: ложе рядом было пустым, по двору лениво бродили все те же холопы, а вокруг все тот же Изяславль…

Владимир среди ночи вдруг забормотал, зовя кого-то. Спавшая рядом Мальфрид прислушалась и недовольно поморщилась: уже в который раз зовет Рогнеду. И чего князь не может забыть эту гордячку?! Сама она не любила прижиматься по ночам к мужу, потому чуть отодвинулась и плотнее завернулась в накидку. Не успела сомкнуть глаз, как рука Владимира нащупала ее и потянула к себе. Пришлось подчиниться. Но, прижавшись, она тут же услышала презрительное:

– Ты?!

Мальфрид удивилась:

– А кто еще должен быть? Твоя Рогнеда далеко, в Изяславле!

Князь что-то забурчал себе под нос, окончательно отвернувшись, Мальфрид настаивать не стала, ей вполне хватало вечерних ласк, после них боярская дочь предпочитала отдых, а не объятья до утра.

Князь старался забыться в женских объятьях. Приученный еще Добрыней к самым красивым женщинам на ложе, теперь брал их одну за другой, не глядя, что девицы или, наоборот, мужние жены. Всех оставлял, бросить совесть не позволяла, вот и жили красавицы, ожидая, когда князь снова о них вспомнит, в Вышгороде и Берестове. Нередко и беда случалась, когда обиженный родич какой красавицы решал разобраться с князем по-своему. Только воевода на что? Волчий Хвост был осторожен, редко у кого получалось и на княжий двор попасть. У Изока получилось. Только Владимир в тот момент в отъезде был, правда, вот-вот вернется.

Но все же дорогу древлянину заступил рослый дружинник. Неподалеку стояли еще несколько, да и в стороне двора тоже немало вооруженных. А у самого терема большие шатры, Изок уже знал, что в таких летом живут взятые князем красавицы. Нашелся холоп, что за плату поведал и о Ждане, мол, есть такая сейчас у князя в шатре. Не лучше, не хуже других, любит ее не больше, но живет красавица сытно, хорошо живет.

Изок для себя решил, что сегодня обязательно встретит князя, спросит с него за опозоренную сестру, за горе матери и отца, а потом будь что будет! Пробовал выглянуть – вдруг увидит у шатра сестру, но никого не увидел. Зато дружинник, видно поняв, зачем такой гость на дворе, пошел на него напором:

– Ты чего это здесь? Что нужно?

– Остынь, не к тебе пришел! – огрызнулся древлянин.

– Ясно, что не ко мне! Я таких, как ты, на подходе бью, во двор не допуская! – глаза дружинника смотрели зло и насмешливо.

– Яришься, потому как знаешь, что я один, а вас много. Выходи биться один на один, посмотрим, кто из нас трус, – разозлился Изок.

Дружинник в ответ расхохотался:

– Смерти ищешь, лапотник безродный? Я тебе помогу, прикончу по всем правилам, чтоб тебе и за Калиновым мостом на меня пожаловаться нельзя было, не то что князю!

У него в руках тут же оказался полутораручный меч против короткого у Изока. А еще в руку кто-то сразу вложил щит. И броня кольчатая не в пример Изоковой. Но напасть не успел, один из дружинников, видно, сотник, закричал:

– Эй, биться – так на равных!

Дружинник возмутился:

– Я что, его и вооружить должен?!

– Зачем ты? Держи мой щит, – сотник протянул Изоку круглый красный щит с хорошей окантовкой и большим умбоном, – и меч смени.

Вот от этого Изок отказался:

– Не, я своим, привычнее…

Кто-то усмехнулся:

– Ишь ты, привычно ему!

Это чуть сбавило пыл нападавшего, но ненадолго. Дружинник, приближаясь быстрым шагом, выбросил вперед меч, Изок принял его щитом, мысленно поблагодарив сотника. Клинок скользнул по умбону вниз, древлянин ответил ударом, но тоже попал в центр щита. Противник бил сильно, видно, решил разбить щит сотника, чтоб тому неповадно было свое добро чужаку давать. А без защиты Изок станет беспомощен. Не удалось, поспешил взять по-другому. Он рубанул теперь рядом со щитом, клинок чуть не располосовал древлянину лоб, но тот успел отпрянуть, острие только скользнуло по кольчужной сетке, не причинив вреда. Мысленно Изок восхитился умением дружинника: хорошо учат биться у князя! Древлянину пришлось напрячь все силы, чтобы не только избежать смерти самому, но и одолеть противника. Изок хорошо понимал, что тот его не пожалеет и не опустит оружие добровольно. Уже в первые минуты он не раз мысленно поблагодарил за жесткую учебу Голуба.

Древлянин сделал ложный выпад, но ударил не клинком, а окантовкой щита в край щита соперника. Противоположный край тут же выдвинулся вперед, заставляя дружинника чуть отшатнуться, выправляя положение. При этом щит повернулся, открывая тело, этого хватило, чтобы Изок ударил теперь уже мечом. Воина спасла только хорошая броня.

– А-а-а!.. – Дружинник ринулся вперед на противника с силой, способной свалить не только человека – быка. То, как он играючи управлялся с тяжелым мечом, наполнило Изока ощущением безнадежности, но отдавать свою жизнь дешево древлянин не собирался. Хотя было жаль, еще и до князя не добрался, а уже погибнуть может. Он попытался увернуться, потому как просто выдержать удар такой силы ни один щит не сможет, меч скользнул по окантовке. Но сам Изок из-за такого удара потерял равновесие и едва удержался на ногах. А противник уже нападал снова. Вокруг раздавались насмешливые возгласы, древлянин понял, что если будет и дальше только защищаться, то долго не проживет. Он не воин, сколько ни учил Голуб, биться со щитом так и не привык, потому отбросил его в сторону и взялся за меч двумя руками, хотя тот был коротким, под одну руку. Дружинник в ответ тоже бросил свой щит, захохотал:

– Хочешь поиграть? Давай поиграем…

Он двигался так ловко, что Изоку с трудом удавалось отбивать удары, не то что предугадывать их. Тут он вспомнил рассказ Голуба про то, как славяне отбивались своими бронзовыми мечами против стальных, когда сами булата еще не имели. При следующем выпаде противника Изок вдруг подался не назад от клинка, а чуть влево, резко поддел меч противника крестовиной своего снизу и рывком бросил обе руки вверх. Дружинник враз остался без оружия. Изок усмехнулся: верно твердил наставник, что супротив всей руки, а тем более двух, кисть ни за что не устоит! Острие его клинка уперлось в шею противника, но давить Изок не стал, памятуя о собравшихся вокруг воинах.

Сотник шагнул в круг, останавливая бой:

– Все, победил! Остынь!

Древлянин даже удивился, вроде, и не бушует, почему остывать должен? Но тут же почувствовал, что лицо точно маска, от злости свело, не отпускает. Сам себе он признался, что не только от злости, но и от страха, все же не приходилось биться с опытным противником, свои родовичи не в счет, они дерутся не лучше самого Изока…

– Ты откуда такой взялся? – сотник похлопывал древлянина по плечу, успокаивая.

– Из Деревской земли…

– А в Киев зачем?

Вот что надо было ответить? Изок не привык врать, он честно и объявил:

– Князя убить!

– Что?! – кажется вокруг замерли все, не только сотник.

Изок обвел взглядом схватившихся за оружие дружинников и угрюмо добавил:

– Он мою сестру из дому увез.

У сотника заходили желваки, он пыхтел, не зная, что теперь делать. Отпускать парня нельзя, вслух объявил, что против князя, но и убивать тоже не хотелось, только что доказал, что способен постоять за себя. Зато побежденный дружинник почувствовал себя значительно лучше, он горделиво приосанился, глаза зло заблестели. Сотник махнул рукой, чтоб расходились, а Изоку велел:

– Иди за мной! Только меч пока отдай!

Что-то такое было в голосе старого воина, что древлянин послушался, протянул меч, хотя никому другому не отдал бы. И тут сзади раздался шум. Во двор въехал со своими гридями князь! Изок беспомощно оглянулся, но сотник уже уносил его меч подальше. Да и что мог сделать один древлянин против стольких вооруженных людей?

Навстречу князю из шатра вышли несколько женщин, заглядевшись на всадников, Изок не увидел, что среди встречавших была и Ждана. Князь легко спрыгнул наземь, кинул поводья ближнему холопу и направился к теремному крыльцу. Еще мгновение, и Владимир уйдет, а в другой раз Изока и во двор не пустят, если, конечно, вообще останется жить.

– Князь!

На голос обернулись все. Владимир остановился, повернулся. Они стояли друг против друга, оба рослые, но князь был в полном вооружении, только шелом снял и держал в руках, а Изок даже без меча.

– Ты кто? – голубые глаза князя смотрели настороженно, видно почувствовал угрозу, исходящую от древлянина.

Сам Изок ответить не успел, постарался тот самый побежденный им дружинник:

– Он тебя, князь, убить пришел. Ты его сестру увез…

Бровь Владимира полезла вверх, но даже рука не легла на рукоять меча, между ними вдруг встала… Ждана:

– Не смей!

Девушка заслоняла собой князя от брата так, словно безоружный Изок действительно мог убить вооруженного и кольчужного Владимира.

– Не смей, он… не увозил! Я… я… сама ушла…

Кровь бросилась в лицо Изока, неужели прав был Гоймир и Владимир просто смутил сердце девушки настолько, что честь девичью забыла, род свой?! Ждана низко опустила голову, закрыв собой князя, она при всех признала, что сама бежала из дому, опозорила себя по своей воле.

– Сама?.. – растерянно протянул Изок, не зная, что теперь делать. Как требовать ответить за бесчестье девушки, если та виновата?

Владимир слегка подтолкнул Ждану:

– Иди, иди к себе…

А к Изоку уже пробирался сотник, понимая, что и парня тоже надо увести. Но князь не позволил:

– А ты иди за мной.

Пришлось подчиниться. Сотник спешил следом. В его руке Изок заметил свой меч. Может, хотел вернуть, если все образуется? Князь прошел в трапезную, там жестом отослал всех, кроме древлянина. Сотник не уходил.

– А ты чего? – чуть приподнял бровь Владимир.

– Князь, хочу за него слово молвить…

– Это твой сородич?

– Нет, просто в деле видел.

– В каком деле?

– Было тут, – чуть усмехнулся сотник и, подойдя к князю ближе, стал что-то рассказывать вполголоса. Изок понял, что говорит о поединке. Владимир слушал, посматривая то на древлянина, то на его меч, то на самого сотника. Хмыкнул довольно, подозвал к себе ближе.

– Про то, что меня убить хотел, забудь. Я девок не неволю, почти все своей волей ко мне идут. И сестру не позорь, она у тебя честная, надоем ей – за боярина замуж выйдет.

Изоку мало верилось этим словам, но что он мог поделать, Ждана сама всем объявила, что не неволил.

– Стислав рассказал, как ты бился против Негоша. Хорош! Пришел ко мне и моих же людей бьешь?!

Изок не успел ответить, что тот сам напал.

– Пойдешь ко мне в дружину? Из тебя хороший воин выйдет, если не испугался один против многих за меч взяться.

Вот это было уже совсем неожиданно. Изок просто не знал, что и думать. Выручил его все тот же сотник, засмеялся:

– Он, князь, пока не понял, что ты сказал. Дай время обдумать.

Владимир тоже засмеялся, показывая красивые белые зубы:

– Пусть думает! Только недолго, а то мне недосуг.

Стислав уже подталкивал Изока к выходу:

– Он пока у меня поживет, князь. Дозволь ему с сестрой повидаться?

Брови Владимира сошлись к переносице:

– Чтоб увез ее?!

– Что ты, что ты! – почти замахал руками сотник. – У меня поживет, только поговорит – и все.

Князь кивнул, снимая кольчужное оплечье. К нему тут же подскочил холоп, принялся помогать. А Стислав уже вытолкал Изока на крыльцо. Во дворе так и стояли дружинники, горячо обсуждая происшедшее. Стислав остановился, гаркнул своим зычным голосом:

– Чего встали?! Дел нет?

Углядев, что древлянин вышел свободно, воины поняли, что все кончилось миром, интерес пропал, стали расходиться. Сотник кликнул давешнего дружинника.

– Чтоб меж собой больше драться не смели! Узнаю, что бились, сам головы снесу обоим, и виноватому и правому. Поняли?!

Оба кивнули, а Изок протянул руку к своему мечу. Стислав покачал головой:

– Не-ет, отдам после разговора. Пойдем ко мне!

С того дня началось для Изока учение в княжьей дружине. Стислав учил жестко, но мудро, спуску никому не давал, не только Изоку, за всякую вину спрашивал строго, но справедливо. У него не было любимчиков, всем поровну работу давал, всех по заслугам и награждал. Конечно, сначала древлянину пришлось туго, ведь другие в дружине не первый день, оттого больше остальных имел шишек и синяков. А с Негошем даже подружился, тот понял, что Изок за свою честь стоял и стоять будет, оценил, потянулся к нему душой. Стислав не возражал. В сотне должна быть дружба, так легче.

Тяжелее оказалось с сестрой. Ждана сгоряча встала на защиту князя, но после сторонилась брата как могла, разговора с ней не получилось ни в первый день, ни потом.

Прошло полгода. Теплым летним вечером, когда молодым не давали спать соловьи, а старым болячки, Изока вдруг кликнул Негош:

– Там к тебе сестра пришла…

Древлянин заторопился, Ждана только однажды появилась возле дома, где жили дружинники. Если и подходила, то лишь на княжьем дворе, когда ее вместе с другими приводили к князю из дальних шатров. Изок подивился виду сестры. Глаза ее блестели, точно капли росы на утреннем солнышке. Что-то случилось? Неужто князь решил взять ее в жены? Почему-то другое древлянину в голову не пришло.

Ждана замялась, не зная, как поведать о своей радости, Изок решил помочь:

– Случилось что? Ты такая довольная…

– Да, – прошептала девушка. – Тяжела я. От князя тяжела. Дите будет.

Изок не знал, радоваться этому или нет, он просто не понимал, к чему приведет рождение ребенка у Жданы, но чувствовал, что для нее это очень важно, потому погладил светлые волосы, пробормотав:

– Ну и хорошо… Матерью стать всегда хорошо…

Ждана вся светилась, она совсем не думала, куда денется с дитем, казалось, что теперь князь будет любить ее с каждым днем все больше.

Зато Негош, услышав такую новость по секрету от Изока, только сокрушенно покачал головой. Изок не понял друга, пришлось объяснять.

– Князь не ходит к тяжелым женщинам. И ему ни к чему дети от вот таких, как Ждана. Достаточно и от знатных жен.

– Что же будет? – ахнул Изок.

Дружинник в ответ пожал плечами:

– Не ведаю… Чаще всего таких женщин замуж выдают за кого-нибудь.

– За кого?

– А я почем знаю! Увозят куда-то – и все. Скажи, пусть, пока можно, молчит о будущем дите, чтоб подольше возле князя остаться. А еще лучше, если родит тайно, чтоб никто не знал, и отдаст кому сама.

Изок возмутился от души:

– Ты что?! Что говоришь-то?! Как можно свое дитя вот так?..

– Ну тогда точно замуж отдадут далече…

Как в воду глядел: едва стал округляться стан у Жданы, так пришла она к брату снова с непонятной вестью.

– Уезжаю я. Князь велел ехать.

– Куда? – Где-то в глубине души Изок надеялся, что сестра едет домой. Как ни позорно вот так возвращаться, а все лучше к родным, чем куда-нибудь. Но оказалось – нет, ее отдавали замуж за боярина Скобу.

Негош нахмурился, услышав это имя. Изок не стал при Ждане спрашивать почему, видел, что сестре и так тяжело.

– Когда едешь?

– Завтра поутру. Свидимся ли?

– Конечно! – горячо пообещал Изок, ему было очень жаль сестру. Она, видно, крепко любила князя Владимира и хотела ребенка от него. Да вот не судьба стать княгиней-то. Попробовал пошутить: – Боярыней будешь, так не зазнайся.

Ждана улыбнулась сквозь слезы, кивнув, ушла, кутаясь в теплый плат, несмотря на жару. Изок пристал к Негошу:

– Что знаешь про боярина? Почему недоволен?

Тот чуть замялся, но решил, что лучше сразу сказать:

– Боярин тот трех женок схоронил, твоя сестра четвертой будет.

– Почему? – ахнул Изок.

Негош чистил своего коня, сделал вид, что не слышал. Но от Изока не отвертеться.

– Да стар он… У него внуки постарше твоей сестры будут. И внучки уж замужем давно.

Древлянин вздохнул:

– Ну то не самое страшное…

Негош искоса посмотрел на друга, видно прикидывая договаривать или нет, махнул рукой, отложил щетку, какой охаживал коня, позвал Изока к себе ближе. Стал почти на ухо говорить:

– Да в том-то и дело. Скобе уж восьмой десяток, небось, детей быть не может. Как к княжьему ребенку отнесется? А коли дитю плохо, так матери и того хуже.

Древлянин засомневался:

– Так ведь княжий ребенок, может, не посмеет обижать его мать?

Негож с сомнением покачал головой:

– Что-то я не припомню, чтоб князь о ком из своих детей спрашивал или вспоминал. Сколько таких, как твоя сестра, здесь побывало за эти годы, все куда-то девались, а про детей и слыхом не слыхивали.

– Да уж… успокоил, – пробурчал Изок.

* * *

Они разъехались в разные стороны, за Жданой поутру пришли люди боярина Скобы, а еще через два дня сотню Стислава князь отправил вместе с другими на печенегов. Перед тем Владимир о чем-то долго беседовал с сотником, о чем, знали только они двое да воевода Волчий Хвост. Что ж, остальным, видно, и знать ни к чему.

Стислав свою сотню повел не прямо на полудень, а чуть в сторону, где должен кочевать печенежский князь Тимрей. Дружинники дивились – к чему это? Тимрей особо разбойничает, но и силен особо, людей много. С ним бежавший после убийства Ярополка Варяжко. Княжий милостник еще при жизни своего князя поклялся отомстить за него, приведя печенегов. Вроде и прав, что мстит, но с другой стороны хуже нет, когда на Русь чужаков свои наводят, да еще и те, кто каждую балку, каждую засеку на пути помнят. Варяжко воином хорошим был, ему как проводнику на Русь цены нет. Печенеги ухватились, теперь вон что ни год, то сеча, уже не просто набегают да крайние веси жгут, стали и далече в леса заходить. Чего ж не идти, если есть кому дорогу показать? Варяжко уже не раз пытались убить, да он как заговоренный, ни стрела его не берет, ни меч…

Одни ругательски ругали Варяжко за помощь вражинам, другие понимающе качали головами, мол, с горя печенегам помогает. Надо бы его на Русь вернуть. Впервые услышав такие слова, Стислав взъярился, если и вернуть, так чтобы казнить при всех! Но после разговора с князем думать стал иначе.

Но как бы то ни было, сотня явно искала встречи с князем Тимреем. И наказано было в бой с лета не вступать, Стислав переговоры вести будет.

Пока по сторонам тянулся лес, русичи ехали, прижимаясь к опушкам. В лесу совсем тошно от серых туч жадных до человеческой крови комаров. На опушках же хоть чуть тянуло ветерком, отгоняя кровопийц. Добраться до степняков надо без потерь, для того самим их углядеть и себя не выдать, чтоб не побили стрелами раньше времени. Наконец степь почти заменила собой лесные заросли. Уже не высокие желто-белые головки ромашек били по животам лошадей, а степные ковыли. Лес отступил перед степью, попрятался в балки. Здесь не укрыться среди деревьев, если только малым числом всадников, а сотню любой издали увидит. Значит, либо нападать надо быстро, либо самим далеко разведку высылать, чтобы раньше обнаружить врага.

Стислав выбрал второе. Его дружинники обучены хорошо, печенегов углядели загодя, примчались к сотнику, ожидая, что велит изготовиться к бою, но тот вдруг приказал наоборот, выехать в степь, чтоб издали видно было, а к самим тайно не подобрались. Пока нашли такое место, ровное как стол, где балок рядом не видно, солнце уже вниз потянулось. Стислав забеспокоился, чтобы не уйти в ночь вот так – и себя выдав, и с печенегами не повстречавшись. Но боялся зря, углядев, что русичи встали, степняки тоже остановились недалече. Что это? Готовятся к бою? Тогда дело худо, против сотни Стислава у них вдесятеро больше.

Сотник поднял руку, призывая к вниманию. Дружинники затихли. Стислав велел стоять наготове и смотреть внимательно, если печенеги нападут, то уж сил не жалеть, постараться отбить, а если даст знак, то спокойно подъезжать всем вместе, но в бой без его знака не вступать. Русичи поняли, что сотник и впрямь князем на переговоры послан.

К степнякам отправились для начала сотник и еще четверо. Ехали на виду, не скрываясь. Печенеги тоже поняли, что с переговорами едут, потому стояли спокойно, рать ратью, а если люди говорить хотят сначала, то их слушать надо. Это понимали даже степняки. Стислав покосился на Негоша:

– Тимрея ли люди?

Тот пожал плечами:

– Все одно, пока не встретимся, не узнаем.

– Держись ко мне ближе и не выдавай, что их язык понимаешь.

– Сделаю, воевода, – с чего Негош вдруг назвал сотника воеводой, он и сам бы не смог объяснить, но сейчас это было неважно. А Стислав вдруг внимательно посмотрел на товарища и задумчиво произнес вслух:

– А может, и впрямь сказать им, что я воевода?

Негош согласно кивнул:

– Скажем!

– Слышали? – обратился Стислав к остальным. – Меня воеводой станете звать, когда с печенегами говорить будем.

Трое дружинников согласно откликнулись:

– Станем, воевода.

Стислав усмехнулся в усы.

Печенеги поверили, что перед ними воевода, да им было все равно. Стислав объявил, что прислан князем Владимиром для разговора с князем Тимреем.

Тимрей встретил неласково, даже к себе в шатер не позвал, сидел, развалившись на подушках посреди расставленных кругом кибиток, потягивал свой кумыс, жестко глядел злым взглядом. Сотника это не смутило: а чего ждать от вражин? Над шатром на высоком шесте в знак княжьей власти болтался конский хвост. Изок почему-то подумал: «Эк его мотает!» Уважения к такому обозначению власти у русича не было. Но и хозяин шатра тоже не особо кланялся перед незваными гостями.

Но еще хуже, что князь говорить со Стиславом не стал, сразу вдруг велел:

– Сначала покажи свою удаль. Сам биться против моего ратника станешь или кого другого выставишь?

Глаза печенега смотрели насмешливо, голос звучал с вызовом. И противиться нельзя, вокруг довольно хохотало множество печенежских глоток, а один из воинов уже вынимал длинный меч из ножен. Что-то в нем насторожило Стислава, он еще не успел понять, что именно, как вперед выступил Негош:

– Я биться буду! Позволишь, воевода?

Стислав не успел возразить, как Негош обнажил свой меч. Вокруг слегка расступились, освобождая место для поединка.

Дружинник не зря выступил вперед своего сотника: он раньше Стислава понял, в чем странность противника. Против него стоял левша. Биться обычному воину против леворукого тяжело, меч противника не с той стороны, щит лезет на щит. Зато самому левше удобно, он ведь всегда бьется против праворучных. Но не для Негоша, это была их с Изоком любимая забава – биться левой рукой. Только два человека в сотне Стислава леворучных соперников не боялись. Сейчас Негош радовался неожиданной выдумке Изока, она поможет одолеть печенега.

На виду у безудержно галдящих степняков он спокойно скинул с плеча щит и переложил его в правую руку, вытащенный из ножен меч перекочевал наоборот в левую. Печенег таким поворотом дела был озадачен, ведь явно же щит висел для левой руки? И все же поединок получился тяжелым для обоих. Печенег и при таком повороте бился умело. Негош старался не отбивать его удары напрямую, берег меч, неизвестно, последний ли это сегодня бой, может, придется не только в поединке жизнь отстаивать. Печенег же бился в полную силу, удары сыпались один другого страшнее. Мало того, отступая, Негош вдруг споткнулся о подставленную кем-то ногу. Заметив, что русич падает, толпа довольно взвыла. Но рано радовались, снова сказались многодневные тренировки, тело Негоша помимо его воли сделало все, что нужно. Дружинник перевернулся, по пути ударив ногой щит соперника и едва тот успел понять, что произошло, как русич снова был на ногах. Но теперь он знал, что отступать ближе к печенегам нельзя, делают не по правилам. Оставалась одно – наступать самому.

– Ах ты, чтоб вас всех!.. – крепко выругался Негош и бросился на степняка как одержимый.

В тот миг Стиславу пришло в голову сравнение с варяжским берсерком. Теперь отходил печенег, отчаянно отбиваясь от наседавшего Негоша. Еще немного – и посечет русич степняка. Поединок прекратил князь Тимрей. Поняв, что может лишиться своего ценного воина, против которого до сих пор ни один соперник устоять не мог, он поднял руку:

– Достаточно!

Негош не опуская меча, наблюдал, как убирает оружие противник, потом оглянулся, нашел глазами печенега, который подставил ногу, шагнул к нему. Степняк отступил под бешеным взглядом, но ни стоящие вокруг его сородичи, ни присутствие князя не остановили Негоша. Один взмах меча – и на печенеге оказалась распорота одежда. Воины взвыли, в этом едином крике было удовольствие от ловкости русича. Сам степняк шарахнулся, схватившись за лохмотья, укрывавшие тело.

Князь, смеясь, снова повелел:

– Останови своего воина, не то он обидит всех моих!

Негош вложил меч в ножны, а Тимрей повернулся к Стиславу:

– Ну, чего ты хочешь?

Сотник спокойно ответил:

– Я хочу, чтоб ты принял меня как посла сильного князя…

Ухмылка открыла желтые, кривые, как у старой собаки, зубы печенега:

– Какой коназ сильный? Твой Володимэр? Я на его землях хозяйничаю как хочу, а ты его сильным зовешь?

Сколько труда стоило Стиславу сдержаться, знал только он. Пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели, но на лице не дрогнул ни один мускул. Дал отсмеяться Тимрею, с достоинством ответил:

– В своих землях князь Владимир хозяйничает сам. Многих под свою руку взял. А в степи ты хозяин, твоя правда. Один хозяин другому полезен быть может…

Видно, ответ печенегу понравился, хмыкнул, рукой повел, чтобы дали и Стиславу на что сесть. Русичу тут же подложили подушки. Тот сел, взял чашу с кумысом, отпил, довольно причмокнул. Негош с остальными остались стоять, нервно сжимая рукояти своих мечей. Тимрей вдруг прищурил глаза:

– Не боишься, что я тебя отравлю?

Стислав удивленно посмотрел на князя, ничем не выдал, что действительно боится.

– Зачем? Погибну я, что тебе с того?

– Ладно, – согласился, наконец, печенег, – говори, чего князь хочет.

Стислав еще отпил кумыс и, хотя душу с кобыльего молока воротило, сдержался, наоборот, показал, что нравится. Перевернул пустую чашу в знак того, что больше не желает, стал говорить. Спокойно, с оттяжкой объяснил, что князь Владимир хочет торговать, вернее, покупать у печенегов коней, потому как своих вольно пасти негде.

Печенег задумался, прищурил глаза, вытянул губы дудочкой, потом поинтересовался:

– Чем платить будет?

– Златом, скорой, чем еще?

– Челядью! – как отрезал Тимрей.

Стислав снова сдержался, хотя хотелось крикнуть, что челяди печенеги и так в набегах набирают себе много, сколько русичей в полон угнали – и не сосчитать!

– Зачем тебе челядь? Ромеям продавать, чтоб злато получить? Так мы тебе сразу его дадим.

Тимрей замер от такой речи. Было заметно, что он просто не знает, как возразить. Действительно, к чему рабы степнякам? Торговать с ромеями в обмен на злато. А если его можно просто получить от русичей, то к чему и возиться с непокорной челядью?

Чтобы выиграть время, Тимрей поднялся, заявив:

– Думать буду! У вас говорят, что утро вчера мудренее?

– Вечера… – невольно поправил его Стислав.

– Чего? – не понял князь.

– У нас говорят, что утро вечера мудренее, ты прав, князь.

– Хорошо, – велел Тимрей. – Оставайтесь до завтра, завтра решу.

Стислав давно заметил среди печенегов нескольких русичей и Варяжко тоже. Тот неотрывно смотрел в лицо Стиславу, точно пытаясь что-то разобрать на нем. Но сотник был невозмутим. Пока русичи ставили своих коней, кормили их, ели сами, Варяжко не подходил, но после не выдержал.

– Ты воевода ли?

Стислав обернулся на голос, утвердительно кивнул.

– А вместо кого?

– Отчего ж вместо? У князя много новых дружинников, много и сотен новых.

– Чего же с печенегами не справится никак?

Глаза Стислава заблестели, он боялся, что с бывшим милостником князя Ярополка поговорить не удастся, но тот сам вызвался на разговор.

– А ему сейчас не до печенегов. Придет и их время. Ты-то долго у степняков сидеть собираешься?

Варяжко пробормотал в сторону:

– А куда мне деваться? Не к ромеям же…

Прислушивавшийся степняк оказался опасно близко, и разговор пришлось прекратить. Но позже Варяжко все же подошел к русичам снова. Стислав словно нарочно присел чуть в стороне от остальных, вот Варяжко и поместился между ним и остальными.

Сначала говорили ни о чем, сотник хвалил печенежских коней, умение биться и даже кумыс, хотя, если честно, от него уже сильно мутило. Желудок, привыкший к русской пище, не желал принимать степняцкое пойло.

Варяжко вдруг с силой швырнул в сторону чашу с кумысом:

– Надоело! Кумыс и кумыс… Выпить бы обыкновенного меда!

Стислав, не шелохнувшись, продолжал цедить свой напиток. Допив, он перевернул чашу и равнодушно заметил:

– А ты вернись…

Варяжко даже не удивился таким словам, точно ждал их.

– Вернись! Как я могу вернуться? Чтобы князь повесил меня на первой же березе?!

Стислав все также спокойно поменял позу, выпрямив затекшую от долгого сидения на корточках ногу, и снова протянул:

– Ну, воеводой уже, понятно, не станешь, а вот дело в дружине тебе всегда найдется…

Варяжко повернулся к нему всем телом, уставился в неподвижное, почти сонное лицо сотника круглыми черными глазами, словно проверяя, не шутит ли тот.

– Мне… в дружине?.. Шутишь? – все же не поверил своим ушам бывший княжий милостник.

– Какие тут шутки? В Киев можешь не ехать, коли боишься или не хочешь, а в дружину возвращайся. Ты воин хороший, молодых многому научить можешь. – Стислав усмехнулся, вспомнив нешуточный бой, какой был утром. – Еще и у печенегов многому научился, приемы их знаешь. Вот и нам подскажешь.

Варяжко отвернулся от сотника, долго глядел в сторону, тот не торопил, понимая, что такое с лету не решается.

По вечернему небу в сторону лесного озера пролетела стая уток. Совсем небольшая, видно взрослые просто ставили на крыло молодняк, вернее, слетывали их перед дальней дорогой. Стислав мысленно похвалил птиц, верно, порядок в тяжелом деле важен, нарушишь – мало того что сам пострадаешь, так еще и тех, кто рядом, подведешь. Он проводил взглядом стаю, повернулся к Варяжку:

– Ну, я тебе сказал, дальше сам думай… – И вдруг добавил уже гораздо тише: – Князь на тебя хотя и сердит, но велел сказать, чтоб лучше Руси служил, чем ее врагам.

– Кня-азь?.. – изумленно протянул Варяжко вслед уходившему к своему коню Стиславу. Тот оглянулся, но ничего не ответил.

Утром опальный беглец снова подошел к Стиславу:

– Поговорить надо…

Тот кивнул, но показал глазами на печенега, внимательно приглядывавшего за русичами. Варяжко отмахнулся:

– Пусть слушает…

Отошли в сторону, Стислав внимательно посмотрел на Варяжко:

– Решил что?

Тот вздохнул:

– Решил. Даже если убьют, все одно, без Руси больше не могу. Не могу видеть эти степные рожи, слышать их клекот, пить проклятый кумыс! Только уходить надо осторожно, в ночь, чтобы не заметили.

Стислав покачал головой:

– Чего это бежать, как тати в ночи? Отдельно пойдем, ты сначала, потом я. Или наоборот. И в условном месте друг дружку ждать станем.

Варяжко смотрел вдаль, точно сотник и не с ним говорил, потом едва заметно кивнул:

– Пойдешь до косой балки, что перед Ингульцом. Знаешь такую?

– Помню.

– Там догоню. Жди день, если не приду, значит, почуяли что и убили.

– Тьфу на тебя! – с досадой выругался Стислав. – Накаркаешь на свою голову!

Князь Тимрей задерживать русов не стал, самому пора уходить. Прощаясь со Стиславом, с вызовом усмехнулся:

– Передай коназу Володимеру, что если станет мир меж нами держать да будет у нас коней покупать, то и я нападать не стану. – Раскосые глаза степняка стали похожи на щелочки. – Разве мало-мало… Веси пограблю…

Стислав вызов принял, нахмурил брови:

– Не шуткуй, князь! Уговор дороже денег, так у нас говорят. Обещал – держи слово!

Тот хмыкнул, довольный собой:

– Я своему слову хозяин – сам дал, сам и обратно забрать могу! – Снова раскрыл в кривой улыбке хищные зубы: – Больно русских девок люблю, не могу без них. Передай коназу, если своими девками делиться станет, то не буду силой его земли брать.

Глаза степняка смотрели с вызовом, Стислав понимал, что если открыто этот вызов примет, то домой не вернется, печенегов много больше, чем у него дружинников. Но и оставлять без ответа слова Тимрея негоже.

– А ты ему своих станешь давать?

Усмешка Тимрея превратилась в оскал. Сотник понял, что перестарался, поспешил исправить ошибку, добавил:

– Тебе, небось, свои уж надоели. Вот и менялись бы с князем… А девок и я тебе пришлю, коли любы. Красавиц на Руси много.

По краю пропасти ходил. Нельзя сказать, чтобы взгляд князя смягчился, но хоть не стал указывать вскинутой рукой, чтоб схватили и жизни лишили, и то ладно. Уезжал Стислав с тяжелой душой. Тимрей князь жестокий, как бы Варяжку не поплатиться за такое своеволие в словах сотника.

До кривой балки доехали споро и спокойно, печенегов сзади не видно. Стислав довольно кивнул – Варяжко верно рассчитал, от Тимрея до Ингульца ровно один день пути, встали словно на привал, выставили посты. Но ни ночью, ни следующим утром Варяжко их не догнал. Сотник задумался, что теперь делать. Уходить дальше на Русь, бросив опального милостника одного, нечестно, сам же позвал. Но и оставаться в балке на день опасно: вряд ли печенеги за ними не проследили, заподозрят что нехорошее, снова нападут. К Стиславу подошел дружинник Изок:

– Стислав, там, в балке, степняк ползком ползет, разведчик, видно.

Сотник кивнул:

– Разведывает. Пора сбираться. Вели седлать, только не торопясь. И степняка пока не трогай.

Изок не глуп, догадался:

– Мы ждем кого-то?

Стислав лишь посмотрел долгим взглядом, не отвечая. Дружинник кивнул:

– Понял. Не станем торопиться.

Они не просто не торопились, Изок вдруг куда отправился еще с тремя. Стислав закричал вдогонку:

– Стой! Куда?!

Изок обернулся, крикнул:

– Мы в весь, тут недалече, скоро вернемся, подождите нас!

Стислав понял его находку – сотня вынуждена ждать неуемного дружинника. В другое время и часа сидеть не стал бы, но тут вдруг приказал расседлывать коней и ждать. Знать бы им обоим, чем это обернется…

Варяжко примчался только к вечеру, с ним были еще трое. К тому времени Стислав уже забыл о степняке-разведчике, а зря. Изок только что вернулся и тихо разговаривал с сотником, выясняя, что теперь делать. Увидев наконец Варяжко с его сопровождающими, Стислав облегченно вздохнул.

– Пора! Гасите костры, едем!

Дружинники приказу сотника подивились, но подчинились, ехать так ехать. Варяжко и спешиваться не стал, ждал в седле, пока остальные соберутся. Стислав подошел к нему, приветствуя.

– Что так долго? Уж чуть не уехали сами… – Сотник, пока не на лошади, наблюдал за тем, как гасят костры. Оставался последний, возле которого он стоял. Никто сразу даже не понял, что произошло, за шумом сборов не все расслышали теньканье тугой тетивы и свист стрелы. Стислав вдруг начал валиться в костер. Из его шеи торчала стрела с черным оперением. Печенег!

Варяжко слетел из седла и бросился к Стиславу, а Изок наоборот метнулся в кусты за стрелявшим. Он настиг степняка уже в конце балки, тот оскалился, поджидая русича с обнаженным мечом. Это был тот самый печенег, с которым сначала бился Негош. Выследил! Изок тоже обнажил меч. Уже понимая, что Стиславу с пробитым горлом не выжить, он был готов порвать степняка голыми руками. Бой оказался коротким, разъяренный Изок выбил оружие из рук врага, даже не заметив, что тот держит его в левой руке. Убивать не стал, но скрутил так, что тот захрипел смертным хрипом, потащил к костру. Бросив степняка под ноги товарищей, он опустился на колено перед сотником:

– Стислав, я поймал его… Отомщу.

Но тот смотрел на дружинников остановившимися глазами. Стало ясно, что Стислав уже ничего не слышит. Печенега даже казнить не пришлось: его за любимого сотника просто затоптали.

В балке остановились еще на день. К вечеру был готов большой погребальный костер, на который подняли Стислава.

А потом они бились. Бились меж собой во славу погибшего наставника и друга. Бились, бросив щиты и раздевшись по пояс. В руках у каждого по два меча. Перед огромным костром, зажженным на кургане Стислава. На фоне черного неба рвался вверх огромный столб пламени, а меж его языками видны блестящие, разгоряченные боем тела и сверкающие, похожие в движении на Перуновы стрелы клинки. В треск пламени врывался звон металла и топот ног. Когда начался этот бой, больше похожий на магическое действо, остальные затихли. Многодневные тренировки сделали свое дело, дружинники умудрялись опередить движение клинка всего на долю мгновения, казалось, еще миг и кто-то из них будет просто порублен надвое! Весь бой походил на дикую безудержную пляску.

Когда все закончилось, не участвующие в бое дружинники продолжали стоять молча, теперь уже просто опустив головы. Изок преклонил колено перед курганом, опустил меч к земле:

– Прими, Стислав, последний бой. Посмотри, чему научил ты нас, сотник.

Ему на плечо легла рука Негоша:

– Теперь ты наш сотник. Бери сотню под себя.

Оглянулся на остальных. Дружинники согласно закричали:

– Добро! Изок пусть сотником будет!

Изок склонил голову теперь уже перед сотней, поднял свой меч над головой:

– Благодарю. Клянусь, пока свет стоит, земля лежит, а вода течет, не посрамить памяти Стислава! Клянусь править сотней справедливо! Прими мою клятву, Перун. Прими мою клятву, Стислав! Примите мою клятву, друзья.

Дружинник взревели:

– Принимаем! Веди нас, Изок!

Печенега бросили в степи, но, когда уже снова собрались уезжать, Варяжко с легким укором кивнул на останки разорванного степняка:

– Закопать бы… Негоже вот так оставлять, душа, не успокоившись, всем без разбора мстить начнет.

Изок поморщился, уж очень не хотелось даже вспоминать о проклятом печенеге. Но Варяжко был прав, оставлять любого человека непогребенным не следует, душа действительно будет мстить любому, оказавшемуся рядом. Пришлось распорядиться все же зарыть печенега. Постарались поглубже, нечего проклятому на земле просто так лежать!

* * *

Вятичи снова заратились: весной от них повоза не пришло. Волчий Хвост выговаривал князю, что, мол, зря поверил, видно же было, что старейшины крутят, не собираясь ничего давать. Эти вятичи всегда себе на уме были, их сколько ни прижимай – все одно: стоит уйти, тут же делают по-своему.

Владимир смотрел на воеводу, смеясь:

– А ты на что? Неужто тебе объяснять такой пустяк: как с непокорными справляются?

Воевода горячился:

– Я так справлюсь, что долго помнить будут, правнукам своим закажут против Киева вставать! Хотя никому они не завещают!

– Почему?

– Да потому, что завещать будет некому! Дай мне волю, я и без тебя разберусь, ты у нас слишком жалостливый, князь.

Но Владимир по весне отправился на вятичей сам. Уничтожать всех, как обещал, конечно, не стал, но наученный их хитростями, заставил клясться по роте, что дань будут поставлять ему исправно. Как старейшины ни крутились, но лучше уж дань давать, чем порубленными быть. Они надеялись на поддержку радимичей, да те что-то затишились, не стали против Киева выступать.

Уже уезжая от капища, где клялись вятичские старейшины, Волчий Хвост вдруг услышал, как прошипел один из вятичей:

– Ничего, сговоримся с радимичами, будет вам дань кровавая, дождетесь!

Резко обернувшись, воевода увидел только склоненные головы. Разбираться, кто сказал, не стал, но слова запомнил. Князь на его требование разобраться и с радимичами, отмахнулся:

– Не их черед. До них чуть позже доберемся!

– Дай, я сам!

– Ты мне нужен не там. По весне на ятвягов пойдем.

Волчий Хвост изумился:

– Чего мы у них забыли? Эти дань платить не будут, зря надеешься. У них князья не слабые и грады в болотах спрятаны.

Князь кивнул:

– Вот ты и найдешь загодя тех, кто проходы по болотам знает. А ятвяги дреговичам покоя не дают, да и до червенцев с волынянами добираются. Коли взял волынян под свою руку, так защищать должен.

– Защища-ать… – раздосадованно протянул Волчий Хвост. – Чего их защищать, они далече? А из дружины воинов своей положим за ради непонятно кого.

– Вот почему ты только воевода и никогда не будешь князем, – улыбнулся Владимир.

– Почему?

– Да потому, что князь должен думать и о дальних своих людях, а не только о ближней дружине.

Воевода упрямился:

– Князь, без дружины ты не только с ятвягами не сладишь, но и с десятком татей.

Владимир стал необычайно серьезен.

– Я всегда о том помню! Знаю, что с дружиной добуду себе и злато, и серебро, а без дружины ни то ни се. Но разве я дружину обижаю? Все для вас, себе меньше беру, чем вам даю.

Волчий Хвост смутился:

– Нет, князь, дружина это понимает. Мы за тебя готовы хоть в огонь, хоть в воду, ты не думай. – Чтобы сгладить сказанное раньше, стал расспрашивать, что нужно узнать про ятвягов.

Владимир скосил на него глаза, послушал, а потом расхохотался:

– Ох ты же и лис хитрый! Ладно, слушай внимательно…

* * *

Жизнь не скоро заставила Рогнеду хоть чем-то заняться. Ее ключница, верная Перенега, ездившая с хозяйкой еще из Полоцка, взяла все заботы на себя, распоряжаться холопами самой княгине не пришлось. Если бы Рогнеда не лелеяла надежду в скором времени вернуться в Киев, она давно вникла в хозяйственные заботы, но все мысли оказались заняты сначала обидой за несправедливую ссылку, потом надеждами на возвращение. Потому и жизнь в Изяславле никак не налаживалась, даже княжьи короба не полностью разобрали.

– Княгиня, может, разберем короба? – осторожно предложила Перенега.

Рогнеда помотала головой:

– Не стоит, пусть пока стоят.

– Хоть одежду княжича, старая совсем прохудилась, зашивать приходится. Еще полежит и мала станет… Да и остальное проветрить не мешает, давно уж сложенным-то. А если надо будет, мы быстро соберем… – заверила Рогнеду ключница.

Та чуть недовольно поморщилась:

– Хорошо, для Изяслава разбери.

Ведь сама прекрасно понимала, что глупо второй год жить со сложенным скарбом! Сколько можно ждать, когда князь позовет? А если нет, она до своей смерти будет глазеть в окно на двор и прислушиваться к топоту копыт по ночам?

Перенега с жалостью покосилась на хозяйку. Неужто так любит своего мужа беспокойная дочь Рогволода? Скажи кому из Полоцка, что Рогнеда сиднем сидит, уставившись в одну точку, никто не поверил бы. Раньше ведь и минуты спокойно провести не могла, егозой с малых лет звали. Как сглазил княгиню кто. Да стоит ли любой мужчина таких страданий? Перенеге даже вспоминать не хотелось, что рассказывали о киевском князе, мол, женок и девиц себе набрал количеством немыслимым, многие сотни! Каждую ночь с новой спит, а потом селит в Вышгороде и других городах. И чего женщины его так любят? Нет, конечно, Перенега признавала, что князь хорош собой и рядом с ним вполне можно потерять голову, но Рогнеда уже сколько времени не рядом, а очень далеко. Второй год мается сердечная, когда у нее это безумие пройдет?! Жестокий князь хотя бы поинтересовался, как там его любушка и сын. Ни слова, ни весточки, точно и не было Рогнеды рядом с ним.

«Ох-хо-хо…» – вздохнула Перенега. Княгини тоже бывают несчастливы… От чего это счастье зависит? Ведь всем взяла против других Рогнеда, и красавица каких мало, и умна, и добра, и держит себя настоящей княгиней, а вот поди ж ты… Держала, а сейчас сникла, точно это и не дочь Рогволода вовсе.

Княгиня, сама не понимая почему, вдруг встрепенулась. Глаза заблестели, дыхание стало неровным. Сердце забилось в груди, словно что-то почуяв. Перенега подскочила к хозяйке:

– Что, княгинюшка, что? Худо ли?

Та и сама не могла понять, почему вдруг забеспокоилась. Махнула рукой:

– Вели посмотреть, не едет ли кто?

Перенега закивала, уже поняла, что у Рогнеды просто сердце что-то учуяло, выскочила за дверь. Но на теремном дворе тихо, тихо и в городе. Перенега вздохнула, здесь всегда тихо, точно на капище. Махнула рукой, подзывая к себе гридя из княжьих, наклонилась через перила крыльца:

– Поди глянь на дорогу, не едет ли кто?

Тот сонно кивнул и поплелся выполнять. Перенега с досадой крикнула вслед:

– А что б тебя! Куда поперся?! С тына посмотри, чего за ворота-то ходить?

Гридень оглянулся, также сонно махнул рукой и повернул в другую сторону. И тут Перенега почувствовала, как чьи-то руки схватили ее за бедра. Резко выпрямившись, она невольно оказалась лицом к лицу с дружинником Емком. Тот, видно, стоял сзади, разглядывая прелести женщины, поневоле видные из распахнутого от жары ворота рубахи, когда та наклонилась с крыльца.

– Ты… чего это?! – испугалась Перенега. Она уже не раз замечала пристальное внимание Емка к своей фигуре, да и сам дружинник ей глянулся, но чтоб так вот… Тот усмехнулся, стискивая грудь красавицы и жарко дыша в лицо:

– Приду вечером. Дверь не запирай…

Перенега не ответила, но и без слов было понятно, что пустит. Емко хлопнул ее по заду и довольный собой стал спускаться с крыльца. Только тогда Перенега перевела дух и снова вспомнила о повелении хозяйки, нашла глазами сонного гридя, уже взбиравшегося на смотровую вышку, а грудь все еще чувствовала горячие крепкие руки дружинника. По телу разлилось приятное тепло: трудно женщине, да еще и молодой, без мужчины в ложнице. Перенега вдруг подумала о том, каково хозяйке…

Гридь ничего не увидел, как ни смотрел. Да и не мог увидеть, хотя Рогнеда беспокоилась не зря: сердце-вещун верно учуяло, что любимый князь недалече.

Емко тихонько толкнул дверь Перенегиной каморки, та поддалась, открылась без скрипа. Дружинник усмехнулся: смазала, что ли? Сама ключница стояла, глядя на ночного гостя широко раскрытыми глазами. В каморке было почти темно, потому Емко особо чиниться не стал, быстро прикрыл за собой дверь, опустив на всякий случай небольшой засов, и шагнул к хозяйке каморки. Та чуть отступила назад: слишком ретивым показался недавно такой желанный гость. Но Емка уже не остановить – облапил Перенегу, прижал к себе, шустро полез задирать рубаху до плеч. Та вырвалась, обиженно прошептав:

– Ишь какой ты быстрый!

Емко чуть отстранился, недоуменно глядя в темноте в лицо Перенеги:

– Ты чего это? Сама же позвала…

– Я звала?! – возмутилась женщина.

– Ну… пустила же…

Перенега сбросила со своего тела его руки:

– Как пустила, так могу и выгнать!

Тот понял, что не шутит, примирительно зашептал:

– Ну чего ты, чего? Я ж к тебе с добром, по-хорошему…

Но подействовали больше не слова, а те же бесстыжие горячие руки, которые уже забрались под рубаху, одна прижимала к себе, а другая нащупала и крепко сжала крупную грудь. Не в силах противиться, Перенега сдалась, позволила стащить с себя рубаху, повалить на лавку, на которой спала. Емко кряхтел от удовольствия и выказывал:

– Эх, хорошо! Ну хорошо же! А ты не хотела…

Он оказался неуемным, норовил заглянуть в каморку при любой возможности. А то и подловить где в другом месте. Перенега не противилась, потому как сама получала удовольствие от его наглых рук, сильного тела и постоянного желания.

Но так долго продолжаться не могло, ключница быстро понесла. Когда она сообщила об этом сожителю, тот ахнул:

– Да ты что?! Куда ты с дитем-то?

Шло время, от князя не было известий, Рогнеда все больше и больше мрачнела, а у Перенеги стал округляться живот. Нося под сердцем ребенка, ключница и радовалась и печалилась. Будущему дитю радовалась, но Емко все чаще тискал по углам уже других, холопки охотно уступали видному парню.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если б однажды княгиня вдруг не позвала обоих, и ключницу, и ее сожителя, к себе. Строго глядя на Емко, кивнула на уже заметный живот Перенеги:

– Твой будет?

Дружинник не посмел отказаться.

– Мой…

Рогнеда протянула, но не ему, а Перенеге, кошель, туго набитый кунами и резами:

– Держи, тебе с дитем на житье. Деньги всегда пригодятся. Возьмешь еще со двора лошадь получше с телегой и всякого скарба, что нужен для обустройства. Из моих закромов возьмешь скоры, рухляди разной, не жалей, точно меня куда собираешь. Поняла?

Перенега кивала, не очень понимая, почему вдруг княгиня так расщедрилась, никогда ничем не разбрасывалась, а тут вдруг…

А Рогнеда продолжала:

– Поедешь в Полоцк, там у тебя родовичи остались, я помню. От меня поклон Полоцку передашь, только языком не болтай, прошу тебя.

И ничего не сказала о Емке. Тот топтался на месте, не зная, как самому спросить о своей судьбе. Княгиня поняла, усмехнулась:

– А его… как знаешь. Я бы не стала с собой брать, больно девкам подолы задирать любит, наплачешься…

Ключница, теперь уже бывшая, совета хозяйки послушалась, уехала на следующий день одна, повез ее, правда, один из конюхов. Повез, да так и остался где-то с Перенегой. Рогнеда не противилась. А Емко тоже убрался из Изяславля, помотался по свету недолго, сгинул из-за своей неуемной тяги к женским прелестям: прибили, поймав однажды на сеновале с чужой женкой.

После отъезда Перенеги Рогнеда осталась совсем одна. То есть вокруг было достаточно холопов, всяких приживалок, готовых услужить, но с прошлой жизнью ее связывал только сын. Но Изяслав мал, о чем с ним говорить? Постепенно в душе Рогнеды росла обида на все и всех. На Владимира, лишившего ее сначала родителей, потом чести, потом права быть старшей княгиней, младших сыновей… На его жен и наложниц, похитивших с ее ложа любимого мужчину, даже на сыновей, которые живут с отцом отдельно, небось, не вспоминая о матери… Вот эта обида – на мальчиков – была самой странной. Не их вина, что мать далеко, но против воли и разума Рогнеда все же обижалась. Они с отцом, а не с ней, его любят, о ней забыли…

По крыльцу терема затопали ножки, эту поступь княгиня узнала бы из тысячи других – к матери торопился ее дорогой сынок Изяслав. Рогнеда заранее улыбнулась, ребенок очень любопытен, если так торопится, то либо узнал что-то новое и спешит поделиться секретом, либо спросить. Княжич здесь – ее единственная отрада, ее забота и гордость. Рогнеда старается не думать об оставшихся в Киеве сыновьях. Дочь умерла, не прожив и года, а Ярослав и Всеволод на попечении Блуда. Кормилец тот хороший, за Ярославом смотрел лучше любой няньки, да только было это при матери. А как сейчас?

Дверь ложницы распахнулась: так и есть, на пороге стоял Изяслав с раздувающимися от бега ноздрями. Рогнеда снова улыбнулась, ребенок здоров, его щеки всегда покрывает румянец, ножки крепко попирают землю, а глаза блестят.

– Мама…

– Что, родной? – Мать протягивает руки к маленькому княжичу, тот привычно ныряет в ее объятья. Рогнеда очень любит своих детей, но двое далеко, и вся материнская нежность выплескивается на одного. Пусть у двух других есть отец и Киев, зато у Изяслава мать и уютный терем в Изяславле.

– А… а почему говорят… – похоже, что княжич и сам не знает, что спросить. Рогнеда подбадривает ребенка:

– Ну, что говорят?

– Говорят, что ты брошенка? Что от нас отец отказался?

На миг, всего на миг Рогнеда замирает. Изяслав без конца с дружинниками, кто сказал, ясно, но сейчас не это главное. Она вдруг берет сына за плечи и поворачивает к себе. Серые глаза вглядываются в детские синие. Сейчас она должна сказать что-то такое, чтобы ребенок поверил, что он не брошен, что он под защитой.

– Изяслав, послушай, ты – Рогволодович! Твой дед полоцкий князь Рогволод и в Изяславле ты сидишь по праву. Полоцкие земли наши, я полоцкая княжна. Запомнил?

Мальчик кивнул, правда, мало что поняв в этих словах.

– Мы уехали из Киева, потому… потому что… ну, это наши с отцом дела. Но ты полоцкий княжич и будущий князь Полоцка!

В тот же вечер княгиня пришла в гридницу. Выражение ее лица и раздувавшиеся от гнева ноздри точеного носика не предвещали гридям ничего хорошего. Умная Рогнеда не стала спрашивать сына о том, кто сказал о ней и о князе, чтобы Изяслав не запомнил эти слова. А теперь решила спросить сама.

Гриди, уже понимая, чем вызван гнев хозяйки, смущенно опустили головы.

– Кто? – Серые глаза княгини сузились.

Один из дружинников, рябой Савей, виновато вздохнул:

– Прости, княгиня, вырвалось.

В тишине было слышно, как скрипнули стиснутые зубы Рогнеды, прежде чем она произнесла следующую фразу:

– Вон отсюда сейчас же! Если еще кто-нибудь… что-нибудь… княжичу… Удавлю своими руками!

Круто повернулась и вышла. В гриднице повисло молчание, никто не усомнился, что и впрямь удавит.

А Рогнеда не могла заснуть почти до утра, стараясь не плакать и без конца перемалывая происшедшее. Давила обида на всех – на князя, на его киевских жен, даже на оставшихся с отцом маленьких сыновей и на князя Туры, всего раз за целый год появившегося в Изяславле. Одна, все время одна!.. Вместе с тем рождалось желание мести, желание выпестовать, взрастить Изяслава таким, чтобы смог всему миру, тем более Киеву доказать, что он лучший, чтобы князю Владимиру стало безмерно жаль и стыдно за эту ссылку!

Если бы рядом оказался умный человек, которому княгиня могла выплеснуть эту обиду, пожаловаться на одинокую жизнь, то глупостей в ее мыслях было бы гораздо меньше. Но Рогнеде некому поплакаться на свою горькую судьбу безмужней жены, и она разговаривала сама с собой. Хуже нет для обиженного человека, тем более женщины, тем более красивой и властной. Разуверившись, что князь пришлет за ней, опальная княгиня принялась с упорством, достойным лучшего применения, внушать маленькому Изяславу, что он тоже обижен отцом и даже братьями. Чем провинились перед старшим княжичем младшие Ярослав и Всеволод, объяснить не смогла бы, но объяснять было некому, маленький Изяслав принимал слова матери на веру. Ему казалось, что, став взрослым, он обязательно накажет и отца, и Ярослава со Всеволодом, ведь наказал же сам Владимир своего брата князя Ярополка! За что накажет, мальчик не знал, но был твердо уверен, что перед ним, Рогволодовичем, Владимировичи повинны.

Изяслав так навсегда и останется в полоцкой земле, он не будет наказывать невиновных перед ним младших братьев, но кровавой распрей аукнется Руси та посеянная опальной Рогнедой в Изяславле обида одного брата против других. Даже дальние потомки Изяслава будут считать себя Рогволожьими внуками, начисто отрицая свою причастность к роду Рюриковичей и зависимость от Киева.

За Червенскими землями пришла очередь ятвягов. Этот воинственный балтский союз не давал покоя не только подвластным теперь Владимиру волынянам, но и дреговичам. Ятвяги не оставляли после своих набегов ничего, начисто опустошая славянские земли. А сами сидели удачно, в укрепленных градах среди заболоченных лесов со множеством искусно устроенных ловушек. Но это было потом, а сначала князь Владимир по пути в земли ятвягов побывал в Турове у князя Туры. Тот не забыл о судьбе Рогнеды и постарался напомнить об опальной жене киевскому правителю.

Владимир после первых же слов скривился, точно кислого кваса испил:

– Это она тебя просила говорить?

Туры отрицательно покачал головой:

– Нет, у самого душа болит о княгине и княжиче. Не забыла тебя Рогнеда, в сердце боль держит…

– Боль, говоришь? – Князь встал, прошелся быстрым шагом по горнице, где вели беседу, остановился перед сидящим по праву старшего возрастом Туры. – А она тебе рассказывала, как меня убить хотела?!

– А ты ее? – прищурил глаза туровский князь.

– Значит, все рассказала, пожаловалась, – усмехнулся Владимир. В сердцах мотнул головой. – Не одна княгиня руку подняла, еще и сыну меч дала! Навсегда ведь врагом станет, коли с малолетства против отца родного оружие поднимает! Как такое простить?

Туры вздохнул:

– Не жаловалась она, я сам все выспросил. Что сыну в руки меч против отца вложила, за то и я ругал. Да только понять ее тоже можно, ведь и ты убить захотел, жизнь свою спасала…

Киевский князь сел, нога нервно стучала об пол, губы вытянулись в узкую щелочку, ноздри раздувались, кулаки сжались. Туры, глядя на него, подумал, что не забыл князь опальную жену, если до сих пор вон как переживает разлад с ней. Произнес чуть назидательно:

– Ты, князь, меня послушай… Я хоть и под тобой хожу, но жизнь прожил долгую, видел в ней больше тебя. В ней, в жизни, всякое бывает, и правда, она ведь тоже разная. И ты прав, что простить нож в руке жены не можешь, но и она права, за родную кровь мстила. Что сына в это втянула, в том виновата, да только Рогнеда уже немало горя претерпела, одна ведь в глухом лесу живет, по тебе тоскует. – Видя, что Владимир собирается возразить, поднял руку, останавливая. – Погоди, князь, выслушай меня. Трудно простить, еще труднее забыть. Не о том прошу, хочу только сказать, что сама Рогнеда на коленях к тебе приползла бы за прощением. Она это скрывает, но я-то видел… И ты ее любишь, любишь, князь, не спорь. А коли любишь, так простишь. Не сейчас, не завтра, но не забывай княгиню.

Владимир долго сидел молча, потом встал, вздохнул:

– Не в моих силах простить. Глаза закрою – и маленького Изяслава с мечом в руке вижу…

Туры очень хотел сказать, что увидел бы сначала себя самого с таким же мечом перед Рогнедой, но промолчал. Он уже понял главное – даже эта страшная ссора не выкинула жену из княжьего сердца, а значит, вспомнит, значит, простит. Оставалось только ждать.

Из Турова в Изяславль еще два дня назад умчался гонец. Для чего отправил своего человека князь Туры, ведомо только ему да княгине Рогнеде.

В тот вечер за столом засиделись долго, а потом еще с Туры задержались. Владимир вроде и не расспрашивал нарочно об опальной жене. Но все получалось, что сводил разговор на дела в Изяславле. Туровский князь кивал:

– Верно, что не забываешь, сын у тебя там…

То ли он много медов выпил, то ли еще почему, но у Владимира начала кружиться голова. Заметив это, Туры кликнул слугу.

– Пора почивать, князь, завтра договорим.

Голова не просто кружилась, все очень приятно плыло вокруг, Владимиру почему-то было радостно и горестно одновременно. Будь он внимательней, заметил бы, что сам хозяин не пьет, но следит за тем, чтобы гость опьянел посильнее. Но в Турове не было врагов, и Владимир расслабился.

Ночью ему вдруг приснился удивительный сон. Словно рядом оказалась… Рогнеда! Княгиня прижалась к мужу всем телом, Владимир откликнулся мгновенно. Руки обвили стан горячо любимой женщины, пальцы привычно пробежали по спине, опустились ниже… Прерывистое дыхание князя слилось с таким же женским…

Все, все было ее! Запах волос, трепетное тело, упругая, несмотря на рождение пятерых детей, грудь, жаркие ласки!

– Рогнеда!..

Князь стонал, моля только об одном, чтобы этот сон не прервался вдруг…

Не прервался.

Но едва обессиленный Владимир откинулся на спину, как снова провалился в ночную темноту и забылся до утра.

С первыми рассветными лучами из ворот Турова выехали две лошади. На одной из них сидела женщина в надвинутой на глаза накидке, а на второй крепкий дружинник. Всадники спешили, а потому погнали своих коней почти галопом. Откуда взялись и куда отправились? Но кому какое дело?

Солнце давно в небе, но князь спит. Волчий Хвост недоуменно прислушивался. Нет, все тихо. Сколько же выпил вчера Владимир вместе с Туры, если тот давно на ногах, а гость никак не проснется.

Наконец, воевода не вытерпел:

– Не пора ли будить князя?

Туры почему-то усмехнулся в усы:

– Пусть поспит… Умаялся в ночи, бедный…

– Чего? – не понял Волчий Хвост. Где это Владимир мог умаяться в ночи?

– Иди, иди, не мешай, все одно, сегодня никуда не поедете, – отогнал от княжьей ложницы воеводу хозяин дома. Пришлось подчиниться.

Владимир проснулся от солнечного луча, упавшего на лицо. Вздохнул, сладко потянулся и потрогал место рядом с собой, словно надеясь нащупать обнимавшую его во сне женщину. Рука никого не обнаружила.

Сон…

Князь сокрушенно усмехнулся: зато как хорош был этот сон! Повернулся на бок и вдруг… увидел на подушке длинный золотистый волос! Один-единственный, но точно такой, какие у Рогнеды…

Владимир рывком сел на постели. Что за наваждение?! Его руки помнили эти ночные объятья, губы жаркое дыхание, а подушка пахла ее волосами, постель – ее телом.

Долго ли сидел, уставившись на золотистый волосок и пытаясь понять, сон был ночью или явь, Владимир не мог бы сказать. Выйдя из ложницы, он осторожно пригляделся к Туры. Тот вел себя как ни в чем не бывало. День прошел спокойно, вечером они снова сидели вдвоем перед огнем, вглядываясь в пляшущие языки пламени, но хозяин молчал, молчал и Владимир. На сей раз он не пил, не желая свалиться, как вчера, Туры не заставлял. Изредка его взгляд блестел лукавством, но старый князь сделал все, чтобы молодой этого не заметил.

Наконец решили расходиться по ложницам.

Владимир погасил свечу и улегся, поджидая то ли вчерашний сон, то ли появление незнакомки. Ни того, ни другого… Пролежавший с открытыми глазами почти до утра князь с рассветом был зол сам на себя.

– Ты чего смурной? – внимательно пригляделся к нему Туры. – Спал плохо?

Владимир только кивнул. Не рассказывать же о прошлой ночи…

Когда вышли из Турова в сторону ятвягов, туровский князь вдруг показал рукой на полуночь:

– Там Изяславль…

Владимир взъярился:

– Ты мне это к чему говоришь?! Я туда не собираюсь! Не для того в эти леса пришел!

Туры чуть улыбнулся:

– А я тебя, князь, туда не зову, просто показал, что там Изяславль…

Тронул поводья коня, оставляя князя позади. Немного погодя украдкой оглянулся, Владимир так и сидел, глядя в сторону дороги на Изяславль, потом вздохнул и тоже тронул свою лошадь.

* * *

Сотня Изока уже вторую седмицу гонялась по степи за печенегами, с которыми ни рати, ни мира, то и дело нападают, а воевать по чести не хотят, вот и приходится каждый род вылавливать по отдельности. Что поделать, степняк, он и есть степняк, ему законы не писаны. И никакой князь Тимрей соседнему князю не указ, с Тимреем, может, и договорились, а Угдей вон снова порубежье треплет. Стислав как-то рассказывал дружинникам, что еще в стародавние времена русичи от степняков по лесам прятались, хоронились. Летом скот по краешку степи украдкой пасли, а с осени закрывались за тынами в своих весях и сидели до тепла тише белого снега. Чудно показалось русичам, чего же не воевали? Стислав только головой качал:

– Про то не ведаю, знаю только, что жили врозь один род далеко от другого, вот и не было сил набежникам отпор давать.

Изок надолго запомнил эти слова. Верно говорил сотник, врозь все тяжело, что работать, что воевать.

Но и вместе оказалось нелегко: степняки быстрые, налетают точно вихрь, и удирают так же. Если не успел вовремя заметить – худо будет. Однажды не заметили. Высланные вперед разведчики печенежский отряд проглядели, сами головы сложили под степняцкими мечами и своих не предупредили. Когда печенеги налетели, не все русичи успели и за оружие схватиться. Многие полегли, нападение отбили, но больше десятка человек среди своих не досчитались. Вражин тоже полегло с десяток.

Хуже всего, что в предыдущем походе, когда вернули на Русь Варяжко, погиб сотник Стислав, упал с печенежской стрелой в горле. Изок даже не заметил, как взялся командовать, кому и что делать. Просто так получилось, а привело к тому, что стал сотником. Никто не был против. Негош по плечу похлопал, мол, держись, ты теперь важная птица! Важным Изок себя не считал, напротив, переживал, что не только за себя отвечает да за друга, чье плечо рядом, но и за всю сотню.

В Киев они вернулись не скоро. До того пришлось побывать далеко, в черниговских землях. Там Изок встретил Ждану.

Оглядев высоченный тын, собранный из огромных в полный обхват бревен, сотник кивнул другу:

– Ты глянь, как городятся, что твоя крепость!

Негош усмехнулся:

– Да уж, родич твой постарался…

– Кто? – изумился Изок. Откуда здесь древлянин? Вряд ли кого из них вытащишь так далече даже сейчас, когда на Руси все перемешалось.

– Это боярина Скобы двор!

Вот оно что… Вот за каким забором живет сестра, вот как стережет ее старый муж…

Изок решительно толкнул калитку. Та поддалась не сразу, была, как и тын, весьма тяжела. Негош сзади предупредил:

– Ты бы поостерегся. У боярина не только тын крепкий, там еще и псы натасканы.

Изок с удивлением обернулся к другу:

– Ты почем знаешь?

– Бывал здесь, – чуть усмехнулся Негош, но договорить не успел. Калитка все же поддалась, и Изок шагнул во двор. Навстречу им по цепи действительно рванул огромный лохматый пес, захрипел, выказывая хозяину свою службу. Дружинники огляделись.

Заметив вошедших, на собачий рык повернулись сразу несколько человек. Один из них у крыльца, видно, сам боярин Скоба, рядом его ключник. Зло заорали, перекрикивая собаку:

– Кто такие?! Чего шляетесь по дворам?!

Но Изок смотрел не на них, в углу двора у большого корыта с каким-то пойлом, видно, для скотины, размешивая его лопатой, стояла Ждана. Рядом крутился мальчонка лет двух. Одета женщина плохо, даже в такой холод на ней только рубаха и поверх накинута старая телогрейка. Мальчонка перебирал босыми ножками, видно, чтобы не мерзнуть на снегу.

– Я Изок, брат твоей жены Жданы, боярин, – пока еще миролюбиво пояснил дружинник. Ждана уже увидела брата, замерла с ведром в руке, другой прижав к себе сынишку.

– Чего?! – снова заорал боярин. – А ну пшел отседова, рвань подзаборная!

Пес, почуяв злость хозяина, проявил невиданную прыть и метнулся к вошедшим, почти схватив за сапог. Сработала привычка быть готовым к любым нападениям: в следующее мгновение собака оказалась разрублена пополам, даже взвыть не успела. Изок услышал, как Негош сзади протянул:

– Ой-ой…

А боярин рванул к дружинникам наперегонки со своим помощником:

– Я тебе! В моем дворе безобразничаешь?! Тать поганый!

– Я тать?! – Этого Изок стерпеть уже не смог. Его меч остановил прыткий наскок боярина, будучи поднятым на уровень груди. – А ну подойди!

Тот перепугался, видно не привык получать отпор, заелозил:

– Ты кто? Чего хочешь-то?

– Я тебе объяснил, что я Изок, брат твоей жены Жданы, – уже более спокойно разъяснил Изок.

Скоба фыркнул:

– Это которой? Этой? – он презрительно кивнул на стоящую с ведром Ждану.

– А что, у тебя их много? – поинтересовался Негош.

Боярин косо улыбнулся, открывая желтые кривые, оставшиеся через один зубы:

– Да мне ни одна не нужна! Дармоедка со своим щенком.

Изок взорвался, Негош едва успел удержать его за руку, не то лежать бы и боярину рядом с псом:

– Ты как смеешь о моей сестре так говорить?!

Скоба хотя и отступил подальше от грозного гостя, но успел заметить спешивших на помощь холопов, видно позвал ключник, стал решительнее.

– Ты кто таков, что я твоей сестре кланяться должен?!

Изок снова выставил вперед меч:

– Я княжий сотник Изок, а ты старая свинья! И я с тобой разберусь за обиды, какие моей сестре чинишь!

Негош, чуя, что дело попахивает хорошей дракой, вдруг свистнул с оттягом изо всех сил. Это был клич их сотни. Боярские холопы, с кольями наперевес начавшие окружать друзей, на миг замерли. Этого хватило, чтобы в калитку влетели еще трое дружинников, на ходу вытаскивая из ножен мечи. Холопы остановились, нерешительно поглядывая на хозяина. Изок понял, что пора забирать сестру и племянника и поскорее уносить отсюда ноги, неровен час, Скоба кликнет еще подмогу, может завязаться нешуточный бой. Воевода за такое по голове не погладит.

Он опустил свой меч и предложил Скобе:

– Давай, боярин, я заберу с собой сестру с мальчонкой, если они тебе в тягость.

Не дожидаясь ответа, шагнул к Ждане, подхватил на руки ребенка и позвал ее саму вполголоса:

– Пойдем скорее, пока не очухался.

Та быстро закивала и поспешила за братом в чем была – простоволосая, раздетая и разутая. Брошенное ведро покатилось по кругу, расплескивая пойло на снегу. Шустрые куры тут же пристроились собирать кусочки. Люди стояли молча, боярин, видно, просто не знал, как ему быть. Отказать княжьему сотнику, да еще и при дружинниках и вооруженному? Хотя князь далеко, но ведь может оказаться и ближе…

Пока Скоба думал, за Изоком и остальными уже глухо бухнула калитка. Кто-то из дружинников, припомнив Ждану, уже накинул ей на плечи плащ, Негош протянул другу свой:

– Заверни мальчонку, застынет ведь.

До двора, в котором остановились, добрались быстро и молча. Только в тепле и среди знакомых лиц Ждана вдруг расплакалась. Она посадила сына на колени, обняла и беззвучно рыдала. Изок неумело гладил женщину огромной рукой по светлым волосам, не зная, что сказать. Зато Негош времени зря не терял: он позвал хозяйку двора, и через несколько минут Ждану с дитем уже повели в баню, вымыться и переодеться.

Когда они ушли, Изок заскрипел зубами:

– Держал как скотину, оборвана, раздета, разута… – И добавил, как когда-то про князя: – Убью!

Негош покачал головой:

– Я тебе еще тогда говорил, что она боярину не нужна, а с дитем так тем более.

Ждана осталась при дружине, ее взялся оберегать Негош. Изок все ожидал, что боярин потребует жену обратно, но тому, видно, и впрямь она не нужна, молчал. Сынишка Жданы был слишком похож на князя Владимира, чтобы сомневаться, чей он. Но об этом никто не вспоминал, даже сама мать. Изока коробило то, насколько сестра старалась всем угодить, поскорее принести, что просили, подать, быть незаметной. Провор тоже не оправдывал своего имени: ничего проворного в ребенке не оказалось, только синие глазенки поблескивали любопытно из-под светлых косм, а сам он тишился не хуже матери. Негош вздыхал:

– Отучил их Скоба людьми себя чувствовать! – И обещал: – Ничего, приучим снова! Не робей!

Это «не робей» относилось почему-то к Изоку, хотя тот и не собирался робеть. А вот за Ждану при таком защитнике уже был спокоен. Еще там, на вышгородском княжьем дворе, он заметил, что сестра нравится Негошу, да только девушка была княжьей. А теперь ничья, получается… Внимательно посмотрев на друга, который плел лапоточки Провору, Изок усмехнулся сам себе – уже не ничья!

Конечно, Скобу он не убил, через два дня дружинники уехали в Киев. Ждана с братом.

* * *

Рогнеда от нечего делать занялась хозяйством Изяславля по примеру бабки князя Владимира княгини Ольги. Вспомнила, еще отец рассказывал о том, как сиднем сидела, ожидая внимания своего мужа, молодая княгиня в Вышгороде. Пока ждала, у себя в граде такие порядки завела, что князь Игорь поразился разумности жены. А когда время пришло самой править Русью, то все эти умения и пригодились.

Нет, конечно, Рогнеда не сравнивала себя с Великой Ольгой, та не была изгнана своим мужем, а просто ждала, пока о ней вспомнят, да и не собиралась опальная жена Владимиру ничего доказывать. Она просто пыталась найти хоть какое-то дело для себя. Тем более после отъезда Перенеги пришлось самой вникать в заботы ключницы. Это своей давней наперснице Рогнеда могла доверять всецело, Перенега жила в их доме еще в Полоцке, а за новой ключницей нужен глаз да глаз. Она не растяпа и не лентяйка, но многое не знала и не понимала. Постепенно Рогнеда даже втянулась в заботы, понравилось оглядывать двор хозяйским глазом. Теперь уже понимала княгиню Ольгу, которой хотелось, чтоб в Вышгороде, а потом и по всей Руси было по ее сделано.

Занимая делом себя, Рогнеда старалась найти дело и маявшимся дружинникам. В этом ей здорово мешал сотник Вышан, не желавший не только вникать в хозяйство, что было хотя бы понятно, но и в учебу воев. Княгиня уже не раз выговаривала ему, что скоро мечи в ножнах поржавеют от безделья. Вышан отмахивался:

– Да кого нам бояться в этой глуши? А если и нападут, так мы их вон шапками закидаем!

– Ишь ты какой! – злилась Рогнеда. – В Киеве тоже нападать некому, а воевода всякий день дружину до седьмого пота гоняет.

– В Киеве как раз есть кому, там степняки под боком. А у нас кто?

– А ну покажи, что твои дружинники умеют? – однажды потребовала княгиня.

Отвертеться не удалось, пришлось устроить показательный бой. Во время него сразу стало ясно, что за годы, проведенные без дела, дружинники и впрямь потеряли многое из того, что умели в Киеве. Вышан смутился, обещал заняться учебой завтра же, но дело с места не двинулось. Завтра превратилось в следующее завтра, потом еще и еще… Если хозяйство Изяславля стало налаживаться благодаря заботам самой Рогнеды, то дружинники продолжали откровенно бездельничать. Княгиня снова ворчала:

– Ну погодите, я на вас найду управу!

Она могла бы просто не платить им причитающуюся плату, но боялась, что здесь вдали от всех они просто отберут все сами. Для себя Рогнеда решила, что весной обязательно постарается съездить к дяде в Туров и посоветуется с ним, что делать. Князь Туры смог бы навести порядок твердой рукой. Рогнеда ругала сама себя, его надо было наводить сразу, как приехала сюда. Вышан и остальные подчинились бы обязательно, а она сидела и страдала. Пока княгиня переживала, остальные почуяли слабину, и теперь отучить их от безделья будет тяжело.

Оставалось до весны заниматься хозяйством, надеясь на помощь князя Туры в дальнейшем. О помощи со стороны князя Владимира она уже не думала. Незачем и надеяться… Не раз лежа без сна, Рогнеда ругала сама себя. Уж если забралась так далеко, то сразу нужно ставить здесь все под свою руку, а не сидеть, страдальчески глядя в окно. Но уже все холопы на княжьем дворе почувствовали, что хозяйка точно очнулась от сна и крепко занялась делами. Теперь не забалуешь…

К учебе дружинников Вышана подтолкнуло неожиданное происшествие.

Изяславльский терем совсем маленький, строили заведомо для одной Рогнеды с сыном, не подумав, где станут жить гриди. Вот тем и пришлось поселиться в домах горожан. Многие нашли себе любушек и на княжьем дворе даже появлялись не всякий день, не говоря уже о ночах. Княгиня оставалась под защитой всего нескольких человек, да только кого здесь бояться?

Той ночью как обычно Рогнеда долго не могла заснуть. Она старалась не думать о Владимире и Киеве, но не получалось. Думалось о сыновьях: как там Ярослав и Всеволод? Если старший хоть как-то ее помнит, то маленький не узнает, поди… И сама усмехнулась: где узнавать-то, может, и не свидятся никогда? Мелькнула шальная мысль: а что, если тайно поехать в Киев, хоть поглядеть на сыночков? Подгадать, когда князь уйдет в дальний поход, – он, говорят, всякий год теперь ходит, – и пробраться к малышам. Увезти с собой? Сначала от такой мысли сердце сладко забилось. Как было бы хорошо жить здесь с тремя сыновьями! Но княгиня достаточно умна, чтобы понять, что этим сломает жизнь мальчикам. В Киеве они княжичи, а здесь кем будут, если мать их украдет? Изяслав князь по решению отца, если Рогнеда украдет Ярослава со Всеволодом, то опала падет на всех троих. Как тогда?

Тяжело вздохнув, она все же решила хотя бы съездить, посмотреть на детей. Может, им удастся отпроситься и навестить мать уже добром? Но сначала надо привести в порядок сам Изяславль, а то стоит запущенный. Негоже сыновьям видеть, что мать опустила руки, два года уже сидит и льет слезы. Ее мальчики еще станут сильными князьями, чуть позже она придумает, как вернуть им Киев, а пока должна поднять Изяславль для старшего сына! Изяслав не виноват, что мать не смогла дать ему великокняжеский стол, значит, будет сильным князем сильного Полоцка, крепче своего деда Рогволода, и она, Рогнеда, сделает для этого все! Довольная такой задумкой, немного помечтав, Рогнеда наконец улеглась. Но не успела смежить веки, как приподняла голову и прислушалась. Нет, она не ошиблась, где-то залаяла и, заскулив вдруг, стихла собака. Сердце бешено билось, точно предчувствуя какую-то беду.

Изяслав спал в соседней горнице, куда попасть можно только через материнскую. Рогнеда на цыпочках подошла к двери, прислушалась. Нет, и мальчик, и его мамка Аринья сладко посапывали во сне. Она вернулась к себе, также тихо прошла к окну, остановилась, не выглядывая. И вовремя, потому что увидела, как через тын перелезают двое. Видно, собаки их знали, потому не забеспокоились. Первой мыслью было, что это князь прислал своих людей убить ее или похитить сына! Но сына Владимир мог забрать и без ночного нападения, а к чему убивать ее? У княгини сердце зашлось от ужаса.

Раздумывать некогда. Кто бы это ни был, он уже в тереме, крыльцо и запертая дверь не помеха тому, кто знает, как пройти мимо собаки. Глянув еще раз в окно, она убедилась, что чужие тенью скользнули в дом. Мысленно Рогнеда ругнулась на гридей, если те не задержат татей, то на кого ей еще надеяться? Что делать? Кричать?

По переходу к ложнице кто-то тихо крался. Почти бесшумно слегка дернулась дверь, но отвалилась только чуть, дальше не позволил большой крюк, накинутый Рогнедой. В образовавшуюся щель просунулся узкий клинок, поддел крюк и осторожно опустил вниз. Теперь дверь можно открыть без сопротивления. Рогнеда сама требовала, чтобы дверные петли по всему терему смазывали, терпеть не могла скрипа. Его и не было. Человек, видимо, прислушался. Тихо… На ложе темнела груда накидок, наверное, это сладко спит, завернувшись, хозяйка. Все знают, что Рогнеда любит мягкую постель и множество накидок. Огня нет, все спокойно. Чужак также осторожно шагнул через порог и… тут же рухнул от удара из-за двери. Для верности Рогнеда обрушила скамью на его голову еще раз. Убедившись, что ночной гость не шевелится, оттащила в сторону и сразу закрыла дверь снова. Кто знает, сколько еще татей в ее доме? Теперь крюк был заложен дополнительно большой щепкой, чтобы его запросто не сбросили. Выскочившая на шум Аринья застала хозяйку за странным занятием – та пыталась подтащить большой короб к самой двери. Рогнеда приложила палец к губам, чтобы мамка не закричала, и махнула рукой, призывая помочь. Вдвоем они справились быстро. Но Аринья все же крикнула от ужаса, когда невольно наступила на лежавшего в стороне оглушенного татя.

– К-кто эт-то?

– Надо связать! – деловито потребовала Рогнеда и принялась заматывать руки мужика своей рубахой, выхваченной из короба. Тать, похоже, начал приходить в себя, стал дергаться. – Свяжи ноги!

Аринья делала все бестолково, пришлось взяться самой. Вдруг Рогнеда прислушалась, замерев. Так и есть, по переходу идет еще кто-то. И тоже крадучись. Да где же эти гриди?! Ругнувшись про себя на бездельников, она схватила другую рубаху и постаралась запихнуть мужику в рот, чтобы не орал. Дверь толкнули, но она не поддалась совсем, не позволил приставленный короб. Похоже, с той стороны налегли плечом. Это уже серьезно, Рогнеда, пробормотав: «Да что же это такое?!», бросилась к окну и распахнув, закричала во весь голос:

– Помогите! Нападают! Вышан! На помощь!

По переходу от ложницы кто-то со всех ног кинулся вон, а внизу наконец-то проснулись гриди, затопали, забегали. Немного погодя в дверь постучал сам сотник:

– Княгиня, что случилось?! Что за крик?

Рогнеда кивнула Аринье на короб:

– Давай откроем.

Когда в ложницу ввалился Вышан, уже проснулся и Изяслав. Мальчик стоял на пороге своей ложницы, с ужасом разглядывая валявшегося на полу связанного мужика.

– Княгиня, чего ты испугалась? Приснилось что? Нет же никого…

Рогнеда фыркнула как кошка и указала на татя:

– А этот здесь откуда?! В гости пришел?!

Вышан задал наиглупейший вопрос:

– Кто это? Откуда он тут?

– Совсем от безделья соображать перестал?! – не на шутку разозлилась Рогнеда. – Это я тебя должна спросить, как попал в мою ложницу среди ночи тать! И где в это время были гриди, которые должны охранять нас с сыном?!

– А как ты его связала? – зачем-то поинтересовался сотник.

– Нужно было ждать, пока вы проснетесь или он меня убьет? – ярость княгини не знала предела.

Злоумышленника утащили вниз. Это оказался не раз привозивший дань житель соседней веси, он хорошо знал, что гриди ленивы, спят всю ночь беспробудно, и собак заранее прикормил, чтоб не лаяли. Но как ни пытали, второго сообщника не выдал. Рогнеда, так и не сомкнувшая всю ночь глаз, едва держалась на ногах, потому допрашивать до утра не стала, велела только стеречь, а если упустят, обещала сама удавить виновных в ночном кошмаре. Теперь гриди, чувствуя свою вину, уже не спали.

Княгиня с трудом успокоила сына, снова уложила его и еще долго лежала, размышляя над тем, как защитить себя и Изяслава, ведь на дружину надежды никакой.

Утром Рогнеда первым делом открыла тот самый большой короб, до которого так и не дошли руки за полтора года. Замерла, разглядывая свои наряды. В коробе не было только неудачного свадебного, остальное все забрала с собой, не желая, чтобы кто-то надевал ее платья. Вот это зеленое очень нравилось князю, Владимир говорил, что у нее глаза становятся тоже зелеными, а румянец на щеках ярче. Зеленый бархат отброшен в сторону, сейчас не до него. Рогнеда взяла в руки следующее, красное, по подолу расшитое золотыми невиданными птицами. Приложила к себе, оглянулась и тут поняла, что в ложнице нет даже медного блюда, в которое можно посмотреться! И это у нее, обожавшей разглядывать свое отражение при любой возможности!

Рогнеда с трудом разыскала среди вещей маленький кусок стекла, вставленный в серебряный оклад, но отражение совсем не обрадовало. В зеркале отразилась бледная, замученная думами и бессонницей женщина. Куда подевался властный, чуть надменный взгляд гордой полоцкой княжны? Где знаменитая посадка головы? Где румянец? Княгиня покусала губы, чтобы вернуть былую яркость, но это мало помогло. Сведенные к переносице брови не желали возвращаться на свои места, жесткая складка, вдруг появившаяся между ними, не исчезала, никакого блеска в глазах, живости в чертах лица.

– Это я?! – ужаснулась своему отражению Рогнеда. Зеркало полетело в угол, обиженно звякнув. Оно-то в чем виновато, если красавица превратилась в старуху?

Платья немедленно разложены по ложу и лавкам. Прибежавшая на зов холопка не сразу взяла в толк, к чему княгине вдруг понадобилась горячая вода. Чуть позже, помогая Рогнеде мыть и сушить ее роскошные волосы, девка невольно залюбовалась красивым крепким телом и нежной белой кожей. Верно говорили о красоте княгини, только прячет она свою красоту, некому показывать… Кроме воды Рогнеда потребовала начистить до блеска большое медное блюдо и долго разглядывала себя в нем почти в полный рост.

Этот день стал началом ее возрождения.

Княгиня вышла к гридям одетой в такое же красное бархатное платье, какое у нее было, еще когда осаждали Киев. Владимир не любил этот наряд, слишком яркой и властной смотрелась в нем жена, но сейчас именно это и нужно. Шла поступью правительницы, глянула так, что у гридей неприятно похолодело внутри.

– Узнали, кто он? И где второй?

– Это Рябой из веси, что за рекой. А про подельника молчит…

– Их двое или больше?

Вышан только пожал плечами:

– Не ведаю, княгиня, молчит же, проклятый.

Глаза княгини стали от злости белыми. Она коротко бросила:

– Поехали в весь. Здесь оставить хорошую охрану, остальных со мной. И этого тоже.

Весь оказалась небольшой, всего с десяток дворов. Чувствовалось, что хозяева в веси неважные, тыны поставлены как попало, избы старенькие, даже не избы, а землянки, крытые старой соломой, проходы не чищены. Везде грязь и запустение. Сначала Рогнеда даже нос воротила, но потом ужаснулась. А ведь у нее в Изяславле скоро тоже так будет, хотя и дружинников полно, и холопов хватает! Чего других корить, если в своем дому порядка мало?

Но княгиня приехала в весь не для наведения там порядка, а для наказания виновных. Жителей согнали на полянку между избами. Мужики перетаптывались, пряча глаза, женщины откровенно разглядывали невиданный наряд княгини, уверенно сидевшей на серой в яблоках лошади. Ребятишки поджимали босые ноги, стоя на холодной земле. Рогнеда переводила взгляд с одного на другого. Плохо живут, тяжело и голодно, это всегда видно прежде по детям. Гриди вытащили вперед связанного татя, тот в рваной рубахе, босой, волосы растрепаны, глаза выпучены от удушья. Рослый дружинник волок его за шиворот, горло стянуло воротом холщевой рубахи. Брови Вышана строго нахмурились, для него это попросту забава. Ну попугают людей, и что?

– Ваш?!

– Дак… наш, вестимо…

Рогнеда пока молчала, размышляя, что делать с этими людьми. Оставить все как есть? Почуют безнаказанность, через несколько дней будет еще нападение. Жестоко наказать? Ответят жестокостью.

– А где второй?

– Какой второй? – широко раскрыл глаза стоявший ближе к ним дед. По глазам видно, что врет, но как заставить говорить? Вышан, начавший злиться, подскочил к нему:

– Был же второй!

– Где был? – валял дурака дед.

– В тереме княжьем! – рявкнул Вышан.

Рогнеда вдруг спокойным жестом остановила своего сотника.

– Я не стану разыскивать второго. Этого повесить! Всех людей ко мне на двор! Весь сжечь!

Людей согнали в одну сторону, быстро пристроили веревку на толстый сук старой березы, избитого татя сунули в нее головой, которая и так моталась, как ботало у коровы. Когда татя все же повесили, его ноги недолго дергались, почти сразу обвис мешком. Жители веси смотрели на своего сородича без особого интереса и совсем без ужаса, даже малые дети. Неужто привыкли к такому зрелищу? – недоумевала княгиня.

Гораздо больше заволновались, когда стало ясно, что и повеление сжечь весь дотла не пустая угроза. Заголосили бабы, дернулись к своим землянкам мужики, но дружинники отогнали всех обратно и взялись за большие ветки, запаливая их от костра. Вдоль домов понеслись трое всадников, бросая горящие ветки на землянки. Наблюдая с седла, как одна за другой загораются соломенные крыши убогих жилищ, Рогнеда скрипела зубами. Ждать до конца не стала, тронула поводья, отправляя лошадь к своему двору.

Глядя вслед ее коню, старик покачал головой:

– Всех повесишь, кто тебя защитит, княгиня?

Но он ошибся, всех вешать Рогнеда не собиралась, напротив, она распорядилась спешно соорудить жилье для людей из веси. Но не такое, какими были их землянки, а хотя бы две избы. Пусть пока в тесноте, но не в холоде. Сама расспросила каждого, кто чем может заниматься. Нашелся бондарь, кроме того, шорник, конскую упряжь хорошую делал, но особо мастеровых в веси не оказалось. Шорника тут же посадили за работу. Остальным тоже занятие нашлось. Всех жителей веси Рогнеда объявила своей челядью, но обещала кормить, дать крышу над головой и защиту.

Были такие, кто возмутился, мол, вольные, не желаем в холопы. Первым об этом объявил тот самый дед. Княгиня вышла на крыльцо, велела позвать новую челядь.

– Ну, кто еще не хочет жить у меня на дворе?

Люди, впервые за многие годы вволю поевшие и согревшиеся в тепле, не отвечали, лишь головы опустили пониже. Только дед все бузил. Он кричал:

– Пошто в челядь вольных людей загоняешь, княгиня?! Пошто наши избы спалила?! Мы отродясь ни у кого рабами не были и у тебя не станем выи гнуть!

Рогнеда стояла на крыльце и смотрела на толпу новых челядников, переминавшихся с ноги на ногу с опущенными головами. В ее сердце боролись сочувствие и презрение к этим людям. Остались без крова, потеряли волю, но ведь даже не сопротивляются. Глупый, шумливый дед не в счет. Что он может? Покричит, покричит и затихнет. Ежели негде жить, куда ему деваться?

Но она ошиблась: ни затихать, ни подчиняться дед не собирался, оборванные рукава его ветхой рубахи мотались из стороны в сторону, открывая тощие жилистые руки, которые, видно, в свое время были сильными да высохли от старости. Щербатый рот от крика брызгал слюной во все стороны, голос хрипел, сыпля проклятья на голову княгини, покусившейся на их жилища и свободу. Рогнеде очень хотелось сказать, что жилища слова доброго не стоили, а за свободу ни один поперек ее воли не встал, даже дед и тот лишь слюной исходит, но терпеливо сносит все тычки дружинников, отпихивающих в сторону. Да что ж это за люди такие?! Быдло и есть быдло! Почему-то взяло зло на жителей веси, полочане иные, их попробуй задень, жизни не пожалеют, а отпор обидчику дадут!

Крик деда надоел, Рогнеда поморщилась:

– Вот ты и иди на все четыре стороны! Гладкой дороги за воротами. А кто останется, будет работать как все! – голос княгини звенел.

Вышан не знал, радоваться ему или плакать, княгиня, похоже проснулась, теперь ни дня покоя не увидишь. Уж лучше бы сидела себе и страдала, зато тихо было в Изяславле…

Но вздыхай, не вздыхай, а за дружину взяться пришлось. И не только за нее.

Беспокойно оказалось не из-за одной княгини. Недолго радовались благополучному исходу, видно все же второй тать не забыл своего подельника и за весь решил отомстить. А может, и зловредный дед постарался…

Они так и не поняли, откуда загорелось, то ли вспыхнула сажа в ни разу не чищенной трубе, то ли уголек выпал из печи, то ли свалилась свечка, оставленная без присмотра, но когда проснулись от запаха дыма, тот застлал уже добрую половину терема. Хуже всего, что пылало крыльцо. Может, и поджег кто нарочно, чтобы не выбрались из своего дома Рогнеда с сыном? Тогда размышлять об этом не пришлось, старались спастись от огня, чтобы не сгореть заживо.

Рогнеда метнулась в ложницу к сыну, где мамка Аринья спешно одевала малыша, даже не пытаясь разбудить того. Совершенно сонный ребенок безвольно мотался в ее руках. Княгиня подхватила мальчика к себе на плечо, потащила к боковому выходу, который соединял ее ложницу прямо с каморкой ключницы Пересветы. Но по лестнице тоже стлался дым. Стало ясно, что не пробиться, еще чуть – и полыхнет верхний ярус, тогда спасения не будет совсем. Рогнеда затравлено оглянулась. Со двора доносились людские крики, но как раз в ту сторону путь был закрыт огнем. Пламя уже ревело так, что кричи – не кричи – не услышат. Рассчитывать приходилось только на себя. Пробурчав: «Сгоришь тут заживо!», княгиня кинулась обратно по переходу. Изяслав очнулся и теперь тоненько плакал, болтаясь на спине у матери. Та похлопала сына по ножке:

– Потерпи, миленький, потерпи немного…

Нет, она не может, просто не имеет права сгореть, погибнуть в этом огне! С ней сын, она должна спасти мальчика и спастись сама, без матери княжичу будет очень плохо!

Пока не горела только задняя, дальняя от крыльца стена терема, в ней на верхнем ярусе небольшое окно из перехода. Княгиня метнулась туда, выглянула вниз. Слишком высоко, чтобы прыгать. Но раздумывать некогда, Рогнеда передала сынишку Аринье, снова бросилась в ложницу и сразу вернулась, таща схваченные с ложа накидки. Мельком отметила, что и ложница уже дымится. Путь к спасению отрезан отовсюду, кроме этого маленького окошка. Потом они спешно связывали, стягивали вместе насколько накидок. Первой Рогнеда отправила Аринью, та отказывалась:

– Нет, княгиня, сначала Изяслава.

Мальчик не плакал, поняв, что происходит что-то очень важное и надо слушаться мать. Рогнеда подтолкнула мамку:

– Лезь, не спорь! Примешь княжича, я подам.

С тоской наблюдая, как неуклюже барахтается Аринья, Рогнеда думала о том, что если так пойдет дальше, то сама она спастись не успеет. Языки пламени лизали ближний к лестнице конец перехода. Со стороны крыльца видно загорелась крыша, оттуда донесся страшный треск, послышался грохот. «Обрушилось крыльцо», – мысль была какой-то слишком спокойной, словно в Рогнеде уживались два человека одновременно, одна металась по терему, ища спасения для сына и себя, а вторая наблюдала за всем со стороны. Первой совсем не хотелось погибать, Рогнеда заорала на все еще возившуюся мамку:

– Ты можешь, скорее, сгорим же!

Крик хозяйки подхлестнул холопку, та принялась перебирать ногами и руками быстрее. Наконец, ее ноги коснулись земли. Рогнеда вытянула связанные накидки и принялась обматывать одним краем Изяслава:

– Сынок, ты только ничего не бойся. Я тебя спущу, а Аринья примет. И сразу бегите с ней к реке, ладно? Я вас догоню.

Изяслав молча кивал. Мать опускала его осторожно, но быстро, то и дело оглядываясь. Пламя уже подступало по переходу, кое-где начала гореть и его крыша. Аринья снова возилась, ежеминутно охая и приседая из-за летящих искр. Пришлось еще раз ругнуться на нее:

– Уводи княжича скорее, дура!

От волнения руки мамки, казалось, забыли, как развязывать узлы, она бестолково дергала края накидки, пытаясь освободить от нее мальчика. Изяслав оказался сообразительней, выскользнул через петлю и встал на ноги.

– Бегите! Убегайте! – Рогнеда старалась перекричать бушующее пламя. У терема загорелась вся крыша. Чтобы сын не остановился, она добавила, размахивая руками: – Я догоню!

И тут же с тоской подумала, что вряд ли это удастся сделать. Переход тоже горел. Но не оставаться же в этом аду; княгиня решительно взялась за край накидки, привязала ее к ближнему столбу, поддерживавшему крышу, и перекинула ноги через окно. Пламя лизало столб, грозя захватить и привязанную накидку. Выбора у Рогнеды все равно не было. Она скользила вниз так быстро, как только было можно, и все же не успела: накидка загорелась раньше, чем Рогнеда коснулась земли. Княгиня упала, слегка подвернув ногу, но все же осталась цела. А сверху уже летели горящие куски теса с крыши, рушились столбы, поддерживавшие верхний ярус. Приседая от ужаса и боли в подвернутой ноге, Рогнеда бросилась вслед за Ариньей с сыном.

Те остановились у самого обрыва к реке, не решаясь спускаться по нему. Княгиня даже уговаривать не стала, терем вот-вот рухнет и засыплет их искрами и горящими бревнами! Схватила сынишку в охапку и потащила вниз сама. Они катились кубарем, рискуя в любой момент свернуть шею. За Рогнедой, охая и причитая, спешила Аринья, то и дело доносилось ее «ой, мамочка!». Но человеческие голоса заглушал рев пламени, кричи не кричи, никто не услышит, потому об аханьи мамки Рогнеда могла только догадываться.

Женщины с мальчиком спустились к воде вовремя: оглянувшись, княгиня увидела, как рушится крыша терема, превращая место, где они только что были, в сплошной костер. До реки искры почти не долетали, и здесь можно было потушить если что, а вот наверху творился сущий кошмар. В конюшне, видно, запертые, ржали лошади. Рогнеда рванулась:

– Я открою!

В нее с двух сторон вцепились и Изяслав, и Аринья:

– Нельзя!

– Мама, не ходи!

Крыша конюшни полыхала не хуже терема, ветер разнес искры по всему двору, теперь уже было ясно, что спасти не удастся ничего. Видно, кто-то все же добрался и освободил лошадей, по двору заметались их силуэты. Обезумев от ужаса, кони пытались найти дорогу из огненного кольца.

Прижав к себе сынишку, стараясь закрыть его от самого вида пожара, Рогнеда уговаривала:

– И ладно, мы спаслись… и ладно… А терем? Терем новый построим. Лучше прежнего будет.

– Мама…

– Что, родной?

– У меня там игрушки сгорели. Что из Киева привез.

– И игрушки будут новые. Тоже лучше прежних. Ты только потерпи, скоро все кончится, вылезем наверх, посмотрим, что там творится…

Изяслава успокаивала, а у самой все сильнее сквозь ужас пережитого пробивалась мысль, что осталась голой и босой с дитем на руках. Но княгиня отмахнулась от этой мысли, пусть себе! Главное – они с Изяславом живы, даже не обгорели, Аринья вон тоже, остальное образуется. Она не знала как, но твердо знала, что справится с нежданной бедой. И почему-то ей даже в голову не пришло, что нужно будет просить помощи у князя Владимира.

Немного погодя Рогнеда все же попросила:

– Я слажу наверх, посидите здесь. Теперь уже не страшно, падать нечему.

Изяслава с трудом удалось уговорить остаться с Ариньей, но Рогнеда должна была увидеть, что там творится. Она карабкалась наверх, обдирая в кровь руки и ломая ногти. Смотреть попросту не на что, весь двор дымился головешками. Стараясь не наступить на уголек или еще догоравшую деревяшку, княгиня пробралась к середине пожарища.

Появление посреди двора с догоравшим теремом Рогнеды привело суетившихся холопов в полное оцепенение. Даже Вышан, весь покрытый сажей, с обгоревшими волосами и бородой глуповато поинтересовался:

– Ты жива, княгиня?

Рогнеда фыркнула:

– Как видишь!

– А… княжич?

– Тоже, – отмахнулась от него княгиня. – Они с Ариньей там, у речки внизу.

– А мы думали, что ты сгорела…

– Не дождетесь! – окончательно взъярилась Рогнеда. – Отправь кого вниз, чтоб привели эту дуреху с Изяславом, им самим не взобраться, больно берег крут.

Челядь не могла понять, как сумела выбраться из горящего терема княгиня и вытащить сына с его мамкой. Аринья, широко раскрыв от ужаса глаза, раз за разом с придыханием рассказывала, как Рогнеда спускала на связанных накидках сначала ее, потом Изяслава, а потом выбиралась сама. Застав мамку за таким занятием, княгиня разозлилась:

– Вместо того, чтобы байки рассказывать, ты бы лучше помогала другим.

Такое положение дел совсем не устраивало Аринью, она считала себя не простой холопкой, все же мамка маленького князя! Ей ли таскать грязные, горелые бревна вместе с простыми дружинниками? А как же Изяслав? Рогнеда даже не сразу поняла мамку, потом взъярилась:

– Чем ты лучше остальных?!

И впрямь, не только холопы, но и сама княгиня помогала скорее разобрать гарь, чтобы хоть что-то спасти. Лишь Изяславу не позволяли лезть в пожарище. Аринья попыталась схитрить и остаться при княжиче, но к нему пристроили сильно обгоревшего, всего замотанного тряпками холопа Терюшу, вернее, хитрая Рогнеда попросила мальчика приглядеть за лежащим холопом, мол, другому доверить столь важное дело не может. Изяслав, гордый материнским поручением, старательно приглядывал за Терюшей, точно тот мог хотя бы двинуться с места.

Глядя на догоравшие головешки бывшего терема, Рогнеда вдруг… принялась хохотать! Вышан смотрел на княгиню в порванной рубахе, с перепачканным сажей лицом, ободранными руками и растрепанными волосами и ужасался – неужели умом тронулась?! Как же тогда? Но непохоже, чтобы княгиня повредилась рассудком, тогда чего это она?

А Рогнеда хохотала от мысли, что всего лишь несколько дней назад старательно приводила в порядок свою одежду и одежду сына, стараясь, чтобы все выглядело не хуже, чем в Киеве. И где оно все теперь? Одни головешки. Красивые платья превратились в пепел, многочисленные браслеты-ручицы, височные кольца, перстни и не найдешь среди обгоревших бревен, осталась княгиня в чем стояла – в оборванной, перепачканной рубахе, даже плат свой бросила, когда последней выбиралась из готового рухнуть терема.

Спасти почти ничего не удалось, зато сомнений, что терем подожгли, больше не оставалось. Глядя на пожарище, Рогнеда горько пробормотала:

– Ни кола, ни двора, ни мужа… Ни-че-го!

Ее руки вдруг сжались в кулаки, а глаза сузились в щелочки. Кто знал Рогнеду еще в Полоцке, сразу понял бы, что в тот момент она просто бросает вызов судьбе! Нет уж, ее, полоцкую княжну так просто не возьмешь! Она смогла выжить в страшном пожаре, выстоит и дальше, построит новый терем, даже большой двор, станет настоящей хозяйкой в Изяславле и окружающих землях! И не назло Владимиру, как мечталось раньше, а ради самой себя, ради своего сына! В Полоцкой земле родилась новая хозяйка, причем хозяйка не только своих владений, но и своей судьбы.

Над княжьим двором, противно каркая, кружили беспокойные вороны, им не понять, что происходит. По округе ветер разносил запах гари, а то и пепел. Город притих, уже понимали, что поджог, княгиня, говорят, осталась цела только потому, что смогла выбраться через малое оконце с верхнего яруса по связанным платам.

В небольшой избенке у самой воды, которую в хорошее половодье даже подтапливало, сидели трое – сам хозяин, огромный, глуповатого вида мужик, второй, маленький, юркий, с бороденкой, как у старого козла, и давешний дед, живший в спаленной веси и ушедший со двора Рогнеды. Вид у всех троих был невеселый.

– Кто ж знал, что она через окно полезет? – сокрушался мужичонка, разводя руками. Отсутствие передних зубов, выбитых давным-давно в нелепой пьяной драке, делало его речь малопонятной любому, кроме сидевших рядом. Привыкли разбираться в этой каше звуков, вылетающих из уродливого рта. У мужичонки, кроме зубов, еще основательно порвали губы, те так и не срослись как надо, потому непривычному глазу и смотреть-то страшно на рожу Фимка.

Хозяин избы поморщился на слова уродца, но промолчал. Возмутился дед:

– Ага, ты не сообразил, что у терема четыре стены, а не только крыльцо?!

Фимка возмутился:

– Вот сам бы лез и поджигал! Мало что там псы, так ведь и гриди проснуться могли! Точно у меня время было по двору бегать и спокойно все палить! И так много успел!

В его словах был резон, на княжьем дворе сгорело все стоящее, не один терем, но и конюшня, поварня, амбар… И все же, главное, зачем жгли – сама княгиня с ее отпрыском остались целы.

Хозяин почесал затылок:

– Слышь, Тимофей, может, правду говорил волхв-то? Не Доля ей здесь погибать? Пусть бы себе в Киев уехала?

Дед разозлился:

– Не о том мыслите! Сейчас важно, что дальше делать станет. Ежели в Киев вернется, так пусть. А вдруг начнет город жечь, как нашу весь? Эта все может…

Фимка сокрушенно развел руками:

– Заварили кашу…

Уже с утра двор начали приводить в порядок. Терем сожгли до конца, обгоревшие бревна растащили. Изяслав наблюдал за необычным действом, прижавшись к матери и широко раскрыв глаза. Княгиня, вся в синяках и ссадинах, одетая в простое холопье платье, распоряжалась многочисленными людьми не хуже любого князя. Вдруг к ней подошел один из гридей, подавая что-то обгоревшее:

– Твое видать, княгиня, на пожарище нашли.

Развернув истлевшую ткань, Рогнеда ахнула – в ней оказались завернуты остатки кошеля, который она дала Перенеге перед ее уходом. Куны и резы внутри целы. Хороший подарок оставила своей хозяйке бывшая ключница! В самый раз сейчас эти деньги княгине. Только как же она сама? Позже среди пепла раскопали многое, конечно, большинство украшений было безнадежно испорчено, но главное – злато – сохранилось. Пока хватит, значит, не придется просить помощи у князя Туры. Князь без слов поможет, но Рогнеде совсем не хотелось быть кому-то обязанной. Просить помощи у Владимира ей даже в голову не пришло.

Рогнеда стояла посреди двора, уперев руки в бока, и разглядывала останки своего жилища. Губы ее то вытягивались в дудочку, то вдруг сжимались. Никто не рисковал подходить, ясно – княгиня раздумывает. Холопы почти расчистили место, где стоял терем, от конюшни тоже осталось одно темное пятно. Глаза женщины перебегали с одного угла двора на другой, Вышан решил, что Рогнеда прикидывает, где ставить терем, но у той задумка оказалась куда как шире!

– Вышан!

Сотник подскочил к хозяйке. Все уже поняли, что это не простая женщина, ей надо подчиняться. После пожара княгиня, казалось, проснулась окончательно, теперь распоряжается властно.

– Двор будем ставить в другом месте.

– Что? – даже не сразу понял сотник. Она хочет все начать заново? С одной стороны, разумно, с другой – это очень тяжело…

– Здесь мало места для хорошего двора. Пойдем, поглядим, где лучше.

Потом они долго ходили, подбирая новое место, намечали, где и какие постройки будут на дворе. Вышан обратил внимание, что княгиня требует слишком много места помимо терема и привычных конюшни и поварни. К чему? И терем явно хочет большой. Усмешкой мелькнула мысль: неужели надеется заполучить сюда князя Владимира? Но Рогнеда о Киеве и не вспоминала, когда сотник спросил, не надо ли послать весточку о пожаре в Киев, чтобы помогли, княгиня так фыркнула на него, что Вышан прикусил язык и больше таких разговоров не вел никогда. Конечно, ему совсем не хотелось заниматься большой стройкой, вообще особо не хотелось ничего делать, но отвертеться не мог, пришлось крутиться вместе с Рогнедой.

Сам Изяславль в ужасе притих, все ждали расправы, но княгиня явно не собиралась никого наказывать, даже гридей, проглядевших поджигателей. Вышан попробовал осторожно поинтересоваться:

– Виновных искать станешь? Вешать?

– Нет!

– А если… снова?

На минуту Рогнеда задумалась, вытянув губы трубочкой, потом резко повернулась к сотнику:

– Собери-ка жителей на торге. Только не гони плетьми, а просто объяви, что слово держать хочу.

Изяславльцы собрались быстро. Чуя недоброе, осторожно косились на дружинников, державшихся рядом. Никто не мог понять, что задумала княгиня. Бить всех? Но горожан слишком много даже для сотни Вышана. Кроме того, у каждого второго дружинника в городе любушка, а то и дите, как они повернут против родных?

Деда не видно, зато Фимка вертелся среди местных, подначивая исподтишка:

– А чего она всем-то сделает? Ежели всем, то ничего!

На него вдруг цыкнул коваль Славомир:

– Замолчь, гаденыш!

Фимка от таких слов даже присел, заелозил:

– А я чего? Я ничего… Только сказал, что ежели все вместе, то ничего…

– Не твоя ли работа, змей подколодный? Ты небось терем жег, а нам теперь расхлебывай твою дурь?

Мужичка как ветром сдуло, был – и нету. От слов кузнеца всех отвлекло появление княгини. Рогнеда приехала на чужой лошади, своя все же сгорела в конюшне. Сидела ровно, спокойно, хотя одета в простую холопскую рубаху, но и по посадке видно, что Хозяйка.

Серые глаза медленно оглядели примолкнувшую толпу. На торге стало тихо, слышно даже, как возятся внизу у воды мальчишки.

– Я не стану разбираться, кто поджег! И наказывать никого не стану, хотя надо бы! – Толпа ахнула, ожидали всего, только не таких слов. – Двор поставлю новый, хозяйство заведу большое, не только для себя, будет и вам где руки приложить. Всем, кто станет честно работать, платить буду тоже честно, остальные пусть как знают.

Стоящие люди чуть зашевелились, главное – наказывать никого не собирается, а там видно будет. Никому не хотелось отвечать за чужую дурь. Рогнеда вдруг повысила голос, ее слова заставили горожан снова затихнуть, испуганно сжавшись.

– Но если еще раз… кто-нибудь… попробует повторить такое… город сожгу дотла! – Княгиня недобро усмехнулась. – А если со мной что случится, то знайте наперед – отправлена грамота князю… Туры, чтоб расправился с вами со всей строгостью!

Никто не заметил этой мгновенной заминки перед именем князя. Хотела сказать «Владимиру», но вовремя передумала. Что Владимиру до ее бед? А вот жестокий нрав Туры в Изяславле знали хорошо, этот сам перевешает горожан на березах, если что случится с Рогнедой! Только прежде с каждого шкуру спустит полосами.

Оставив горожан скрести затылки от своей угрозы, Рогнеда, не глядя больше на толпу, тронула лошадь и отправилась восвояси. Некогда болтать, надо делом заниматься. Она твердо решила поставить новый Изяславль лучше и больше прежнего, потому мысли ее далеко от площади на торге.

Больше попыток навредить Рогнеде или Изяславу не было. Никто не знал, что в избушку на окраине тем же вечером зашел кузнец. Низко склонившись под притолокой, чтобы не расшибить лоб, он хмуро оглядел сидевших за столом и обратился прямо к Фимке:

– Слушай меня внимательно! Ежели ты, сморчок вяленый, еще хоть шаг сделаешь супротив княгини, я тебе башку сверну своими руками, понял?!

Фимка от таких угроз просто пополз под стол, хорошо понимая, что с кулачищами Славомира не поспоришь. Только заикал:

– Ага… ик!.. ага…

Не глядя больше на затаившегося почти под столом Фимку, кузнец обернулся к деду:

– И ты запомни: хотя и стар супротив меня, все одно – не пожалею! Сам жить не хочешь, нам не мешай!

Дед недобро усмехнулся:

– Да ты мне не грози, как бы самому через калиновый мост не перейти…

Славомир одним прыжком оказался возле него, – это не трудно, от стены до стены в избушке всего два шага, – схватил огромной ручищей за горло:

– Ах ты ж гнида ползучая! Свою весь под беду подвел, и нас туда же хочешь?!

Дед бился, хрипел, задыхаясь в мощных объятьях, сучил ногами. Лицо его начало синеть, глаза закатились. Хозяин избы дернулся выручать постояльца, но Славомир только взглядом скосил, крикнул:

– Сидеть!

Оба, и хозяин, и Фимка, остались на лавке.

Не дав деду задохнуться окончательно, кузнец швырнул его в угол, как тряпичную куклу, и, зыркнув по сторонам глазищами, мотнул огромной головой:

– Больше повторять не стану: княгине худо сделаете или еще кому – расправлюсь так, что и за калиновым мостом поминать станете!

После его ухода дед долго кряхтел из угла, подзывая на помощь. Хозяин избы покосился туда взглядом:

– Ты б шел от нас подальше, мил человек…

– Ага, ага! – затянул привычную песню Фимка. – Иди себе подобру-поздорову…

Больше деда в Изяславле никто не видел. Только нашли обглоданные косточки в лесу, да кто скажет – его ли или еще кого?

А Изяславль строился…

К большому удивлению Вышана строить начали не с терема, а с конюшни и других хозяйственных изб. И первыми на новый двор переселились дружинники. Немного погодя сотник понял хитрость княгини: именно на обленившуюся дружину легла основная тяжесть остального строительства. Вышан хмыкнул: хитра княгинюшка, ох, хитра!

Когда вокруг будущего двора вырос высокий крепкий тын и появилась отдельная хоромина для дружины, гридям запретили ночевать в домах у своих любушек, во дворе на цепи посажены огромные псы и на ночь назначена охрана. Но Рогнеде не скоро удалось добиться выполнения своих требований. Не единожды она, встав ночью, тихо подбиралась к спящим охранникам и даже уносила у них оружие! Только после жестокого наказания трех нерадивых дружинников люди наконец поняли, что княгиня не собирается зря платить соням и бездельникам.

Но поняла Рогнеда и другое: жить в Изяславле за высоким тыном, отгородясь от остального города, невозможно. Нельзя полагаться только на дружину, нужно заводить большое хозяйство, включая в него остальных жителей.

Князь Туры не мог помочь своей родственнице, потому как был далече, а когда вернулся в Туров, Рогнеда уже сама справилась с бедой. Сначала княгиня хотела просить помощи, но, подумав, вдруг отказалась от такой мысли. Если еще чего-то стоит, то справится и без Туры, а она стоила, и даже не просто чего-то!

На счастье княгини в Изяславле вдруг объявился человек, знавший, как ладить основания для стен и ворот, возводить какие-никакие башни, прокладывать рвы, устраивать водостоки, ставить не просто стены изб, а терема. Рогнеде очень хотелось поставить в Изяславле замок не хуже полоцкого, но она быстро поняла, что не справится. Не потому, что слишком велик, а потому, что в округе не найдет столько людей, чтобы завести большое строительство. Немного помаявшись, она решила строить меньше, чем у отца, но гораздо больше, чем сгоревший двор. В ближайшем лесу застучали топоры, лошади потянули связанные меж собой бревна для новых хором.

Рогнеда целые дни проводила на строительстве, распоряжаясь, а то и работая вместе со всеми. Ее руки содраны в кровь, заусенцы на пальцах хуже, чем у простой холопки, волосы туго стянуты в косу, чтобы не пылились, правда, коса с руку толщиной, одежда из запасов той же Потворы. Не все сразу узнавали княгиню в таком обличье. В Изяславль со всей округи потянулись самые разные люди, оказались среди них и такие, кто явился не для работы, а ради наживы. Один объявился с целым возом скоб, гвоздей, тесел, струг и других кузнечных изделий. Спросил, где найти княгиню, ему махнули:

– Вон там, где терем строят.

Купец подъехал к новому тыну, слез с коня и огляделся. Увиденное заинтересовало его еще и потому, что собственно купцом Незван не был, он как раз был хорошим строителем, но тут решил поторговать. На дворе бойко шла работа, никто не болтался без дела, мужики поднимали на самый верх уже стропила будущей крыши. Незвана так и манило подсказать, что лучше немного иначе, чтобы крепче и надежней, но не его то дело. А вообще высокий терем, большой. И крыльцо большое, много потребуется гвоздей да скоб железных. Сколько ни оглядывался Незван, княгини не увидел. Да и что ей здесь делать, то не княжья забота среди мужиков ходить. Может, обманули местные, а может, и была здесь Рогнеда, да уехала куда. Решил спросить у ближайшей холопки, что деловито работала небольшим стругом, ошкуривая бревно. Купец даже поразился: ишь ты, и девки вовсю работают, не только мужики!

Та, на которую обратил внимание Незван, оказалась крепкой, ладной и очень красивой. Толстая светлая коса змеей вилась из-под плата, которым обвязана голова, рукава простой рубахи закатаны по локоть, подол с одной стороны подоткнут, чтобы не мешал работать, открывая тонкую щиколотку и часть стройной ноги. Одета просто, но что-то говорило, что она не так проста, как кажется. У купца с утра хорошее настроение, небо синее, солнце светит, железо, что привез, точно купят, значит, не зря старался. Все хорошо, потому от избытка чувств Незван для начала шутливо хлопнул понравившуюся ему холопку по заду:

– Эй, красавица, а где ваша княгиня?

И получил в ответ такой тычок, что с трудом удержался на ногах. Девка оказалась строптивой, со всей силы врезав Незвану в поддых, она выпрямилась, выставив вперед струг, которым работала. Купец не сразу разогнулся из-за перехваченного дыхания и чуть не бросился на обидчицу с кулаками, но вовремя заметил, что со всех сторон спешат холопы. Их сразу окружили люди с топорами или просто кулаками.

– Ты чего? – выдавил из себя Незван, с трудом переводя дыхание.

Серые глаза смотрели на него строго и даже зло:

– Чего надо?!

Опасливо оглянувшись на крепких холопов, стоящих вокруг, купец пожал плечами:

– Мне вашу княгиню надо повидать.

– Зачем? – убирая тыльной стороной руки со лба выбившуюся прядку волос, поинтересовалась сероглазая красавица. Незван уже понял, что пропал, эти серые глаза не дадут ему покоя. Но на ненужный вопрос все же разозлился:

– А тебе что за дело?!

Та усмехнулась, опуская струг на бревно, над которым трудилась:

– Ну я княгиня… Говори что надо, мне некогда.

– Че-во?! – возмутился Незван, но оглянувшись на хохочущих от души холопов, понял, что это правда. И все же не мог поверить, снова уставился на Рогнеду: – Ты?.. А чего же ты?..

– Не твое дело! – коротко отрезала та и отвернулась от Незвана, собираясь заняться деревом. Купцу вдруг очень захотелось стать хоть на миг этим бревном, чтобы сильные, точеные руки вот так касались и его тела, оглаживая, как княгиня провела пальцами по ошкуренному дереву!

Холопы расходились по своим местам, с усмешкой оглядываясь на Незвана. Тот чуть потоптался и глуповато доложил:

– Я… того… я скобы привез…

– Что? – обернулась Рогнеда.

– И гвозди… – окончательно смутился купец.

Несколько мгновений серые глаза внимательно изучали физиономию Незвана, потом княгиня звонко крикнула куда-то в сторону, не поворачивая головы:

– Вышан! Поди сюда!

Тут же словно из-под земли вырос дюжий детина, воззрился на Незвана строгим взором:

– Кто таков?!

Рогнеда проворчала:

– Ты бы спрашивал вначале, а не сейчас…

Ничего не понимавший сотник топтался, не зная, что предпринять. Распорядилась княгиня:

– Возьми у него гвозди и скобы, если по сходной цене и хорошие привез.

Сказала и снова отвернулась. Мысленно ругнувшись: «Далось ей это бревно!», Незван вслух обиделся:

– Зря плохо думаешь, княгиня, я в строительстве толк знаю, и гвозди у меня хорошие! А вот твои мастера ошибку делают, не так стропила ставят!

– Откуда ты знаешь? – живо обернулась Рогнеда.

– Строил много… – в свою очередь отвернулся купец. Он тоже гордый…

– В чем ошибка? – серые глаза смотрели пристально, и не хотел отвечать, а пришлось, не смог устоять. Попробовал объяснить, не надеясь, что вообще поймет, о чем речь ведет. Не просто поняла, но и сообразила, что делать дальше! Такого Незван еще не видел! Женщина разбиралась в мужских делах, как не всякий мужик разберется!

Позже он рисовал на земле, что надо сделать, объяснял это же строившим, лазил наверх сам… Незван настолько загорелся работой, что забыл, зачем собственно приехал. Рогнеда, глядя на деятельного купца, кивнула Вышану:

– Посмотри на него внимательней, если в деле хорош, то возьмем к себе. Пусть строит.

Воевода, уже знавший о начале беседы между Рогнедой и Вышаном, усомнился:

– А ну как снова тебе покоя не даст?

Княгиня в ответ пожала плечами:

– Еще раз стукну!

С тех пор Незван действительно строил, и строил для Рогнеды новый терем, потом и многие другие избы. Он уже не мыслил себе другой жизни, кроме как рядом с этой удивительной женщиной, готовый жизнь отдать за опальную княгиню. Иногда Незван подолгу задумчиво смотрел на княгиню, расхаживавшую в простом холопском одеянии по двору, работающую своими руками наравне с остальными, и думал, не станут ли холопы после презирать Рогнеду. Довольно быстро понял, что нет. Даже в холстинной рубахе Рогнеда умудрялась оставаться княгиней, чуть приглядевшись, никто уже не обманывался ее нарядом и поведением. А чуть гортанного голоса красавицы откровенно побаивались не только ее собственные холопы или дружинники, но и приезжие, даже впервые видевшие княгиню. Незван поражался, как сам не сразу понял, кто перед ним?

Рогнеда с раннего утра до позднего вечера занимала себя делами настолько, что попросту некогда даже вспоминать о Владимире. Но наступала ночь, и мысли приходили снова. Сначала очень хотелось, чтобы выросший заново Изяславль увидел князь, понял, какова его опальная жена. Потом втянулась, и уже было все равно, увидит или нет. Но отказаться от мыслей о любимом человеке не могла. Каждый вечер засыпала с думами о сыновьях и их отце, знать ничего не знавших в далеком Киеве. Боль постепенно притуплялась, нет, она не уходила, но становилась какой-то другой, превращалась скорее в грусть. Было безумно жаль несложившейся счастливой жизни с Владимиром и сыновьями. И от этого почему-то еще больше хотелось обустроить свой Изяславль.

Изяславль строился и строился. Войдя во вкус, Рогнеда возводила не только новый терем или конюшню, но многие хозяйственные избы – шерстобитную, кожевенную, для усмошвецов, для шорников… Этому помогла поездка в Туров.

* * *

Воевода радовался, князь не просто решил идти на радимичей, но и отправил его впереди основной дружины с малой частью. Представилась возможность показать, чего он стоит сам по себе. И Волчий Хвост показал!

Уже зная, что основные грады у радимичей стоят по Сожу, он туда и бросил свои силы. Радимичи сопротивления не оказали. Одно дело сидеть, не давая дани, пока ее и не спрашивают, совсем другое – биться против выученной дружины Киева. То ли надеялись, что киевский князь обойдет их земли, как обычно, вокруг, то ли просто на авось, но ополчение они собрали только тогда, когда Волчий Хвост со своими ратниками был уже у речки Пищани. Речушка так себе, тиха, мелковата, как и радимичское ополчение. Да и как биться вчерашним пахарям против дружинников, которые кроме оружия одну ложку в руках и держат?

Оглядывая выставленные против дружины неровные ряды вооруженных наспех сделанным оружием радимичей, Волчий Хвост вдруг пожалел этих мужичков, еще вчера сидевших у дымных очагов со своими семьями, а ныне вставших против сильного соперника. Да чего соперничать? Согласились бы дань платить по-хорошему, кто бы их бил? Воевода вдруг почувствовал, что если сейчас радимичи испугаются и отступят, то он и догонять не станет, решит все миром. Ему уже совсем не хотелось рати. Оглянувшись, он понял, что дружинникам тоже жаль стоявших напротив неумех в ратном деле.

Воевода выехал чуть вперед и стал кричать, чтоб сдавались, чтоб решили все миром. Закончить речь не успел: со стороны радимичских рядов долетела стрела. Волчий Хвост был в броне, кроме того, находился чуть дальше, чем стрела даже из хорошего лука била навылет, но удар ощутил. Закрывшись щитом, он заорал много громче:

– Ах вы, дурьи головы! А ну клади свои ухваты на землю, не то мы вас мечами посечем на части!

Со стороны радимичей раздался хохот:

– Получил стрелу, князь? Ты попробуй нас с ухватами взять!

Даже не заметив, что его назвали князем, воевода махнул рукой дружине:

– Покажем этим дурням, как воевать надо! – И крикнул почти вслед конникам, бросившимся на пешие ряды радимичей: – Только не очень злобствуйте, свои же…

Злобствовать не пришлось, куда там выстоять радимичам с их переделанными в кривые ножи вчерашними косами против копий и мечей дружинников! Но и бывшие косы и серпы пригодились, ими не повоюешь против меча, зато животы коням вспарывали лучше некуда, превращая конника в пешего. Кроме того, немало киевских дружинников было побито и простыми стрелами еще на подъезде. Понимая, что зря теряет своих воинов, Волчий Хвост рванул сквозь пеший строй к их воеводе, безошибочно определив его по беспокойному взгляду, каким окидывал свое таявшее войско.

– Вели прекратить сопротивление, дурья башка! Пожалей людей, ведь всех побьем!

Здоровенный радимич зло оскалился, вытащив меч:

– Попробуй!

Волчий Хвост поймал его клинок на щит, подбросил, мог бы добить одним ударом снизу, видно, что не умеет хитро драться радимич, но не стал. Снова велел:

– Скажи своим, чтоб остановились!

Но радимич ни сам сдаваться не собирался, ни людей останавливать тоже, напротив, снова бросился на воеводу. Тот еще раз отбил его меч, ударил рукоятью по середине щита, стараясь не попасть по умбону. Такой удар щит может и не расколет, если тот хорошо сделан, но вот рука онемеет. Щит был сделан хорошо, только повис, как и должно быть. Почуяв, что левая рука его не слушается, радимич растерялся, но все же попытался ответить. Волчий Хвост начал злиться:

– Да что ж тебе не сидится-то спокойно!

Следующий его удар выбил меч из рук радимича, а удар щитом свалил его самого под копыта коня. Обернувшись назад, воевода заорал во весь голос:

– Радимичи, стой! Я вашего воеводу посек!

Увидев, что их старший действительно валяется оглушенный на земле, радимичи растерялись. Волчий Хвост поспешил воспользоваться заминкой, снова скомандовал:

– Бросай оружие наземь!

Послушались многие, и без того было видно, что киевская дружина просто посечет ополчение, чего же зря жизни терять? Воевода наклонился к старшему, почти ласково укорил:

– Говорил же, чтоб сдавался добром… Вставай, разговоры говорить станем.

Радимичи признали власть Киева и обещали поставлять повоз, как и вятичи.

– То-то, – довольно согласился Волчий Хвост. Он был горд, что справился с непокорными и без самого князя.

Владимир смеялся:

– Пищанцы от Волчьего Хвоста бегали.

Эта поговорка очень понравилась киянам, подхватили, гордясь своим князем и его воеводой.

А еще верный воевода решил сделать князю роскошный, по его мнению, подарок.

Меды лились рекой, благо повод был и самого напитка хватало. Чтобы сварить хороший мед, нужен опыт медовара. У каждого из них свой секрет, никто чужаку не расскажет, какую траву и в каком количестве добавляет для привкуса в напиток, сколько выстаивает. Про сам мед только так говорится: «варить», никто его не варит, опускают в чан с медом раскаленные камни, строго следя за тем, как накалены и как зашипит напиток. На Руси отличных медоваров издревле хватало, куда этим ромейским винам с их кислятиной до русских медов! После них поутру ни голова не болит, ни тяжести в теле нет. Но это утром нет, а когда много выпьешь, то руки-ноги и вечером слушаться перестают. Русичи, если праздник, всегда выставляют хорошую охрану, потому как перепивших меда хоть за ноги тащи, не взбрыкнут.

Князь пил, но меру знал. Уже большинство сотников, пивших рядом, либо уползли к своим шатрам, либо попросту повалились досматривать сны тут же, а Владимир все сидел. Волчий Хвост почему-то поглядывал на него с хитрецой, но ничего не говорил. Наконец, решив, что пора, предложил:

– Пойдем спать, князь, время позднее.

– Да, – согласился тот, – пора.

Встал, потягиваясь, направился к своему шатру. Воевода внимательно наблюдал. Князь откинул полог, шагнул внутрь и замер. Рука медленно опустила завесу шатра. Волчий Хвост довольно ухмыльнулся и отправился обратно к костру. Он был почти горд собой, хорошо получилось.

Владимир не мог поверить своим глазам, голос дрогнул:

– Рог-неда?..

Шагнул вперед, ближе к свету, и руки опустились – нет, показалось… Стоявшая перед ним девушка была очень похожа на опальную княгиню, Волчий Хвост действительно постарался. Тот же рост, волосы, даже глаза. Князь осторожно стянул с нее легкое покрывало, открылись чуть полноватые плечи, нежная шея.

Он целовал эту шею, сжимал руками полную грудь, ждал сопротивления, как у полочанки, или хотя бы ответной ласки. Девушка очень старалась, она была послушной, податливой…

Полог княжьего шатра резко откинулся, оттуда показался Владимир, быстрым шагом подошел к костру и кивнул воеводе:

– Убери!

Немного погодя, косясь на Владимира, уставившегося на огонь, Волчий Хвост пытался вызнать, что произошло:

– Чем не понравилась, князь?

– Никогда не ищи похожих на Рогнеду, таких нет! – в голосе Владимира слышалась такая тоска, что даже Волчий Хвост, недолюбливавший гордую княгиню, пожалел князя:

– Ты б вернул ее, что ли?

– Поговори мне!

Одно устраивало воеводу – князь теперь занимался походами, и пока все шло очень хорошо.

Но Волчий Хвост не успокоился. Что вятичи, радимичи, даже ятвяги? Слава добывается на полудне или вон в Хазарии! Князь и сам думал об этом, но не только из-за желания добыть славу. Были и другие мысли. Прошло немало лет после разгрома Хазарии князем Святославом. Хотя он и уничтожил проклятую, но нашлись те, кому понадобилось ее восстановить. Ширваншах Мухаммад помог хазарам возродить Итиль. Это закрывало для русских ладей путь в Хвалисское море. Мало того, возродилась и разбитая Святославом Волжская Булгария. Некогда булгары, страстно желавшие освобождения из-под власти хазар, сделали вид, что противятся князю Святославу, а сам город Булгар действительно оказал сопротивление и был уничтожен. Ярополку закрепить бы начатое отцом, но тот был слишком слаб для таких походов. Владимир понял, что пришло его время.

Племянника поддержал Добрыня, сидевший в Новгороде. Из Киева в Новгород и обратно заспешили гонцы, тайно передавая слова князя и его дяди друг дружке. Ильменцы, конечно, поддержали киевского князя. Не потому, что помнили о его правлении, а скорее потому, что тоже желали освобождения торгового пути по Итилю и в Хвалисском море. Кроме того, Владимир по примеру своего отца обратился за поддержкой к торкам, которых хазары вытеснили из волжских низовий. Получив согласие и Новгорода, и торков, князь весной снова выступил в поход.

Дозорные вятичей с испугом сообщили старейшинам, что снова идет киевская дружина! Что это? Вятичи уже отправили в Киев положенный повоз, неужели князю мало? Но оказалось, что Владимир просто по примеру отца решил пройти в Булгарию землями вятичей. Облегченно вздохнув, старейшины помогли и ладьями, и лошадьми, и снедью, и даже воинами. Только бы убрался поскорее беспокойный князь с их земель. Наслышаны уже, что весь в отца, ни один год дома не сидит, все по каким землям разъезжает. Подчинение воле Киева радимичей заставило и вятичей до поры до времени склонить непокорные головы.

Владимир шел к Булгару ладьями, а торки на конях берегом. Пристани Булгара не были защищены от нападения, ими пользовались только торговые ладьи. Это позволило русичам взять Булгар с ходу.

Там отличился Волчий Хвост, снова мечтавший о доброй рати. Когда выскочили из ладей, размахивая мечами, воевода впереди всех бросился на сопротивлявшихся булгар. Навстречу ему попался высокий воин, загородился щитом. Волчий Хвост ударил, попал по умбону, клинок слетел, задел железную окантовку края, посыпал искрами. Воевода успел подумать, что больше так бить не стоит, на мече будут зазубрины. Но дольше раздумывать не пришлось, булгарин показал свою выучку. Теперь уже его клинок скользнул по щиту Волчьего Хвоста и тут же изготовился для удара снова. Русич едва успел увернуться, булгарин не давал нападать, наступал и наступал. Его хищная усмешка не обещала ничего хорошего. Как ни был хорош щит воеводы, а вот-вот развалится, тогда от ударов булгарина воеводу ничто не спасет. И тут клинок противника задел то, чем так гордился Волчий Хвост – сам хвост серого хищника, прикрепленный к плечу. Этого воевода простить не мог! Это хуже, чем лишить его мужского достоинства!

В мгновение Волчий Хвост превратился в берсерка, потом ему сказали, что оскалился и зарычал не хуже матерого хищника. Видевшие воеводу в тот миг дружинники утверждали, что у него точно клыки выросли. Бросился на врага, готовый загрызть одними зубами, без помощи меча. Видно, действительно был страшен, булгарин даже опешил, но быстро взял себя в руки и отскочил. Теперь уже Волчий Хвост наступал, а булгарин пятился задом, опасаясь попросту свалиться в воду с длинного причала. Не успел, снова зарычав зверем, Волчий Хвост рассек не только самого булгарина, но и его щит. Откуда сила взялась и как меч выдержал? Последнее, что увидел – широко раскрытые от ужаса глаза булгарина.

Добрыня тоже не жалел сил, вспомнив молодые годы. Он воевал большой секирой, новгородец давно считал, что в хороших руках секира даже умнее меча. Действительно, первый же булгарин заслонился от русича большим щитом. Мечу тут не справиться, а вот секирой Добрыня сначала разрубил край щита, опустив ее полукружьем острия сверху, а потом рванул к себе, и щит противника оказался на земле. Добрыня дольше после того вынимал саму секиру из щита. На его счастье булгарин стоял, ошеломленный таким поворотом дел. Следующим движением новгородский князь просто проткнул острием секиры замершего противника и, не оглядываясь на него, повернулся к другому. Следующий оказался умней, попасть по щиту сверху не дал. «Ну и не надо», – мысленно усмехнулся Добрыня и со всей силы ударил в центр, но не острием, а обушком. Рука булгарина вмиг стала негодной ни на что, онемев, глаза его выпучились от боли. После этого его щит можно было опустить простым нажимом. А уж очумевшего воина без щита порубить совсем просто.

Бился и князь, хотя его плотной стеной окружали свои дружинники, но и мечу Владимира нашлась работа. Только его схватка с булгарином гибелью того не закончилась. Пожалел князь раненого противника, сохранил тому жизнь. Правда, меч из его рук выбил красиво, чем заслужил восхищенные взгляды своих ратников. Все верно, князь и воеводы должны биться лучше всех!

Вдохновленные русичи бросились на булгар, рассекая мечами, сталкивая в воду, рубя секирами и пронзая копьями. Кровь лилась рекой, но только на самой пристани. Быстро осознав, что спасения от наступавших русичей не будет, булгары прекратили сопротивляться. Воевода хмурился:

– Слабы, не ждали нападения, не готовы, не выучены. Хотя бились крепко и без умения.

Действительно, среди булгар немного оказалось тех, кто держал меч в руках каждый день, все больше занимались торговлей у себя дома.

– Защитнички! – смеялись дружинники Владимира. – Их перебить – раз плюнуть!

Это было неправдой, те, кто умел держать меч, отбивались стойко, жизни не жалели и плату взяли за свои жизни немалую. Но дружину князя Владимира им не одолеть. И выучка не та, и сила тоже. Да и с реки нападения не ждали, знали, что Владимир пока с вятичами не расправился. Просчитались и поплатились за просчет.

Множество пленных связанными ожидали своей участи на берегу. Что с ними сделают? Ясно, что продадут в рабство, значит, прощай не только вольная жизнь, но и будущее, все надежды на завтрашний день… Что может быть хуже рабства? Даже смерть иногда лучше. Рослый булгарин с тоской смотрел на белое от жары небо, в котором высоко-высоко трепетали птахи, выглядывая что-то внизу. Его взяли, навалившись сразу впятером, свалили, скрутили, теперь жалел только об одном, что не загрыз врагов зубами, не порвал голыми руками. Но, главное, даже не в этом, а где жена-красавица, где дети? Что ждет их? Мысли о них были самыми тяжелыми. А птахам в высоком небе было все равно, что случится и с самим булгарином, и с его семьей. Все равно было и рыбам, уже вернувшимся после переполоха, устроенного ладьями русов, в заводи у Булгара. Все равно шустрой ящерке, пригревшейся на камне. Все равно паучку, растянувшему сети между двумя кустами.

Добрыня шел, оглядывая пленников и выбирая себе тех, кто покрепче, девок покрасивей. И вдруг заметил, что все сидевшие достаточно хорошо одеты, но главное – обуты в сапоги и кожаные чувяки, лапотных нет. Значит, не бедны… Это хорошо, больше добычи будет, но как заставить таких платить дань постоянно? Князь Святослав был прав, что не стал ставить их на колени. Это не древляне, у которых дважды в год бываешь для устрашения, и даже не вятичи, те тоже недалече. Сюда каждую весну ходить не станешь, как в узде держать? Себе дороже дань выйдет. Добрыня по русской привычке поскреб затылок и отправился к Владимиру.

Тот разглядывал коней, которых водили перед ним по кругу. Красавцы с выгнутыми крутой дугой шеями косили влажными глазами, храпели и нетерпеливо перебирали тонкими ногами, все же подчиняясь воле дружинников, крепко держащих непокорных под уздцы. Добрыня тоже невольно залюбовался. Коней привезли в Булгар, видно, для продажи арабы. Вот еще один повод торговать здесь. Самим гнать таких красавцев от Хвалисс тяжко, а сюда арабы доставят. Добрыня окликнул Владимира:

– Князь, видел я сейчас пленников…

Владимир с удивлением повернулся к дяде, эка невидаль, пленные! Хочет всех себе взять? Много слишком. А Добрыня немного смущенно продолжил:

– Они в сапогах.

– И что? Сапоги понравились? Забирай! – весело согласился князь.

– Да я не о том… Как с таких дань брать? Ведь каждый год сюда ходить придется и воевать. Только они уже завтра пристань свою в крепость превратят, не пробьешься. Их или всех перебить надо, или миром дело кончить.

Владимир, сначала во все глаза смотревший на дядю, вдруг задумался. Добрыня прав, булгары хорошо сидят, мимо много купцов ходит и в городе много торгу идет, потому богаты. Булгар быстро восстановили, разоришь – восстановят снова крепче прежнего. Всех не уничтожишь, да и зачем? На опустевших землях расселятся новые хозяева, кто знает, какими будут. А мир?.. Что он даст?

Поняв размышления племянника, Добрыня поддержал:

– Миром торг восстановим, и нашим купцам послабление будет.

Князь рассмеялся:

– Ты все о своих купцах думаешь!

Новгородец чуть огрызнулся:

– А ты словно нет! Чего сюда ходить было, если не за ради купцов сначала!

Мир с булгарами заключили на равных, прежде всего освободив пленных. Люди, ждавшие худшего, не могли поверить в свое спасение. Тот самый булгарин прежде всего бросился искать жену. Оказалось, что та также сидела совсем неподалеку среди тех, кого собирались продать в неволю. И дети были целы и невредимы.

Наученный горьким опытом борьбы с непокорными вятичами, Владимир заставил булгар принести клятву: «Тогда не будет меж нами мира, когда камень начнет плавать, а хмель тонуть!» Конечно, булгары приняли такой подарок киевского князя с благодарностью. А вот торки остались обиженными. Владимир собрал вождей торков на совет. Разговор был коротким: идем на хазар! Обиженных булгар за спиной оставлять нельзя, можно домой не вернуться. Торкам было все равно, как станет возвращаться в Киев Владимир, они хотели одного – получить обратно свои степи для выпаса коней.

Но громить Итиль, как сделал когда-то его отец, Владимиру не пришлось. Еще на подходе к Хазарии к нему прибыли послы эмира Хорезма. Сообщение их было не слишком приятным – эмир воспользовался возможностью и взял земли хазар под себя, Итиль полностью подчинился Хорезму. Ширваншах заступаться за хазар не стал. Это был уже новый поворот. Воевать с эмиром Хорезма себе дороже, это не едва оживший Итиль, даже если Хазарию отобьешь, то Хвалисское море после того будет закрыто. Чего ради тогда и Хазарию воевать, да и Булгарию тоже? Но эмир не угрожал войной, наоборот, он предлагал заключить мир! А чтобы русичам и их союзникам торкам не обидно зря далеко ходить, Хазария заплатит дань, но только один раз.

Владимир смотрел на послов эмира и прикидывал выгоды, какие получит от союза с эмиром Хорезма, практически державшим теперь Хвалисское море и выход в него по Итилю. Получалось, что большие, чем если все же нападет. Князь согласно кивнул:

– Только пусть моих союзников не обижает. Торкам одной дани мало…

У старшего посла чуть заметно дернулась вверх бровь. Киевский князь не так глуп, чтобы ожидать дань для кочевых торков каждый год. Чего же он хочет, что задумал? Владимир улыбнулся:

– Мне не нужно от эмира ничего, кроме дружбы. А вот торкам отдайте то, что не нужно вам.

– Что? – все же не удержался посол.

– Степь им нужна, коней своих пасти! А продавать вам же и станут. Городов не тронут, не в том их интерес.

Хорезмиец смотрел на киевского князя и думал о том, насколько хитер этот русский барс, сын великого полководца князя Святослава! В отца пошел, только отец больше воевал силой дружины, а этот, похоже, умом берет! Склонил голову:

– Мы передадим эмиру твои речи, князь.

Владимир кивнул, соглашаясь, но все же заметил:

– Мне здесь стоять, ответа дожидаясь, или… – что или не договорил, но направление взгляда не оставляло сомнений, что пойдет на Итиль. Конечно, эмиру было совсем ни к чему появление русских ладей у стен Итиля, посол кивнул:

– Ответ будет завтра.

Хотя эмир не оговаривал с послом такой возможности, но всегда твердил, что в Хазарии его интересуют только сами города и торговый путь по Итилю, остальное может пропадать пропадом. Зачем же пропадать – решил посол и согласился с требованием Владимира. Торки тоже. Договорились о послах в Киеве для подтверждения обоих договоров – и с эмиром, и с булгарами.

Владимир возвращался в Киев довольный. Добрыня к себе в Новгород тоже. Торговый путь по Итилю и в Хвалиссы был открыт, а это многого стоило!

На обратном пути Добрыне донесли, что в Новгороде его ждет желанный гость. В Ладогу вернулся приемный сын Владимира Олав Трюггвасон. Услышав это имя, князь сначала нахмурился:

– Чего надо этому предателю?

Добрыня усмехнулся:

– Князь, он ничего против тебя и не сделал.

– Ага, только с Мешком породнился! Пошел в зятья к моему врагу!

– Взял в жены дочь твоего врага. Велика беда! Он и дня у Мешка не жил, к тому же овдовел и теперь вольный.

Было заметно, что Владимира очень волнует судьба непутевого норвежца, но он делал вид, что не интересуется Олавом. Все же не удержался и проворчал:

– И что делает этот вольный?

Добрыня захохотал:

– А побережье грабит! Собрал таких же вольных и свирепствует в датских водах. Владимир, а ведь он готов вернуться, если примешь…

Князь не смог сдержать довольной улыбки, но постарался скорее спрятать ее от Добрыни.

– Чего он со своими головорезами в Киеве делать будет? Я от одних с трудом избавился.

– Зачем в Киеве? Пусть побережье и хранит.

– Да ведь к нам никто не лезет? – подивился князь.

Добрыня вздохнул:

– Не скажи… Все ближе и ближе к Ладоге снова подбираются. И эстов грабят без разбора. Твоя же дань в чужие руки уходит.

Владимир кивнул:

– Да я его уже давно простил. Глупый он был, еще молодой…

Добрыня в усы проворчал:

– И ты не лучше…

– Я?! – Владимир всегда загорался, как сухая трава. – Олав сам уехал, я его не гнал!

Дядя внимательно посмотрел на племянника, точно прикидывая, стоит ли говорить то, что думает. Тот понял, потребовал:

– Ну говори уж все, говори!

– Ты! – разозлился Добрыня. – Ты глупый! Всем наветам верил, всех ненужных людей слушал.

– Каких это? – изумился князь.

– Тебе говорили, что Олав к княгине в дружину перейти хочет?

– Говорили.

– Поверил? Ну скажи, поверил?

– А с чего было не верить? Каждый день с Рогнедой беседы вел, ходил за ней точно привязанный.

– Да ведь она его своим сыном считала!

– Хорош сын, чуть младше матери! – фыркнул Владимир.

– Не его в том вина. Э-эх! И Рогнеду с сыном прогнал. Столько лет в лесу сидит!

– Ну ты мне поговори! – взъярился князь. – Она ведь убить меня хотела!

– А почему – спросил?

– Нет! И не стану этого делать! – сказал, как отрезал и больше разговаривать не стал. Добрыня со вздохом посмотрел вслед племяннику. Всем хорош князь, а счастья нет. Кто знает, как его добиться, этого счастья?

* * *

Прошло не так много времени, а Рогнеда успела все привести в порядок, даже помощь князя Туры не понадобилась. Она не стала ждать князя к себе, сама отправилась в Туров, дела нашлись.

Туров городок совсем небольшой, прижался избами и хороминами к берегу Припяти. Невысокий земляной вал от времени порос сорной травой, обновить бы, да князю все недосуг. Как и заменить некоторые доски настила в воротной арке. Тоже все забывается, хотя Туры хозяин хороший, двор у него богатый, как и многие в Турове.

Подъезжавшую Рогнеду дозорные увидели издали, сразу ударили в кожаное било. Бабы и мальчишки, что пасли скот на припятском лугу, тревожно подняли головы, прислушиваясь. Но било звучало ровно, значит, просто сообщает о чьем-то приезде, а не об опасности. Навстречу Рогнеде распахнулись дубовые ворота, а на двор вышел встречать уже сам князь Туры. Княгиня с любопытством оглядывалась, ведь давно не бывала здесь, когда добиралась из Киева, постаралась объехать стороной, не хотелось никого видеть. Еще раз была, но… то ночью… чуть свет поутру уехала…

Князь обрадовался родственнице, хотя и опальной, все же считал ее своей дочерью. Встретил ласково, готов ублажать и развлекать, но та рвалась совсем к другому – смотреть, как все в хозяйстве устроено, немало подивив этим Туры.

– Ну, пойдем, пойдем, покажу. Смотри: тут шерстобитная, там вон бондари работают… А это вот камень собираем, терем каменный ставить буду, таких у ляхов и немцев нагляделся.

Рогнеда продолжала удивлять князя, она расспрашивала, откуда берет шерсть для тканья и крицы для ковалей, куда девает холстину, много ли надо кож для седел и стоит ли их делать?.. Туры ушам своим не верил:

– Ты что, княгиня, никак, хозяйством занялась?

Рогнеда грустно улыбнулась:

– А чем мне еще заниматься?

Изяслав же просто рад новым людям, рад тому, что его взяли на охоту, позволили самому натянуть большой лук. Конечно, он не справился, здесь сила нужна не мальчишечья, но зато держал боевой лук в руках!

Туры снова дал себе слово почаще наезжать к Рогнеде, но слово не сдержал, недосуг, у самого и хозяйство большое, и просто дел много. А Рогнеда все, что увидела, постаралась применить в деле у себя на дворе. С толком постаралась. Уже через год Туры не узнал княжий двор Изяславля.

В новом тереме ничего не скрипит, нечему скрипеть – петли дверей вовремя смазывают, ступени крыльца и доски полов новые. Потому человека, идущего по переходу осторожно, услышать трудно.

Но на сей раз это не тать, к княжьей ложнице пробирался Незван. Хотя имечко у Рогнединого помощника не самое звучное, княгиня не против его ночного визита. Согласилась, чтоб пришел, после долгих и мучительных раздумий согласилась. От князя ни слуху ни духу, а здоровое молодое тело ждет ласки, сильных мужских рук. Аринья на что глуповата, но и та осторожно подкатилась к Рогнеде, раз, другой, третий сказала про Незвана, мол, здоров, силен, ласков, души в ней не чает… Сначала Рогнеда возмутилась:

– Ты-то откуда знаешь?

– Что? Всем же видно, что глаз не сводит, княгиня.

Та помотала головой:

– Да я не о том. Это и сама вижу. А что ласков, откуда знаешь?!

Аринья перепугалась, а ну как подумает что плохое хозяйка?

– Не, я не знаю, просто так думаю…

Весной Рогнеда сдалась, на очередную хвальбу Ариньи скупо пробормотала:

– Замолкни! Скажи, чтоб пришел вечером попозже…

Незван не мог поверить своим ушам – Рогнеда решила допустить его к себе?! Он так долго ждал этих слов, скоро все, что надо будет, построено, как тогда? Ведь ни на одну другую женщину и глазом повести не мог, как попал в первый же день в полон к этим серым очам, так и не мог выбраться. Да и не хотел. Рядом с Рогнедой даже страдания сладки. И пусть на Незвана заглядывались все девки и женки Изяславля, и не только его, для самого страдальца существовала только Рогнеда. Видя ее стройную фигуру и слыша чуть резковатый голос, он напрочь забывал даже то, что она княгиня.

Дверь ложницы приоткрылась также тихо, без скрипа. Сама хозяйка лежала, укрывшись покрывалом по самый нос, только глаза блестели из полумрака. Незван нерешительно остановился. Потом все же прикрыл дверь, шагнул к ложу, осторожно вытащил ее руку из-под накидки, приник губами… Рогнеда не сопротивлялась. Незван был очень ласков и бережен, точно боялся сломать или повредить что-то очень хрупкое. Она почти поддалась, как вдруг резко отбросила его руки, отвернулась к стене, сдавлено прохрипев:

– Не могу! Уйди… прошу тебя, уйди!

Не надо ничего объяснять: Незван любил, а потому понял сразу, также тихо поднялся и выскользнул из ложницы.

Рогнеда проплакала почти до утра. Рядом оказался любящий, ласковый человек, но она прогнала не потому, что не ровня ей, княгине, а потому, что не смогла быть ни с кем, кроме Владимира! Да что же это?! Неужели она действительно обречена всю жизнь любить того, кому больше не нужна?!

Рано утром Незван уехал из Изяславля, даже не забрав денег за работу. Аринья пытливо смотрела в лицо княгини, пытаясь понять, что произошло, но ничего не высмотрела. Глаза чуть красны и припухли. Плакала, что ли? Рогнеда, услышав, что Незван уехал, закусила губу, а потом строго объявила Аринье:

– О нем больше не поминай! Он оказался лучше меня самой. И другого не ищи, не смогу я ни с кем!

Сказала, как отрезала. Но свои раздумья не прекратила. Ей совсем не хотелось вот так зависеть от далекого мужа, который и мужем-то видно себя не считает. Не потому, что желала найти другого Незвана, а потому, что хотела быть свободной от Владимира. Если колдуньи могут привораживать любовным напитком, то должны уметь и делать обратное?

Неподалеку от Изяславля нашлась такая. Седая, страшная старуха с минуту молча жевала беззубым ртом непонятно что, потом прошамкала:

– Не могу… Тебя отвадить от мужа не могу… Твоя Доля такая.

Рогнеда даже разозлилась, да что они все про Долю!

– Попробуй! Я устала уже, ему не нужна, так хоть чтобы не тосковала!

Старуха еще какое-то время пошамкала и вдруг объявила совершенно четко и громко:

– Только ценой жизни!

– Чьей?! – ахнула Рогнеда.

– Ну, если, голубка, твоей, так зачем я тебе нужна? Свою жизнь ты и без меня оборвать можешь. Его жизни!

Видя, как замерла в раздумье княгиня, закивала головой:

– Подумай, хорошо подумай. Если решишь князя погубить, приходи…

Рогнеда шарахнулась от таких слов, замахала руками:

– Что говоришь-то?! Не хочу я князя губить!

Беззубая улыбка раздвинула губы старухи:

– А я знала, что не захочешь. Потому как будешь еще с ним, хотя и не видать тебе, голубка, счастья. Не видать… – сокрушенно повторила колдунья.

Конечно, такое пророчество не добавило спокойствия Рогнеде, но еще раз подумав, она поняла, что ценой жизни Владимира добывать себе волю не будет! И потому что любит, несмотря на все обиды, и потому что с ним дети. Сыновьям без отца в Киеве совсем плохо.

– Княгиня, глянь, – показал за окно Вышан. Рогнеда выглянула и тут же заторопилась на крыльцо.

На бревне, приготовленном для очередного строительства, сидел… Незван! Рогнеда подошла быстрым шагом, глядя на нее, Незван медленно поднялся.

– Ты? – голос выдал волнение помимо воли хозяйки. Хотела укорить, что ушел, мол, плату за работу не взяв, но к счастью не успела.

– Я… – развел руками Незван, – не смог… Забудь про все, княгиня?

Рогнеде стало стыдно, безумно стыдно. Закивала:

– Что ты, что ты… Живи, как прежде.

Незван кивнул, чуть неловко повернулся и отправился в дальний угол двора, где вовсю кипело строительство. С крыльца за ними внимательно наблюдал Вышан. Когда Рогнеда поднялась по ступенькам, вдруг поинтересовался:

– А чего уходил-то?

– Обидела я его, – вздохнула княгиня.

– Ишь, какой гордый!

Строительство Изяславля продолжилось.

Так шли месяц за месяцем… Сначала Рогнеда просто старалась не давать себе роздыху, чтобы не думать о Киеве, о князе и младших сыновьях, потом втянулась и почувствовала себя настоящей хозяйкой.

* * *

Киев жил своей жизнью. Там тоже пряли и ткали, валяли шерсть и ковали нужные в хозяйстве вещи, мяли кожи, шили обувь… Но заправляли всем ключники и многие приспешники. Князю не до хозяйства, ему бы с дружиной управиться да с данью разобраться.

Князь Владимир от нечего делать вышел на крыльцо, остановился, оглядывая двор. Праздных не наблюдалось, у каждого было свое занятие. У конюшен гриди чистили лошадей, те переступали с ноги на ногу, похрапывали видно от удовольствия. У поварни челядин, ловко орудуя длинным ножом, свежевал тушу. Второй прилаживал на крюк еще одну, готовились к обеду. Земля под тушей потемнела от крови, руки у челядина тоже красные до самых закатанных рукавов рубахи. Откуда-то доносилось истошное кудахтанье, наверное ловили кур для княжьего стола.

Владимир вспомнил, что сегодня будут гости. Еще вчера примчался гонец с сообщением, что по Десне едет целый караван.

От булгар прибыло большое посольство. Князь подивился, с чего бы это? Оказалось, в знак полного примирения и благодарности привезли… невесту. Самую красивую девушку княжьего рода. Владимир крякнул, почему-то подумав: «Хорошо, что Рогнеда не слышит!» С опаской покосился на воеводу:

– К чему мне она?

Волчий Хвост пожал плечами:

– Нельзя отказать, князь. Таких обид не прощают, врагов наживешь и девку опозоришь.

Да, отказаться и впрямь нельзя. И красавицу жалко. Владимир кивнул:

– Хорошо, женюсь.

Девушка действительно оказалась красавицей. Она стояла перед мужем, опустив голову, покрытую легким покрывалом, и взволнованно дыша. Олова уже наслышана о любвеобильности русского князя, но приучена к мысли, что мужу, тем более Великому князю, Кагану, позволено все, а она сама – лишь часть его удовольствия. Потому Олова больше всего боялась не угодить Владимиру.

Князь смотрел на тонкие пальцы болгарки, вцепившиеся в ткань искусно расшитого свадебного наряда, и вдруг отчетливо вспомнил слова Рогнеды, сказанные в последний вечер: «…Даже свадебного наряда не было…»

Его обдало жаром. Глупенькая, какая же она глупенькая! Если для Рогнеды так важен этот свадебный наряд и сам пир, могла бы только слово молвить – и лучший наряд был бы у нее! И пир такой, чтоб все запомнили! Просто для самого Владимира тогда это было неважно, перед ним открывалась новая жизнь, он был занят местью. А гордая полоцкая княжна промолчала, затаила обиду.

Владимир понял, что готов сейчас, вот просто в этот миг скакать в Изяславль, на коленях поднести Рогнеде самый богатый наряд, какой можно только придумать, и попросить снова вернуться в Киев!

Окружающих поразил вид внезапно замершего перед молодой женой князя, его полные бесконечной нежности глаза, остановившееся дыхание. Все решили, что это красота девушки настолько поразила Владимира. Болгарские послы довольны – угодили киевскому Кагану! И только сама невеста вдруг заметила, что князь смотрит точно сквозь нее.

Владимир отряхнул наваждение, подозвал к себе воеводу:

– Как Рогнеда в Изяславле, не ведаешь?

– Что?! – Волчий Хвост не мог поверить услышанному. – Князь, ты же на свадьбе…

Тот отмахнулся:

– Иди, потом позову.

Напоминание воеводы вернуло Владимира к действительности. Рядом сидела красивая девушка, которую привезли специально для него и отдали в жены. Опозорить ее нельзя, и князь поднял чашу в честь болгарских послов.

Олова оказалась прекрасной любовницей, тонкая, гибкая, наученная загодя многому, девушка постаралась не давать Владимиру покоя до самого утра. Если бы не воспоминание о Рогнеде, лучшей жены для себя князь и не пожелал. Но ласки юной девы, ее трепетное тело хотя и возбуждали Владимира, а заставить забыть самую желанную женщину не смогли.

Ночью снова (в который раз!) снилась Рогнеда! Обнимал, жарко целовал, ласкал, как делал это раньше… И почему-то не покидала мысль: бедняжка, как она истощала вдали от него! За ней вторая: и отвыкла!

Проснулся от непонятного звука. Открыл глаза, прислушался… Вокруг тихо, первые рассветные лучи едва проникали в ложницу. На дворе уже начинался привычный шум возни холопов по хозяйству. Владимир никогда не требовал полной тишины, пусть люди делают свое дело, у него сон хотя и чуткий, но крепкий. Нет, разбудили не звуки со двора. Тогда что?

И тут же услышал за своей спиной всхлипывание. Едва слышное хлюпанье носом живо вернуло князя к действительности. Какая Рогнеда?! Он вчера женился и рядом всю ночь была новая жена-болгарка, как там ее… Олова, кажется… Тоненькая и гибкая, потому и показалось, что опальная княгиня исхудала.

Владимир неловко погладил съежившуюся девушку по голове:

– Ну чего ты, чего?

Та мгновенно перестала плакать и горячо прижалась к мужу, видно, памятуя, что должна быть покорной. Стараясь выговаривать слова понятно, а потому медленно, зашептала:

– Я научусь, я смогу, мой господин… только скажи как… я смогу, как она…

Князь разозлился, но не на Олову, а на себя. Сколько можно?! Шесть лет уже в каждой женщине пытается найти Рогнеду! Обнял Олову, прижал к себе, мысленно уговаривая, что сможет забыться вот с этой красивой и послушной… И прекрасно понимал, что лжет сам себе, не сможет, никогда не сможет. Потому как болен полочанкой с того самого дня, когда силой взял ее и увидел страх, а потом неожиданно любовь в огромных серых глазах.

Понимал Владимир еще одно – как только Рогнеда будет рядом, он снова станет искать объятий других женщин. И ничего с этим не поделать, не отказаться от мыслей о любимой женщине…

На следующий день он велел привести дружинника, который когда-то пытался отстоять свою сестру. Волчий Хвост только плечами пожал:

– Да где ж я его возьму?

– Найди! – начал злиться Владимир.

Кляня безрассудство, какое иногда находило на князя, воевода отправился выполнять требование. Все оказалось гораздо легче, чем он думал. Первый же спрошенный сотник ответил, что того дружинника звали Изоком, он в сотне Стислава. Волчий Хвост пытался вспомнить, где сейчас эта сотня. Кажется, все больше с печенегами воюет. Но сотник помотал головой:

– Не… они ныне в Киеве. Да только Стислава нет, погиб…

– А этот Изок? – уже подозревая плохое, поинтересовался воевода.

Дружинник хмыкнул:

– Изок давно в сотниках вместо Стислава ходит.

Волчий Хвост мысленно ругнулся, вот как по дальним походам ходить, не знаешь, что в своей дружине творится! Велел позвать Изока.

Изока нашли на большой поляне, где тот гонял молодых дружинников так же, как его самого когда-то Голуб. Показывал, как лучше упираться в землю ногой, натягивать тетиву и накладывать стрелу, целить с учетом ветра. Княжьему зову подивился, с чего бы это? Ни разу после той первой встречи больше не разговаривал, старался держаться подальше. Но Волчий Хвост на вопрос, зачем князь кличет, не ответил.

Владимир повел в дальнюю горницу, чтоб говорить без лишних ушей. Даже воеводу ближе подзывать не стал, но и не отослал, чтоб не обижать зря. Глядя на крепкого, надежного Изока, вдруг лукаво прищурил глаза:

– Не забыл, как меня из-за сестры жизни лишить хотел?

Тот виновато опустил голову:

– Нет, княже…

– Ну и ладно, – вдруг весело согласился князь. – Княгиню Рогнеду помнишь ли? – Изок кивнул. – Где Изяславль, знаешь?

Воевода, слыша такие речи, чуть не крякнул с досады – ну что Владимиру опять в голову пришло?! Только-только стал держать себя как настоящий князь, столько земель под свою руку взял, и вот снова с этой бабой связывается! Жен или женщин мало? Вон их сколько, зачем же полоцкая гордячка понадобилась?! Ему не хотелось слушать следующие слова Владимира.

– Поедешь в Изяславль, – князь покосился в сторону Волчьего Хвоста, – воевода тебе поможет. Передашь княгине мои слова. Только в точности запомни и передай…

Волчий Хвост ругал сам себя: ну что бы не спросить, зачем князю сотник нужен? Узнал зачем, сказал, что не нашел, а там глядишь и перегорел Владимир, забыл о своей опальной жене. Но князь, видно, догадался о таких мыслях, отпустив Изока собираться в дорогу, подозвал воеводу к себе:

– Ему не мешай, пусть к княгине съездит и передаст, что велел.

Шел обычный, скучный, рядовой день. Таких были тысячи и еще будет не меньше. Они улетают куда-то без следа и нужны только для того, чтобы связывать меж собой дни, когда происходит что-то важное. Но что важное может произойти в далеком Изяславле? Построят новую медушу? Или закончат, наконец, большое крыльцо, на которое можно выходить в любую погоду и даже посидеть, не опасаясь намокнуть под дождем? Или княжич подстрелит свою первую добычу на охоте? До его настоящего взросления еще очень далеко, потому и события в Изяславле важны только для княгини Рогнеды. А для нее важно все, потому что Изяславль перестал быть городом, где княгиня коротала дни в своей ссылке, теперь это ее город, который она отстроила сама, где все по ее воле, по ее желанию!

Рогнеда вспомнила, как недавно говорила с князем Туры, тот интересовался, сейчас не жалеет ли своей жизни в Киеве? И опальная княгиня вдруг честно ответила, что уже нет. Да, там ее мальчики, но здесь Изяслав. А в Изяславле она свободна, она сама себе хозяйка. Это было настолько новым ощущением, что Рогнеда, высказав его, даже замерла. Действительно, Хозяйка!

Туры спросил:

– А если позовет снова?

Рогнеда задумалась, лгать не хотелось, а ответить честно не могла, сама не знала, как поступит. Потому просто покачала головой:

– Не позовет… Шесть лет уже прошло…

Потом вечером, лежа без сна, долго пыталась понять, правду сказала или нет.

Бывали минуты, когда Рогнеда испытывала даже благодарность к Владимиру за эту ссылку. Кем была в Киеве? Обыкновенной женщиной, вокруг которой толпа холопок, готовых услужить, но все решал муж, а ей оставалось только подчиняться. Какой была ее жизнь с Владимиром? Постоянное ожидание. В Киеве Рогнеда ждала князя в ложнице, ждала новой беременности, ждала новых обид… Возьмет себе еще одну жену? Еще десяток наложниц? Снова назовет Гориславой или придумает более обидное имя? Разлучит с детьми? Что еще может сделать князь, если все в его руках?

Еще князь Туры спросил:

– Смирилась?

Она покачала головой:

– Нет, все не так. Просто нашла другую жизнь. Детей жаль, без матери растут. Свидимся ли когда?

Старый князь вздохнул. Он не мог понять, рад такой Рогнеде или нет. Сам же советовал заняться делом, чтобы меньше страдать и думать о Владимире, а теперь, когда она настоящая княгиня, вроде и не рад. Просто Туры совсем не хотелось, чтобы Рогнеда забыла князя Владимира, а тот ее. Княгиня спокойно ответила:

– Я не забыла. И не только потому, что там сыновья, просто другого у меня не было и нет. Но я ничего не могу изменить, остается жить там, где я есть, и делать все для сына, который со мной.

Туры замер от разумности такого ответа. Когда она успела так повзрослеть, стать разумной женщиной, правительницей?! Но хуже всего, что князь не видит такую вот Рогнеду, которой не чета ни одна другая жена!

В малую трапезную, где Рогнеда отчитывала новую ключницу Милку, заглянул гридь:

– Княгиня, там к тебе…

Рогнеда недовольно сдвинула брови, видит же, что занята, чего лезет? Но дружинник настаивал:

– К твоей милости… из Киева…

– Откуда?! – Рогнеда даже подумала, что ослышалась, потом сердце екнуло от страха. Новости из Киева могли быть только плохими, что-то с детьми?!

Она выскочила на крыльцо, едва не сбив с ног того же гридя. По двору холопы водили троих коней, успокаивая после долгой дороги, их хозяева уже спешились и стояли, глядя на крыльцо. Рогнеда без труда определила, кто из прибывших главный, сразу направилась к нему. Изок шагнул навстречу, поклонился с приветствием:

– Здрава будь, княгиня.

Рогнеда не могла перевести дыхание:

– Что?! Что с детьми?!

Изок опешил:

– С какими детьми?

– Ты из Киева?!

– Да. Только я князем послан слова его тебе передать. – Тут Изок сообразил, что мать спрашивала о своих мальчиках, оставшихся в Киеве с отцом. – Княжичи здоровы, княгиня, будь спокойна. Растут, Ярослав, правда, хром, но про то ты знаешь.

У Рогнеды бессильно опустились плечи, повела рукой в сторону терема:

– Пойдем, передашь, что князь велел. – Потом вдруг усмехнулась: – А если не к спеху, так велю сначала баньку истопить?..

Изок кивнул в ответ:

– Хорошо бы, да только я скажу сначала, а потом и в баньку можно. Вели моих гридей напоить, накормить.

В трапезной Рогнеда выжидающе смотрела на Изока – ну что еще князь придумал? Может, велит и из Изяславля куда убираться? Чуть в стороне стоял сотник Вышан, готовый любому дать отпор за свою княгиню. Изок чуть скосил глаза в его сторону:

– Княгиня, князь велел говорить только с глазу на глаз…

Дружинник тревожно смотрел на Рогнеду. Та, снова усмехнувшись, кивнула ему:

– Иди, я здесь у себя дома, кто меня обидеть может?

Сотник вышел, а Изок чуть улыбнулся, говорить те слова, какие Владимир передал жене, было приятно.

– Князь велел передать, что просит вернуться в Киев к детям.

Рогнеда вскинула на Изока свои большие серые глаза, не веря услышанному, а он продолжал:

– И к нему, если захочешь. А еще велел передать про свадебный наряд, мол, будет любой по твоему желанию…

Глаза княгини, казалось, вылезут на лоб. Изок стоял, счастливо улыбаясь. Понимал, что принес женщине радостную весть. Он не очень понимал, о каком свадебном наряде может идти речь для Рогнеды, родившей уже пятерых детей, но помнил, как радовался сам князь, произнося эти слова.

У Рогнеды перехватило горло. Она столько лет ждала этого гонца, таких слов… И вот они сказаны, даже лучшие, чем ожидалось, а ей не ответить. Длинные тонкие пальцы нервно мяли край платка. Изок понял все без объяснений, улыбнулся:

– Княгиня, я слова князя передал, теперь можно и в баньку. Пойду?

Рогнеда наконец опомнилась:

– Иди, иди, конечно!

Но выйти не успел, вернула:

– Ну-ка, повтори еще раз.

– Велел просить вернуться в Киев к нему и детям. И что наряд будет любой. Свадебный.

Рогнеда закивала головой:

– Да, поняла, иди.

Глядя вслед закрывшему за собой дверь Изоку, она без сил опустилась на лавку. В трапезную тревожно заглянул сотник Вышан.

– Что, княгиня, что он сказал?

Та посмотрела растерянно:

– В Киев князь зовет вернуться…

– А Изяславль как? Только начала жизнь налаживаться. – Честно говоря, Вышану было бы жаль оставлять свое место в Изяславле, здесь он сотник, почти воевода, а в Киеве кто? Да и чем дальше от Волчьего Хвоста, тем лучше. Лично для него лучше. Но прикажет княгиня – и поедет, куда ж деться? Эх, жаль, вон какой град поставили…

Неожиданный отпор Рогнеда получила от… Изяслава, тот не захотел возвращаться в Киев к отцу! Мальчик уже привык к своему положению князя, пусть и маленького, привык к мысли, что и отец, и братья совсем не желают ему добра, и не мог понять мать, вдруг загоревшуюся желанием вернуться к ненавистному князю. Рогнеда растерялась:

– Какой же он ненавистный? Он твой отец.

– Не поеду! – был твердый ответ княжича. – Хочешь, езжай одна!

Рогнеда встала перед выбором, кого предпочесть – Изяслава, которому сама же внушила мысль о виновности отца и братьев, или все же Владимира и младших сыновей. Изок видел колебания княгини и не мог их понять. Когда выяснилось, что княжич возвращаться не хочет, пожал плечами:

– Князь ничего про то не говорил. Но княжичу уже пора не только на коня садиться, но и в дружину идти, все одно без матери жить надо, пусть бы и оставался самостоятельно. С ним вон воевода с дружиной есть, – сотник кивнул на Вышана, ему очень хотелось привезти с собой княгиню, знал, что Владимир обрадуется. Хитрость удалась, речью остались довольны все – и княжич, и Вышан, и сама княгиня.

Так и решили. В Киев с Изоком собиралась Рогнеда, маленький княжич оставался править Изяславлем от своего имени.

С отъездом пришлось поторопиться, чтобы не попасть в весеннюю распутицу. Добираться решили через Туров, туда дорога хоть как-то наезжена. Вышан предлагал проводить до града, а там уже князь Туры своих людей даст, но Рогнеда отказалась.

– Ни к чему это, оставайся лучше с княжичем. У Изока двое гридей, со мной еще один за возницу будет, доберемся. Даже если возок в снегу застрянет, то четверо вытащат. Я много скарба не возьму, незачем.

После расправы, когда-то учиненной Рогнедой, в изяславльских лесах татей больше не замечали, зима стояла снежная, шатунов тоже не должно быть, потому с княгиней согласились. На беду.

Выехали до света, чтобы успеть к Турову хотя бы к ночи. Перед уходом Рогнеда зашла к сыну попрощаться, кто знает, когда свидятся. Но Изяслав сладко спал, раскинувшись на широкой лавке. Ближний холоп хотел будить, но княгиня остановила его:

– Пусть спит.

Когда поцеловала сына, тот лишь буркнул что-то, не просыпаясь, и повернулся к матери спиной. Она долгим взглядом смотрела на сладко посапывающего сына, поправила сползшую накидку, погладила рукой светлые волосы, вздохнула. Изяслав больше других похож на Владимира, так же высок и строен, уже в малом возрасте чувствуется княжеская стать, глаза синие, а губы обещают быть такими же яркими и чувственными. Не одно девичье сердце забьется при виде его, когда княжич подрастет. Только бы не на беду…

Возок княгини действительно мал, она отправилась на том, в каком объезжали соседние веси. Но так легче проскочить по заснеженной дороге. Ключница заботливо укутала Рогнеду волчьей полостью, все наказывала, в каком коробе с чем пироги спрятаны, где с зайчатиной, где с визигой, где с клюквой… Княгиня рассмеялась:

– Милка, оставь, я не собираюсь седмицу в лесу сидеть, к ночи у Туры будем, там твои пироги и съедим!

К Рогнеде склонился из седла Изок:

– Пора, княгиня. Дни ныне короткие, а дорога у нас длинная.

Та со вздохом кивнула:

– Пора…

И было в том вздохе поровну грусти и радости.

Ключница долго смотрела вслед княжьему возку, гадая, вернется ли хозяйка. Вряд ли, не зря же князь к себе позвал. Что ж, так и лучше, здесь остался княжич, который еще мал, а кормильцем при нем Вышан. Милка довольно усмехнулась, верно она сотника к себе под подол пускала, словно чуяла, что тот станет главным. Вышан, легок на помине, потянул ее за юбку:

– Ну чего встала, пойдем, поспим еще… Теперь никакая княгиня мешать не станет.

Он прав, прежнюю ключницу Перенегу Рогнеда отправила к родичам в Полоцк из-за сожительства с Емком, это все знали. А ну как и про Милку с Вышаном дозналась бы? Милке почему-то в голову не приходило, что Рогнеда отправила Перенегу подальше от Емка из-за будущего дитя.

Милка прижалась к Вышану:

– Ко мне пойдем?

Тот только фыркнул – ну что за глупая баба! Не к себе же он собирался тащить бабенку, чтоб переспать с ней! Но тут же довольно заблестел глазами:

– В княжью ложницу, на перинах спать!

Милка ахнула:

– Ты что?! А ну как узнают?

– Кто? Мы с тобой тут главные, к нам и жаловаться придут… А как мне на тебя пожалятся, я тебе рубаху-то задеру, да по голой… – он забормотал что-то ключнице на ухо, одновременно охаживая ее широкий зад. Та залилась довольным смехом. Хорошо все же, когда княгини нет на дворе, и вряд ли вернется.

Рогнеда, в последние годы редко выезжавшая далеко за пределы Изяславля, с удовольствием оглядывалась. Сначала было темно и лес вокруг стоял страшный в своей непохожести, но летящие из-под копыт лошадей комья снега и ветер в лицо все равно веселили. Скоро рассвело, тогда поехали еще быстрее, насколько позволяла узкая малоезженая дорога. Солнышко поднялось довольно высоко, а они не встретили ни одной веси, и впрямь глушь… По сторонам неслись заснеженные деревья, иногда кто-то из ехавших впереди дружинников задевал плечом ветку и снежная шапка валилась на возок княгини. Рогнеда хохотала, отряхиваясь. Ее щеки раскраснелись, глаза взволнованно блестели. Снежная пыль облепила плат и лицо, заставляя временами закрывать глаза.

На неукатанном снегу из-за большого количества ухабов сильно трясло, потому Рогнеде пришлось крепко держаться. Только это позволило ей не вылететь, когда возок вдруг резко встал. Возница почти поднял лошадей на дыбы, чтобы не врезаться в рухнувшего на полном скаку дружинника. Изок сзади что-то закричал, Рогнеда даже не разобрала что, возница снова погнал, пытаясь объехать упавшую лошадь, возок перевернулся, и княгиня вместе со всем скарбом полетела в снег. Сверху на нее повалилось содержимое саней, какие-то меха, короба с пирогами, накидки, шубы… Пока выбралась, чтобы хоть увидеть свет, ругаясь, что никто не приходит на помощь, все руки ободрала. Но, высунув голову из вороха рухляди, обомлела – вокруг шел настоящий бой! Изок и возница бились мечами с несколькими наседавшими с топорами мужиками. Впереди дергалась, пытаясь подняться одна из лошадей, запряженных в возок, вторая лежала на боку с пробитой шеей и остекленевшими глазами. Чуть подальше еще один дружинник из Изоковских отбивался от двоих. Ойкнув, Рогнеда нырнула назад в гору мехов, но тут же высунулась снова. Возница сумел зарубить двоих, но от третьего нашел смерть сам. Этого татя посек Изок. Сотник был ранен, его нога оставляла на снегу кровавый след, лицо тоже в крови. Не выдержав, княгиня даже закрыла глаза. Почти сразу крики и шум стихли. Осторожно отведя руки в стороны, Рогнеда увидела, что на ногах остался один Изок, но и тот едва держится.

Быстро выбравшись из-под возка, она кинулась к сотнику:

– Жив?! Давай помогу.

Тот действительно едва стоял. Оглядев валявшихся без движения восьмерых нападавших и троих своих, прохрипел:

– Сейчас, я сейчас, княгиня…

Помогая Изоку хотя бы добраться до перевернутого возка, Рогнеда даже не заметила движения еще живого татя, только сотник вдруг толкнул ее в снег, а сам замер на месте. Подняв голову из сугроба, в который полетела, княгиня закричала от ужаса – лицо Изока оказалось проткнуто стрелой. Видно успел выпустить, целясь в нее, последний из живых нападавших, но Изок принял стрелу на себя. Стараясь не смотреть на сотника, она все же подобралась к нему, подставила плечо:

– Обопрись, я поддержу.

Сотник так и сел к возку со стрелой в лице. Отдышался и решительно взялся за древко, прохрипев:

– Помоги…

Рогнеду мутило от одного вида Изока, но бросилась помогать. К счастью, наконечник слабо держался на древке и легко слетел с него. Обратно стрела пошла споро, но когда из оставленной ею дыры хлынула кровь, сотник упал и бессильно закатил глаза. Тут княгиня точно забыла о страхе, о боязни крови, она рванула подол своей рубахи с такой силой, что тот поддался, оторвала полосу и постаралась хотя бы так заткнуть рану. Судорожно шепча: «Сейчас, я сейчас…», Рогнеда бросилась к возку, притащила короб, вывалила содержимое на дорогу и раскопала из него чистые полотенца, положенные заботливой ключницей. Присела перед Изоком, принялась перевязывать рану уже спокойней. Тот очнулся, благодарно прошептал:

– Спасибо… Я сам…

– Сиди уж, – отмахнулась Рогнеда. Рана была не одна и возиться пришлось долго. Вдруг ей показалось, что справа кто-то пошевелился. Замерев на месте, княгиня с ужасом скосила глаза в сторону. Так и есть, видно, очухался тать, стрелявший последним. Изок не успел даже повернуться, как Рогнеда вдруг метнула туда здоровенный короб, из которого вытаскивала вещи. И как сил хватило? Короб сбил пытавшегося подняться мужика, встать снова ему не удалось. Княгиня не помнила, как оказалась рядом, она только била и била татя по голове краем чьего-то щита. Голова человека от железной окантовки уже превратилась в кровавое месиво, а женщина все не могла успокоиться. Потом упала в снег сама и зарыдала в голос. Изок сидел у возка, не в силах подняться и помочь хозяйке.

Немного погодя Рогнеда пришла в себя, только вставать не стала, просто на четвереньках подползла к сотнику и снова взялась за его раны. Время от времени она громко хлюпала носом и вытирала тыльной стороной руки лицо, не замечая, что рука вся в крови. Волосы княгини выбились из-под плата, сам плат съехал еще при падении с возком, край рубахи оторван, ворот тоже разорван… Но это сейчас казалось совсем неважным. Когда самое страшное было перевязано, Изок прошептал:

– Посмотри осторожно остальных…

Рогнеда кивнула и, с трудом поднявшись, отправилась в страшный обход. Больше выживших не нашлось, двое дружинников и возница погибли, унеся с собой жизни восьмерых татей. Две лошади тоже неподвижно лежали на снегу, остальные умчались в лес, и только одна все пыталась подняться, дергая поваленный возок. Рогнеда сообразила, что лошадь надо распрячь, чтобы потом запрячь снова. Конечно, княгиня не знала, как это сделать, но надеялась, что подскажет Изок. Тот сидел у возка бледный, как снег вокруг. Хотя нет, снег залит кровью, а вот сотник бел. Рогнеде бы спросить, как распрячь лошадь, но она решила, что справится сама. Бедная кобылка, видно почуяв близкое освобождение, забилась еще сильнее.

– Тише ты, тише, – попыталась успокоить ее княгиня, но не тут-то было. Рывки лошади страшно мешали, обдирая в кровь пальцы, Рогнеде все же удалось высвободить ее из пут. И тут обезумевшее животное рванулось в последний раз, наконец, вскочило, выдергивая упряжь из рук княгини, и… галопом бросилось в лес! Несколько мгновений Рогнеда оторопело смотрела ей вслед, потом изо всех сил заорала: «Стой! Стой!», но было поздно. Лошади и след простыл.

Изок открыл глаза на крик, но почти сразу снова впал в забытье. Рогнеда с ужасом огляделась. Посреди леса на залитой кровью убитых дороге она была одна на много верст вокруг! Едва дышавший Изок не в счет, его самого спасать надо. Княгиня рухнула в снег рядом с беспамятным сотником и залилась слезами от ужаса пережитого, от страха и непонимания, что теперь делать.

Выплакавшись, снова огляделась. Ничего за время ее плача не изменилось, вокруг все также стоял молчаливый лес. На кустах поближе стайка синичек искала себе пропитание, высоко в небе плыло белое пушистое облачко, ярко светило солнце. Только одного не было слышно – человеческих голосов. До сих пор Рогнеда не задавалась вопросом, откуда взялись в такой глуши эти тати, ясно, что поджидали, значит, знали, что ехать будет. Что это, кому она мешала? Мысли одна другой страшнее метались в ее голове. Может, это ловушка? Ее специально постарались выманить, чтобы убить в лесу? Тогда и сотник на их стороне. А почему его посекли? Может, для того, чтобы не сказал лишнего? Рогнеду охватил ужас, ведь дома остался маленький Изяслав, один под ненадежной защитой бездельника Вышана! Но потом она скосила глаза на едва живого Изока и подумала, что уж этот-то точно ни при чем, ему еще как досталось. А значит, ей надо спастись самой и спасти сотника. Закралось подозрение, что это вообще дело рук Вышана, которому совсем не хотелось подчиняться воле княгини. Но тогда в первую очередь должны были бы бить и искать ее, а не сотника и остальных.

Сидя на снегу, Рогнеда уже начала замерзать. Поднялась, шатаясь, подошла к Изоку. Тот стонал в забытьи, показалось, что у сотника жар. Княгиня приложила прохладную руку к голове раненого, так и есть, весь горит. Посмотрела на оцарапанную ладонь, приложила к своей щеке – тоже горячо. Усмехнулась – это рука холодная. Но у Изока действительно начался жар, раны серьезные.

– Ну и что теперь делать? – почему-то вслух спросила сама себя Рогнеда. Голос среди зимнего молчания прозвучал как гром, стало очень страшно. Она затрясла Изока: – Очнись, слышишь, очнись!

Тот с трудом разлепил глаза:

– А? Что?

– Куда ближе, к Изяславлю или к Турову?

– К… Турову… весь недалече… зачем?.. Куда?.. Я… сейчас… – и снова упал.

Рогнеда задумчиво уставилась на беспомощного сотника, размышляя о том, как его тащить. Просто на себе далеко не унесет. И она решительно взялась на содержимое возка. Сооружая из разломанного короба и двух щитов подобие санок, княгиня бормотала себе под нос:

– Только бы с дороги не сбиться… Да волков не встретить… Надо дотемна успеть…

Руки содраны в кровь, болит побитая перевернувшимся возком нога, голова трещит так, словно готова расколоться в любую минуту, но Рогнеда упорно движется вперед, уговаривая сама себя. Шаг… еще шаг… еще десять шагов, а потом отдохнуть. Нет, не десять, лучше двадцать, не то до темна из леса не выбраться… А Изоку совсем плохо, хрипит, едва дышит, за ночь замерзнет, хотя и укутан всеми волчьими полостями, какие только нашлись в возке. Но развести огонь она не сможет, значит, замерзнет и сама, да и хищников страшно. Рогнеда считала шаги, чтоб легче тащить свою поклажу.

Она так увлеклась эти счетом, что даже не сразу услышала конский топот. Когда опомнилась, всадники уже вылетели из-за поворота дороги. Хорошо, что не гнали быстро, не то наскочили бы. И хотя Рогнеде все равно, каких людей встретить, лишь бы просто люди, она заслонила собой лежащего бревном Изока. Ехавший вторым всадник прыгнул с коня, кинулся к ней, крича во весь голос:

– Рогнеда?! Княгиня, ты ли?!

Княгиня подняла, наконец, глаза и бессильно опустилась прямо в снег:

– Туры…

Вслед за князем к ней бросились и дружинники. Рогнеда кивнула на Изока:

– Он ранен… ему помогите… Я ничего…

Оказалось, Туры узнал, что из Киева в Изяславль проехал кто-то от князя. Немного помаявшись, беспокойный туровский князь решил сам наведаться к Рогнеде, чтобы разузнать, не случилось ли что в Киеве. Выехал поздно, потому и спешил, чтобы успеть засветло. Вовремя, не то кто знает, чем бы все кончилось…

До ночи они все же успели добраться до веси, там в тепле, плача и трясясь от пережитого, Рогнеда рассказывала Туры о неожиданном нападении, о гибели дружинников и ранении сотника. Ее саму напоили горячим медом, растерли каким-то снадобьем и посадили ближе к очагу. Княгиня больше дрожала от происшедшего, чем от холода. Изоку тоже промыли раны травами, в веси нашелся хороший ведун, сказал, что сотник жить будет, только долго в себя приходить придется и голос хриплым останется.

Когда вернулись ездившие к месту нападения дружинники Туры, Рогнеда уже спала, всхлипывая во сне точно от обиды, как маленький ребенок. Дружинники привезли погибших, притащили возок и даже поймали убежавшую лошадь, правда, не ту от возка, а другую, ходившую под одним из Изоковских гридей. Когда они рассказали об увиденном, Туры только головой покачал:

– Ай да княгинюшка! Не растерялась одна в лесу среди погибших! Расскажу князю, как жена к нему спешила.

Непонятным оставалось одно – кто же напал и почему тати знали об отъезде княгини? Туры дал себе слово разобраться с пристрастием. Но Рогнеде ничего говорить не стал, ни к чему беспокоить, и так много пережила. Он тоже подозревал всех, и Вышана в том числе.

Разгадка нашлась неожиданно быстро. В той же веси недосчитались нескольких мужиков. Когда Туры понял это по беспокойству женщин, он приказал созвать всех. Вышагивая перед обмиравшими от страха бабами, князь зло сверкал глазами:

– Останавливались у вас дружинники по пути в Изяславль?!

Бабы не посмели отпираться:

– Было такое…

– У кого стояли?!

– У коваля нашего, Еремы…

– Где он?

– Дык…

– Ну?! – князь готов был вырвать правду из уст баб хоть клещами того самого коваля.

– Нету его… пропал намедни…

– Кто еще с ним?

Пропали, как оказалось, еще семеро, двое из этой веси, а остальные из соседней.

– Зачем дружинники останавливались?

– Конь у одного ногу подломил, они коня поменяли. Да тут ночь уж близко, вот и заночевали…

– Говорили о том, что княгиня поедет обратно?

Жители веси только плечами жали, нет, мол, о таком речи не шло.

– А чего же напасть решили?

– Думали дань в Киев повезут отседова…

Туры в сердцах плюнул на снег:

– Вот дурьи головы! Да князю самому бы на содержание Изяславля присылать! Чуть княгиню не погубили! Не видать вам, тати, жизни больше, сам сгною всех!

И поубивал бы, но Рогнеда заступилась: она хорошо помнила женщину с умершим ребенком на руках на стене Родни. Дети и бабы не виноваты, что мужики поживиться решили.

Простить простила, но поспешила уехать, не могла больше видеть родичей тех, из-за кого натерпелась столько страха в лесу.

Изок долго был в бреду, раны оказались тяжелыми, особенно та, что на лице, стрела пронзила не только щеку, но и горло, случайно не пробив его, иначе дышать не смог бы или безголосым остался навек. Рогнеда отказывалась ехать в Киев, пока сотник не поправится. Туры даже разозлился:

– А если он до лета лежать будет?! Тебя князь ждет!

Но упрямая женщина не двинулась с места, пока Изок хотя бы не пришел в себя. Увидев княгиню у своего ложа, сотник слабо улыбнулся:

– Жива…

Но Рогнеду держал не только Изок, одна половина ее рвалась в Киев к мужу и младшим сыновьям, вторая – обратно к оставшемуся с чужими людьми Изяславу. Если бы мальчика удалось взять с собой, мать уезжала спокойно, но упрямый княжич категорически отказался. Не слишком взрослый еще, всего-то десять, он обладал неуступчивым характером, умел настоять на своем. И князь не слишком интересовался их старшим сыном, видно, не мог забыть Изяслава с мечом в руках. Рогнеда мучилась от понимания, что сама стала причиной такого отношения отца к сыну, чувствовала себя виноватой перед Изяславом.

Когда причину ее маеты понял Туры, то долго размышлял. Потом позвал к себе княгиню, усадил рядом и вдруг накрыл ее ручку своей большой ладонью:

– Рогнеда, я тебе сейчас за отца, а Изяславу твоему за деда. Послушай меня. Здесь остается один, там муж и двое других. Может, еще будут дети. Езжай спокойно, Изяславу все одно недолго за твоей юбкой сидеть, скоро самому на ноги вставать. А князь в другой раз не позовет, не простит, если выберешь Изяслава. У княжича в Изяславле дружина, мало будет – еще наберем. Я за ним пригляжу, ездить стану туда часто, воеводу найдем хорошего, кормильца Изяславу доброго, не то что твой Вышан…

Туры долго уговаривал княгиню не столько потому, что не согласна или чего-то не понимала, сколько, чтобы снять груз с ее души.

Только после того Рогнеда наконец отправилась к Владимиру.

* * *

Изяслав проснулся поздно, солнце уже вовсю светило в маленькое оконце его ложницы. Поняв, что давно утро, мальчик подивился: обычно мать не давала спать так долго. Сладко потянулся и вдруг рывком сел на лавке, вспомнив о княгине. Она же сегодня уезжает! Шлепая босыми ногами по полу, поторопился в ее ложницу. Надо проститься, проводить хоть со двора, небось, уже и вещи уложены.

Дверь в ложницу Рогнеды поддалась не сразу, но войдя, Изяслав замер. Княгиня не одна! То есть матери он не видел, зато на ложе кто-то барахтался под большой меховой накидкой. Видно, стук открывшейся двери все же услышали, мех немного откинулся, и из-под него выглянуло сначала всклоченное лицо сотника Вышана, а потом… Милки. Ключница и сотник удивленно уставились на мальчика. Первым опомнился Вышан:

– Ты чего это, княжич? Поспи еще, сегодня можно долго почивать.

Вся челядь знала, что Изяслав очень любит поспать до полудня.

Мальчик спросил дрогнувшим голосом, еще не веря своей догадке:

– А княгиня? Уже уехала?..

Вышан захохотал:

– Эк опомнился! Да она еще до света укатила! Поди к себе, поди!

Растерявшийся Изяслав послушно поплелся в свою ложницу. Мать уехала, не попрощавшись? А в ее ложнице, куда так любил ходить перед сном, чтобы послушать рассказы о богатырях и деде Рогволоде, теперь сотник с ключницей? А… а он? Куда же он? Как же он?!

Мальчик долго плакал, сидя на лавке в своей нетопленой ложнице, потом оделся и вышел на крыльцо. По двору водил коня холоп, о чем-то взволнованно спорили двое других. Изяслав прислушался, но мало что понял. Конь часто дышал, поводя крутыми боками, явно долго бежал, спасаясь от опасности. Княжич спросил у водившего его парня:

– А княгиня давно уехала?

– Еще до света, князь. Вот одна из их лошадок прибежала, да без всадника. Боимся, не случилось ли чего?

Мальчик заметил только это обращение: «князь». Он князь? Это его так назвали?

Сзади отозвался сонный голос Вышана:

– Чего мелешь? Какая лошадь?

Холоп кивнул на уже слегка успокоившуюся кобылку:

– Да та, какую приехавшему дружиннику взамен его дали…

Сотник довольно захохотал:

– Ай да кобылка! Удрала от нового хозяина к старому! Не захотела в Киев в неволю идти. Правильно… – он уже спустился с крыльца и с усмешкой хлопал лошадь по крутой шее. Острый глаз сотника сразу заметил то, чего не углядели взволнованные холопы – бок лошади ободран и на луке седла кровь.

Но это увидел и подошедший Незван.

– Глянь, Вышан, чего это?

У сотника неприятно заныло сердце, конечно, он не должен был слушать княгиню и отпускать ее с тремя дружинниками через лес. Но Рогнеде попробуй возрази! Вышан отмахнулся:

– Да видно, через кусты продиралась.

Про Изяслава все забыли, точно его и не было на крыльце. Мальчику стало так горько и одиноко, что из глаз снова едва не брызнули слезы. Но княжич взял себя в руки и поплелся в трапезную. Там уже хозяйничала довольная собой и жизнью Милка.

– Княжич, есть будешь? Я княгине в дорогу пироги пекла, вот еще два осталось. Возьми, они с зайчатиной…

Изяслав вдруг почти крикнул, топнув ногой:

– Я не люблю с зайчатиной!

Ключница недоуменно поглядела на мальчика, точно говоря: «Да кто тебя спрашивает?», пожала плечами:

– Других нет…

До вечера Изяслав прятался в своей стылой ложнице, которую так и не протопили ставшие враз ленивыми холопы. Чувствовалось, что нет твердой руки княгини, ее грозного взгляда. Обеда не было, Изяславу все же принесли в ложницу те самые два пирога с нелюбимой им зайчатиной. Пришлось есть их. Мальчик сидел у огня, всеми забытый и несчастный, и нехотя жевал холодный пирог. По его щекам текли злые крупные слезы. Один, совсем один. Ну и пусть… пусть!.. Он притащил себе пару поленьев и сунул в едва тлевшие угли очага, сырое дерево никак не хотело разгораться, дымило, от этого стало еще обидней. Отец отправил от себя подальше из Киева в забытый людьми Изяславль, мать тоже уехала… Братья в Киеве, за ними, небось, смотрят день и ночь, не оставляют без обеда. Обида захлестывала, ребенок стал думать о том, как погибнет и все будут жалеть. Он уйдет с лес и там пропадет, по весне найдут лишь косточки! Или утопится в проруби на реке! Или умрет прямо в этой ложнице от голода и холода! Наконец, когда Изяслав придумал уже десяток способов отомстить родным, пламя охватило одно из поленьев, стало заметно теплее. Второе все еще шипело тающим снегом, потрескивало и немного дымило.

В ложницу заглянул Незван, он частенько навещал мальчика и раньше. Увидев сидящего у огня княжича, подсел к нему:

– Ты чего это, княжич, один, без света?

Слезы оставили на щеках мальчика две хорошо видные бороздки, эти следы поразили Незвана больше всего. Стараясь закрыть собой Изяслава от двери, не ровен час кто войдет, он принялся отирать слезы неумелой рукой, шепча:

– Не плачь, княжич, не плачь! Ты теперь князь Изяславльский, в твоей воле все тут…

Незван просто не знал, что говорить, он уже все понял, маленький княжич никому не нужен, о нем все забыли. Стало очень жалко Изяслава. Тот, почувствовав заботу, заплакал еще горше, уткнувшись в плечо своего жалельщика.

Они долго сидели вдвоем у разведенного заново огня, теперь уже Незван рассказывал маленькому княжичу сказку о богатыре. Мальчик так и заснул, привалившись к плечу спасителя. Незван осторожно переложил ребенка на лавку, не раздевая, чтобы не разбудить, укутал накидкой и вышел за дровами, тихонько прикрыв за собой дверь. В переходе он увидел Вышана, тискавшего уже не Милку, а холопку, вместо Ариньи ходившую за Изяславом, не смог не укорить:

– Ты хотя бы за княжичем поглядела! Он голодный, в ложнице не топлено…

Вышан недовольно покосился на строителя, а девка, чувствуя свою волю, огрызнулась:

– Сам и смотри, коли такой жалостливый!

Глядя на продолжившую миловаться парочку, Незван покачал головой:

– Я-то посмотрю…

Наконец отозвался и сотник:

– Вот ты и будешь за княжичем смотреть!

Прикрывая дверь в ложницу, Незван все еще слышал довольные взвизгивания холопки. Он покачал головой, Вышану только дай волю, всех девок попортит! Где уж тут сотнику о княжиче думать, придется ему самому заботиться о мальчике.

Так Незван поневоле стал для Изяслава кормильцем. Но это пошло на пользу и княжичу, и ему самому, потому как Вышан, взяв в Изяславле все в свои руки, совсем перестал интересоваться Изяславом и дружиной, только тискал холопок по углам да таскал их одну за другой на сеновал. В княжью ложницу брал на ночь особо отличившихся, Милка, вопреки своим надеждам, уже не была в чести, и без нее оказалось много желавших угодить новому воеводе. Незван старался, чтобы Изяслав ничего из этого не видел, но, конечно, уберечь княжича совсем не мог.

Но, главное, он не мог убедить Изяслава, что тот не брошен, развеять его обиды на всех – отца, мать, братьев…

После весенней распутицы в Изяславль приехал князь Туры. Завидев его, Вышан забеспокоился. К чему приезжать, если княгини нет? Княжич обрадовался Туры от души, ходил за ним хвостиком, глядя блестящими глазами. Дрегович не стал Вышана даже слушать, сам обошел все хозяйство, расспросил холопов, попробовал то, что готовили в кухне, потом велел позвать в трапезную сотника и ключницу.

Чуя неладное, Вышан и Милка явились, гадая, что теперь будет. Князь сидел на лавке, по-хозяйски раскинувшись.

– Ну, расскажите, как тут жили без княгини? В порядке ли хозяйство, какое княгиня наладила?

Глаза Туры не сулили ничего хорошего: успел узнать, что Вышан ночует в ложнице Рогнеды и водит туда дворовых девок, что не всякий день очаг в кухне горит, холопы совсем обленились.

– Не успела княгиня и до Киева доехать, а в Изяславле уже запустение? Чего молчите?! Тебя кормильцем при княжиче оставили, ты за него в ответе, а у Изяслава коня и забыли когда чистили?! Терем превратил в место для беспутства, в княжьей ложнице девок… – князь крепко выругался. Понимая, что распутникам отвечать нечего, махнул рукой стоявшему рядом гридю, – забирайте их в поруб!

Милка завопила, заверещала:

– Прости, княже, прости! Это все он, охальник! Силой понудил с ним жить! За княжичем смотреть стану лучше прежнего… прости!

Туры недовольно поморщился:

– Уведите ее, тошно слушать.

Вышан оказал сопротивление, он попытался позвать на помощь своих дружинников, но те уже поняли, что туровский князь прав, и самим было тошно смотреть на пьяный разгул сотника, не заступились. Туры навел в Изяславле порядок твердой рукой, Вышана казнили за самоуправство, Милку выпороли при всех и сослали на скотный двор на самую грязную работу. Кормильцем Изяслава Туры поставил Незвана, княжич был тому немало доволен, успел привыкнуть к новому дружиннику и полюбить его. Одного не смог Туры – доказать маленькому князю, что мать о нем помнит, и отец тоже.

Позже он несколько раз отправлял в Изяславль какие-то вещицы будто от Рогнеды, передавал от нее приветы сыну. Но в сердце Изяслава так и осталась эта обида брошенного мальчика, навсегда разлучив его с родными. Обман Туры он понял, когда летом прискакал гридь от самой Рогнеды с подарками и словами материнской любви. Изяслав ничего не сказал Туры, но больше ему не верил. А зря, Рогнеда и через родича много раз пыталась приласкать далеко и одиноко живущего старшего сына.

* * *

Когда Рогнеда добралась в Киев, князя в городе не оказалось. С одной стороны, княгиня почувствовала облегчение, просто не знала, как глянет ему в глаза, с другой – обиду, что не встретил. В душе снова заворочалось нехорошее чувство, что не очень-то и нужна. Зато ей обрадовался Блуд. Встретил первым, сказал, что князь велел поселить жену в других покоях. Княгиня облегченно кивнула, ей и самой не хотелось бы снова оказаться в той ложнице, где сначала она подняла руку на мужа, а потом муж едва не зарубил ее саму. Другие покои были и лучше, и теплее. Готовы на всякий случай две ложницы, видно, для нее и Изяслава. Блуд, увидев, что княгиня одна, тоже поинтересовался:

– А княжич где?

Рогнеда неопределенно махнула рукой:

– Там остался… В Изяславле. Не захотел сюда ехать.

Взгляд Блуда то ли осуждал, то ли сочувствовал – и не понять.

– А где князь?

– Снова со степняками воюет. Извечная наша беда. И княжичи оба с ним.

– Да ведь маленькие совсем? – ахнула Рогнеда. – К чему таких с собой брать?

– Он не на сечу берет, а просто чтобы к коню приучить да к звону мечей. То не страшно.

Князь приехал на следующий день. С ним княжичи. Рогнеда кинулась сначала не к мужу, а к сыновьям. Обхватила обоих, прижала к себе, целуя щеки, руки, волосы, горячо зашептала:

– Сыночки! Сыночки мои!

Глядя, как прижимает к себе и гладит светлые головки мать, как приникли к ней, украдкой оглядываясь на отца, княжичи, Владимир чувствовал угрызения совести. Как мог он лишить Рогнеду ее детей, а мальчиков материнской заботы? Ведь сам такой не знал с детских лет.

Но Рогнеду только строго спросил:

– Вернулась?

Та от такого приема сначала растерянно замерла, но потом решила для себя, что главное теперь вот эти мальчики, да еще тот, что остался в Изяславле.

Они не заметили третьего княжича. Святополк стоял у стремени своей лошади, глядя широко раскрытыми глазами на Рогнеду с сыновьями. В его глазах даже заблестели слезы, княжич с досадой дернул поводья лошади, от чего та всхрапнула, потом кинул их подскочившему холопу и почти бегом направился к крыльцу. Князь наконец повернулся к пасынку, окликнул:

– Святополк!

Но мальчик уже взбежал по ступеням, с отчаяньем махнув рукой. Княжича душила обида. Он никому не нужен, ни отцу, ни матери, которая только и знает, что свои молитвы! Святополк не видел такой вот ласки, а потому завидовал братьям, и эта зависть много лет разъедала душу княжича.

Вечером Рогнеда с тревогой ждала в ложнице, придет ли князь. Не дождалась. Это было настолько обидно, что она дала себе слово, что никогда больше не сделает навстречу мужу ни одного шага. Зачем нужно возвращать ее сюда, если к себе не зовет и сам не идет?! Очень хотелось уехать обратно в Изяславль, только забрать с собой Ярослава и Всеволода. Княгиня чувствовала себя обманутой. За ночь она передумала многое. Заснула лишь на рассвете и проснулась тоже не рано. В ложницу никто не заходил, ей даже не принесли попить, как делали раньше. Стало совсем обидно.

Вдруг она услышала, как в дверь кто-то довольно крепко стучит. Накинув на плечи большой плат, подошла, взялась за ручку и только тут сообразила, что сама же заложила ее на ночь большой щеколдой! Едва сняла задвижку, дверь тут же резко распахнулась. На пороге стоял взволнованный князь:

– Ты?! Что с тобой?

– Со мной? – изумилась Рогнеда.

– Ты почему заперлась на всю ночь и все утро?! – Владимир вошел и сел на лавку. – Ну ночью меня впустить не хотела, а утром-то что? Всех холопов перепугала. На улице день-деньской, а у тебя заперто.

Рогнеда без сил опустилась на ложе. Только сейчас она поняла, что муж и войти не смог, потому что заперто. Ее губы неожиданно дрогнули в улыбке. Князь смотрел недоуменно:

– Что? Ну что?

– Я… закрылась по привычке… Как в Изяславле делала, пока там жила. – Ее глаза смотрели со смехом и умоляюще одновременно. Владимир тоже усмехнулся, потом улыбнулся, потом… потом они от души хохотали. Ну, а потом все же было все остальное, чего не случилось ночью из-за ненужной привычки княгини.

Рогнеда не сразу привыкла к тому, что не надо заботиться о работе челяди, о том, что творится в поварне, на конюшне, чем заняты те или иные холопы в любой день, отвезли ли должное на торг и не пустуют ли ткацкие станы… Князь с изумлением наблюдал, как жена пытается вмешиваться в хозяйские дела княжьего двора:

– К чему тебе это? Ключники же есть…

Та смущенно жала плечами:

– Привыкла.

Сначала Владимир не понимал:

– К чему привыкла?

Постепенно понял, что Рогнеда в Изяславле не бездельничала, что она уже хорошо разбирается в ведении большого хозяйства и распоряжается с толком. Но все равно это занятие не для княгини, ни к чему самой ходить к кожемякам или в шерстобитную. Рогнеде пришлось отвыкать, этому помогло то, что она снова тяжела, для дитя вредно, чтобы мать дышала кислым запахом кож или глядела на огонь в ковне. Но вот за челядью еще долго приглядывала, те сразу почувствовали, что прибыла хозяйка. Князь смеялся над ее заботами, уговаривая оставить работу и ключникам.

Однажды вечером Владимир вдруг улегся на бок, опершись на согнутую в локте руку, и, уставившись в лицо Рогнеде, начал рассказывать ей… как ночевал у князя в Турове, где ему приснился необычный сон. От внимательного взгляда князя не укрылось смущение жены.

– А утром на подушке вдруг увидел волосок… Он у меня до сих пор хранится. Не ведаешь, чей это?

Рогнеда полыхнула краской по самые уши и прижала палец к губам:

– Тсс! Зачем выяснять?

Князь хотел спросить еще что-то, но жена не дала, горячо обняла и закрыла рот поцелуем…

Позже, откинувшись на спину, Владимир удовлетворенно пробормотал:

– Не сон…

Рогнеда постаралась спрятать улыбку.

* * *

Князь лежал, закинув руки за голову, и задумчиво глядел в потолок. Рогнеда смотрела на любимое лицо и пыталась понять, о чем муж думает. За те годы, что жили в разлуке, Владимир сильно изменился. Он стал настоящим князем, много воевал, многих покорил, дань Киеву платят даже те, кто не платил при его отце князе Святославе. Владимир чувствовал себя хозяином на Руси. В князе проявилось и другое – стал участливым, добрым к тем, кому нужна помощь. Княгиня уже видела, как по улицам Киева ездят большие телеги, груженные снедью, с них раздают пищу сирым и убогим. Любой нуждающийся мог прийти на княжий двор и попросить помочь, кормили и поили всех, кто шел. Конечно, пользовались и те, кто просто ленился добывать пропитание сам, но это быстро становилось понятно, таких гнали и больше не пускали. Но каждый киянин знал, что князь в беде не бросит. Князя любили в Киеве, Рогнеда это видела и радовалась.

И все равно оставалось что-то непонятное, пожалуй, во взгляде Владимира появилась мягкость. Нет, он оставался нетерпеливым, легко ярился, легко начинал злиться, но быстро успокаивался и жалел о сказанном резком слове.

Князь, все также глядя в потолок, вдруг произнес:

– В Берестье встретил одного монаха… от Мешка бежал… Чудные слова говорил. – Владимир перевернулся на бок, подперев голову согнутой рукой и не отрываясь смотрел на жену. Потом все же не вытерпел, протянул правую руку, провел кончиками пальцев по ее крупной груди, коснулся яркого выпуклого соска, пока говорил, так и водил, заставляя сердце женщины биться все сильнее. Но вместе с тем она внимательно слушала, понимая, что муж говорит не просто так. – В мире всем правит любовь…

Вот с этим Рогнеда была полностью согласна, она придвинулась к князю ближе, тот поддержал движение жены, притянул к себе, гладя теперь уже спину и то, что пониже. Такие ласки всегда приводили княгиню в трепет, а ласкать Владимир умел. Чувствуя, что женщина задрожала под его руками, перевернул на спину, и беседа продолжилась не скоро.

Все же на рассвете князь принялся рассказывать снова. Он говорил об уверениях монаха в том, что все люди должны любить друг дружку. Рогнеда ахнула:

– Как все?! Как я могу любить татей, едва не лишивших меня жизни?!

И тут же прикусила язык, осознав, что невольно проговорилась. Она не рассказывала Владимиру о происшествии на дороге, о том, как чуть не погибла. Князь понял, что здесь что-то от него скрыто, резко повернул Рогнеду к свету, пытливо посмотрел в глаза:

– А ну расскажи!..

Стало ясно, что отпираться бесполезно, княгиня попыталась все свести к нескольким фразам, но Владимир уже не позволил юлить, строго велел говорить все как было. Рогнеда дрожала, заново переживая сначала кошмар пожара в тереме, а потом ужас одиночества посреди дороги в замерзшем лесу с одиннадцатью мертвецами и раненым Изоком. Князь снова притянул ее к себе, гладя и уговаривая:

– Ну все, все, успокойся, забудь…

Рогнеда впервые почувствовала себя в его руках маленькой девочкой. Это было так необычно, что сердце женщины буквально растаяло, она всей душой любила мужа и готова для него на все! Услышав это, Владимир рассмеялся:

– На все не надо, а вот на живот перевернись…

Теперь Рогнеда позволяла князю то, чему так противилась раньше. Они не скоро позвали ближнюю холопку, чтобы принесла одежду.

Но это была не последняя беседа о монахе и его словах. Только теперь князь не стал говорить на ложе, понимая, что с голой Рогнедой разговора у него не получится. Княгиня почувствовала его интерес к христианской вере, о какой говорил монах. Она тоже устала от бесконечной мести, нелепой, ненужной смерти людей, потому слушала внимательно. А еще их объединяло видение женщины с умершим ребенком на руках на крепостной стене Родни. Когда оба поняли, что не забыли о Василе, даже обрадовались: такую боль вдвоем нести легче.

Рогнеда посоветовала поговорить еще с кем-то, ведь со времен княгини Ольги в Киеве много христиан. Упоминание разумной бабки, тоже много пережившей, в том числе и гибель Коростеня, подхлестнуло интерес Владимира к христианской вере. И не к ней одной.

Булгары прислали князю не только жену, но и своих священников, стараясь обратить в свою веру. Почуяв интерес киевского правителя к отличным от его собственного верованиям, засуетились иудеи, от них тут же явился знающий человек, стал вкрадчивым голосом рассказывать об Иерусалиме и тысячелетних знаниях иудеев.

Владимир выслушал всех, мало того, решил, что смотреть надо на месте, и отправил доверенных людей в разные земли. В княжьем тереме то и дело появлялись люди в рясах или с накрученными на головах шишаками, строгие и болтливые, старавшиеся влезть в душу и глядевшие, казалось, отстраненно, разные, но желавшие только одного – чтобы великий князь киевский принял именно их веру.

Особенно старались греки, их священник подолгу беседовал с князем, рассказывая об Иисусе Христе, о божьих заповедях, об искуплении уже совершенных грехов. Пожалуй, последнее интересовало князя Владимира больше всего. Заверения в том, что старые грехи можно искупить, очиститься только одним крещением, все больше склоняли его к мысли о христианстве. Недаром бабка княгиня Ольга выбрала именно византийскую веру, наверное, тоже пыталась замолить сожженный Искоростень.

Сам Владимир устал от множества совершенных предательств и ошибок. Очень хотелось начать все сначала, очиститься, точно младенцу. Его уже не страшили даже беседы о плотском грехе, о необходимости иметь всего одну женщину и жить с ней всю жизнь, не познавая больше других. Это тяжелое испытание для князя, любившего женское тело. Священник, услышав такие возражения, неожиданно кивнул:

– Сможешь пересилить себя, князь, станешь истинным христианином. Это и будет твоим искуплением грехов.

Владимир мысленно ахнул, если пересилить себя в самом своем привычном, том, что христиане зовут похотью и блудом, то станешь совсем другим человеком. И вдруг понял, что хочет именно этого! Слишком много князь видел на ложе покорности или наоборот непокорности, слишком многих женщин познал, чтобы не пресытиться. Где-то в глубине души он понимал, что среди всех женщин есть та, ради которой он готов пожертвовать всеми остальными, но он много лет прожил с Рогнедой во грехе, можно ли тащить с собой в новую жизнь этот грех?

А еще князь, всегда отличавшийся добротой к сирым и немощным, стал особо щедр и внимателен. По улицам Киева с утра отправлялись телеги, груженные снедью и дровами, посланники князя расспрашивали, нет ли кого, кто сам не может дойти до княжьего двора, чтобы получить помощь, несли еду хворым и калечным. Скоро Киев привык к такой помощи, кияне одобрительно говорили о князе, которому не жаль своего добра для тех, кто немощен.

– И ласков князь Владимир со всяким пришедшим…

– Да, не горделив перед людьми…

– А чего перед русичами гордиться? Мы и без князя переживем, а вот он без нас нет!

Осторожные возражали:

– Эй, ты полегче! Не ровен час, услышит кто…

Но за ласковость речей и помощь людям князя все чаще именовали Красным Солнышком.

Позже, когда к природной доброте добавится и христианское желание помочь людям, это прозвище закрепится за князем Владимиром прочно. Людская память забывчива, забудутся его предательства, искалеченные судьбы многих и многих женщин, убийство брата, и то, как он обойдется со своей семьей позже, останется память о раздаче снеди хворым, о пирах с дружиной, о постройке новых градов по границе со Степью и, конечно, в первую очередь о Крещении.

А пока в княжьем тереме все шли и шли беседы о вере, князь Владимир выбирал…

При беседах часто присутствовала и Рогнеда, особенно если говорили с христианами. Именно их слова о любви и прощении заставляли княгиню внимательно прислушиваться. Рогнеда всей душой потянулась к новым знаниям, хотелось верить, что можно искренне покаяться и тем исправить свои прошлые ошибки.

Но нашелся камень, о который споткнулось ее желание принять такую веру. Рогнеда была снова тяжела, и князь стал приходить к ней в ложницу только для духовных бесед. Всегда горячая и истосковавшаяся по мужским ласкам Рогнеда досадовала. Ну и что, что тяжела, раньше же ухитрялись справляться? До Изяславля он и не спрашивал: может, не может… А теперь она готова на все, а князь вдруг стал твердить… о плотском грехе! Хотелось крикнуть, что говорить о нем не может тот, у кого сотни женщин до сих пор живут в том же Вышгороде, но Рогнеда промолчала, лишь росло раздражение на мужа, который снова предпочитал ей теперь уже беседы о душе.

Когда возвращалась в Киев, казалось, что теперь в отношениях с мужем все будет иначе. Вдали от Владимира Рогнеда поняла, насколько любит человека, принесшего ей немало горя и слез, поняла, что ради возможности быть с ним и с сыновьями готова простить все прошлые обиды. Но оказалось, что не готова к новым! Уже после нескольких недель Рогнеда с тоской осознала, что князь просто не способен пропустить ни одну красивую женщину! На его ложе снова всякую ночь новые красавицы, и к другим женам дорогу не забыл. Все чаще появлялась горькая мысль, что не стоило возвращаться ради того, чтобы после нескольких недель безмятежного счастья снова и снова терпеть унижение и боль. Рогнеда тяжела, но тяжела и Мальфрид, и болгарка, последняя жена Владимира. Для чего тогда звать ее? Простая прихоть?

Теперь Рогнеда хорошо понимала, что выговаривать что-то князю или даже просто спрашивать его не только бесполезно, но и опасно. Оставалось надеяться, что после рождения очередного ребенка она сможет вернуть внимание мужа. Повитуха сказала, что на сей раз девочка. Это хорошо, у князя достаточно сыновей, пусть будет дочка. Рогнеде очень хотелось, чтобы та оказалась похожей на отца, пусть бы были те же чувственные губы и ярко-синие глаза… А в душе росла уверенность, что этот ребенок последний. Княгиня старалась гнать такие мысли, но они возвращались снова и снова. Сыновья уже достаточно подросли, чтобы скоро уйти в дружину, мать им не нужна. Родится дочь, и она сможет уехать к себе в Изяславль. Рогнеда мысленно называла его своим, там ее место, там ждет единственный человек, которому она нужна – Изяслав… Дочь князь отдаст легко.

Но временами появлялась надежда, что сможет вернуть Владимира себе, будет его единственной, что затмит остальных. Тогда все вокруг становилось радостным, разглаживалась противная морщинка между бровями, глаза начинали светиться.

А князь действительно ничего не мог с собой поделать. Он не мог жить без Рогнеды, но не мог и без других женщин. Владимир искренне не понимал ее волнений. Ну и что, что у него много наложниц и четыре жены? Так многие князья делали, у него достаточно сил, чтобы каждую ночь иметь женщину, что же в том плохого? Остальные жены не спрашивают лишнего, принимают его таким, какой есть, а для Рогнеды нужно, чтобы она была единственной… Но как быть, когда княгиня тяжела? Владимир совсем не чувствовал себя виноватым и не понимал недовольства жены.

Рогнеда пыталась говорить о наболевшем священнику, что твердил о христианской вере. Но тот лишь качал головой, призывая думать о душе, о вечном, а не о земных страстях. О вечном… А как же жить сегодня? Как быть со своим желанием одной обладать князем? Что будет с ее детьми, если уступит и останется просто одной из многих? Не секрет, что дети любимой жены имеют больше прав, чем другие. Ярослав и Святополк одногодки, кто из них встанет за Вышеславом, рожденным Аллогией еще в Новгороде? Ярославу очень нужны ее помощь и защита, он хром, а для будущего князя это приговор. Рогнеда благодарна Блуду за то, что хотя бы поставил княжича на ноги, его упорством мальчик стал ходить, сел на коня и осваивает воинскую науку. Но что будет с сыном дальше? Временами приходила мысль, что князь отпустил бы с ней в Изяславль и хромого Ярослава. С него хватит сыновей, рожденных другими женами, а своих она воспитает сама.

Но Рогнеда не привыкла сдаваться, она еще в силе, она по-прежнему красива, умна, даже хитра, гораздо хитрее этой дурочки Мальфрид, умнее болгарыни и проворней грекини Натальи. А если так, то за ней будет победа, она сможет владеть Владимиром безраздельно! И пусть священники твердят о душе, она женщина и будет делать все, чтобы ей и ее детям жилось как можно лучше!

И все же Рогнеда крестилась. Не одна, вместе с Владимиром и остальными женами и детьми, кто еще не был крещен. Князь решил принести благодать истинной веры всей семье сразу, только уже живший в Новгороде Вышеслав и Изяслав в далекой полоцкой земле оставались не крещены.

Крещение и рождение дочери Предславы на время отодвинули для Рогнеды ее переживания по поводу потери внимания мужа. Но скоро беспокойство вернулось.

Раньше Владимир не мог дождаться, когда она родит и снова пустит к себе. И в этот раз Рогнеда родила легко и несколько дней спустя уже ждала князя в своей ложнице. Слова о плотском грехе были напрочь забыты. Нашлась бывшая наложница Владимира, которая подсказала княгине несколько хитростей, и Рогнеда собиралась показать мужу, на что способна. Но Владимир все не шел. Княгиня промучилась почти до рассвета и уснула в одиночестве. Утром, осознав, что муж, несмотря на ее ожидание, провел ночь с кем-то другим, Рогнеда рвала и метала. Перепуганные холопки притихли, ожидая разноса неизвестно за что.

Но князя не было в тереме, он снова куда-то уехал по делам. Рогнеда начала ненавидеть и его дела тоже. Нет, он мог бы уехать хоть на весь день, оставив ее обессиленно отсыпаться после ночных страстей, как бывало не раз, с этим она согласилась бы, но вот так… просто не прийти… Надо что-то делать! Терять мужа снова княгиня не собиралась, и делить с кем-то тоже. Она уже родила, снова готова к его ласкам, значит, остальные должны исчезнуть с глаз и из памяти! Узнав от холопа, что князь спал в своей ложнице, решилась.

Сквозь узкие прорези окон луна расчертила переход светлыми полосами. В тереме тихо, только снаружи доносится собачий лай и совсем издалека уханье филина в бору возле капища. В углу за стенкой скреблась мышь. Княгиня на цыпочках пробралась от своей ложницы к княжьей. Осторожно взялась за дверь. Хотя чего боялась? Ведь шла к своему мужу, могла бы и не таиться.

Услышав скрип двери, Владимир обернулся. В ложницу скользнула, быстро прикрыв дверь за собой… Рогнеда. Шлепая босыми ногами по полу, подбежала к ложу, юркнула под бок, прижалась.

– Ты откуда? – изумился князь, просто не зная, что спросить.

– Ты не идешь, я сама пришла… – Рогнеда постаралась прижаться сильнее, чтоб почувствовал горячее тело, чтоб снова проснулось бешеное желание. Получилось: князь загорелся, как сухой хворост в костре, и советы наложницы пришлись кстати. Утром не он, а она сама оставила мужа едва живым отсыпаться после ночной страсти.

Чтобы утвердиться в своей правоте, Рогнеда отправилась к крестившему их священнику спрашивать, грех ли та самая плотская любовь, если она меж мужем и женой по взаимному согласию? Священник покачал головой:

– Не грех, княгиня. Если брак освящен и по любви, то не грех.

Она пропустила мимо ушей слова про освящение брака, услышала то, что хотела слышать: если по любви, то и плотский грех не грех.

И все же князь отдалялся, отгораживался от Рогнеды своим интересом к новой вере, бесконечными беседами со священниками. Княгиня не могла понять, что он ищет. Они же крестились, о чем еще говорить и говорить? И вдруг как гром с ясного неба – князь собрался… жениться! На сей раз чинным браком на христианке, сестре византийских императоров цесаревне Анне, рожденной в христианстве.

– Как… же…ниться? – не поверила своим ушам Рогнеда. – Зачем?

Весь день она металась по ложнице, ломая руки, а к возвращению князя на теремной двор уже придумала – напомнит мужу, что брать еще одну жену христианину нельзя!

Владимир к ее изумлению подтвердил: да, женится на христианке. И она будет его единственной женой.

– Но ведь я твоя жена и христианка?! – глаза Рогнеды не просто изумленно округлились, она даже рот приоткрыла от возмущения. – Как можешь ты оставить меня с детьми сейчас, после нашего крещения?!

При этом княгиня совершенно забыла, что остальные жены тоже крещены и тоже имеют детей. Для Рогнеды существовала она одна. И ее дети! Лицо княгини побелело, а на глазах выступили слезы отчаянья. Ее голос готов был сорваться.

– Сколько я претерпела от тебя! Ты убил моих отца и мать, моих братьев, сколько раз ты предавал меня, сколько бесчестил! Теперь мы христиане, но ты меняешь меня, мать твоих детей, на женщину, которая неизвестно, родит ли тебе сыновей вообще.

Владимир не находил слов, чтобы объяснить ей, почему вдруг решил еще раз жениться, теперь уже на сестре византийских императоров Анне.

– Рогнеда, мы с тобой жили во грехе. Я не могу больше так жить…

Женщина вскинула голову:

– Во грехе всегда жил только ты, князь! Я была тебе верной женой и родила четверых сыновей и двух дочерей. Скольких ты женщин познал, скольких оторвал от их семей, скольких сделал несчастными?! – Она сердцем поняла, что Владимир не с ней, что уже отдельно, и никак не хотела этому верить.

А он пытался сказать, что хочет начать все сызнова, с самого начала, и прежние жены должны остаться в прошлом. Когда Рогнеда наконец поняла мужа, то слезы все же брызнули из ее глаз. Нечасто видевший гордую полочанку плачущей, ведь даже когда собирался убить ее, и то сидела молча с сухими глазами, Владимир растерялся. Рогнеда быстро смогла справиться со слезами, не стала ничего переспрашивать, только горько попеняла:

– Ты и наших сыновей относишь к прошлому… И дочь тоже…

Владимир не выдержал, взорвался:

– Ты всегда настраивала Изяслава против меня! Маленький волчонком смотрел, и сейчас сидит в своем Изяславле точно враг мой, а не сын.

– Князь, тебе ли пенять? Не ты ли на меня с мечом встал, если бы не Изяслав, так не видеть мне света белого давным-давно!

Знала, чем укорить, Владимиру никогда не забыть того вечера, за которым последовала разлука длиною в шесть лет.

Беседа не получилась, они точно говорили на разных языках. Владимиру казалось, что искупить прошлые грехи он сможет, только начав все сначала. Рогнеда требовала простого покаяния и исправления сделанных ошибок. Она не понимала, как можно перечеркнуть и забыть прожитые годы.

– Свои ошибки надо помнить так же хорошо, как и свои победы, князь.

Хорошо ей говорить, если она в ладу со своей совестью…

Но как, как он мог каждый день видеть те же лица, что и вчера, зная, что виноват, очень виноват перед ними всеми?! Это ежеминутно возвращало память в прошлое, не давая не только забыть, но и просто покаяться. Ведь не может же сама Рогнеда забыть женщину из Родни! А сознавать, что в гибели стольких невинных людей есть твоя вина тяжелее в тысячу раз. На большой картине Страшного суда он видел себя тем, кто находился среди грешников, и всей душой тянулся к другой стороне. Владимир основательно запутался в себе, в том, что можно или нельзя, в чем грех… Появилась мысль, что станет ясно, если отправится в Царьград, начнет все сначала, не просто крестится сам, а принесет на Русь новую веру. Наконец, женится чинным браком уже на христианке, чтобы не тянулся следом многолетний грех сожительства без освящения.

Разговор с Рогнедой убедил только в одном – надо плыть в Царьград.

Туда и отправился. Тем паче, что императоры просили помощь в борьбе со своими же собственными соотечественниками – Вардой Фокой и Вардой Склиром. Владимир усмехался, ему тоже нужна их помощь, только в другом. Ромеи меж собой за власть воюют, а киевский князь со своей совестью все разобраться не может…

Русичи дивились, неужто идет Царьград воевать? Вроде мир с ромеями… Ходили, правда, слухи, что князь просто решил проучить ромеев, потому как за помощь против арабов дань обещали, но не дают.

Негош довольно смеялся:

– И то, пограбит Владимир Корсунь и еще какой из городов, ромеи сразу вспомнят про свои долги! Им память только так лечить надо.

А Рогнеда уехала в подаренное им с дочерью Предславино. Видеть князя она больше просто не могла. Может, когда-нибудь позже… Когда забудется его новая женитьба и Владимир снова поймет, что она единственная его женщина? Только Рогнеда твердо решила в этот раз его так просто не прощать! Тем более с собой в поход он взял… Олову!

Предславино неплохое село, а княжий терем живо напомнил Рогнеде Изяславль. Она грустно усмехнулась: стоило ли возвращаться, чтобы здесь начинать все сначала? Душа рвалась к старшему сыну, оставшемуся в полоцкой земле. Оттуда от князя Туры приходили хорошие вести: Изяслав рос настоящим князем, он постарался не упустить затеянное матерью, постепенно почувствовал себя хозяином. У него хороший кормилец и помощник во всех делах – Незван… А здесь все повторялось, только теперь с ней был не сын, а маленькая дочь Предслава. Там город назван в честь сына, здесь село в честь дочери… Какая разница, что там была брошенкой, как однажды сказали Изяславу, что здесь. Но заново начинать строительство амбаров и кладовых, устройство медуш или шерстобитных почему-то совсем не хотелось. И что делать дальше, княгиня просто не знала. Растить дочь в обиде на отца она не могла, только как ей через несколько лет объяснить, почему отец отказался от ее матери, чтобы жениться на другой? А еще она снова тяжела…

Князь в третий раз ломал жизнь Рогнеды, и все равно она любила его и очень, очень надеялась, что это просто каприз, что, вернувшись, князь снова поймет, что без нее не может, снова позовет…

Одно радовало – здесь Рогнеда могла часто видеть своих младших сыновей Ярослава и Всеволода. Всеволод держался чуть отчужденно, так и не привык к матери, а вот Ярослав тянулся к ней всей душой, видно, постарался кормилец Блуд. И в Предславине княжич бывал часто, хотя никогда не заводил разговор о старшем брате. Разговор, которого очень боялась Рогнеда, чувствуя себя бесконечно виноватой перед сыновьями за несложившуюся жизнь с их отцом. Иногда лежа в ночи без сна, она спрашивала себя, что должна была сделать, чтобы князь был с ней всегда? Какой должна быть? И не находила ответа.

Однажды Ярослав все же не сдержался: стоило князю уйти в Степь, чтобы проводить помощь грекам и встретить будущую жену, княжич примчался в Предславино без отцовского разрешения, только с Блудом. Кормилец был хмур, он лучше Ярослава и, может, лучше самой Рогнеды понимал, чем ей и сыновьям грозит новая женитьба Владимира.

В Предславино порядок, дорожки расчищены, ни одна вещь не валяется как попало, челядь одета чисто, без дела не болтается. Сказался изяславльский опыт Рогнеды, правила хозяйской рукой. Блуд вздохнул, он и впрямь не понимал Владимира, ведь не мальчик уже, сыновья вон скоро сами княжить смогут, чего его тянет то к новой вере, то к новой жене?! Зачем ему ромейка? Немолода, некрасива, заносчива, по-славянски не говорит… ну и что, что порфирородная и императорская сестра? Эти императоры не чета тому же Иоанну Цимисхию, которого не смог одолеть князь Святослав, эти сами помощи просят. Свою землю надо поднимать так, чтоб за сыновей мечтали выдать дочек цареградские императоры! Случись Блуду выбирать между Рогнедой и Владимиром, выбрал бы княгиню. Он уже много наслышан об Изяславле, нет, не от Рогнеды, та молчала, другие рассказали. Красива, умна, здорова, князя любит, это сразу видно… Ну чего ему еще нужно?! О такой женщине можно только мечтать, а этот глупец в сторону смотрит. Досада на неразумного Владимира иногда просто душила Блуда. Однажды пришло в голову, что, знай он будущее, ни за что не стал бы помогать губить Ярополка. Пусть бы лучше Рогнеда была женой того князя, может, сама правила бы толковей, чем этот робичич.

От таких мыслей по спине пробежал холодок, Блуд даже оглянулся, словно убеждаясь, что никто не подслушал. Хорошо, что люди не способны знать чужие мысли, не то все попросту перестали бы думать.

Рогнеда даже не спрашивала совета, она понимала, что Блуд ничем не может ей помочь. И ее сыновьям пока тоже. Зато Ярослав ярился:

– Я стану сильным князем и возьму все в свои руки!

Рогнеде очень не хотелось разочаровывать мальчика: во-первых, он не старший, есть еще Вышеслав и Святополк, во-вторых, хром, а для князя это приговор. Князь должен не хуже воеводы сидеть на коне и водить дружину. Ярослав и сам понимал это, потому распалялся еще больше:

– Да, стану! И воем хорошим тоже стану!

У Блуда с Рогнедой состоялся немного другой разговор.

– Греки требуют, чтобы Владимир ото всех жен освободился и признал право только для детей цесаревны на наследство за ним. О том ведаешь?

Рогнеда уставилась на Блуда широко раскрытыми глазами. Это закрывало ее детям всякие пути к власти! Кем тогда будут Ярослав и Всеволод?! У Изяслава хотя бы его удел есть, а что останется двум младшим? Стоять у стремени детей этой ромейки? Что делать? Попросить уделы сыновьям заранее? Они еще малы и слабы. Все же высказала опасения Блуду, тот кивнул:

– Просить придется, да только после.

– Сомневаешься в чем? – пригляделась к кормильцу сына Рогнеда.

– Не верю я, что ромеи отдадут за Владимира свою сестру.

– Почему?

– Кичливы больно, им свою кровь отдать за робичича еще хуже, чем для тебя когда-то за него выйти было.

Княгиня задумалась. Хорошо бы если так, может, хоть тогда поймет, что лучше нее никого нет? Брала досада, ну почему она должна доказывать свое право быть рядом с Владимиром, право своих сыновей на их место?! Рогнеду не беспокоили чужие дети, пусть о них думают Наталья, Мальфрид и Олова, ее волновало будущее хромого Ярослава и беспокойного, рвущегося к власти любой ценой Всеволода. Ярослав умен, даже хитер, но хром. Всеволод горяч и не всегда разумен. Как помочь сыновьям, если она сама больше никто, стоит князю жениться чинным браком на христианке, и остальные жены будут прогнаны. Куда?! А сыновья? Вдруг Владимир уступит требованиям ромеев?

Мысли одна тяжелее другой роились в голове Рогнеды. Не выдержав, она собралась в Киев, надо быть там, чтобы вовремя увидеть опасность, грозящую ее семье.

* * *

Князь проводил отправляемое в помощь византийским императорам шеститысячное войско до днепровских порогов, разогнал заступавших путь печенегов и встал в порогах, чего-то дожидаясь. Немногие, шедшие с ним знали, чего ждет Владимир. А князь дожидался обещанного архиепископа и свою будущую супругу – сестру императоров Царьграда. Все лето русская дружина простояла на Днепре, но напрасно: ромеи всегда славились своей забывчивостью в выполнении обещанного. Повод для такой забывчивости они нашли быстро – Владимир, даже став христианином, оставался многоженцем, да еще и взял с собой в поход одну из жен. А византийцы требовали, чтоб прогнал всех жен и объявил будущими наследниками только тех детей, каких родит царевна Анна.

Воеводой при князе давно уже ходил Олег по прозвищу Волчий Хвост. Услышав требования правителей Царьграда, он ахнул. Глава семьи не может оставить своим вниманием семью! Неужели князь прогонит некогда любимых женщин и, хуже того, бросит своих детей в угоду ромеям? Такого на Руси не бывало. Одно дело забывать о детях, рожденных простолюдинками в гаремах, те только рады своему потомству и нескольким месяцам, проведенным с князем. Совсем другое – отказаться от законных детей и их матерей. Такого не простит ни дружина, ни люд русский. А как сказать об этом князю, не знал.

Владимир, похоже, и сам маялся такой мыслью. Не так давно Рогнеда родила ему дочь Предславу, вот-вот родит второго ребенка и болгарыня Олова. Не говоря уже об остальных детях. Как с ними быть? Волчий Хвост не удивился, когда князь велел позвать его к себе. Заканчивалось лето, пора уходить в Киев, но как вернуться без невесты? Унизительно, надо что-то придумать. Воевода мысленно обругал ромеев – всегда обманут! Не стоило отправлять им помощь, пока не прислали в ответ царевну. Честно говоря, Волчий Хвост не очень понимал князя, и зачем ему нужна эта византийская замухрышка? Благородная кровь не всегда делает женщин красивыми, и от того, что она крещена, тоже краше не станет, да еще и немолода. А Русь сильна и без византийской царевны.

Он так и попытался сказать князю:

– Если б не отправили большое войско в помощь византийцам, самое время сейчас отправить его против зазнаек! Небось, встали бы снова под цареградскими стенами, не то что царевну – и своих жен отдали бы!

Владимир хмыкнул на такое предположение, но сказал другое:

– Я иное мыслю. Хочу про Корсунь речь вести. Хорошо град стоит, если от Византии отложится, то станет костью в горле ромеям.

– С чего отложится-то? – осторожно поинтересовался воевода. Конечно, херсонесцам не худо было бы стать самостоятельными, только как собирается князь это им предложить?

У Владимира снова хитро заблестели синие глаза. Это означало, что он придумал что-то особенное.

– Не у одних цареградцев молодые девы есть. У херсонесского наместника, ведаю, тоже дочь на выданье. Отправь послов со сватовством, обещай, что княгиней будет. Я христианин, пусть не боится, что за язычника дочь отдаст. И епископа на Русь отправит.

Волчий Хвост замер, раздумывая над тем, что услышал от князя. Оно-то и ничего бы, да только как тогда быть со сватовством к византийской царевне Анне? Владимир фыркнул:

– Не желают добром отдавать, не надо! Другую найду! Но помощи от меня больше не получат!

Послы в Херсонес, как ромеи звали Корсунь, отбыли. Вернулись быстро, неся неутешительные вести. Херсонесцы отказали князю, посмеявшись над послами. Глаза Владимира буквально побелели, ходуном заходили желваки на скулах. Это означало высшую степень злости. Его снова унизили, да как! Уже после того как он стал христианином! Не пожелали даже отправить на Русь учителей новой веры! Такого простить не мог даже христианин.

– Я разорю их грады, найду себе учителей сам! Корсунь поплачет от своего зазнайства!

Русские дружины отправились на Корсунь вовремя, потому как стоял уже последний месяц осени, недалеко и до зимы, в это время никакой помощи от Царьграда Корсунь ждать не могла, на море плавать можно только вдоль берега. Кроме того, цареградский император Василий не решился бы выступить против русского князя, ведь основой его армии, которая воевала с Вардой Фокой, был русский отряд. Владимир же нанял еще варягов и позвал с собой черных болгар. Брать город с налета он не стал, да и не мог, не было орудий против крепостных стен. Началась осада. Корсунцы заперлись с малым количеством провианта, не были готовы к долгому сидению.

– Вели отправить к стенам вестников, пусть скажут, что буду стоять здесь три года! – князь начал злиться на непокорных херсонесцев. Кроме того, не давали покоя воспоминания об осаде Киева и Родни.

Воевода кивнул, но предложил еще и свое: накидать земли вровень с крепостным валом. Владимир расхохотался:

– Верно! Распорядись, увидят, что насыпь растет, сами поторопятся сдаться. А не сдадутся – пусть пеняют на себя! – рука князя сжалась в жесткий кулак. Его крещение не изменило самого характера вспыльчивого Владимира, тем более что херсонесский наместник задел больное место – подчеркнул, что он не высокороден!

Насыпь сначала росла быстро, а потом вдруг перестала. Никто не мог понять, что происходит, точно земля за ночь поглощала все нанесенное русичами за день. Прошло уже полгода с тех пор как русские встали под Корсунью, но город все стоял.

Воевода смотрел на князя, возносившего молитвы христианскому богу, и думал совсем о другом. О том, почему насыпь никак не поднимается, куда проваливается приносимая дружинниками земля. И вдруг понял – в подкоп! Наверняка, херсонесцы сделали подкоп и попросту уносят землю внутрь стен. И как тогда быть? Волчий Хвост решил пока ничего не говорить князю, сначала придумать ответную хитрость, только велел прекратить бессмысленную переноску земли. Придумал быстро – если перейти на другое место, то делать еще один подкоп под собственные стены ромеи вряд ли решаться, можно же просто провалить все в этот подкоп. Но менять место не пришлось, нашелся сторонник русичей, стрелой из-за крепостных стен сообщил, что с востока к городу под землей подходит водопровод, а колодцев в городе мало. Владимир хмыкнул, если это верно, то долго не высидят.

Трубы действительно были там, где их ожидали, но поискать их пришлось старательно. Водовод спрятан умело. Воевода с дружинниками подъехал к той стороне, куда указали. Перед ними высился склон, густо покрытый кустами с редкими деревьями.

– Где искать? – пожал плечами Волчий Хвост.

Кто-то из дружинников усмехнулся:

– Найдем, воевода, не бойся.

– Да как?

– А надо копать вдоль стены, всяко пересечем.

Это верно, но Волчий Хвост боялся только одного – чтобы это не оказалось обманом, а то ведь можно копать до самой весны, как уже возились с подкопом. Но обмана не было, вырытый ров действительно наткнулся на водовод. Разрушить его труда не составило.

Город, оставшись без воды, открыл ворота русской дружине. Накопленный гнев Владимира вылился прежде всего на самого оскорбившего князя стратига и его семью. Наместника и его жену казнили, как некогда полоцкого князя Рогволода, но дочь за себя, как Рогнеду, князь брать не стал, отдал сдавшему город Жадьберну, назначив того за помощь своим наместником в пограбленной Корсуни. В городе был быстро наведен относительный порядок, а вот что делать, дальше Владимир просто пока не знал: умный князь хорошо понимал, что удерживать город с настроенным против него населением будет очень накладно. Воевода, не вспоминая о сватовстве, предложил снова отправить к византийцам посольство о мире, небось, теперь станут сговорчивей. Владимир понял это по-своему:

– Сам пойдешь! Скажешь, что коли царевну не отдадут, то и с их Царьградом сотворю то, что с Корсунью сделал. А отдадут, крещу всю Русь!

Волчий Хвост едва удержался, чтоб не спросить, для чего теперь-то князю эта старая дева? Но не рискнул, помня о крутом нраве Владимира.

Анна рыдала, не желая идти замуж за имевшего уже множество жен, хотя и крестившегося князя далекой холодной страны. Но против воли братьев-императоров пойти не могла, согласилась. Она долго молилась, прося поддержки в предстоящем духовном подвиге. Духовник уже объяснил царевне что ждет ее в далеком Киеве, рассказал, каков князь и его нравы. Сможет ли новая жена перевоспитать своего мужа? Почему-то Анне не думалось о том, что жить придется рядом со многими чуждыми ей по духу людьми, не один же князь Владимир в Киеве. И хотя с царевной отправлялась большая свита, все равно предстояло привыкать к новым обычаям, новой речи. Владимир плохо говорил по-гречески, Анна почти не понимала славянскую речь. Если между мужем и женой это как-то поправимо, и без разговоров найдут общий язык, то как быть с остальными русичами?

Все решилось в Херсонесе. Увидев больного, ослепшего князя, Анна вдруг почувствовала к нему жалость. Красив, статен, видно, что любим своими дружинниками, но беспомощен, точно новорожденный котенок. Царевна положила свою прохладную руку на его пальцы, чуть сжала:

– Прозреешь сразу и душой, и глазами…

Он поверил, горячо пообещал измениться, если прозреет. И прозрел…

Никто не понимал, как это произошло. Нашлись те, кто шепотом говорили, мол, сами же ромеи и подстроили. Опоили князя чем-то, чтоб враз слепым стал, а потом противоядие дали. Может, так и было, да только для самого князя было важнее почувствовать вот такую поддержку новой жены. Он прозрел больше душой, чем глазами, поверил и после того стал меняться с каждой минутой.

Дружинники Владимира разглядывали новую княгиню с откровенным любопытством и безо всякого благоговения. Они не считали царевну чем-то выдающимся, Анна даже услышала: «Куды ей до Рогнеды-то!», хорошо, что не поняла.

Изок тоже не понимал князя, византийская царевна гляделась дурнушкой даже против Жданы, даром что высокородная. Видать, не происхождение дает женщине красу… Но князь нашел в ней что-то другое, он весь даже засветился изнутри после свадьбы. После торжественного стояния в Корсунской церкви, где от запаха ладана у Изока с непривычки закружилась голова, а на многих напал кашель, дружина только головами качала:

– Окрестили нашего князюшку-то, окрутили… Навряд теперь с нами и за стол сядет, ему ныне ромейские сласти милее…

Эти разговоры услышал воевода Волчий Хвост, корить не стал, напротив, пересказал речи дружины Владимиру, попенял, мол, и впрямь из-за ромейской царевны не стоит дружину забывать. Князь даже глаза широко раскрыл:

– Да кто ж забывать собирается?! Я пока недужен, потому и пира не было, а в Киеве и пир будет, все чин чином.

Довольный воевода так и объяснил дружине. Воины согласно загалдели:

– Если так, то конечно… Оно верно, чего же недужному да на пир…

Изоку очень хотелось спросить, куда теперь князь денет таких, как Ждана, но, пораздумав, и сам понял – кому-нибудь отдаст. А жен? Княгиня Рогнеда снова в Киев вернулась, оставив сына в Изяславле, да еще три княгини куда же? А детей, что ими рождены? У князя одних сыновей вон сколько!

Но это не дружинная забота, князь сам женился, дружину не спрашивал, самому и разбираться.

Владимир разбирался. Только сначала с новой женой. Он не мог понять, почему она так боится. Ну, Рогнеда сначала дрожала как осиновый лист, понятно. Той грозило пойти дружине на развлечение, а эта-то чего трусит? Ведет себя точно загнанный в угол зверек, готова и укусить, и удрать в норку, если б такая была. Однажды проследил за ее взглядом и со стороны увидел хохочущих над чем-то дружинников. Эка невидаль, что в Царьграде воины не так смеются, что ли? Но этот взгляд вдруг подсказал и на остальное посмотреть ее глазами. Для нее князь кто? Правитель чужой и непонятной страны со множеством жен и детей, чужой по языку и обычаям, чужой нравом… Владимир осадил сам себя в мыслях, что ж теперь, ради нее меняться, что ли?

Постепенно понял, что новая жена одновременно и презирает, и ненавидит его. Презирает за варварство, неумение поступать по византийским обычаям, а ненавидит за то, что из-за него вынуждена покинуть привычную и удобную жизнь с милыми сердцу людьми и ехать в далекую страшную страну. Нельзя сказать, чтоб князя такое открытие сильно обрадовало. Раньше он жену и спрашивать бы не стал, чего с ней разговаривать? Ее дело сыновей рожать. Но, побыв в Корсуни, послушав умные речи священников об истинной вере, Владимир обнаружил в себе что-то новое, незнакомое. Много лет он мстил, жестоко и беспощадно. Мстил за свое рождение, за прозвище «робичич», за то, что был третьим и ненужным. Потом вроде мстил за брата, сам себя уверив, что действительно не может простить Ярополку гибель Олега, хотя ему было все равно. Мстил Рогнеде за ее надменный отказ, Рогволоду за нежелание взять в зятья по доброй воле. Древлянам за непокорность, вятичам за непризнание его власти. Жителям Корсуни за то, что не сдали город по первому требованию. Многим нашлось за что. Часто бывал жесток, потом сожалел, как с Рогволодом. Бывал горяч и несправедлив ко многим, особенно к непокорным женщинам. Но так же и отходчив. Много и от души помогал сирым и голодным, его закрома всегда были открыты для тех, кто в помощи нуждался. На ворчание ключников, что, мол, придут и те, у кого своего много, придут, чтоб поживиться, смеялся:

– Пусть лучше десять поживятся, только чтоб один не остался голодным.

Любили за это князя? Любили, еще в Новгороде любили. И женщины тоже, хотя обижал их немало. А эта нет. Презирала, даже ненавидела и будто не замечала то, что бросалось в глаза другим – пригожесть князя, его зовущий взгляд и чувственные губы.

Если бы не священники, сломал бы ее, как ломал многих, не посмотрел, что царская дочь и сестра. Но новая вера не давала даже думать об этом. Постепенно пригляделся и увидел глаза. Нет, они не были ни большими, ни даже красивыми. Они были глубокими. И в этом омуте нашлось что-то такое, что Владимир утонул.

Несмотря на множество людей, постоянно толпившихся вокруг, цесаревна Анна одинока. Братьям всегда не до нее, неудивительно, им империей править. Отца Анна вообще не знала, тот умер сразу после ее рождения. Матери, красавице Феофано, про которую почти открыто говорили, что это она отравила своего мужа императора Романа, а перед тем свекра императора Константина Порфирородного, не нужна не только дочь, но и сыновья тоже. Феофано интересовали лишь мужчины на ее ложе. На счастье цесаревны, она не составила конкуренцию красавице-императрице, иначе не миновать бы судьбы отца и деда. Свою мать Анна всегда боялась, зная о ее страшной репутации, старалась не перечить, лишний раз не попадаться на глаза, быть незаметной. Постепенно настолько привыкла, что и сама по себе, уже после матери, продолжала быть такой же. В результате в свои двадцать четыре года, когда некоторые едва ли не внуков имели, цесаревна еще не замужем. В нужный момент о ней просто забывали.

Анна нашла себе другую жизнь – жизнь в книгах. Книги рассказывали византийской царевне о многом, за ней не было догляда, и цесаревна читала все, что только могла найти. В том числе читала и Плутарха, описывавшего римские нравы. Девушка поражалась – римляне использовали своих женщин для создания политических союзов как разменную монету. А что, если и с ней поступят так же? Тогда это казалось невозможным, сама Анна мало кого волновала, и о ней не вспоминали.

И вдруг как гром с ясного неба – к ней сватается киевский князь Владимир! То есть не просто сватается, а требует ее в качестве оплаты за помощь против Варды Фоки и Варды Склира. Анна знала, что мятежный брат бывшего императора грозен, что Константинополю его не победить без помощи русов, но при чем здесь она?! И все же осторожно поинтересовалась, кто таков и, главное, каков этот князь далекой холодной страны. Услышанное вызвало потоки слез. Хотя Владимир только что крестился в своем Киеве, но имел четырех жен с массой детей! Беда не в них, византийские императоры спокойно один за другим отсылали неугодных жен в монастырь на Принцевы острова, и это никого не удивляло. Но отправляться в далекую варварскую страну только ради помощи русского корпуса? Ведь это на всю жизнь!

Анна рыдала несколько дней. Видя неподдельное горе сестры, императоры-соправители Василий и Константин пожалели девушку и не настаивали, надеясь, что киевский князь забудет о своем сватовстве. Цесаревна уже стала успокаиваться, как вдруг ее снова позвали к братьям. Анна шла переходами Большого дворца и гадала – может, посватал кто другой? Ошиблась, братья сидели хмурые, даже злые. Рядом стоял патриарх Николай Хрисоверг, покорно сложенные на животе руки и опущенные вниз глаза которого объяснили цесаревне все лучше любых слов. Еще не дослушав сообщение Василия о требовании киевского князя, она снова залилась слезами. Император с досадой хлопнул себя по коленке:

– Я знал, что ты станешь лить слезы! Мы тянули сколько могли, думали, что забудет, отстанет. Князь Владимир даже пробовал сватать дочь херсонесского наместника…

Анна с надеждой вскинула на брата глаза:

– Так что же?

Тот раздосадовано хмыкнул:

– Наместник загордился, не отдал!

И тут Анна впервые повысила голос в присутствии братьев-императоров:

– Херсонесский наместник не отдал, а византийские императоры готовы это сделать?!

В ее словах была правда, это даже озадачило троих мужчин, меж собой уже решивших отдать порфирородную цесаревну киевскому князю. Выручил патриарх, вздохнув, начал свою нелегкую речь:

– Анна, дочь моя, не в херсонесце дело. Киевский князь нужен империи не только как дружественный правитель…

Анна вспомнила римских женщин, которых отдавали в чужие страны ради выгоды для императоров. Вот настал и ее черед… Патриарх продолжал:

– Русь не крещена, хотя в Киеве много христиан. Сам князь только что принял истинную веру, его семья тоже. Может быть, Господь именно тебя избрал для приведения огромной страны в нашу веру? Дочь моя, я понимаю, как не хочется уезжать из родных мест и от родных людей в далекую чужую страну. Но укрепись верою, это твой крест…

Анна поняла, что у нее последний шанс остаться в Константинополе, почти закричала:

– К поганым не пойду! Лучше мне здесь умереть.

И услышала, как Василий проворчал вполголоса:

– Или на Принцевых островах…

Патриарх зыркнул на императора и принялся уговаривать, правда, уже более жестко, чем раньше:

– А вдруг тобой обратит Бог землю русичей в покаяние? А нашу избавишь от лютого рабства.

Анна слушала патриарха Николая вполуха, она не отрываясь смотрела на старшего из братьев, Василий высказал то, чего она боялась больше всего. Цесаревна не раз слышала страшные рассказы о монастыре на Принцевых островах, куда ссылали всех неугодных, и женщин, и мужчин. Подплывавшим морем девять покрытых изумрудной зеленью островов виделись этаким раем на земле. В действительности же там были кельи, в которые никогда не попадал солнечный свет, и сидевшие быстро слепли, были такие, в которых люди заживо гнили из-за сырости, гибли от холода… Значит, ее ждет либо замужество в далекой страшной Руси, либо еще более страшная смерть в монастырской келье на Принцевых островах? Анна потрясла головой, отгоняя жуткие видения подземных келий, невольно вставшие перед глазами, и опустила голову:

– Воля ваша, братья…

Больше всего обрадовался, похоже, патриарх Николай Хрисоверг, он с удовольствием протянул руку перекрестить, благословляя:

– Вот и хорошо, дочь моя, вот и славненько… Господь не оставит своей милостью, Господь поможет…

У Анны мелькнула крамольная мысль, стал бы он так говорить, если бы ее действительно отправили на Принцевы острова? Цесаревна постаралась скорее отогнать эту мысль. Холодные светло-голубые глаза Василия не оставляли сомнений. Ледяного взгляда императора боялись многие, казалось, он не моргает, только смотрит безжалостно.

Дальше все понеслось, Анну закружило, потом она увидела будущего мужа, еще и ослепшего, и на мгновение пожалела его. Владимир снова прозрел, но ей это не помогло.

И вот она уже плывет в далекий Киев, где у князя целых четыре жены, но, главное, вокруг будут чужие люди, говорящие на незнакомом языке… Вспомнив об этом, Анна снова залилась слезами. Князь смотрел на жену с легкой досадой: с ней носятся, точно со стеклянной, а цесаревна ревмя ревет. В какой-то момент он невольно сравнил Анну с Рогнедой: той как только не доставалось, и силой взята была, опозорена, и едва не казнена мужем, и жила далеко от Киева и младших детей, но ничто княгиню не сломило, голову держит гордо! Мелькнула мысль, что порфирородной Анне далеко до Рогнеды.

Когда уже собрались из Корсуни домой в Киев, к князю вдруг попросился несколько странного вида дружинник. Воевода даже заподозрил, что это лазутчик, и был прав. Только лазутчиком Порей был княжьим, вернее, воеводы Блуда. Блуд и здесь помог своему князю. Услышав нужное слово, каким пользовались еще во времена стояния под Родней, Владимир велел оставить их одних. Порей, весь покрытый дорожной пылью, усталый, не решался сесть на предложенную князем лавку, только чуть отдышался и сообщил то, чего Владимир боялся. На Днепре не дадут пройти печенеги, ждут у порогов большой силой. Князь задумался, они с Волчьим Хвостом уже говорили о такой возможности, понятно, что степняки своего не упустят. Придется идти окружным путем, это дольше и тяжелее, но безопасней. Рисковать новой женой Владимир просто не мог.

– Нет худа без добра, – усмехнулся князь, – пойдем дальним путем.

Конечно, они добирались долго и прибыли в Киев непривычно, не от Степи, а по Десне от Чернигова. Впереди князя с новой женой неслась людская молва. О многолюдстве сопровождающих княгиню, о богатстве нарядов и золотых украшений всех греков… Много о чем, только о самой цесаревне как-то молчали, точно она тут вовсе ни при чем. Это вызывало особый интерес к новой княгине. Народ собирался посмотреть на грекиню, передавая из уст в уста странное слово: «порфирородная», мало понимая, что оно значит. Князь доволен, впервые он сочетался по-настоящему чинным браком, хотя и долго выжидал цесаревну, даже пригрозить пришлось, зато теперь вон как везет!

* * *

Рогнеда с тоской смотрела на суетящихся на киевском теремном дворе людей. Готовятся к встрече новой княгини. Владимир привез-таки себе из Корсуни царевну Анну. Худая, некрасивая, она держала голову не ниже, чем сама Рогнеда, ведь была сестрой императоров Царьграда, порфирородной.

– Какой? – изумилась Рогнеда, впервые услышав такое название. Блуд объяснил:

– Это значит, что мать ее родила, когда уже была императрицей. У греков только тот значим, кто в спальне Большого дворца родился, а еще лучше, когда родители у власти.

Княгиня подивилась:

– В том и вся заслуга?

Блуд только плечами пожал – чужие правила, как в них вмешиваться?

Это уже была не женитьба на Мальфрид, которая, хоть и родовитая, да глупая, и князю быстро надоела. За новой женой стояла вся мощь Византии. Но главное – она христианка. Как же теперь? У христиан можно иметь только одну жену, кого выберет князь? В глубине души Рогнеда понимала, что совсем не ее. Наверное, даже не Мальфрид и уже тем более не Наталью. Она досадливо стукнула кулачком по лавке, на которой сидела. Ну зачем же нужно снова жениться?!

Княгиня вдруг кликнула ближнюю холопку, велела подать большой плат и идти с собой. Холопки привыкли ничему не удивляться, только склонила голову, пошла. Рогнеда отправилась к ненавистной сопернице – гречанке Наталье. Та жила затворницей в дальних покоях терема, почти не выходя и ни с кем не разговаривая. Встретила Рогнеду настороженно, вскинула темные глаза, не улыбнулась, не пригласила пройти, видно, ожидая от старшей княгини только недоброго. Рогнеда прошла сама, обернулась, чтоб отослать девку. Грекиня внимательно следила за каждым движением женщины, но молчала. Та чуть смутилась такого ожидания и сама не знала, с чем идет. Просто теперь они оказались в одинаковом положении – ненужных, лишних жен, сыновья которых вторые после Вышеслава, сына еще первой жены Владимира Аллогии. Наконец Рогнеда решилась. Убедившись, что за сопровождавшей девкой плотно закрылась дверь, подсела ближе к Наталье, заговорила вполголоса:

– Князь новую жену из Корсуни везет. Христианку, сестру цареградских императоров.

Грекиня молча кивнула, в том не было тайны, весь Киев знал, что Владимир в Корсуни женился христианским браком на царевне Анне.

Рогнеда не выдержала, встала, взволнованно прошлась по небольшой ложнице.

– Зачем женился? Некрасива, в свои годы еще дева… Только что кровь царская. – Вдруг резко остановилась перед Натальей. – Она единственной останется!

Грекиня спокойно кивнула:

– Я ведаю. Она.

Этого Рогнеда понять не могла. Женщине только что сказали, что ее могут прогнать, а она так спокойна?

– А мы куда?

И тут же Рогнеда поняла, что Наталья попросту вернется в Болгарию, и ладно. А она сама? Тоже ведь может к Изяславу, как жила совсем недавно. Заберет дочь и уедет даже из своего Предславина. Но что-то не давало принять такое решение. В глубине души она уже понимала, что именно – не могла вот так, без боя, отдать князя проклятой сопернице, пусть и высокородной, но некрасивой и не в теле. Христианка? Ну и что, она тоже. И вон Наталья. Даже Мальфрид крестилась и новорожденного сына крестила.

Но Наталья ответила совсем не то, чего ждала Рогнеда. Она вдруг начала говорить точно сама с собой:

– Много лет во грехе живу… Не по своей воле, но грешу… Устала… – Она вдруг вскинула голову. – Я в монастырь уйду, если отпустит.

– Куда?! – обомлела Рогнеда. Такая мысль ей даже в голову не могла прийти! Шла посоветоваться, что делать с неожиданной соперницей, а услышала такое, что и в голове не укладывалось. – Как это?

Княгиня снова села на лавку напротив грекини. Та чуть улыбнулась:

– Я в монастыре до князя Святослава была. Когда монастырь разорили, его полюбила и ушла с ним. А он себе не взял, сыну Ярополку привез. Потом Владимиру досталась.

– Так… ты не любила князя? – Голос Рогнеды чуть дрогнул – она столько лет боялась соперницу, которая и соперницей не была!

Наталья покачала головой:

– Князя Святослава любила, а его сыновей нет.

– А… в монастырь?.. – Рогнеда просто не знала, что спросить. Но глаза грекини вдруг засветились таким светом, что она невольно залюбовалась.

– Все грехи отмолю, чтоб пред Богом чистой предстать. И свои, и княжьи! За князя Владимира много молиться надо, ему самому не отмолить, грешил сильно, в блуде жил…

Уж этого Рогнеде можно не объяснять, сама Добрыне подсказала, чтоб девок Владимиру подбирал. И тут она мысленно ужаснулась – выходит, что и она повинна пред богом за блуд мужа?! От такой неожиданной мысли Рогнеда замерла. Наталья тревожно заглянула ей в лицо:

– Что? Худо?

– Нет, нет, – замотала головой Рогнеда. – А я… могу отмолить?

– Что отмолить?

– Свои грехи и… княжьи? – сейчас уже самым главным в жизни казалось вот это – замолить грехи, совершенные в неведении. Хотя, какое тут неведение? Все сознавала, только не думала, что это грешно.

– Конечно! – горячо поддержала неожиданную подругу Наталья. – Господь милостив, он простит.

Рогнеда недоверчиво протянула:

– Простит?..

– Простит! – уверенно пообещала грекиня. – Только всей душой надо. И не грешить больше.

Рогнеда хотела возразить, что рядом с Владимиром не грешить невозможно, но вспомнила, что их, наверное, отпустят на волю, и почему-то обрадовалась. Только что она была готова любой ценой не допустить торжества ненавистной соперницы-ромейки, а сейчас стало безразлично, что та будет княгиней. Пусть себе, если ей нужна призрачная власть над Киевом и князем, то пусть…

Натальина рука легла на руку Рогнеды:

– Не кори себя за то, что было, не твоя вина. А если что за собой знаешь или чувствуешь, то покайся, отмоли.

И Рогнеде стало вдруг так спокойно, точно была в темноте, не ведая, где выход, но кто-то добрый и сильный взял за руку и на свет повел. Пусть еще самого света не видно, но она уже знала, что он есть, что теперь не потеряется, не заблудится, не пропадет.

С того дня началась короткая, но такая полезная для обеих дружба двух княжьих жен, почти бывших жен. Рогнеда предложила:

– Поехали со мной в Предславино!

Грекиня испугалась:

– Князь отпустит ли?

– Князь о нас и не вспомнит, если сами на глаза лезть не будем! – фыркнула Рогнеда, она все же лучше Натальи знала Владимира.

И оказалась права, Владимир по возвращении даже не сразу вспомнил, что у него есть целых четыре жены помимо привезенной из Корсуни. А Рогнеде все равно, она теперь вела долгие беседы о вере с недавней соперницей. Приезжавшие проведать мать сыновья, особенно Ярослав, внимательно слушали, вникали. Наталья стала учить Ярослава читать, это занятие очень понравилось юному княжичу. Рогнеда только головой качала: чего бы раньше не подружиться-то? Сначала ей казалось, что сдружись они еще год-два назад – и князь не стал бы гнаться за новой невестой, но постепенно мысли о вере вытеснили мысли о сопернице, княгиня вообще забыла о существовании новой жены Владимира. То есть забыть-то не могла, но думала об Анне как-то отстраненно.

И Рогнеда, и Ярослав приняли новую веру всей душой не из-за священников, хотя те очень старались, а после вот этих душевных бесед с княгиней Натальей. Проведшая детство и юность в монастыре, расстриженная поневоле, она сохранила в душе веру, а в памяти все, что нужно знать вновь обращенным. Довольно быстро Рогнеда поняла, что князь не все, а местами и не то увидел в христианской вере, что она права – жизнь нельзя просто начать сначала, чтобы грехи были прощены, одного крещения мало, их сначала надо хотя бы осознать. Самому себе понять, чем грешен, только тогда просить прощения. А Владимир пытался спрятаться за новой верой, как малые дети прячутся от страшного, уткнувшись в подол матери. Значит, Наталья права: самому князю ни за что не отмолить своих грехов, он их не сознает. Оставалось отмаливать за него…

«Владимирову цесаревну» встречали в Киеве, точно дорогую гостью. Ни одна жена Владимира не удостоилась такой чести.

Горожане с раннего утра толпились на берегу Днепра, стараясь занять места получше, чтоб вволю наглядеться на князя и его новую жену. У князя Владимира жен много, да только ни одна из них не императорская сестра, только княжны да боярыни. А таких и на Руси много, чего разглядывать? А тут цесаревна ромейская…И какая она, эта византийка? Слухи ходили самые нелепые: кто твердил, что росту огроменного, кто, напротив, что почти карлица, в суму переметную спрятать можно… кто говорил, что простых волос на голове нет, а растут сплошь золотые! А уж о том, что ходит лишь в серебре да злате, не сомневался никто… Как тут не посмотреть?

Когда из-за поворота Десны показались разукрашенные ладьи, народ всколыхнулся, послышался даже чей-то визг, видно, какую бабенку прижали в тесноте. Мальчишки забрались повыше, куда смогли, облепили пристань, кто-то уже упал в воду, слышались смех и ругань. Дружинники оттеснили толпу от берега, встали сплошной стеной, защищая князя и его жену от киян. Наконец, ладьи приткнулись к пристани, челядники быстро пристроили сходни, застелили их, чтоб не ступила нога княгини на мокрые доски.

Толпа снова заволновалась, послышались голоса:

– Князь! Вон князь!

– Где?

– Да вон же, куда глядишь? С ладьи сходит…

– А где княгиня? С собой не взял?

– Не-е… И ее ведут…

– Где? Где?

Убогие, каких оттеснили к чьему-то тыну, перекидывались замечаниями, которые тут же подхватывали вокруг:

– Расступись, народ, княгиня идет!

– А с ней ромейские бояре, один другого толще…

– Хороши? Заботливы?

– Ага! Дешево волк в пастухи нанялся, да только овцы отчего-то недовольны!

Народ хохотал, впрочем, вполне беззлобно.

Похоже, больше всего княгиня интересовала женщин, им не терпелось увидеть, на кого променял своих киевских красавиц князь Владимир. Уже прошел слух, что новая княгиня немолода, не так уж хороша, да и статью особо не вышла… Только что знатного рода, царская дочь. Женщины толкали своих мужей, чтоб помогли пробраться ближе, увидеть, разглядеть. Снова раздался женский визг, две киянки сцепились меж собой, когда одна из них попыталась отодвинуть другую и пролезть. Бабам было уже не до золотых волос княгини, свои бы сохранить в пылу потасовки. Их быстро разняли, не дав драке разгореться.

Толпа снова заволновалась, на сходни вслед за князем ступили и ромеи.

С византийкой прибыло большое количество разодетого в пух и прах народа, священников в красивых нарядах, разных вельмож. Так полагалось императорской дочери и сестре. Сама Анна тоже в дорогих блестящих одеждах, лишь подчеркивающих ее собственную бесцветность. Кияне, привыкшие к тому, что у князя всегда красивые жены и наложницы, во все глаза смотрели на эту дурнушку в длинном, до пят, золоченом платье и богато расшитом головном уборе, непонятно по-каковски скроенном. Кто-то из простолюдинов не выдержал нелепости сочетания маленького тельца, тонких ручек и длинного носа с богатством наряда, засмеялся:

– Не-е… куда ентой до наших княгинь! Замухрышка!

Князь резко обернулся в сторону крикуна, да только тот, не дожидаясь княжьего гнева, успел юркнуть в толпу. Люди пропустили правдолюбца и заслонили спинами от взглядов Владимировых приспешников. Новая княгиня, конечно, не поняла выкрика, но по тому, как засмеялись вокруг, было ясно, что насмехались. Князь постарался скорее провезти свою избранницу на теремной двор, но и вслед уезжавшим донеслось:

– Ромейская замухрышка!

Гриди бросились разыскивать крикунов и без приказа князя, но поймать не удалось. Схватили первых, кто попался под руку, потащили бить батогами. Те орали, что не виноваты, не знают, кто кричал, просили отпустить. Воевода кивнул Владимиру:

– Вели отпустить, князь. Не стоит сегодня никого бить.

Тот молча кивнул. Красивого въезда не получилось, хотя прибывшие ничего и не поняли, зато сам князь осознал, что над новой женой будут насмехаться, оттого что некрасива, не видна, не выдерживает сравнения ни с Мальфрид, ни с тихой Натальей, ни, тем более, с красавицей Рогнедой. Для него самого внешняя незаметность новой княгини уже неважна, гораздо важнее красота внутренняя.

А теперь князю предстояло другое – доказать своим людям, что и его выбор веры правильный.

В окне едва забрезжил свет нового дня, когда Владимир осторожно, стараясь не коснуться жены, знал, что та спит чутко, поднялся и стал одеваться. Анна все же услышала, открыла глаза, но лежала молча, не спрашивая. В Большом Дворце так рано поднимались только слуги, императоры заканчивали свою вечернюю трапезу далеко за полночь, потому и спали, пока солнышко на самый верх небесного свода не выйдет. Здесь чужая земля, чужие нравы, князь и тот встал чуть свет. Неужели так будет всегда? А она тоже должна вставать вместе с мужем? Или вообще раньше него? Анна слышала, что русские жены встают до рассвета. Наверное, княгини нет, но тогда и князь должен бы спать еще…

Владимир увидел немой вопрос в ее глазах, заботливо поправил накидку:

– Спи, спи, я по делам…

Сказал по-гречески не ах как, но понять можно. Княгиня благодарно улыбнулась, она уже стала привыкать к своему мужу, оказалось, что киевский князь не так страшен, как думала, даже вон заботлив.

А Владимир торопился… на капище, какое сам и соорудил не так давно. У теремного крыльца его уже ждал Волчий Хвост с несколькими дружинниками. Холоп, держа оседланную лошадь, дивился не меньше княгини: и куда это в такую рань, когда молодая жена, небось, еще на ложе нежится? Тем более что с рассвета сильный ветер без устали гнал тяжелые тучи, грозящие пролиться холодным дождем, швырял в лицо оторванными с деревьев первыми пожелтевшими листьями, напоминая, что осень вот-вот начнется. Но холопам князей спрашивать нельзя, Стурый промолчал.

Уже развиднелось, дружина к капищу подъехала тоже вовремя. У пяти круглый год горевших костров их встретил старый волхв. Ничего даже не спросил, только головой покачал с укоризной:

– Негоже, князь, свою же клятву по роте нарушать… Рота никому не прощала, беда будет.

– Для тебя беда? – зло возразил Волчий Хвост, спешиваясь.

– Мне что, я свое пожил, – грустно прокряхтел волхв, – вам беда, дети мои…

Владимир тоже спешился, попробовал поговорить со стариком по-доброму.

– Я ныне крещен, дружина моя также. Единый Бог есть на свете, других не надобно.

Волхв неожиданно согласился:

– Бог единый, кто же спорит? Только к чему над этими истуканами измываться, боги могут обидеться.

Спорить с волхвом совсем не хотелось, но подойти к капищу можно, только отодвинув его в сторону. Владимир вдруг махнул рукой к Подолу:

– С Оболони начнем. Берите Волоса сначала!

Дружина отправилась исполнять повеление своего князя. Огромный истукан бога скотницы Волоса, стоявший на торге в Подоле, притащили на берег Почайны и сбросили в воду. Торг уже шумел множеством голосов купцов и киян, собиравшихся продавать или покупать, раскладывавших свои товары или помогавших продавцам. Но никто не помешал дружинникам ни свалить Волоса, ни тащить его к берегу Почайны, ни толкать дальше до Днепра. Никто! Одни люди стояли, замерев в испуге, другие, уже крещенные, радовались, третьи и вовсе не имевшие отношения к христианской вере, с укоризной качали головами.

После Волоса наступила очередь самого капища. Князь подивился, когда обнаружил, что волхв исчез. Владимир побаивался именно стычки с хранителем огня на Перуновой Горке. Но и само пламя тоже погашено. Это заставило дружинников остановиться, страшно смотрелись пустые светильники, огонь в которых горел даже в сильные дожди и снегопады. Истуканы замерли, глядя пустыми глазницами на оцепеневших людей. Воевода передернул плечами:

– Точно сам ушел и из них всю силу унес…

Князь чуть прищурил глаза: силу унес? Может и так, тогда справиться легче. Ему очень не хотелось стычек с киянами. Еще раз глянул на златоусого Перуна. Истукан действительно стоял, точно простой кусок бревна. Почему-то полегчало.

Раздался зычный голос Владимира, велевшего сбросить Перуна, сечь батогами и тащить по Боричеву извозу до Ручая, а там в Днепр! Это было неслыханно! Дружинники, хотя и крещенные в Корсуни, поеживались, не решаясь приступить к казни истукана. Князь повысил голос:

– Всех сбросить, всех топить! Посмотрим, смогут ли они защитить сами себя? Велес вон не смог…

Вспомнившие, что действительно истукан Волоса ничем не выдал гнева бога, дружинники бросились выполнять княжью волю уже уверенно. Все пять истуканов сброшены, частью разрублены топорами, частью просто протащены до реки. Особо досталось Перуну. Пока его сплавляли по Ручаю, по берегам собралась толпа киян. Люди рыдали в голос, уговаривая бога воспротивиться измывательствам, но истукан молчал. Это вызывало дополнительные насмешки христиан:

– Что же ваш бог сам себя защитить не может? Как же он вас защитит?

И это казалось для киян самым страшным – Бог позволял надругательства над собой! Все ждали страшной грозы, сверкающих молний, но ничего не происходило. Нашлись те, кто сразу стал говорить о большей силе христианского Бога, который помогал князю и его дружине, мол, Владимир ведает, что творит, если не боится Перунова гнева, значит, его бог сильнее. И все же по берегам Ручая и вдоль самого Днепра стоял немолчный плач и крик – люди прощались с бессильными, как им казалось, богами, в которых верили всю жизнь! Смущало и то, что сам князь, которого слушались извека, выбрал новую веру, велел сбросить идолов, им же поставленных.

До самого вечера уничтожали истуканов по всему Киеву. Князь поспешил воспользоваться замешательством киян, тут же разослал по городу глашатаев с повелением поутру всем прийти на берег, где Почайна впадает в Днепр. Это означало одно – крещение всех!

Наступила беспокойная ночь. Дружине велено не дремать, кияне могли под покровом темноты отплатить за своих поруганных богов. Волчий Хвост всю ночь обходил выставленные посты, проверяя их, сам Владимир долго не решался лечь спать. Но Киев затих.

Уже за полночь князь все же отправился к себе в ложницу. Сегодня ему не до новой жены, решалась судьба Киева. Но Анна и не требовала внимания: утомившись одними слухами, она тихо посапывала во сне. Владимир улегся рядом, стараясь не шуметь, уже привык не будить без надобности. Почти смежил веки, как вдруг увидел на стене силуэт волхва, который утром выговаривал у капища. Князь резко сел, забыв о спящей Анне, та отвернулась к стене, потянув на себя накидку.

– Ты?.. Ты откуда?

Владимир видел, что волхв не настоящий, что только видение, но от этого становилось еще страшнее. Старик укоризненно покачал головой:

– Князь, князь…

– Это ты забрал силу у истуканов на капище? – дрогнувшим голосом поинтересовался Владимир.

– Я унес самих богов, жалея киян. Они не будут виновны в надругательстве, а вот ты… Твоей волей истуканов секли.

– Я христианин! – объявил князь.

– Ты клятву Перунову забыл?! По роте клялся. Помнишь, чем та клятва грозит?!

Владимир не заметил, что Анна уже проснулась и со страхом слушает его разговор с едва заметным видением на стене ложницы.

– Бабка Ольга тоже христианка была, но дожила до стольких лет.

Волхв усмехнулся и чуть переместился в сторону:

– Боишься… Верно боишься. А княгиня Ольга клятвы по роте не давала.

Князь действительно уже боялся.

– Над христианами та клятва не действует!

– Не елозь! – сурово возразил силуэт волхва. – Ты нарушил, тебе и расплата предстоит. Живи пока, ты Руси нужен, но придет и твой час!

Видение растаяло, точно его и не было. Только тут Владимир заметил распахнутые ужасом глаза жены. Подумав, что она вряд ли видела волхва и решит, что князь разговаривал сам с собой, он уже ломал голову над тем, как объяснить все Анне. Но та, кивнув на стену, вдруг поинтересовалась дрожащим от страха голосом сама:

– Это кто?

Князь нахмурился:

– Волхв с капища, который сегодня точно унес силу истуканов, когда мы пришли.

Он не думал, что Анна поняла, о чем речь. Ошибся: княгиня знала о дневных происшествиях, ей с восторгом рассказал священник Леон. Анна вцепилась в руку мужа:

– Владимир, о какой клятве он говорил?!

Князь нахмурился, значит, ему не почудилось, если христианка Анна и та слышала слова волхва. И даже поняла русскую речь?

– О клятве по роте. Ею клянутся Перуну, когда в дружину приходят. Эта клятва срока давности не имеет, держится, пока земля стоит и вода течет.

– А что бывает с теми, кто нарушит?

– Рота карает, – совсем помрачнел князь. – Рвет на части.

– Ка-к-кая рота? Как… рвет?! – с ужасом прошептала княгиня.

Владимир лег на спину, заложив руки за голову. Лежал, разглядывая в полутьме потолок, точно мог на нем что-то увидеть. Анна ждала, вглядываясь в лицо мужа.

– Так князь Игорь погиб, дал клятву и нарушил. Древляне порвали меж двух берез.

Княгиня почувствовала, как к горлу подступает дурнота. Владимир поспешил ее успокоить:

– Но я же христианин, а князь Игорь был язычником…

Анна схватилась за эту спасительную мысль:

– Да, ты же крещен! Крестишь и Киев, а потом и всю Русь, тебе зачтется… Господь милостив, прегрешения простит. Отмолим, церкви построим, спасешь душу свою бессмертную!

И с таким жаром она это говорила, что Владимир поверил в защиту христианского бога, в возможность уйти от ответственности за нарушение клятвы. Все верно, он крестит Киев, потом всю Русь, будет жертвовать на строительство церквей, монастырей… Чтобы многие и многие отмаливали его грехи, те, что уже совершил. А новые? Нет, нет, он больше не станет грешить…

Долгая беседа в ночи с женой убедила князя в правильности поступков, тем более крещения. Утром он вышел на берег Днепра так, точно и не было того ночного предупреждения волхва.

Кияне собрались на берег почти все. Кто-то пришел по велению сердца, кто-то убоявшись княжьих посулов. Большинство искренне желали поклониться новому богу, помня, что старые не смогли защитить даже себя. Священники были поражены готовностью киян креститься, но дело свое делали споро, читали совершенно непонятные киянам молитвы, отправляя людей в воды Почайны и Днепра. Кто-то окунался с головой, кто-то лишь по пояс, многие держали на руках детей, желая и им обрести покровительство нового Бога. Выходившие из вод не знали, как быть дальше, и ходили по берегу мокрые и растерянные, несмотря на пронизывающий холодный ветер, гнавший волну. И все же крик стоял над Киевом великий! Не все крестились доброй волей, много было и тех, кто воспротивился. И старым богам уже мало верилось, но и в нового пока тоже не очень.

Ночью Владимир с затаенным ужасом ждал появления волхва. Анна видно тоже, потому как долго не спала. Но тот не появился. К чему? Предупредил, князь все решил для себя, теперь оставалось только ждать…

Памятуя о ночном разговоре с женой, Владимир уже на следующий после крещения Киева день приказал заложить новые церкви. Быстро выросли три из них – на месте старого капища церковь во имя княжьего покровителя Василия Кесарийского; второй стала церковь Святого Георгия, третьей – на месте самого крещения поднялась церковь во имя апостола Петра. Второй церковью Владимир хотел помочь сыну Рогнеды Ярославу, хромому от рождения, при крещении получившему имя Георгий, надеялся на чудо. Третьей церковью точно просил прощенья у сына Натальи Святополка, крещенного под именем Петра. Это был совет разумной Анны, всем сердцем принявшей нелегкие заботы мужа.

Вообще, тот ночной разговор с волхвом точно примирил византийку с Владимиром, она душой откликнулась на боль и чаянье князя, перестала презирать его, хотя, конечно, измениться сразу не смогла.

* * *

В Киеве творились непонятные дела. Князь Владимир в Корсуни женился, а еще крестился. Для многих чудно, привез себе Владимир не красавицу, каких у него много, а невзрачную худую ромейку. Правда, говорили, что она императорская сестра. Русичам что император, что печенежский князь, все одно, если бы вдруг Владимир не начал по воле новой княгини жить! И без ромейки у него жен хватало. Всех вдруг объявил себе не нужными, только не стал, как когда-то Ждану, никуда отдавать, просто оставил пока каждую в своей вотчине. Зато тех, какие по шатрам жили, действительно раздавал налево и направо, каждому желающему боярину. Таких нашлось много, девки у князя красивые. Негош усомнился, мол, не себе бояре берут.

– А куда? – удивилась Ждана.

– А как тебя – за скотиной ухаживать. Или того хуже, вон степнякам для торга продадут.

Ждана ахнула, прижав руки к груди. Только теперь она поняла, какой участи избежала. А уж брату с его другом была благодарна за спасение выше всякой меры. Негош однажды даже попенял ей:

– Ты чего благодаришь-то всякий час? Как мы могли тебя в беде оставить?

Владимир изумился, узнав, что грекиня Наталья живет в Предславине у Рогнеды. Если Наталью он еще мог понять, грекиня тиха и может жить у кого угодно, то про Рогнеду такого подумать не мог. Столько лет и слышать не хотела о грекине, а тут подружилась… Но говорить с женами об их судьбе надо, и он решил поехать в Предславино сам. Ярослав попросился с ним к матери. Владимир чуть подозрительно смотрел на сына, уже знал, что тот часто бывает в Предславине и даже подолгу живет. На вопрос, зачем ездит, мальчик спокойно ответил:

– Грамоте учусь.

– Чему? – изумился князь. Что-то он не слышал, чтоб Рогнеда знала грамоту. Но Ярослав пояснил:

– Меня Наталья грамоте учит. Она еще из монастыря знает.

Владимир мысленно ахнул, Рогнеда оказалась большей умницей, чем он ожидал. Пока муж бегал по ромеям и женился, она заботилась о сыне.

Но это не последнее, что поразило князя. Он слышал, что Рогнеда в Изяславле все обустроила со смыслом, видел, что она и в Киеве не может пройти мимо валяющегося без присмотра колеса от телеги. Но в ее хозяйственность все же плохо верилось. В Предславино он понял, что сомневался зря. За несколько месяцев Рогнеда твердой рукой навела порядок, это чувствовалось во всем: в том, как челядь бросилась обихаживать княжьего коня, в том, как вычищены дорожки к крыльцу, как все на своем месте во дворе…

В Предславино действительно жили обе жены. Они не удивились приезду мужа и радости не выказали. Даже Рогнеда после примирения стремившаяся при случае сразу заполучить мужа в свою ложницу. Так встретили бы любого старшего родственника, доброжелательно, но спокойно. Князь заметил как-то по-новому блестевшие глаза Рогнеды, точно жена знала про него что-то недоступное ему самому.

Пока Владимир гадал, чем такое поведение жен вызвано, Рогнеда велела принести младшую дочь Предславу. Малышка уже ходила своими ножками и в отличие от Ярослава не хромала. За эту легкую хромоту Владимир почему-то недолюбливал сына, впрочем, взаимно. Но и Предслава тоже не пошла на руки к отцу, надула по-детски пухлые губки, насупилась и вдруг заревела во все горло, потянув ручонки к брату Ярославу. Княжич не знал, что делать, пришлось отцу отодвинуться, чтобы тот смог взять сестренку. Девочка, видно, отличалась крепким здоровьем: брат едва удерживал ее на руках. Рогнеда поспешила забрать ребенка себе. Успокоив, передала подошедшей мамке, отправила из ложницы и сына.

Владимир, глубоко вздохнув, начал свою трудную речь:

– Я ведь отныне крещен, принял веру и закон христианский…

Рогнеда, с легкой жалостью глядя на мужа, вдруг подбодрила его:

– Ведаем про то, князь…

– Подобает мне одну жену иметь, ту, которую взял в христианстве. Потому изберите себе из бояр моих самых достойных, сочетаю вас с ними… – сказал, как в воду холодную бросился. Это очень трудно – говорить любимым прежде женщинам, что бросает их. Чтоб подбодрить, добавил: – Мальфрид уже выбрала… – И тут же подумал, что зря он про Мальфрид, Рогнеда ее и так терпеть не могла, что теперь скажет?

К его изумлению, гордая княгиня не разозлилась, даже не возмутилась, только чуть грустно улыбнулась:

– Побывав царицей, не хочу стать рабой ни земного царя, ни князя. Стану Христовой невестой, восприму ангельский образ.

Чего угодно мог ожидать от своей неугомонной жены князь, только не решения уйти в монастырь! Он растерянно оглянулся. Наталья встала рядом с подругой:

– Я тоже, князь. Дозволь удалиться?

К Рогнеде, забыв про свою хромоту, от двери метнулся так никуда и не ушедший Ярослав:

– Мамо! А мы как же?

Рогнеда обняла сына, прижала к себе.

– Только об одном просим, князь. Детей ромейке не отдавай, пусть свои русские воспитают и на русском с ними говорят.

Такой просьбе Владимир отказать не смог. Ярослава воспитывал воевода Блуд, а к младшим приставили тоже киевлян и никакому греческому языку долго не учили.

Две бывшие жены князя стали боярынями, две другие – самые гордые – предпочли монастырские кельи. Рогнеда в монастыре стала Анастасией и прожила еще десять лет, отмаливая свои и княжьи грехи.

* * *

Обитель мала, всего пять монахинь да столько же послушниц. Его двор не строили специально для монастыря, выкупили терем у возвращавшегося в Византию грека. Сам терем не совсем по-киевски построен. Но монахиням это не помеха, привыкли и живут. Рогнеда разглядывала темные от дождя бревна невысокого тына, небольшой, заросший травой двор. Сюда бы ее изяславльскую челядь, быстро бы все ненужное выдернули и песком присыпали, чтобы не чавкала под ногами противная грязь. Этот взгляд княгини заметила встретившая монахиня, кивнула на заваленный всяким скарбом угол двора:

– От прежнего хозяина осталось, куда девать и не ведаем. Пойдем, к матушке проведу.

Рогнеда также исподтишка разглядывала и внутри, совсем не из страха перед тем, где будет жить, а хозяйским взглядом, к какому привыкла за годы, проведенные в ссылке.

Нельзя сказать, чтоб игуменья маленького женского монастыря матушка Ирина обрадовалась известию, что бывшая княгиня Рогнеда желает принять постриг. Мало верилось, что горячая, беспокойная княгиня станет настоящей монахиней. Но, подумав, настоятельница решила предложить пока простое послушание, чтоб подготовилась.

Увидев княгиню, быстрым шагом вошедшую в скромную трапезную, настоятельница едва сдержала грустную улыбку, ну куда же такой женщине, полной сил и любви к мирской жизни, надевать монашескую схиму? Рогнеда внимательно присмотрелась к лицу настоятельницы:

– Что, матушка Ирина, я тебе не нравлюсь?

Та замахала руками:

– Что ты, княгиня, что ты! Хороша, право, всем хороша!

Княгиня кивнула:

– Мыслишь о том, что монашеский облик не по мне? Не суди по виду, не все так просто…

Что-то было такое в голосе Рогнеды, что настоятельница осторожно пригласила для беседы к себе в келью. Поняла, что не назло князю или из строптивости пришла к ней княгиня.

– Почему решила заточить себя в наших стенах? У тебя дети, им мать нужна, – Ирина постаралась, чтобы ее голос звучал как можно мягче.

– Дети? – задумчиво протянула Рогнеда. – Сыновья взрослые уже, им отец нужнее, чем мать, и у дочери век близь матери недолог, немного времени пройдет, выпорхнет из родительского гнезда. – Решительно вскинула голову: – Без меня вырастят!

Оставался важный вопрос: зачем?

– Князь предложил снова замуж выйти. За кого-нибудь из его бояр, – княгиня невесело усмехнулась.

– Ну, может, так и лучше?

– Нет. Я как решилась постриг принять, сразу на душе просветлело. Много лет во грехе жила, да и князь рядом тоже.

Настоятельница видела, как тяжело говорить о своих бедах гордой женщине, потому не перебивала, не подгоняла, давала самой Рогнеде решать, что и как сказать, а о чем промолчать. Уже поняла, что княгиня останется в монастыре, если не монахиней, то хоть послушницей, еще будет время обо всем расспросить.

– О новом замужестве и не мыслю, хочу в совершенных грехах покаяться, отмолить какие можно. И свои, и княжьи… Можно? – и с такой просьбой, с такой надеждой смотрели на Ирину глаза Рогнеды, что та кивнула:

– Конечно, конечно сможешь. Раскаянье грешивших, но осознавших свой грех, во сто крат дороже, чем моление праведниц.

Глядя в огромные, блестевшие слезами глаза княгини, настоятельница вдруг положила руку ей на голову, а надменная Рогнеда прижалась к ней, как маленькая девочка к матери, и зарыдала в голос. Выплакавшись вволю и основательно намочив одеяние настоятельницы, княгиня наконец отерла слезы и снова подняла глаза на Ирину:

– Прости, матушка, мои слезы. – Хлюпая носом, добавила: – Поплакала, и на душе легче стало.

Ирина с улыбкой кивнула:

– Это хорошие слезы, после них душа чище становится. Оставайся пока здесь, решишь насовсем – постриг примешь, а нет – так вернешься к детям.

Рогнеда не возражала. С этого дня началась ее монастырская жизнь. Матушка Ирина сразу объяснила, что никаких поблажек не будет, наравне со всеми есть, пить, спать и, главное, работать. Понятно, что княгиня не умеет многого, что для остальных не новость, например, варить пищу, но сестры приняли ее хорошо, не смеялись, учили, помогали. Впервые Рогнеда была не одна, не над, а рядом со всеми. Гордая, почти надменная княгиня всегда ставила себя выше остальных, просить помощи ей и в голову не приходило, тем более у женщин! Даже в сгоревшем Изяславле, работая наравне с остальными, засучив рукава, она была хозяйкой, то есть на голову выше остальных. А здесь ей помогали, причем, по-доброму, терпеливо и ласково, действительно как сестре. От этого очень часто хотелось плакать, точно все слезы, которые Рогнеде полагались еще с детских лет, долго копились и теперь просились наружу.

Постепенно она привыкла к простой человеческой заботе, взаимной помощи и совсем забыла о том, что она княгиня, хотя и бывшая, а окружающие ее сестры много ниже по происхождению. Осознав это однажды, Рогнеда поразилась самой себе, теперь княжеская власть казалась такой далекой, такой неважной, а жизнь в тереме пустой суетой. Но, главное – она молилась, каждый день истово просила бога о прощении. Невольно услышав одну из ее молитв, настоятельница Ирина ахнула – неужто Рогнеда действительно пришла в монастырь, чтобы отмолить мужнины грехи? Пришло время поговорить и об этом, женщина явно не собиралась возвращаться в мир, твердо решив принять постриг.

– Дочь моя, ты уже четвертый месяц с нами в монастыре. Как тебе живется?

– Хорошо, – улыбнулась Рогнеда.

Настоятельница обратила внимание на то, как светятся глаза княгини, бывшей княгини.

– Привыкла?

– И не мыслю себе другой жизни.

– О чем Бога ежедневно и еженощно молишь?

Рогнеда опустила голову:

– О прощении князя Владимира за вольные и невольные прегрешения.

– Почему о нем, а не о себе? Сама-то не безгрешна…

– Грешна, матушка. Да только мне за князя помолиться прежде нужно. Он сам не сможет!

– Почему же не сможет? Он тоже христианин.

Княгиня мотнула головой:

– Не сможет, его грехи простыми молитвами не отмолишь…

– Хорошо, – вздохнула настоятельница. – А про себя что решила?

– Так я давно решила, еще как сюда пришла, – с надеждой вскинула на нее глаза Рогнеда.

– Постриг примешь? – сурово сдвинула брови Ирина.

– Если можно…

– А если жизнь монашеская тяжелее окажется, чем до сих пор послушническая была?

– Не возропщу, все приму.

– Быть по сему, – твердо произнесла настоятельница.

* * *

Жена тяжела, а ему очень хотелось женской ласки. Даже обретя новое христианское имя, норов враз не изменишь. Владимир боролся с собой, смирял мужскую плоть, призывая на помощь душевные силы. Раньше давно бы взял себе женщину, а сейчас терпел.

Глядя на ходившую уточкой Анну, которая носила первого ребенка, Владимир вспоминал Рогнеду. Из всех своих прежних жен он вспоминал только одну, самую горячую и самую непокорную, больше всех державшуюся за него и меньше всех подвластную.

Говорят, что материнство красит любую женщину. Оказалось – не всегда. И без того бесцветная Анна, будучи тяжела, покрылась множеством темно-желтых пятен, у нее редели волосы и выпадали зубы, скоро совсем не останется. Правда, глаза оставались такими же глубокими и лучистыми, глядя в которые забывалось о редких белесых ресницах. И все же князь сравнивал жену с полочанкой. Рогнеда, даже родив шестерых детей, не потеряла ни волоска и каждый раз ходила, гордо неся и свой живот, и свою голову. Но в Анне было то, чего так не хватало Владимиру в Рогнеде – способность уступать, прощать. Тихий голос, тихий говор, тихая стать… В ней удивительно уживались гордость, даже высокомерие порфирородной царевны с готовностью покориться. Рогнеду всегда надо было брать заново, но почему-то именно этого вдруг стало не хватать князю.

И Владимир решил навестить Рогнеду. В монастыре ее звали Анастасией. Подъезжая к скромному монастырскому двору, он размышлял, как выдерживает своенравная Рогнеда строгий устав, как подчиняется жестким правилам?

Богатством убранство монастыря не отличалось. За невысокой, неладно скроенной оградой стояла всего одна постройка. Даже не терем, скорее большая изба. Подслеповатые окошки затянуты бычьим пузырем, на крыше старый тес. Зато наличники и причелины резные, резаны с любовью. Видно, старался человек, душу вкладывал. Небольшое крыльцо тоже украшено резьбой. В трапезной, где его попросили подождать, грубо сколоченные деревянные столы и такие же лавки и скамьи. Из остального только иконы. На окнах чистые опрятные завески, приглядевшись, Владимир понял, что скрывают плохо сделанные окна. Пол старательно выскоблен и натерт глиной. Откуда-то вкусно пахло свежеприготовленной едой. Остальное князь разглядеть не успел, вошла настоятельница монастыря монахиня Ирина.

Выслушав князя, спокойно кивнула:

– Монахиня Анастасия на работах, но велю позвать. Только не сюда, у нас скоро трапеза, а к ней в келью. Пойдем, князь, провожу.

Монастырь был совсем мал, келий оказалось не больше пяти, каждая на двоих. Все располагались тесно в ряд вдоль одной стены прохода, по другой двери всего три. Одна в трапезную, из которой только что вышли, через открытую вторую видно скромное убранство общей комнаты, а третья, наверное, тоже была чьей-то кельей. Может, самой Ирины.

Настоятельница подозвала к себе молодую монахиню, что-то тихо сказала ей и кивнула Владимиру на одну из дверей:

– Вот келья Анастасии. Подожди там, князь, она сейчас придет.

Владимир не знал, что станет говорить бывшей жене, как вообще посмотрит на Рогнеду, потому стоял, даже не разглядывая ничего вокруг. Ждал недолго. Она вошла в келью и чуть склонила голову в знак приветствия:

– Будь здраве, князь…

Владимир обернулся на такой знакомый и одновременно незнакомый голос. Сердце сжало так, что впору садиться, чтоб не упасть. Перед ним стояла Женщина. Рогнеда всегда была красавицей, но сейчас в ней многое изменилось к лучшему. Роскошные золотистые волосы забраны под темный плат, подчеркивающий белизну спокойного лица. От этого линии словно стали чище. Исчезла суетность, разгладилась тревожная складка на переносице, глаза засветились внутренним светом. Темное монашеское одеяние ничуть не портило и не скрывало красоту Рогнеды, напротив, подчеркивало ее. Только теперь броскую красоту земной женщины заменила красота небесная, точно льющаяся изнутри. И глубоким глазам порфирородной византийки Анны было очень далеко до глубины глаз бывшей язычницы Рогнеды! Князь не знал, что сказать, не в силах отвести взор от лица своей бывшей жены. Та спросила сама:

– Как дети? Что Ярослав, Всеволод, Предслава?

Об Изяславе спрашивать не стала, помнила, что князь не любит старшего сына. Могла бы и об остальных не спрашивать, часто получала весточки о них и даже от них. Ярослав умел писать, а Рогнеда, став Анастасией, научилась читать. Владимир пробурчал что-то мало понятное. Прежняя Рогнеда уже бы взвилась, а новая спокойно улыбнулась, повела рукой на лавку, призывая сесть.

Скромная, почти убогая обстановка кельи, казалось, совсем не смущала ее хозяйку. Две узкие лавки для сна, никаких меховых накидок, которые так любила Рогнеда, никакого излишества. Простая лавка для сиденья, в углу иконы. И все, точно не здесь живет женщина, имевшая множество золотых украшений, отменных мехов, массу челяди, всегда готовой услужить…

Рогнеда все также со скромным спокойствием наблюдала за тем, как оглядывается князь, не торопя его. Тому стало чуть стыдно.

– Как ты тут?

– Я? – удивилась Рогнеда хрипоте его голоса. – Как все.

– Я велю, чтоб тебе дали лучшую келью! – он хотел пообещать еще что-то, но не успел, бывшая жена отрицательно покачала головой:

– Зачем? Я не гонюсь за земным благом. Дороже душевное спокойствие. А кельи у всех одинаковые, везде по двое…

И была в ее словах и голосе такая правда, что Владимир понял – никогда ни ему, ни рожденной в христианстве Анне такого не достичь. Все тревоги последних дней отошли куда-то далеко-далеко, все забылось перед этой мудрой и по-прежнему красивой женщиной. Владимир отчетливо осознал, что, потеряв Рогнеду, он потерял самое лучшее в своей жизни. Если бы сейчас можно было просто взять ее руки в свои, прижать к груди, глядеть и глядеть в серые с голубым отливом глаза… Наверное, он многое отдал бы за то, чтобы вернуть эту женщину себе в жены. Шальная мысль только успела мелькнуть в голове князя, а Рогнеда уже на нее ответила:

– Как живешь с новой женой, князь? Здорова ли княгиня Анна?

Спросила по-доброму, участливо и этим провела черту, отрезала его с супругой от себя. Или себя от него?

– Благодарствую…

– Я слышала, княгиня тяжела? Наследник будет?

– Наследник? – удивился Владимир не столько вопросу, сколько тому, что Рогнеде известны их дела в Киеве. – Нет, наследник Вышеслав, он старший. Потом твои… наши с тобой дети.

Рогнеда покачала головой:

– Им это не нужно. Изяслав на киевский стол не зарится, Полоцка хватит. А Ярослава посади куда подальше от Киева, как повзрослеет. Не дивись, князь, что все про твои дела знаю. Только вчера воевода Волчий Хвост проезжал, заходил, все пересказал про детей. И Ярослав весточки шлет при каждой возможности.

Она не стала скрывать, что переписывается с сыном, не сможет князь запретить ему писать матери.

– А ты читать умеешь ли?

– Научилась… Многому научилась.

Рогнеда не стала рассказывать, что каждый день молит бога о прощении его, Владимира, за вольные и невольные прегрешения, особо за убийства невинных душ, брата, родственников… Ни к чему это князю знать.

– Я благодарна тебе, князь, что ты меня оставил. И в первый раз, и во второй. Благодарна Наталье, что советовала в монастырь уйти. Здесь познала душевный лад, покаялась в совершенном не по божьему закону, душу очистила…

– Рогнеда…

– Я Анастасия! Рогнеда умерла в тот день, когда я шагнула в эти стены. – Глаза женщины смотрели строго, но по-прежнему с добротой и участием. Владимир понял, что Рогнеда теперь такова, что с ней не сравнятся ни он сам, ни Анна. Она смогла, она сумела… И он со своими суетными мирскими делами и желаниями ей не нужен. Впервые за много лет Владимир не нужен Рогнеде!

От монастыря князь отправился не на княжий двор, а на берег Днепра. Сошел с коня, отдав поводья подскочившему гридю, и остановился, глядя на торг, гудящий внизу точно улей. Многолюден и разноязычен торг. Стоит вскрыться рекам, как вслед за последними льдинами сюда прибывают гости из разных земель. Есть и те, кто лучше конями едут, для таких зима самое время. И свои русичи тоже многие в Киев приезжают и приплывают торговать. Есть Руси чем гордиться, есть что показать.

Торг жил своей жизнью, сновали люди, потом среди обжорных рядов, видно, поймали какого-то воришку, раздались крики: «Держи вора!» Снова слились в один немолчный шум. И никому нет дела до князей и их бывших жен. Владимир вздохнул: если Анна не появится со своей разодетой свитой, и не вспомнят, что есть такая. Говорят, что женщина подобна мягкой глине, из нее можно лепить что хочешь. Неправда, Рогнеда не глина – кремень, из нее ничего не слепишь! И остальные тоже какие были, такими и остались. И Анна столько времени в Киеве живет, а все одно – чужая. Нужна только своим ближним боярыням. При одном воспоминании о свите княгини поморщился – Анна развела вокруг себя несметное количество приживалок. Не в том беда, что едят и пьют, пусть себе, князь не жаден. Беда, что сплетничают, только и слышно: «Шу-шу-шу…» Одна на другую наушничают, за спиной худыми словами обзывают. Но в глаза улыбаются, точно близкие подруги. Сама княгиня тоже стала другой, почувствовала силу, принялась наводить свои порядки. Князь не противился, пока это не касалось его дел и его порядка. Но первая же попытка жены прекратить пиры с дружиной или хотя бы отделить родовитых дружинников от остальных привела к тому, что князь, сверкнув глазами, объявил:

– То мое дело! Не хочешь видеть моих дружинников, я тебя не неволю! Может, ты и меня, робичича, стесняешься?!

Анна смутилась, покраснела, что с ней бывало редко, засуетилась. С тех пор уговор: сама живи как знаешь, а в дела князя не лезь. Она не мешала, но и его в свои шушуканья с боярынями не пускала. Князь не обращал внимания, хотя не понимал, почему жена такая разная, точно это два человека. Перед ним, особенно стоило прикрикнуть, становилась мягче травы-муравы, а за его спиной норов всем кажет.

А еще не любит пасынков. И братья императоры тоже сначала требовали, чтобы не только жен со двора погнал, но и детей заботы лишил. На такое князь пойти не мог, да и не хотел. Сыновей, пусть и в грехе рожденных, он в обиду не даст! Но княгиня часто наушничала то о том, то о другом. Особо доставалось дочерям, а больше всех маленькой Предславе, отличавшейся непокорным норовом с самого рождения. Гордячка Рогнеда не делала различия между своими детьми и чужими, их матерей могла ненавидеть, но детей нет. Если б Святополк после ее возвращения сам не отказался от опеки, назвала бы сыном. А Анна хоть и добрая, но никого признавать не желает, мачеха и мачеха. От этого муторно на душе, точно виноват перед детьми, очень виноват. Может, так и есть?

А еще коробило, что княгиня не спешит учить русский язык. Как собирается править-то? Пока выручает то, что многие вокруг хорошо понимают греческий, всегда найдется кому объяснить, если непонятно.

Дома он поинтересовался у воеводы, давно ли тот видел Рогнеду. Волчий Хвост чуть пожал плечами:

– На днях, князь. Она, слава богу, во здравии…

– Знаю. А часто ли ездишь туда?

Воевода не скрывал:

– Два раза был, мимо проезжая, завез весточки про детей. Худо ли, Владимир?

Тот мотнул головой:

– Нет, не худо. Можешь ездить чаще.

– Ей не надобно. Она другая стала, князь, совсем другая.

Владимир вздохнул, соглашаясь:

– Сам видел.

– А красивая-я… – не выдержал Волчий Хвост. – Еще лучше, чем всегда была, верно, князь?

И снова Владимир согласно кивнул, не замечая пристального взгляда жены, внимательно слушавшей их беседу. Анну полоснули по сердцу ревность и досада. Зачем Владимир ездил повидаться с бывшей женой? Княгиня не раз слышала разговоры сторонних о красоте и разумности Рогнеды и радовалась тому, что бывшая жена князя в монастыре. Так ведь нет, и оттуда мужа достала! Попытка поговорить с Владимиром привела к их первой размолвке. Князь рассердился:

– Я ей не нужен!

Анна осторожно спросила:

– А если б был нужен?..

Вопрос остался без ответа. Княгиня поняла, что муж не ответил не потому, что не слышал, а потому, что сам не знал ответ. Или знал, но боялся его? Скорее второе. И Анна, промаявшись без сна почти до утра, вдруг собралась в монастырь втайне от Владимира. Это нетрудно, князь под предлогом дел в дружине снова куда-то ускакал. И вообще он старался не досаждать тяжелой уже жене.

Намерению княгини вдруг посетить маленький Спасский монастырь очень подивился ее духовник, но взялся сопровождать. Когда понял, к кому едет Анна, запереживал:

– Нужно ли ехать, княгиня? К чему видеть женщину, которая может плохо повлиять на будущего ребенка?

Но Анна знала, что должна ехать. Она не успокоится, пока не поймет, почему так держит Владимира эта брошенная женщина. Всю дорогу княгиня уговаривала сама себя, что Владимир просто пожалел мать своих детей и забудет о бывшей жене, как только у них родится собственный ребенок. Что та никому не нужна, завидует новой княгине, пытаясь все еще чем-то приворожить, вернуть мужа.

Рогнеда подивилась, что случилось в Киеве? То никто не вспоминал, то вдруг один за другим приезжают. Сказали, что это не князь.

– А кто?

Монахиня, пришедшая позвать, отрывая от работы, неопределенно пожала плечами. Анастасия шла в свою келью, гадая, кто бы мог быть. Если сын, то сестра Елена сказала бы. В келье ее ждали двое – дородный богато одетый мужчина, от которого в маленькой келье сразу стало тесно, и невысокая женщина. Рогнеда никогда не видела Анну, но по тому, что княгиня обеими руками придерживала круглый уже живот, поняла, кто перед ней. Чуть склонила голову:

– Здраве будьте, не знаю ваших имен.

– И ты здравствуй, – машинально ответил мужчина. Женщина молча переводила взгляд с него на Рогнеду. Та, сообразив, что княгиня, видно, говорит только по-своему, улыбнулась и повторила приветствие по-гречески, недаром столько времени проводила с грекиней Натальей. Гости подивились, но ответили. Анна русскую речь уже понимала хорошо, но сама еще не говорила.

Повисло непонятное молчание. Княгиня во все глаза смотрела на Рогнеду, она не ожидала, что женщина действительно настолько красива! Сравнивать с самой Анной и до беременности нельзя, а уж теперь, когда выпали два зуба и лицо покрылось темными пятнами, и подавно! Как же эта женщина умудрилась родить шестерых детей и не потерять красоты? Княгиня начала говорить по-гречески, но Рогнеда сокрушенно покачала головой, обращаясь к мужчине:

– Я не столь хорошо знаю ваш язык, чтобы понимать быструю речь.

Тот пояснил, что спрашивает Анна:

– К чему приезжать сюда князю Владимиру, если ты больше не жена ему?

Глаза Рогнеды не стали ни злыми, ни даже удивленными, напротив, она понимающе улыбнулась:

– Князь не приезжал ко мне, просто был рядом и заглянул сказать про детей… Он не бывает здесь, княгиня. Успокойте свою госпожу, – Рогнеда обратилась уже просто к мужчине, – она единственная жена своего князя, другой у него нет и не нужно. Я монахиня, ношу новое имя и забыла про князя.

Рогнеда скорее догадалась, чем поняла, что прошипела в ответ Анна:

– Зато он про тебя нет!

Снова сокрушенно покачав головой, монахиня со вздохом добавила:

– Ради спокойствия княгини я уйду в другой монастырь, подальше отсюда. Князь не узнает, где я.

Анна, выслушав пояснения спутника, вскочила, возмущенно залепетала и быстро вышла из кельи, метнув подолом по одеянию Рогнеды. Ее спутник перевел:

– Княгине не нужна твоя милость! Она сама может оказывать милость!

– Я не оказываю милости княгине. Если меня не будут вспоминать, я совсем забуду о княжьей семье! – Рогнеда корила себя за то, что потеряла спокойствие. В тот вечер она дольше обычного стояла перед иконой, молясь и прося совета. Что делать? Княгиня почувствовала не прошедший интерес мужа к бывшей жене, видно, сильно задело, если сама приехала в монастырь.

Настоятельница монастыря, мудрая старая монахиня Ирина, только головой покачала вслед отъезжающим. И чего не оставят в покое бедную женщину? Конечно, она помнила, что Анастасия бывшая княгиня, которую Владимир оставил, как и троих других после женитьбы на вот этой Анне. Но сама новая монахиня никогда не кляла бывшего мужа и старалась отмолить его, только ей ведомые грехи. Молилась истово, из чего Ирина сделала вывод, что князь весьма грешен. Чего еще надо новой княгине?

Когда на следующий день Анастасия вдруг стала просить перевести ее в другой монастырь как можно дальше от Киева, настоятельница только пожалела монахиню:

– Да куда ж я тебя переведу? На Руси женских монастырей не то что грибов в лесу. Разве что попроситься в Византию?

Анастасия вскинула на нее умоляющие глаза:

– Только не туда! – И уже тише пояснила: – От детей далече…

Ирина улыбнулась – мать есть мать, даже в монастыре не забудет о детях. И вдруг кивнула:

– Живи как жила, велю сказать, если кто снова приедет, что ты ушла в греческий монастырь. Бог простит мне эту маленькую ложь.

Наверное, бог простил. В следующий раз князь не смог повидаться с бывшей женой. Но однажды увидел в руках у Ярослава берестяное письмо и выхватил из рук:

– Кому? Матери?

Тот не смог солгать:

– Ей…

Владимир удивился:

– Она же у ромеев?

Ярослав, не знавший о монашеской хитрости, пожал плечами:

– Не-ет… Где была, там и есть…

Князь снова метнулся в монастырь. Теперь его нельзя не пустить. Рогнеда вышла поговорить уже не в келью, а в общую трапезную, начала сама:

– Князь, прошу, не езди сюда больше. Для спокойствия твоей жены. Не трави ей душу.

Владимир хрипло выдохнул:

– Я не могу без тебя… Вернись в мир, это можно, я спрашивал. Вернись ко мне.

Рогнеда смотрела на мужчину, которого так любила много лет, от которого родила шестерых детей и видела не ярко красные губы и синие глаза, как раньше, а лицо уставшего от житейских забот человека.

– Нет, князь, я изменилась, мне не нужна мирская суета.

Князь с надеждой возразил:

– Но ты же помнишь о детях, переписываешься с Ярославом.

Глаза Рогнеды улыбнулись:

– О детях да. Никакая мать не сможет забыть своих детей. Но не мир, в котором они живут. Я христова невеста, князь. Забудь меня.

Владимир шагнул к ней, попробовал взять за руки, привлечь к себе:

– Рогнеда, вернись! Ты нужна мне!

Рогнеда покачала головой:

– Нет больше Рогнеды, есть Анастасия. Я буду молиться за тебя, князь. Будь счастлив со своей женой…

Глядя вслед удалявшейся Рогнеде, Владимир едва не зарыдал, ему не хотелось верить, что потерял свою любовь навсегда. Странной была эта любовь. Сначала она унизила князя отказом, потом он жестоко отомстил, однако, полюбив непокорную княжну. Много раз делал ее счастливой, но гораздо больше – несчастной. Крестился сам, крестил ее с детьми, но тут же бросил ради другой, более знатной и высокородной. А теперь готов ползти на коленях, умоляя, чтоб вернулась, но поздно. Она смогла сделать то, чего не смог он даже женитьбой на высокородной Анне – Рогнеда очистила свою душу и не хочет пускать в нее бывшего мужа, чтобы не мутить эту чистоту. Князь вдруг хорошо понял, что ему действительно больше нет места в жизни этой женщины.

Когда в трапезную вошла настоятельница монастыря, князь уже оправился от тяжелых мыслей и со вздохом обещал:

– Я не стану больше досаждать Анастасии. Скажи, что нужно монастырю, велю все сделать.

На обратном пути он размышлял о странностях судьбы, хорошо понимая, что закончилась часть жизни, связанная с Рогнедой. Даже если ее сыновей князь объявит наследниками после себя, их мать никогда уже не вернется к своему бывшему мужу. В этом ее правда, в этом ее сила.

Но встретиться пришлось еще не раз.

* * *

Закончилась и еще одна часть его жизни – связанная с Добрыней. Дядя решил крестить Новгород по примеру племянника, и никакие убеждения, что кияне и новгородцы не одно и то же, не убеждали. Казалось, стоит только предложить ильменцам новую веру, и они сами пойдут в воды Волхова. В Новгороде давно христианская община, крещеных немало среди варягов, которые то и дело приходят на службу, среди купцов, что часто бывают в дальних странах, тем более в Византии, много среди самих новгородцев. Главный волхв Богомил Соловей крестить желающих не мешает, значит, не станет возражать и в этот раз.

– Чего ты боишься? Смотри, как кияне спокойно позволили высечь Перуна. И новгородцы смирятся. Там христиан немало.

Владимир вздыхал и думал, что Киев и Новгород – не одно и то же. Одно дело позволять крестить желающих, которых не так уж много, совсем другое враз лишиться старых богов и сменить волхвов на новых священников! Основательно поразмыслив над опасениями племянника, Добрыня вдруг позвал с собой… ростовчан. Князь дивился:

– Да ведь Ростов не крещен, в чем они тебе помощники?

Дядя ухмылялся в усы:

– Я же их не крестить новгородцев зову. Ростов под Новгородом ходит, но давно освободиться хочет. Обещаю, что, коли помогут ильменцев одолеть, станут сами по себе под Киевом ходить. Тебе с того хуже не будет, а мне помощь против новгородцев.

– Пойдут ли ростовчане с тобой? – сомневался Владимир.

– Пойдут. Я с Путятой уже говорил, он своих возьмет, мне хватит.

Пока шли к Новгороду, ильменцы уже прознали о заботе Добрыни. Загудело городское било, созывая новгородцев на вече. Тысяцкий Угоняй объявил о приближении Добрыни. Город ахнул, правитель вел против Новгорода ростовчан! Это было невиданно. Десять лет назад Добрыня выступил против волхвов, заставив Новгород признать главным Перуна против привычного Велеса. Тогда едва смирились горожане, не пошли против князя, поставили в Перыни истукан бога грозы. А Волоса оставили, как и кияне, на торге. Теперь вообще велит славянских богов рушить, идолов их сечь, рубить и в реке топить! Все ждали слова Богомила Соловья. Старец вышел вперед, сурово оглядел толпу, его негромкий голос в мертвой тишине звучал не тише набатного била:

– Не отдадим, как кияне, своих богов на поругание! Ни к чему нам цареградские крестители!

Хорошо зная укрепления города, Добрыня повел свою дружину со стороны Словенского конца. Услышав о том, Угоняй позвал жителей Торговой стороны уйти на противоположную к детинцу. Послушались немногие. Одним не верилось, что Добрыня, которого в Новгороде впервые назвали князем, пойдет против воли города. Другие просто боялись, что их дома пограбят без хозяев. Зато Угоняй со своими быстро разобрали часть Великого моста, чтобы Добрыне не перебраться на другую сторону. Такого в Новгороде не бывало…

Добрыня попытался уговорить ильменцев сдать город без боя, даже на разобранный мост пошел, кричал, чтоб одумались, не препятствовали его дружинникам. В ответ с той стороны ему казали кукиши и даже голый зад, насмехались. Добрыня сердился, топал ногой. Потом на порушенный мост вытащили два потока – камнеметные машины.

Солнце играло на воде множеством солнечных бликов, в мутной воде Волхова плескалась рыба. Далеко на берегу Ильменя переругивались рыбаки, чего-то не поделив. Немолчного гама торга сегодня не было, не до торговли, когда город пополам разделился.

На Торговой стороне увидели, как в поток заправляют большой камень. Стоявший рядом с Добрыней дружинник ахнул:

– Неужто метать станут?!

Стали. Первый камень сильно взял в сторону Людина конца и на мост не попал. Дружинник схватил Добрыню за руку:

– Пойдем, князь, отсюда. Не ровен час попадут…

Но Добрыня стоял неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Такого от новгородцев он не ожидал. С Неревской стороны полетел второй камень. Теперь не промахнулись, раздался страшный треск, и возле ног Добрыни провалились доски. Князь отшатнулся, потом бросился с моста поскорее. А сзади с хохотом кричали, что его дом уже порушили, а родню побили. Крик заставил Добрыню снова замереть. Дом порушили?! Родню побили?! Какие после того уговоры?!

Путята, завидев Добрыню, все понял и без слов. Теперь участь той стороны была решена, Добрыня надругательства не простит! Только напасть надо хитро, чтоб своих всех не положить, ведь что на Неревском конце, что на Людином с оружием против встанет каждый.

* * *

Жить спокойно Рогнеде не удалось и в монастыре. Даже матушка Ирина подивилась, что за судьба такая? Если что-то случалось, там обязательно оказывалась инокиня Анастасия.

Рогнеда показала себя, когда возили на торг запасы и рукоделие, сделанные монахинями. Все тот же тщедушный мужичок Ефим по прозвищу Косой, потому как его глаза смотрели в разные стороны, с помощью сестер погрузил в сани большую бочку с солеными огурцами, которые всегда удавались монахиням, а потому пользовались спросом, и широко перекрестился:

– Ну, с богом!

На торг кроме Рогнеды отправились еще две инокини. Рогнеда не торговала, но считала деньги. Собственно, долго сидеть им не пришлось: вышитые платы разобрали в одночасье, больно хороши, а огурцы здоровенный детина, отчего-то сначала долго стоявший безмолвно, запросил все сразу. Только вот был он без лошади, потому просил везти все прямо к себе на двор, немало приплатив за саму бочку и за доставку. Рогнеде очень не понравилась необходимость ехать куда-то, да еще и за этим бугаем. Она давно приметила недобрый взгляд мужика, одетого в огромный тулуп. Из-под шапки, надвинутой почти на нос, так и зыркали маленькие, поросячьи глазки, нечесаная бородища торчала лопатой, а на его ладони запросто мог уместиться полугодовалый ребенок. Почему-то подумалось, что попадись кто в такую лапищу, шею свернет вмиг! Но распоряжавшуюся торгом Ефимию мужик не насторожил, ради доплаты она готова везти бочку не то что ему на двор, но и в Чернигов, если спросит.

Поехали. Дворы на узкой улице с обеих сторон отделены высокими тынами, за которыми надрывались собаки. Теперь не по себе стало и остальным монахиням. Косой Ефим щурился во все стороны, видно прикидывая, как будет выбираться обратно. Чуть успокоился, когда понял, что улица не тупиковая, проехать вперед все же можно. Почти в конце нее покупатель вдруг сунул пальцы в рот и свистнул так, что спокойная монастырская кобылка, ни разу за все время не прибавившая шагу, даже когда ее усиленно подгоняли, вдруг заржала и почти встала на дыбы. С трудом осадив лошадь, Ефим заворчал на детину:

– Ну чего ж ты так-то?.. Чего ж?..

Монахини смотрели не на лошадь, а на вышедших из ближайших ворот таких же здоровенных мужиков. Рогнеда вспомнила, как глазел на деньги, получаемые монахинями за рукоделие, тот, что купил огурцы, и нутром поняла, что никакие соленья им не нужны. Она стояла в санях, держась за бочку и оглядываясь. Путь вперед заступили вышедшие из ворот, сзади покупатель. Что делать? Кто-то из монахинь, уже осознавших, что дело худо, ойкнув, тихо сполз вниз. Кажется, это была Ефимия. Но сейчас не до нее: Рогнеда чуть подалась вперед, ее рука соскользнула и оказалась в бочке. Мгновенно сообразив, она вытащила три здоровенных огурца и один за другим… швырнула их в мужиков, преграждавших путь. Метнула ловко, потому как два попали, мужики выругались, одновременно схватившись за лица.

– Гони! – перепуганная кобыла рванула с места скорее от крика женщины, чем от кнута возницы, тем более что тот попросту повалился в сани рядом с бочкой.

Вслед за ними бросился опомнившийся лжепокупатель, но еще два огурца полетели теперь уже в него. Мимо шарахнувшихся из-под копыт мужиков они пронеслись достаточно быстро, но не достаточно для того, чтобы удрать от преследования совсем. Слишком узкая улица не давала лошади заметно прибавить шаг, а сзади уже догоняли, страшно ругаясь, тати. Ефим опомнился и схватил вожжи, а Рогнеда потребовала от своих подруг:

– Помогите!

Втроем они сумели перевернуть здоровенную бочку прямо под ноги мужикам. Мало того, что бочка перегородила собой улицу, так еще и огурцы рассыпались от одного тына до другого. Под страшную ругань преследователей удалось выскочить на соседнюю улочку, куда-то повернуть, потом еще…

Преследователей уже не было, но где они оказались сами, монахини не знали. Беспомощно крутил головой Ефим, кобыла и та нервно перебирала ногами, готовая в любой миг снова рвануть с места. Рогнеда пыталась вспомнить, сколько раз они поворачивали, едучи сюда, и сколько обратно. Зимний день короток, вот-вот начнет смеркаться, как тогда быть? Не то что ограбят, но и убьют, прежде надругавшись! Вдруг княгиня заметила знакомый тын с насаженным на него конским черепом. Только бы не увидели остальные, не то визга не оберешься! Косой собрался еще раз повернуть налево, но Рогнеда остановила его:

– Подожди. Нам нужно до конца этой улицы и там вниз к Подолу.

– С чего ты взяла?

– Езжай! – не могла же Рогнеда рассказывать, что бывала в этой части Киева у ворожеи. Старуха жила недалеко, когда-то княгиня ходила к ней по этой улочке, и сейчас вдруг осознала, какой опасности подвергалась, навещая такое беспокойное место.

В конце улицы действительно оказался спуск к Подолу, он был крутоватым, монахиням пришлось вылезать из саней и идти рядом, придерживая их, чтобы не скользили. Зато когда выбрались, не сговариваясь вздохнули с облегчением. Все же долго не могли прийти в себя. Как добрались до монастырских стен и не помнили. На следующий день с хохотом рассказывали о том, как Анастасия швыряла в татей солеными огурцами!

Сама Рогнеда раздумывала, почему вдруг оказалась совсем рядом с жилищем ворожеи, но ничего придумать не смогла.

* * *

Князю не до новгородцев. Его полностью поглотила новая забота – грады по границе со Степью. Владимир не мог забыть полностью вырубленную весь в северской земле. Война с печенегами не прекращается ни на день. Их сколько ни бей, все одно – налезают и налезают на крайние веси. Как все защитить, сидя в Киеве? И росли грады по Остру и Трубежу, по Суле и другим рекам. Городилась Русь от степняков не Змиевыми валами, какие давным-давно предки поставили, а множеством крепостей. От одной до другой недалече, чтоб дымный сигнал увидеть могли, чтоб летела весть о подходе набежников быстрее стрелы и до соседнего града, и до князя в Киеве.

Пусть не всегда удавалось сообщить вовремя, не всегда князь был в нужное время в Киеве, не всегда успевал подсобить. Но новые грады все равно уже стояли заслоном на пути степняков. В них набирали воев со всех земель. Не одним же полянам да северянам край земли русской защищать, не то скоро их совсем не останется. Вот и насаживал князь в порубежные грады кривичей и дреговичей, древлян и уличей, тиверцев и волынян, ильменцев и вятичей… всех. Все перемешивались меж собой, забывая и свои родовые обычаи, и родовых богов. Дружину Владимир крестил. Эту подсказку когда-то сказал Добрыня:

– Крести всех, легче объединить будет.

Все оказалось не так просто, неохотно отдавали племена своих лучших молодых парней в дружину, кому же хочется лишаться сильных и крепких, от кого тогда детей рожать? Особенно доставалось Новгороду, с города князь и дань брал в две тысячи гривен, как обычно, и варягов переманивал нещадно, и новгородцев забирал в дружину тоже. Но и другим было не легче. Даже вятичам, какие уж совсем далече по лесам сидели.

Если от Киева идти на утреннее солнышко, придешь через земли северян к булгарам. Если на полуночь, тогда в словенский Плесков. Если же взять как раз между ними, то окажешься в вятичских лесах. На полудень от стольного града Степь подступает к самым землян полян, а в ней испокон века одна беда – набежники, оттуда приходили разные, теперь вот печенеги. Сколь ни воевали их русские князья, степнякам ровно счету нет, накатывают, как волны в дурную погоду на берег. И откуда только берутся? Жизнь в Киеве всегда беспокойная, того и жди беды от Степи. И у новоградцев близь Ильменя тоже неспокойно, давно ли перестали с Варяжского моря свои тати ходить? Богатый город Новоград, а богатство всегда чужаков привлекало.

Лучше всего у радимичей да вятичей, сидят в лесах богатых и дичиной, и другим богатством, Мать-Земля да лес всегда прокормят, дадут скоры достаточно, чтоб от набежников откупиться. Борти богатые, железо в болотинах есть, люди научились брать у леса все, что нужно. А что живут от остальных за лесным заслоном, так то хорошо, меньше желающих поживиться. И самих никуда не тянет.

А куда идти? Сивер загородился непроходимыми чащами, стылыми реками, глубокими снегами по полгода. Весной видят вятичи, что летят туда утки, тянутся гусиные косяки, многие другие птицы, чтобы осенью вернуться обратно, да только мало верится, что на стылом сивере жить хорошо можно. Полудень занят проклятыми степняками, от них только беды и жди. На заход солнышка живут свои же радимичи…

* * *

Снег, как всегда, сначала сошел на пригорках и открытых солнцу местах, потом потек ручейками из больших сугробов, а потом и вовсе расплылся огромными лужами. Ярослав дивился: казалось бы, одни и те же лужи, но настолько разные осенью и весной! Осенью, особенно поздней, когда вот-вот скует все вокруг морозом, а ветер без устали треплет последние сиротливые листочки на деревьях, и лужи темные, грязные. Весной, даже если холодно, по утрам на мелких лужицах лед и ветер студеный, все равно весело. С чего бы? Блуд на такие вопросы смеялся, называя мальчика выдумщиком. Какая разница, какие на дворе лужи – скучные или веселые, все одно – вода и вода, холодная и мокрая, другой не бывает.

Князя Владимира не было в Киеве, уехал смотреть новый строящийся град – Белгород. Ярослав просился с ним, но отец старался избегать сына, да и пока рядом со Степью опасно. Зато княжич поехал проведать мать. На сей раз его сопровождал Блуд. Кормилец давненько не видел бывшую княгиню, слышал, что хороша, что сильно изменилась, но почему-то боялся встречи с ней.

На монастырском дворе Блуд осторожно огляделся, он не мог представить, как живут столько женщин, собранных вместе не властной рукой мужа-кормильца, а сами по себе. Казалось, без мужниного надзора обязательно должны ссориться, драть друг дружке волосы… Но на дворе было тихо, несколько женщин что-то делали в одном конце двора, две другие ближе к воротам складывали в поленицу дрова, еще одна несла две бадейки воды. Ярославу, видно, был привычен этот уклад жизни и вид двора, сразу направился к темным силуэтам вдали. Блуд кряхтя потопал за ним.

Кряхтел не столько из-за боли в спине, сколько от смущения, попросту не знал, как себя вести. Одно дело Ярослав, он сын, приходит часто, совсем другое Блуд, можно ли вообще являться сюда чужому? Но любопытство взяло верх, и Блуд исподтишка разглядывал двор. Сначала поразился порядку, все аккуратно сложено, дорожки посыпаны битым камнем, у крыльца вилы и два заступа, но не брошены, а прислонены. Во всем видна хозяйская рука. Блуд так загляделся на крыльцо, что чуть не налетел на женщину в темном одеянии. Остановил его смех:

– Блуд, ты ли это?

Боярин замер, уставившись на Рогнеду, как на видение:

– Рогнеда…

Та поправила:

– Анастасия. Как жив-здоров?

– Благодарствую…

Бывшая княгиня стояла с заступом в руках. Ярослав вдруг потянул его себе:

– Дай.

Мать отдала, княжич поспешил присоединиться к трем монахиням, перекапывавшим грядки чуть подальше. Видимо, и это было здесь привычным! Княжич копал, точно простой мальчишка! Но вспомнив, что заступ только что был в руках у самой Рогнеды, Блуд совсем запутался. Что, и она копала?! Словно поняв его невысказанный вопрос, та рассмеялась:

– Мы здесь все делаем сами.

Откуда Блуду знать, что возню с грядками затеяла беспокойная княгиня. Ее неугомонная натура никак не могла сидеть над рукоделием целыми днями, видя, как пропадает зря столько земли, и понимая, какие выгоды упускаются! Однажды Рогнеда принялась говорить матушке Ирине об упущенных выгодах, та вздохнула:

– Сама знаю, да столько времени руки до огорода не доходят.

– Благослови нас с сестрами заняться?

– Да тяжелый это труд.

– Ничего, с божьей помощью.

С божьей помощью монахини завели не только большой огород, теперь дававший почти все овощи к столу, но и корову, десяток овец, кур и теперь собирались посадить гусыню высиживать потомство. А еще в трапезной у окна встал ткацкий стан, и два других ждали своей очереди, чтобы разместиться в пристройке, которую спешно возводили для хозяйственных нужд. Монастырь обрастал большим хозяйством. Немалая заслуга в том была бывшей княгини. Помня свой изяславльский опыт, Рогнеда принялась за дело с княжеским размахом, иногда приходилось и осаживать, напоминая, что основное для монахинь все же моление, а не только послушание на дворе. Но игуменья Ирина видела, что затеянное Анастасией приносит немалый доход уже сейчас, а в будущем даст еще больший, потому не противилась, ведь деньги нужны прежде всего на постройку собственного храма, пока ходили в Десятинную, только мечтая о своем. Рос и сам монастырь, в новой постройке должны были разместиться еще пятеро новых послушниц, желающие уже приходили, пока помогали только днем, на ночь возвращаясь домой. Значит, нужны и новые кельи, новая трапезная, молельная…

Рогнеда блестела на Блуда глазами, радуясь его приходу. Тот вдруг вспомнил, как сначала не любила его молодая княгиня, пока он не стал кормильцем маленького увечного Ярослава. Много сил вложил в этого княжича боярин, много раз плакал от его требований Ярослав, а у самого Блуда сердце кровью обливалось, но кормилец заставлял и заставлял малыша вставать на ножки, пересиливая боль и страх. Страх перед болью был даже сильнее самой боли, а бороться с ним гораздо тяжелее. Как объяснить совсем маленькому человечку, что надо себя пересилить, чтобы справиться с увечьем? Где лаской, где силой, но Блуд сумел это сделать, Ярослав встал на ноги вопреки всем предсказаниям, он ходит, хотя и хромая, сидит в седле и бьется на мечах, пусть и не так споро, как братья. Но это пока, Блуд твердо знает, что воля у княжича уже есть, эта воля поможет ему стать сильнее братьев!

Вот это – душевная боль за хромого княжича – объединяло Блуда и княгиню сильнее всего. Рогнеда посмотрела на Ярослава, копавшего огород, и вдруг сжала запястье боярина:

– Спасибо тебе за сына! Если б не ты, сиднем сидел бы Ярослав…

На глаза Блуда навернулись слезы:

– Да что я… он сам молодец!

Княгиня склонилась чуть не до земли:

– Нет, твоя заслуга, что княжич ходит и в седле сидит. Мой материнский поклон тебе!

Блуд бросился поднимать Рогнеду:

– Что ты! Что ты! Полно!

А к ним уже спешила игуменья Ирина. Потом Блуда с Ярославом кормили монастырским обедом, поили чаем с медом и потчевали засахаренными яблочками. Боярина поразила простота обстановки, струганые столы и лавки, простая посуда, зато очень понравилась еда и душевность обращения. Незаметно пролетел целый день, им совсем не хотелось уходить. Монахини посмеивались над Ярославом, обещавшим завтра прийти и перекопать весь оставшийся огород, просили переговорить с князем, чтобы отдал им под покос землю, что за тыном до самой реки, рассказывали о своих планах завести не одну корову, а несколько…

Когда вышли из терема, на небе уже вовсю светили первые звездочки. Обе лошади стояли, спокойно жуя свое сено, откуда-то издалека доносился собачий лай, перекрикивались две бабы. Блуд подумал, что с удовольствием остался бы в монастыре и сам. Но надо было возвращаться, монахинь уже звали к вечерней службе, потому кормилец с княжичем попрощались с Рогнедой и остальными и потянули своих коней со двора. Уходить не хотелось не только людям, но и лошадям, те не слишком торопились за ворота.

– Ты часто у матери бываешь?

– Часто, – кивнул Ярослав.

– А Всеволод?

– Нет, он не любит. Там работать надо, мать не сидит без дела. Они все не сидят.

Блуд вспомнил порядок на дворе, сытную трапезу и общее довольствие и вдруг поинтересовался:

– Им кто помогает? Деньги откуда?

– А никто не помогает. Есть там один Ефим Косой, и все. А деньги зарабатывают. Рукоделием да вон урожаи растят. Что можно, делают сами, покупают мало, только свечи.

Княжич говорил, как взрослый человек. Хотя он и есть взрослый, в таком возрасте многие уж женятся. Но у княжича его беда с ногой заставила все делать позднее, раньше братьев только читать научился, остальные и вовсе не умеют. Изяслав всего на год старше, а слышно вовсю княжит в Изяславле, женился, скоро детки пойдут. Как-то сложится судьба этого княжича? Ярослав любимый сын у матери, по всему видно, он ближе Рогнеде. Разумен, даже чуть хитер, также как сама княгиня толков и деятелен, из него получился бы хороший князь, если бы… И в этой беде – хромоте – Рогнеда винит и себя, она таким сына родила!

Сама бывшая княгиня в тот вечер долго благодарила господа за то, что надоумил Владимира приставить к Ярославу именно Блуда. А ведь как сначала сопротивлялась сама! Рогнеда почти облегченно вздохнула: с таким наставником, как Блуд, Ярослав не пропадет! На сердце полегчало от того, что увидела – кормилец по-прежнему любит ее мальчика, готов жизнь за него отдать, поможет, чем сможет.

* * *

На княжьем дворе настоящий переполох, девки зачем-то гонялись за голубями. Немного понаблюдав, Мальфрид удовлетворенно улыбнулась и поспешила к своему возку. Пора уносить ноги, не то вернется князь, будет не слишком доволен. Бывшая княгиня при любой возможности навещала нынешнюю, точно и не держала никакой обиды на Анну за потерю мужа и своего положения. Вот и теперь, воспользовавшись тем, что ее боярин собрался в Киев, заторопилась вместе с ним. Мальфрид с первого дня взяла нового мужа в руки, терпел, потакал и делал все, что ни потребует.

Сейчас велела подождать в возке, пока сама поболтает с княгиней. Неуклюжий, толстый боярин Старой посопел, но возразить не посмел, тем паче что князя нет дома, а княгиня Анна его не слишком жаловала. Так и сидел в возке, обливаясь потом от желания вылезти размять ноги и еще от голода. Сама, небось, у княгини что вкусное ест, а его тут оставила. Сколько еще ждать? Мальфрид сидит у Анны подолгу.

На сей раз справилась удивительно быстро. Глядя на свою дражайшую супругу, идущую широким шагом к возку, Мотей Старой даже вздохнул: эх, милая, где ж ты была лет этак двадцать назад, когда он мог и на коня сесть, и девкам жару задать? Теперь вон толст до необъятности, неповоротлив и бессилен по ночам. А Мальфрид еще молода и горяча, потому молчит боярин, видя, как из ее ложницы тенью ускользает очередной рослый красавец.

Боярыня подошла к возку, поморщилась, убедившись, что за время ее отсутствия муж ни капли не похудел и по-прежнему занимает большую часть сиденья, оставляя ей слишком мало места, но подобрала подол и полезла пристраиваться рядом. Другого места все равно нет. Старой с удовольствием приобнял свою дражайшую супругу, делая вид, что попросту вжимается в стенку возка, освобождая для нее побольше пространства. Та не поверила, толкнула:

– Ну-ка, двинься еще!

Но двигаться и впрямь было некуда. Мальфрид вздохнула: надо все же потребовать сделать возок пошире, если хочет с ней ездить, а то так и ребра поломать недолго. Под предлогом излишнего веса Старого она уже давно не допускает мужа к себе на ложе. В первые ночи попробовала, потом долго охала, держась за ребра, здоровенное пузо боярина припечатывало ее так, что глаза лезли на лоб. Но Старой и не настаивал, для него уже давно главными стали мед и хороший кусок мяса. Легко найдя ему замену, Мальфрид перестала жаловаться на судьбу и теперь жила в свое удовольствие.

А доставлять себе удовольствие она умела не только по ночам и на ложе. Вот сейчас, мелочь, но приятная… Боярыня хихикнула от мысли о том, что последует за ее появлением на княжьем дворе. Старой, почувствовав, что радость Мальфрид неспроста, насторожился, ох, подведет его жена под неприятности!

– Чему радуешься-то?

Та оглянулась, дернула плечиком:

– Да так… Солнышко светит, птички поют…

Муж подозрительно вгляделся в довольное лицо боярыни:

– Птички и вчера пели.

– Вчера не так, – уже откровенно посмеивалась Мальфрид

– Ясно, – вздохнул супруг. Натворила что-то и довольна, как бы потом полной ложкой расхлебывать ее радость не пришлось. – Княгиню видела?

– Да.

– О чем говорили?

– Да ни о чем. – Мальфрид пожала плечами. Ты умный, но и я не дура, так я тебе и сказала! – Забота у нее, все лицо пятнышками весенними покрылось, конопатая твоя княгиня!

– А ты и рада! – фыркнул боярин. Если этому радуется дуреха-жена, то ладно, пусть себе…

А Мальфрид постаралась отвернуться, чтобы муж не заметил ехидную ухмылку, которую она едва сдерживала. Пакость явно удалась, только вот не посмотреть, что же теперь будет с княгиней?

Князь вернулся через два дня. Довольный увиденным – все же много построено, растут новые грады по границе со Степью, надежный заслон будет – он спешил поделиться этим с Анной. Не раз говорил жене о своей задумке, не раз почти хвастал крепостями, которые строит. Но Анна то и дело тяжела, потому недужна, ей все нельзя, даже поехать посмотреть не может. Когда в этот раз стоял, глядя на новые стены Белгорода, вспомнилось, как Рогнеда, будучи тяжелой двумя сыновьями, даже от киевлян отбивалась, не давая себя украсть. Анна слабее, ту, как хрупкую вещь, и трогать не смей, если она в тяжести. Берегут, холят, а дети все одно мрут, едва родившись. Правда, есть и выжившие, уже двое сыновей и дочь. Кто-то теперь будет?

Владимир спешил, хотелось погладить округлившийся живот жены, послушать, шевелится ли дите. Анна, как обычно, сидела, обложенная подушками. Князь только успел подумать, что зря она все время сидит, надо бы ходить побольше, но сказать ничего не успел, замерев от изумления. Лицо обернувшейся к нему княгини было красней вареного рака!

– Что?! – ахнул Владимир. – Что случилось?!

Губы Анны дрожали, она готова разреветься, но сдерживалась изо всех сил.

Оказалось, что княгиня, лицо которой каждую весну становилось конопатым, и ничто с этим не могло справиться, пожаловалась на свою беду заехавшей к ней Мальфрид. Боярыня быстро подсказала, мол, была конопатой в юности и сама, да избавлялась легко. Есть такое снадобье, лицо от него белое и нежное. Состав снадобья Мальфрид нашептала бедолаге на ушко, еще поболтала и уехала. Не успела она сесть в свой возок, как челядь уже собирала для княгини… голубиный помет!

– Что?! – изумился Владимир.

– Да-а… – все же залилась слезами Анна.

Остальное досказал князю лекарь, приехавший когда-то с ней из Царьграда. Снадобье составили и, не спросив его, сразу намазали княгиню, уж очень той хотелось к мужнину возвращению избавиться от многочисленных конопушек, делавших обличье совсем некрасивым.

– И что в том снадобье?

– Медовый взвар, мята, ромашка и голубиный помет.

Видя, что князь брезгливо скривился, лекарь развел руками:

– Это ничего, мы и яд иногда используем, но помета было слишком много, целый фунт!

– Сколько?! – ужаснулся Владимир. Представить, что на лицо княгини вымазали фунт голубиного помета, он просто не мог.

– Да, – снова сокрушился лекарь, – слишком много! Это вызвало покраснение лица, которое будет трудно убрать. Теперь княгине нельзя на солнце очень долго.

– Плевать на солнце, пусть в тереме сидит, все одно с такой рожей на люди не покажешься! Кто снадобью научил?

Анна, слышавшая слова князя, заревела в голос:

– Мальфрид…

– Сыскать и притащить сюда!

Справились быстро, Старой еще жил у своего родственника неподалеку от княжьего двора. Боярин, услышав, что его жену требуют к князю, посмотрел на красавицу долгим взглядом:

– Что ты натворила, когда была у княгини?

– Ничего… – скромность Мальфрид была явно напускной.

– Лучше скажи сразу, чтоб знал, откуда беды ждать! – Старой схватил жену за запястье.

Та выдернула руку, преувеличенно возмущаясь:

– Ничего я не натворила! Дала княгине совет, как от конопушек избавиться.

– И?.. – насторожился боярин.

Мальфрид делано пожала плечами:

– Откуда мне знать, что она напутала?

Боярин хотя и толст и ленив, но не глуп, сразу сообразил откуда ветер дует, усмехнулся:

– Сама беду на себя накликала, сама и выпутывайся.

Но, уже сажая в возок, все же поинтересовался:

– А чего насоветовала-то?

Губы Мальфрид дрогнули в усмешке помимо ее воли:

– Голубиным пометом мазать.

– Чем?! Сгорит ведь!

– Его в снадобье чуть надо было, может, много добавила?

Глядя в хитро блестящие глаза супруги, Старой покачал головой:

– Ты там-то не радуйся, не то все поймут.

– Не бойся, не дура! – огрызнулась боярыня.

Похожий разговор состоялся в княжьем тереме, Мальфрид повторила состав снадобья, честно-честно глядя в глаза князю, мол, медовый взвар, мята, ромашка и голубиный помет.

– Ты этим мазалась?

Бывшая княгиня скромно опустила глазки:

– Да, князь, в девичестве еще, чтобы лицо белее было…

– Целым фунтом помета?! – ахнул Владимир.

Глаза боярыни полезли на лоб:

– Каким фунтом?! Всего-то золотник нужно.

Князь рухнул на лавку, зайдясь от хохота. Лекарь из дальнего угла смотрел на него с недоумением. Вытирая слезы, Владимир махнул рукой византийцу:

– Поди сюда. Сколько княгиня помета взяла?

– Фунт… – осторожно протянул тот.

– А надо было? – повернулся к Мальфрид князь.

Та, с трудом сдерживая довольную улыбку, скромно протянула:

– Золотник только…

– Ах! – всплеснул руками лекарь. – Это же почти в десять раз разница!

С лица князя еще не сошла улыбка, но он все же поинтересовался:

– Ты кому состав говорила?

– Как кому?

– Ну, кому из боярынь рассказала, сколько чего надо?

– Да никому, – пожала плечами Мальфрид, – самой княгине на ушко и сказала, чтоб другие не слышали.

И снова терем потряс хохот князя. Он решил, что Анна сама увеличила количество помета, чтобы отбелить лицо скорее. Мальфрид уехала обратно, все также довольно улыбаясь, а Владимир долго еще не мог поцеловать свою жену не столько потому, что лицо было красно и сильно болело, но и потому, что, оказавшись рядом, живо представлял фунт голубиного помета на ее щеках.

Боярин Старой постарался скорее увезти свою супругу подальше, чтобы еще чего не насоветовала.

* * *

По весенней воде в Киев на торжище прибывают ладьи отовсюду, в том числе и из вятичских земель, не так давно взятых твердой рукой князя Святослава. Привезли и дань, и то, чем поторговать можно.

Парням, что идут на торг впервые, все любо и интересно.

Много раз водивший вятичские ладьи на киевский торг Хотей постарался встать чуть в стороне. Лучше спины погнуть да притащить, что надо, издалека, чем в этом шуме и гаме быть весь день. Пристали к берегу почти на краю, подальше от Почайны, чтобы ее вода не тащила лодьи по течению. Парням долго разглядывать торг в первый день не пришлось, Хотей быстро разыскал данника, что скору переписывал, привел его к костру, который разожгли вятичи у своих лодей, усадил, угостил, подарил связку вевериц, чтоб был снисходительней. Тот быстро все пересчитал, выправил виру, что дань с племени уплачена, велел тащить к княжьим кладовым, а сам отправился прятать свою скору. Хотей взял с собой четверых, в том числе и Власка. Они подняли на плечи огромные тюки со шкурками и потопали на княжий двор. Там еще один приставленный все пересчитал, сверил с вирой и объявил, что не хватает двух десятков шкурок. Вятичи возмутились, а Хотей отвел хитреца в сторону, что-то говорил, показывая рукой на сложенные тюки, тот сначала отрицательно качал головой, потом кивнул. Вятич позвал к себе Власка, дал в руки связку вевериц и велел идти за киевлянином, куда скажет.

Пока остальные распаковывали тюки и разбирали скору по кладовым, вятич отправился со смотрящим подальше от княжьего двора. Шел, стараясь не глазеть по сторонам, все боялся, что рот раззявит и потеряется. Было от чего, народ вокруг шумел и сновал туда-сюда, слышался говор и смех. Девушки, одна другой краше и разряженней, вовсю завлекали симпатичного парня, но тот молча топал за киевлянином. Наконец, они пришли к какому-то двору, гораздо меньше княжьего и беднее его, но тоже со столбовыми воротами, за тыном, какой не каждая вятичская весь имеет. Киевлянин постучал ногой в закрытые ворота, там зло отозвался пес. Ждать пришлось довольно долго, потом калитка сбоку от ворот слегка приоткрылась, в нее выглянуло заспанное лицо румяной глуповатого вида девки. Киевлянин потребовал:

– Стрыя покличь!

Девка для начала переспросила:

– Чево?

– Стрыя, говорю, зови!

– А-а… – протянула соня, и было непонятно, осознала ли она, что требуют. Вряд ли, но со двора уже доносился грубый мужской голос:

– Кого там несет?!

Киевлянин сразу стал очень ласковым, точно это не он только что грубо говорил с девкой.

– Стрый, это я, Никоня…

Калитка распахнулась, за ней стоял, видно, еще не проснувшийся после вчерашней попойки огромный волосатый мужик. Он вперился взглядом сначала в киевлянина, потом во Власка, потом снова в первого и протянул:

– А-а… чего надо?

– Дык… скору принес.

Мужик немного подумал, потом хлопнул любопытствующую девку огромной ладонью по заду, от чего та чуть не упала, и велел Никоне:

– Проходи!

Но дальше забора пройти не удалось. На цепи толщиной с руку по двору мотался огромный пес, из его рта от злости капала слюна, а голос даже чуть охрип. Хозяин пошел к крыльцу, не обращая внимания на собаку. Киевлянин и Власко остановились, не решаясь сделать шагу. Девка что-то сказала мужику, тот обернулся и довольно расхохотался:

– Чего стоите? Он не сожрет, ну разве маленько потреплет за зады!

Власко вдруг взяла злость, почему он должен вот так дрожать перед хозяйским псом?! Вятич никогда бы не позволил псу подать голос на гостя, тем более пришедшего с дарами. Он решительно скинул тюк с плеч под ноги Никоне:

– Ну я пошел!

– Куда?! – возмутился тот.

– Я псов дразнить не нанимался!

Уже за воротами Власко услышал хохот хозяина двора и невнятный лепет киевлянина. Только тут парень задумался, куда теперь идти, пока добирались сюда, старался по сторонам не смотреть, не думал, как станет возвращаться, а теперь стоял столбом, крутя головой по сторонам. Его кто-то легонько толкнул сзади, раздался насмешливый мужской голос:

– Эй, блажной, чего встал? Потерялся?

Вятич оглянулся:

– Мне на торг надо. Куда идти?

Дружинник усмехнулся:

– А ты прислушайся, торг весь день с любой улицы слышно.

И впрямь немолчный шум торга доносился и ко двору, перед которым стоял Власко. Благодарно кивнув, парень зашагал на шум. Добрался не скоро, пришлось поплутать и даже отбиваться от собак.

Хотей сурово поинтересовался:

– Ты где так долго?!

– Сам же отправил! – незлобиво огрызнулся Власко. Спорить не хотелось, он уже устал от непривычного многолюдья, гомона и толчеи. И как люди могут в этом Киеве жить?

На третий день увидели князя. Тот откуда-то возвращался. На торге враз зашумели, засуетились, отводя свои лодьи в сторону и освобождая место для трех княжеских. Вятичи во все глаза смотрели на богато одетых людей, спускавшихся по брошенным сходням на берег. И объяснять не надо, который из них князь, по тому, как радостно приветствовали кияне высокого человека в красном расшитом златом корзно, Власко понял, что это и есть Владимир. Хотей усмехнулся:

– И впрямь Красно Солнышко!

– Кто? – подивился Власко.

– Да князь же! Князя Красным Солнышком прозвали, – пояснил старший и, видя непонимающий взгляд парня, пояснил, – за красоту и ласковость.

Почему-то именно это прозвание князя Власку запомнилось прежде всего. А еще то, как кияне приветствовали княгиню. Ее вятичи увидели на следующий день после встречи с князем. Если самого Владимира приветствовали радостно, то его цесаревну настороженно и чуть насмешливо. Богато одетую невысокую женщину не сразу и разглядишь среди множества окружавших, также богато разряженных людей. Княгиня Власку не понравилась совсем, бледная, худая, точно выморенная какой болезнью, с большим животом – на сносях, видно, она хоронилась за спинами сопровождавших, боясь глянуть в толпу. Вятич вполголоса заметил:

– Не тянет против князя-то…, хилая…

На него рыкнул кто-то из близстоявших:

– Поговори еще!

Власко язык прикусил, но мнения о княгине не изменил. И чего же князь красивую не мог найти? Всезнающий Хотей на такой вопрос огрызнулся:

– Ты, Власко, рот на замке держи, ляпнешь чего сдуру, расхлебывай потом. Княгиня родовитая, она нынешних византийских императоров сестра и сама императорская дочь.

Парень вздохнул, никакая родовитость не исправит обличье, коли некрасива, так и в царевнах некрасива. А какая холопка и на скотном дворе в старой рубашонке так хороша, что глаз не оторвешь. Власку стало жаль князя, вынужденного жениться на дурнушке. Но Хотей не согласился:

– С лица воды не пить, а у нее, говорят, душа мягкая да ласковая…

– А-а… – согласился вятич, но остался при своем.

* * *

Рогнеда улыбаясь спешила в свою келью. Ее пришла навестить дочь – княжна Предслава. Конечно, не одна, при ней мамка Вятична, что следит, чтоб маленькая княжна была всегда сыта, опрятно одета и не наделала глупостей. Девочка смышленая, знает буквицы, умеет складывать слова, уверенно считает быстрым счетом.

Мать с радостью прижала дочку к груди, видела ее редко, каждой встречи ждала с нетерпением. Предслава очень вытянулась за последние месяцы и продолжает расти, оттого почти долговязая, пока нескладная, острые коленки, острые локти, тонкая шея. А еще большой рот и огромные глаза под пушистыми темными ресницами. Но внимательный взгляд легко заметит, что дочь будет очень похожа на свою красавицу-мать. Лебеди сначала тоже не слишком красивы, маленький лебеденок супротив курчонка куда как уродлив, но пройдет время и станет красавцем, а цыпленок превратится в толстую наседку. Так и княжна, пока голенаста, но сквозь детские черты уже проглядывает обличье будущей красавицы.

Матери все равно, какой будет дочь, она любит любую, но и Рогнеда видит породу Предславы и радуется этому. Целовать монахиню не к лицу, но дочери можно, девочка все равно старалась вести себя чинно, только ей это долго выдержать не удалось. Княжна обхватила мать обеими руками, прижалась, терлась лицом, головой о ее руки, плечи. Рогнеда внимательно вгляделась в лицо Предславы:

– Как тебе живется? Никто не обижает?

– Нет, нет! – горячо успокоила ее дочь, но по тому, как отвела глаза в сторону, Рогнеда поняла, что не очень. Она уже знала, что мачеха выговаривает княжне на ее голенастость и худобу, точно сама красавица. Украдкой вздохнула, пока не подрастет Предслава, так и будет княгиня Анна попрекать ее чем сможет. А вырастет, отдадут замуж далече, еще хуже будет… Рогнеда одернула сама себя, если у дочери судьба сложится счастливо, муж любить будет да не обидит, то пусть и далеко от матери. Лишь бы ей было хорошо… лишь бы ей…

Предслава провела у матери несколько часов, но показалось один миг. Домой возвращалась чуть не в потемках. Мамка семенила следом, кряхтя и крестясь, хорошо понимала, что княгиня по голове за такое отсутствие княжны не погладит. Хотели тихо прошмыгнуть в терем и в свою светелку, но не удалось. Видно, кто-то из челяди следил и не пропустил их прихода. В переходе путь заступила ближняя боярыня княгини Анны:

– Княгиня велела прийти к ней!

Мамка Вятична быстро закивала:

– Зайдем, непременно зайдем…

Но боярыня не пропустила, мамка влево, и она влево, Вятична вправо, и боярыня вправо:

– Сейчас зайди!

Вятична, вздохнув, подтолкнула Предславу, прошептав:

– Иди уж, все одно не отстанет.

Княгиня сидела вполоборота к входу, сначала даже головы не повернула в сторону вошедших. Потом глянула как-то боком исподлобья, фыркнула:

– На дворе ночь, где ты ходишь?! Порядочной девке не пристало по ночам из дома шастать! Да еще и одной!

– Я не одна… – пролепетала княжна.

– Беспутная! Я отцу все обскажу! – княгиня не слушала объяснений падчерицы.

И Предслава не выдержала, детский голосок почти сорвался, когда она закричала в ответ:

– Я не беспутная! Я у матери была!

Княгиня недобро усмехнулась вслед выбежавшей из ложницы княжне. Много воли себе взяла, ведь не велела же никуда ходить, так не послушалась! Будет о чем князю наговорить.

Князь Владимир сначала отмахнулся от слов жены, но та заставила прислушаться. Негоже девке по Киеву разгуливать, даже с мамкой негоже… Отец велел позвать к себе дочь. Предслава шла к нему в трапезную, трясясь от страха, что скажет? Вятична семенила следом, на ходу поправляя то плат своей любимицы, то ленту в толстой, с руку косе.

Владимир впервые за много месяцев внимательно посмотрел на дочь. Если сыновей еще видел каждый день, то дочерей нет, те все больше с мамками своими. Предслава выросла, вытянулась, совсем скоро заневестится. Княжна вошла в дверь робко, смущалась перед отцом, но в какой-то миг вдруг в душе девочки что-то встрепенулось, она гордо вскинула голову – ну почему должна бояться? Ведь ходила не одна, да и была в монастыре у матери! Эта гордо вскинутая головка мгновенно превратила ее из гадкого утенка в того самого будущего красивого лебедя. Ощущение длилось недолго, но князю хватило, чтобы увидеть в дочери ее мать! Владимир замер, глядя на Предславу широко раскрытыми глазами, показалось, что перед ним стоит совсем молоденькая Рогнеда! Он не видел бывшую жену девочкой, но сейчас не сомневался, что полоцкая княжна была именно такой.

Предслава тоже замерла, наткнувшись на застывший восхищенный взгляд отца. Даже украдкой поглядела вправо-влево, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Князь не смог ничего выговорить дочери из того, что требовала княгиня Анна. Просто чуть укорил, чтоб не ходила допоздна, опасно, в Киеве татей развелось много…

Конечно, княгиня еще не раз жаловалась на падчерицу, ее негодное поведение, мол, и к матери продолжает ходить, и дерзит, и вообще своенравна, но Предслава все чаще давала отпор. Князь от жалоб только отмахивался, ему совсем не хотелось разбираться в женских распрях.

* * *

Ну как же он храпит! Мальфрид раздраженно ткнула мужа в бок. Тот лишь почмокал губами и тут же снова затянул: хррр…

Боярыня села, потом вообще встала, прошлась по горнице, в которой они ночевали, попила квасу, снова улеглась, но заснуть под такие звуки не могла.

Утром Мальфрид была усталой и раздраженной. Но жене не пристало при людях выговаривать мужу свое недовольство, потому пришлось молчать. Дома она давно спала в отдельной ложнице, не терпела мужниного храпа, а тут перебирать не приходилось, не свое.

Потом боярин уехал на торг по делам, ее с собой не взяли, да Мальфрид и не рвалась за мужем, зная, что будут смотреть кожи. От не выделанных толком кож страшно воняло, боярыня не переносила такой запах, потому осталась в тереме скучать с глупой тетехой хозяйкой. У той все мысли, как бы накормить посытней кучу своих сопливых детей да поесть самой. Это родственники мужа, похожи на него как две капли воды, такие же толстые и неповоротливые. Можно бы уйти к своим родичам, но там начнется нытье о брошенных детях, которые растут без матери…

Боярыне от таких мыслей стало совсем скучно, раззевавшись, она отправилась досыпать. Но, несмотря на то, что глаза слипались, сон не шел. Покрутилась зря с боку на, бок и поднялась. Весь терем и двор – сонная земля, куры и те еле шевелятся. Мальфрид долго стояла на крыльце, наблюдая, как собака лениво клацает зубами, пытаясь поймать муху, потом за воробьями, слетевшимися на зерна, просыпанные зазевавшимся на боярыню холопом. Рябой холоп не был хорош собой, потому Мальфрид не интересовал.

Глядя на плывущие высоко в небе облачка, она вдруг задумалась, как другие могут вообще жить без мужчин? Вот, например, Рогнеда, ушла в монастырь, там ведь нет ни князя, ни кого другого. А как она в Изяславле жила? Для себя Мальфрид сразу решила, что в Изяславле можно было найти крепкого дружинника, но в монастыре…

Маета продолжалась до самого вечера. Старой с хозяином двора явились, только когда стало совсем темно, еле двигали ногами от выпитых медов и орали так, что закудахтали куры на насесте. Боярин с трудом добрался до горницы, дважды падая на лестнице и ругаясь на чем свет стоит, бухнулся, как был одетым, на ложе и потребовал:

– Сапоги сними!

Мальфрид возмутилась:

– Вот еще!

Тот неожиданно согласился:

– Не надо! – И тут же потянул ее к себе: – Иди сюда!

Откуда было Мальфрид знать, что весь вечер родич, у которого они остановились, учил, что жена должна подчиняться, а не повелевать мужем. Ну и что, что она бывшая княгиня? Бывшая же! А теперь боярыня!

Старой так и объяснил Мальфрид заплетающимся языком. Поняла та или нет, его не заботило, главное, что понял сам – он Хозяин, а она просто жена хозяина!

Утром Мальфрид, презрительно глядя на охавшего от боли в голове Старого, вдруг объявила, что… уходит в монастырь!

– К-куда? – Было мало похоже, что муж осознал слова жены. – Дай к… ик! квасу!

Боярыня сунула ему в руки большой ковш с квасом и повторила свои слова:

– Ухожу от тебя в монастырь! Навсегда!

Старой помотал гудящей как котел головой и вдруг согласился:

– Иди! Только чтоб к обеду была дома!

Мальфрид от неожиданности даже села на лавку, а боярин снова завалился на ложе и захрапел так, что задрожали стены терема.

Ах так?! Ему все равно, куда денется жена?! Возмущению Мальфрид не было предела. Она осчастливила его, выйдя замуж после князя Владимира, а он… Бывшая княгиня попросту забыла, что получила от прежнего мужа обыкновенную отставку. Сейчас ей стало казаться, что умней всех поступила Рогнеда. Ушла в монастырь, живет себе припеваючи.

Вдруг страшно захотелось жить так же – спокойно и припеваючи, безо всяких мужей вообще! Холопке, что приехала с ними, велено немедленно собрать все вещи боярыни и тащить их в возок. Вознице запрягать. Тот подивился:

– Боярин говорил, что седмицу тут будет.

Мальфрид дернула плечом:

– Делай что велят! Боярин пусть остается, а меня свезешь в монастырь!

– Куда?! – вытаращил глаза возница.

Боярыня уже уселась в возок, холопка Стешка примостилась на коробах сзади, потому никаких объяснений не последовало, только повеление:

– Трогай!

Двое челядников шустро распахнули ворота, возок выскочил в них, едва не задев левым боком, и поехал по улице. Тут Мальфрид сообразила, что даже не знает, где находится монастырь.

– А ты куда везешь?

Возница обернулся:

– В Спасский монастырь же велено?

– Где он, знаешь?

– Как не знать, знаю. У меня там сестрица послушницей после смерти своего мужа.

Мысленно ругнувшись на такое уточнение, Мальфрид почти успокоилась, но возница вдруг поинтересовался:

– Проведать кого, боярыня?

– Нет, я насовсем!

Глаза мужика полезли на лоб:

– Насовсем?! Дык…

– Чего дык?! – возмутилась Мальфрид.

Чуть замявшись, возница все же сказал, что думал:

– Не про тебя оно, боярыня, не гневись, тяжело там.

Та возмутилась – его сестре, значит, подходит, Рогнеде вон тоже, а ей нет?!

– У меня там… – Мальфрид вдруг запнулась, не зная, как назвать Рогнеду: – родственница там!

– А, это Анастасия, что раньше тоже княгиней была?

В другое время это «тоже княгиней» дорого бы стоило вознице, но сейчас Мальфрид не обратила внимания. Ее поразило другое – даже чужой мужик знает о Рогнеде, кто же та в монастыре?

– Она что, настоятельница или как там?

– Там игуменья, но Анастасия не игуменья, просто многое в руки взяла в монастыре, многие ей благодарны.

Ой, ой… Мальфрид даже чуть расхотелось к Рогнеде, но отступать поздно, пришлось выполнять собственную угрозу. Хорошо, что ехать недолго, до монастырских ворот добрались через несколько минут.

Встретили их приветливо, но изумлению игуменьи Ирины не было предела. Рогнеда пришла совсем не так, пешей, без коробов с пожитками и с холопкой. Игуменья попробовала объяснить Мальфрид, как тяжела монастырская жизнь, что сюда не приходят просто так, надо хорошо подумать. Боярыня готова бы и вернуться, но не могла себе представить, как покажется на глаза мужу и остальным. Засмеют ведь! И она скорбно вздохнула:

– Все снесу! Остаюсь!

Вознице сказано возвращаться, холопке остаться. Мальфрид все выглядывала Рогнеду, но той не было видно. Игуменья, понявшая ее беспокойство, объяснила без вопросов:

– Анастасия в церкви, они еще с двумя инокинями ушли приводить в порядок могилы.

Им с холопкой освободили маленькую келью, в которой оказались две неширокие лавки для сна и одна для сидения, в углу божница, и все! Почему-то Мальфрид это даже понравилось, очень захотелось быть такой же – спокойной, сдержанной, ходить в черном одеянии, смотреть лучистыми глазами, добрым и понимающим взглядом.

Это желание усилилось, когда она увидела Рогнеду. Поразилась не меньше, чем князь Владимир, встретив бывшую жену в монастыре впервые. Подумалось, что эту женщину хоть в нищенскую рвань одень и лицо навозом вымажи, все равно будет хороша. Мысль о навозе напомнила проделку с княгиней Анной, стало смешно, и Мальфрид, не выдержав, фыркнула. Потом она по секрету рассказала Рогнеде про голубиный помет. Бывшая княгиня не смогла сдержать улыбку, но и только. Сплетничать о нынешней княгине попросту не стала.

Почему-то и это понравилось Мальфрид. Для себя боярыня решила, что лучшего места, чем монастырь, ей не найти. Но вечером инокини долго стояли на коленях в молитве, Мальфрид вместе со всеми, у нее быстро заболели колени и попросту устала, не могла дождаться окончания. Игуменья заметила, что боярыня меньше всего думает о самой молитве, а больше разглядывает остальных. Даже холопка, что приехала с ней, и та молилась более истово.

Но матушка Ирина уже поговорила с Анастасией, та посоветовала оставить Мальфрид ненадолго, мол, пусть сама поймет, что это не для нее. Так и решили, пусть поживет, благо пока есть где.

Утром Мальфрид подняли рано, надо стоять заутреннюю, потом трапеза. Если вчерашняя трапеза почти примирила боярыню с жизнью в монастыре, ей понравилась вкусная, хотя и скромная еда, то завтрак навеял легкую грусть. Он тоже был весьма скромным. Мало того, после завтрака все разошлись работать! Мальфрид отправилась вместе с Рогнедой и еще тремя инокинями полоть грядки. Они работали на огороде позади терема, потому боярыня не видела, как приезжал Старой, разыскивая свою буйную супругу. Но, поговорив с матушкой Ириной, он уехал, даже не подойдя к Мальфрид.

У монахинь получалось как-то ловко, им не мешало длинное одеяние, работали, не разгибаясь. Сначала Мальфрид попробовала так же, но быстро поняла, что от положения вниз головой в висках начинает стучать, приходилось выпрямляться. А от этого перед глазами стали мелькать маленькие мушки. Рогнеда, заметив, что подруга слишком часто встает в полный рост, подошла к ней:

– Мальфрид, ты на нас не смотри, мы привычные. Работай так, как сможешь. Я тоже сначала еле ползала. Или вообще посиди на бревнышках.

Боярыня, посмотрев на ушедших вперед монахинь и не намного отставшую от них свою холопку, вдруг возмутилась:

– Ну вот еще!

Она решительно подоткнула свой подол – чтобы не мешал – и снова принялась дергать вылезшую траву. Все же немного погодя сесть пришлось, слишком напекло голову.

К вечеру настырная Мальфрид валилась с ног, но на молитву встала вместе со всеми. Ирина за ее спиной переглядывалась с Рогнедой, она уже успела рассказать о приезде мужа и их уговоре пока подержать боярыню в монастыре. Если станет невмоготу, сразу пошлют за Старым, тот не собирался бросать свою жену надолго.

Ночью ломило все тело, ныли кости, гудела голова, но утром Мальфрид, хотя и с трудом, но поднялась и вышла к заутрене.

– Сегодня полоть не будешь, есть работа по дому, – объявила ей Рогнеда.

– Почему это? – почти возмутилась Мальфрид.

Рогнеда мягко тронула ее за руку:

– Здесь любая работа – послушание, и никто не спрашивает, почему сегодня надо делать то, а не это. Будем с тобой скоблить полы.

В глубине души Мальфрид радовалась, что не надо ползать по грядкам, выдирая эту противную траву, и понимала, что ей нарочно дали работу полегче. Две бывшие княгини действительно отскоблили все столы, лавки и даже полы в хороминах, потом начисто вымели крыльцо и двор и успели еще принести воды от речки. Спина от такой «простой» работы болела не меньше.

Вечером Мальфрид просто не смогла ни ужинать, ни даже проснуться на молитву. Бедняга проспала до утра, даже не повернувшись на другой бок, в своей одежде. Холопка тихонько стащила с хозяйки только сапожки.

Утром, открыв глаза, Мальфрид невольно подскочила – перед ее лавкой стоял… Старой. С отеческим укором глядя на свою беспокойную жену, он поинтересовался:

– И долго ты здесь жить собралась?

У Мальфрид взыграло ретивое, села, поправляя волосы и платье:

– Всю жизнь!

Муж не стал ничего выговаривать или насмехаться, только спросил:

– А я?

Они сидели, глядя друг на дружку довольно долго, потом боярин вздохнул:

– Поехали домой, а? Рано тебе еще в монастырь. У нас уже все собрано, возок ждет. Дома же лучше, и мне без тебя плохо будет.

Мальфрид тоже вздохнула, с трудом выпрямляя страшно ноющую спину:

– Поехали! Плохая из меня монахиня.

Провожали ее все, кто был в это время на дворе. Рогнеда, прощаясь, все же заметила:

– Если что – приезжай!

Не знали две бывшие княгини, что именно их сыновья – Ярослав и Мстислав – через несколько лет поделят меж собой Русь, а после смерти Мстислава вся она будет под властью Мудрого хромца Ярослава.

В монастыре осталась холопка Стешка: ей понравилось, захотела для начала побыть послушницей, чтобы потом принять постриг. Боярин Старой согласился, пусть живет, если лежит к тому душа.

Почему-то теснота в возке рядом с мужем не показалась Мальфрид обидной, хотя Старой явно не похудел. Зато она поняла, что нужна боярину и тот совсем не так плох. А что храпит, так можно же и врозь спать…

Мальфрид ничуть не изменилась, так же не пропускала взглядом ни одного крепкого парня, так же наставляла мужу рога по ночам, так же ругала его за грузность, но они все равно жили душа в душу.

* * *

Торг пока не подходил к концу, и большая вода на Непре еще не начала спадать, но кое-кто из киевских гостей уже двинулся восвояси. Сначала те, кому проходить пороги, таким задерживаться нельзя. Уплыли и норманнские ладьи с чудными мордами на носах, им тоже надо успеть к истокам Непры по большой воде. У дальних гостей торг короток, кто сейчас не уйдет, будет сидеть в Киеве год. Вятичи могли не торопиться, они пришли на малых челнах, груженных доверху скорой, медами и воском, продали все быстро, взяв хорошую цену даже за сами челны, оставили только те, на каких обратно пойдут. Торг для них закончен, и Хотей решил не сидеть более без толку, а поутру отправляться обратно, дома тоже дел невпроворот, нечего зря время терять.

Вятич Власко отправился побродить по торгу, хотелось все запомнить, чтобы рассказать дома. Он понимал, что в другой раз могут и не взять в Киев, уж больно косился на своевольника Хотей, не ровен час скажет Смелку слово противное на внука, тогда и в соседнюю весь не уйдешь, не то так далеко. Потому решил Власко подышать волюшкой. Его не тяготил докучливый догляд старших, неглупый вятич понимал, что Хотей сторожит молодежь по праву, а потому у Власка и мысли не было утечь от сородичей. Но вышло иначе.

На торге, как всегда, стоял немолчный шум, каждый или предлагал свой товар, или приценивался к чужому. Вот ромей пересыпает из ладони в ладонь зерно, пытаясь доказать росичу, что в нем много шелухи. Хозяин спокойно следит за толстым, точно колода, гостем. Чем дольше тот веет зерна руками, тем они чище. Оба давно поняли, что ромей заберет все по хозяйской цене, ему уже пора уходить, долго торговаться нельзя. Теперь только идет борьба упорства, устоит перед натиском ромея росич, получит хорошую цену, а нет, так потрет гость руки и посмеется сам с собой над глупым славянином. Нет, устоял росич, ударили по рукам как спрашивал, сделал ромей знак крупному парню с угрюмым лицом, тот легко подхватил куль с зерном, взвалил на спину и засеменил бегом к берегу. Сам ромей остался на месте, зорко выглядывая вокруг – сторожил еще два куля. Росич припрятал за пазуху что получил и направился в сторону, где предлагали свои товары ковали. Власко улыбнулся – наберет железа кованого, вот и весь торг, всем хорошо.

В другом ряду продают выделанные кожи, пахнет кисло, но очень знакомо. Кожи вымочили в специальной закваске, чтобы они стали какая мягче, а какая, напротив, тверже крепкого дерева. Это большое умение – выделка кож, кожемяками Русь всегда славилась. А вот то, что из кож сделали – конская сбруя, ремни, даже усмошвецы сидят с сапогами, только нет ни тулов для стрел, ни щитов, обшитых крепкой кожей. Такой товар в другом месте, там все больше толпятся дружинники, оглядывают брони, щиты, натягивают, пробуя силу, луки, гнут над головами звонкие мечи, любуясь игрой переливов по булату… Туда Власка и манить не нужно, ноги сами несут к щитникам да латникам, засмотрелся парень на бронь кольчатую, что играла на солнце блеском своих колец. Ажурная, что твоя паутина, но сразу видно, что крепка, не всякий меч пробьет.

И вдруг слева сзади послышался какой-то шум. На торгу всегда шумно, но тут видно кого-то ловили. Не вора ли? Власко оглянулся, нет, дружинники пытались взять в кольцо его недавнего соперника по борьбе на берегу. Дрегович был безоружен против троих воев с мечами. Так нечестно, трое против одного да еще и безоружного. Не задумываясь Власко метнул парню какую-то жердину, попавшуюся под руку, и прыгнул к нему сам, выставив такую же:

– Не тронь!

Внезапное появление защитника остановило дружинников, но только на мгновение. Сам Власко уже понял, во что ввязался, даже вдвоем они не устоят против вооруженных людей, мечи разнесут их жерди при первом же ударе, но отступать было поздно. Ловко увернувшись, он отскочил чуть в сторону, отвлекая на себя сразу двоих и давая возможность дреговичу удрать. Но Перемысл не собирался этого делать, тот в свою очередь смело отбил удар дружинника, оставшись после него с обломком жерди. Парням пришлось бы туго, если бы вдруг драку не остановил чей-то зычный голос:

– Эй! Кто моих дружинников обижает?!

Вперед вышел, заслоняя собой парней, высокий крепкий человек. Вои опустили мечи, видно, заступник был им хорошо знаком, но один из нападавших все же недоверчиво протянул:

– Твои-и?.. А чего ж они у тебя безоружные и бездоспешные?

Человек оглянулся на опустивших обломки своих жердин Власка и Перемысла, и усмехнулся:

– Вот и выбираем что надо…

Дружинники ворча отошли, нехотя вкладывая мечи в ножны, защитник обернулся к парням:

– Чего в драку ввязываетесь без смысла?

Власка поразили его синие как весеннее небо глаза, глядевшие насмешливо и чуть с вызовом, но он упрямо боднул лобастой головой:

– А чего они втроем против одного?

Воин довольно хмыкнул.

– Кто вы? Откуда?

– Я Власко, вятич, – не посмел уйти от ответа парень, с тоской думая о том, что если тот что скажет Хотею, то неизвестно, как дело повернется.

– А я Перемысл, из дреговичей.

Их спаситель снова хмыкнул:

– А я Негош, княжий сотник, набираю вот воев в дружину.

Тут они заметили, что дружинники, видно поняв, что их обманули, не ушли, а остановились чуть поодаль, наблюдая за разговором. Негош покачал головой:

– Не знаю, что натворили, но расправы вам не миновать.

Те и сами понимали, что дело худо, даже Власку, который и не знал, почему гнались за Перемыслом, и то достанется.

Помощь пришла от того же сотника:

– Ежели не тати, вам одна дорога – ко мне в дружину, княжьих людей не тронут.

Раздумывать некогда, и парни кивнули, соглашаясь. Негош пробурчал:

– Шкуру спущу, ежели что!

Дружинники какое-то время внимательно следили за тем, как сотник выбирает для своих новых воев луки, прилаживает на руки червленые щиты, меряет мечи… Потом, видно, поверили, потому как растворились в толпе. Постепенно на новых дружинников перестали обращать внимание и все остальные, кого отвлекла от дел неожиданная стычка. Только теперь Власко задумался о том, как быть: бежать ли за спинами людей к своим или впрямь пойти с сотником под его начало. Негош, видно, почуял эти колебания парня, потому что обернулся к нему, внимательно глядя своими синими глаза в его голубые:

– Ежели хочешь уйти, иди сейчас. Не попадешься княжьим людям – твоя удача, попадешься – твоя беда. Но ежели останешься, то служить будешь по чести, иначе я тебя сам им отдам.

Сказал как отрезал и отвернулся, давая Власку возможность исчезнуть. Но парень остался, от сотника веяло такой силой и правдой, что более всего сейчас Власку хотелось быть с ним рядом.

Перемысл о том и не помышлял, он сразу решил для себя, что станет дружинником, и был только рад словам Негоша.

Оружие выбрали тщательно, но сотник его не отдал новым ратникам, те не обижались, и впрямь, дорогой доспех нельзя отдавать в руки первого встречного, надо убедиться, что человек достойный, а меч неумехе и в руку вложить грешно. Ни Власко, ни Перемысл мечом хорошо не владели, вот луки – другое дело, с луком мальчишка впервые встречается, как только силенки в руках наберет, чтоб тетиву натянуть, и не расстается всю жизнь. Власку очень понравилась кольчатая бронь, какую он разглядывал, когда услышал шум стычки, но он не смел и слова сказать сотнику про свой интерес, любую вещь надо либо сделать, либо заслужить, либо добыть в рати. Мысленно махнув рукой: «Все еще впереди!», он стал думать о другом – как подать весточку Хотею, что он стал дружинником? Негош, видно, понял заботу парня, потому что сам спросил:

– Своим как скажешь? С тобой пойти ли, чтоб сомнений у них не было?

Власко только благодарно кивнул, все же не собирался в дружину, бесед таких не вел, какими глазами на Хотея с товарищами глянет?

Перемысл от помощи отказался:

– Некого мне оповещать, один я.

Власко тихо ахнул:

– Изверг, что ли?

– Не-ет, из рода ушел в Киев… по делу…

Но дальше говорить не стал, промолчали и Негош с Власком, придет время, сам парень откроется, по всему видно, что не тать, скорее беда у него какая.

Челны вятичей были уже гружены тем, что набрали на торге для племени, оставалось дождаться утра и отплывать. Появлению сотника с парнями Хотей с товарищами подивились, но ничего не высказывали, гостеприимно пригласили к огню, вопросов не задавали. У русичей не принято спрашивать, коли нужно, человек сам все скажет. Негош расспросил о торге, о том, все ли удалось, покивал головой, услышав, что все прошло хорошо и споро, отведал вятичского меда и запеченной рыбы и завел разговор о том, с чем пришел. Власко напряженно вслушивался, как объяснит сотник, почему вдруг позвал к себе?

Тот рассказал, что на торге вдруг увидел, как трое вооруженных ратников преследуют безоружного парня, но вмешаться не успел. Хотя вятичи ничего не произнесли вслух, нельзя перебивать человека, по их лицам было видно, что и они бы не стерпели. Не удержался только Сволп, мотнул большой косматой головой:

– Парень тот тать?

– Нет, может, провинился в чем, но не душегуб. Вот он, – Негош кивнул на Перемысла.

Десятки глаз впились в лицо дреговича, сразу замотали головами почти все – нет, этот на татя не похож, а если провинился в чем, так разобраться надо, а не нападать втроем на одного. Сотник чуть усмехнулся в усы: не один Власко среди вятичей такой.

– Вот и встал на его защиту ваш Власко. Но не миновать бы им беды, если б княжьи ратники меня не знали, пришлось им сказать, что парни тоже дружинники, только мои.

Негош хитровато блестел глазами на Хотея и остальных вятичей, ожидая вопросов. Хотей вздохнул:

– А ты ли не княжий?

– И я княжий, только не рядом с князем Володимиром, а по его воле набираю свою сотню для защиты Руси на пограничье.

Вот оно! Это было то, о чем поведали вятичам захожие тиуны, князь киевский ставит грады у Степи и насаживает в них новых воев, каких набирает по всей Руси. Тяжело задумался Хотей. То, что у Власка были мысли о дружине, знали все, но не собирался парень ныне в нее идти. Что за недавнего соперника заступился, тоже верно, любой не стерпел бы, и что спас его от княжьего гнева сотник, понятно. Как же теперь быть? Отпустить от имени рода парня в дружину? Что скажет Смелк за внука? С другой стороны, захочет Власко уйти, и никто не сможет неволить.

– А сам-то в дружину пошел бы? – Чего было спрашивать Хотею, и так знал ответ.

Власко кивнул:

– Думал про то…

– Я не неволил. Коли решит – приму, а нет, так мне подневольный не нужен, мне с ними щитом для Руси стоять, заслоном от набежников степных, от каких покоя Руси извека нет, – голос Негоша был суров, но спокоен. Вятичи подумали, что и в его словах есть правда.

Хотей кивнул:

– Коли сердце лежит к ратному труду, иди, Власко. Смелку скажу, что за Русь встал. Только не опозорь род, ежели будешь воем, так таким, чтоб вятичам за тебя не стыдно было!

Парень стоял, чуть смущенный всеобщим вниманием, не зная, что отвечать на такое напутствие. Вдруг подал голос Раст, всегдашний соперник Власка по забавам:

– А всех ли берешь в дружину? Меня возьмешь?

Не успел Негош ответить, как отозвался Хотей:

– А ты род спросил?!

Раст смутился:

– И Власко без спроса…

– Власко невольно попал, хотя и не против был, а ты вперед сам лезешь!

Спор разрешил сотник:

– Ежели род отпустит да тягот ратных не убоишься, возьму. Только легкой жизни не жди, много потов сойдет и кровавых мозолей сотрешь, пока я тебя до дела допущу, а коли не выдержишь – погоню с позором!

– Я труда не боюсь! И воем стану не хуже Власка! – ярился Раст.

Негош усмехнулся в усы:

– Ишь какой!

На том и порешили, из племени двое не вернулись с торга, но не погибли-сгинули, а попали в дружину на ратную службу.

В новые грады и вокруг них садились многие изверги из дальних родов Руси. Раньше в пограничье со Степью жить не давали постоянные набеги, теперь же под защитой построенных крепостей люди искали спокойствия хоть на несколько лет. Здесь пока не было тиунов – сборщиков дани, князь не брал с новых жителей, чтоб смогли встать на ноги, здесь не было и боярского гнета. Надолго ли? Но русские люди не привыкли загадывать далеко, сейчас живут, и ладно. Придет завтра, вот и будут головы ломать, как с завтрашним лихом справиться.

Росли грады, строились церкви, крестили людей в ближних и дальних весях, менялась Русь… Но сколько же в ней еще предстояло сделать!

* * *

Дождь то монотонно колотил по крыше, то хлестал по вековым бревнам верхнего яруса терема, навевая тоску. Иногда налетал порывами ветер, бросал в слюдяные окна целые горсти воды, потом снова начинался надоедливый стук капель.

К княжьей ложнице кто-то торопился. Был уже довольно поздний вечер, такие шаги могли означать только одно – спешные вести. Владимир поднял голову, ожидая появления на пороге кого-то из гридей. Так и есть, в распахнутой двери появился гридь, дежуривший внизу:

– Княже, к тебе вестник из Турова. Пускать ли? Говорит, срочно.

Князь кивнул:

– Веди сюда.

Гридь замялся:

– Да он мокрый весь, с дороги. – Добавил, точно извиняясь за непогоду: – Льет весь день…

– Веди! – почти гаркнул Владимир. Срочные вести из Турова могли означать что угодно.

Посланник действительно был мокрым, вода стекала с его одежды ручьями, сапоги в грязи. Хотя и постарался что можно оставить в гриднице, остановился у порога, но все же наследил к полному неудовольствию челяди. Но уж о чем меньше всего сейчас болела голова у князя, так это о мнении холопов.

– Говори!

Посланник произнес одним выдохом:

– Князь Туры помер!

Владимир выпрямился, глаза прищурились:

– Та-ак… А Изяслав?

– Князь у себя в городе. Меня прислали сообщить. Что делать велишь?

– Пока иди отдыхай. Завтра решу, – махнул рукой Владимир.

Далеко за полночь, но в княжьей ложнице горит свеча. Владимиру не до сна. Новость, пришедшая из Турова, не дает покоя. Прав тот, кто прислал гонца, решать надо срочно. Только что решать?

Недалеко от Турова Изяславль, но княжич там слишком молод, чтобы взять под себя и дреговичей. Оставлять Туров без правителя тоже нельзя, стоит об этом узнать гнезненскому князю Болеславу, сыну Мешка, или ятвягам, прощай, туровские земли, а там и полоцкие тоже… Кого отправить посадником? Был бы рядом Добрыня, поехал бы он.

Много земель взял под себя князь Владимир, теперь удержать надо. Но посадник есть посадник. Даже в Новгород князь вынужден был отправить Вышеслава, потому как почуял, что Добрыня, взяв город под себя, сделает князем новгородским своего сына Коснятина. Если кого также посадить в Турове, то этих земель можно лишиться и без ятвягов. И тут князя точно озарило: надо не посадников сажать, а уделы сыновьям выделять, тем, которые взрослее! Святополк, Ярослав и Всеволод давно на коня сели, давно с дружиной ходят, пусть под его крылом, но все же… Кого куда сажать? Сыновья почти одного возраста, дашь стол одному, надо и другому. Изяслав давно удел имеет поневоле, Святополк и Ярослав всего лишь на год брата младше, Всеволод еще на год.

Отправить в Туров Ярослава, а Всеволода в соседние Червенские земли? Тогда как быть со Святополком? Владимир крепко задумался. Рогнедичи, оказавшись близко друг с дружкой, могут и воле отца не подчиниться. Всеволод рядом с ним тих и спокоен, а окажется далече у братьев Изяслава и Ярослава под боком, кто знает, как себя поведет… Нет, Рогнедичей тоже не годится всех в одно место собирать. И Изяславу хватит в глухом углу сидеть, пора Полоцк под себя брать, там о княжьей руке забывать стали.

К утру пришло решение. Первые лучи солнца, прорвавшиеся сквозь тучи, осветили ложницу, точно подбадривая князя. Солнца не видно несколько дней, а теперь вдруг выглянуло, веселя все вокруг. Владимир велел звать к себе сыновей. Гридь подивился раннему распоряжению, но вспомнил о ночном гонце и со вздохом поплелся выполнять приказ. Княжичи тоже немало удивлены, но собрались быстро, понимая, что отец зря звать не стал бы.

Владимир позвал всех троих к себе в ложницу, а не в трапезную, где обычно вел беседы. Он явно взволнован, лицо уставшее, под глазами мешки. Не спал или недужен?

– Пришло время, сыновья, на себя землю русскую брать! – князь начал сразу без обиняков. Княжичи замерли от таких слов. Что значит «землю брать»? – Из Турова пришло нежданное известие. Умер князь Туры. Город без правителя остался. – Владимир подождал, пока в головах сыновей уложится это сообщение. Было видно, что Святополк и Ярослав успели сообразить быстро, а вот Всеволод крутил головой, оглядываясь на братьев, еще не понял, что это значит. Князь продолжил уже скорее для двух старших, чем для него:

– В Туров поедешь ты, Святополк! Князем поедешь, не посадником. Под себя дреговичей возьмешь. Рядом на Волыни сядет Всеволод, он моложе, но и волыняне спокойней. А ты, Ярослав, отправишься в… ростовские земли.

Мгновенная остановка была нужна, чтобы сын отвлекся от первого сообщения. Замерли все трое, каждый думал о своем. Святополк и рад, и обеспокоен. Туров – сильный град, князь твердо держал свои земли, и не так далеко от Киева, но рядом Гнезно, как бы рать без конца не пришлось держать. Болеслав с Туры не связывался, как со Святополком станет себя вести? Всеволод понял только одно – он теперь князь в Червенских землях! Больше других нахмурился Ярослав, и недаром. Ростовская земля далеко, очень далеко. Раньше под Новгородом стояла, но после того как Добрыня Новгород крестил, Ростову волю дали. Там княжий посадник, да только слышно, что пьянствует и ничего не делает. Но Ростов дань шлет без обмана, зачем Владимиру там князь понадобился? Не иначе, чтоб только убрать самого Ярослава с глаз подальше… Сердце княжича захлестнула обида, мать в монастыре, Изяслав далече, Всеволода в один конец отправляет, его в другой. Скоро Предслава заневестится, тоже отдадут куда-нибудь, вот и разбросаны все Рогнедичи, точно горох по амбару…

Но вслух спросил другое:

– Отпустишь ли Блуда со мной?

Владимир кивнул:

– Ежели сам поедет.

Ярослав подумал, что обязательно поедет, только бы с глаз долой от княгини Анны, которую страшно не любит и которая отвечает ему тем же.

Больше обсуждать нечего, но князь велел Святополку задержаться. Ярослав уходил, оглядываясь на брата. Что еще отец может ему сказать, кроме того, что отправляет от себя?

Оказалось, может. Владимир кивнул сыну, чтоб вернулся на лавку, сам прошелся по ложнице, видно не зная как начать следующую часть разговора. Не зря он не спал до самого утра, многое передумал.

– Святополк, – князь никогда не называл его сыном, только по имени, – я понимаю, что Туров далеко и в беспокойных землях. Почти рядом Гнезно, да и ятвяги неспокойны. Чтоб ляхов замирить, надобно вот что сделать… Сосватаем тебе дочь Болеслава Марысю. Говорят, девка красивая да неглупая, достойная княгиня будет. И тебе уж жениться пора…

Святополк хотел возразить по поводу жениться, рано еще, но подумал, что так даже будет лучше и промолчал. Князь вгляделся в лицо пасынка, что он там себе решил?

– Ну, что ответишь?

– Будь твоя воля, князь. Я готов.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – почти обрадовался Владимир, хотя прекрасно понимал, что другого ответа и быть не должно. Как может возразить Святополк? Да и зачем, князь придумал очень верный выход для всех. Туровские земли для Святополка неплохи, а женитьба на гнезненской княжне тоже заманчива. – Сегодня же шлем сватов к Болеславу, чтоб кто не опередил, – усмехнулся князь.

Ярослав не ушел из терема, ждал брата.

– Ну что?

Тот только плечом повел:

– Женит меня на гнезненской княжне, чтоб с Болеславом замириться.

Княжич кивнул:

– И то дело! И тебе сидеть спокойней будет. Да говорят Марыся хороша собой.

Святополк глянул на рассудительного брата, вот у кого поучиться выдержке! Самого в дальние земли отсылают, вернется ли? А он и бровью не повел, точно заранее все знал.

Святополк ошибался, Ярослав очень переживал из-за решения отца, внутри все горело от обиды, да только к чему ее другим показывать? Оставалось спросить Блуда, пойдет ли с ним воеводой?

Верный Блуд согласился. Ростов, конечно, не Киев и даже не Новгород, но и там люди живут. А если живут, значит, ими должен кто-то править. Уж лучше князем в Ростов, чем посадником куда-нибудь в тот же Псков.

Ярослав не задал один важный вопрос: когда ехать? Его задал Блуд. Оказалось, скоро. Во всяком случае, Святополку, а значит, и остальным. Ярослав заторопился к матери, теперь они будут далеко, очень далеко.

В монастыре тихо, все заняты своими делами, кто по хозяйству, а кто рукоделием занимается, вышивка монахинь приносит немалый доход. Рогнеда вышивает, ее работы одни из лучших, потому Ярослав даже не сомневался, где найти мать. Но ошибся: бывшая княгиня сгребала навоз! Подняв голову от лопаты, которой ловко орудовала, она радостно улыбнулась сыну:

– Ярослав!

Радость в глазах матери была неподдельной. Хотя и виделись не так редко, все равно ждала его прихода. Внимательно оглядела, для матери и взрослый сын все равно ребенок, убедилась, что опрятен, что здоров, и только после этого принялась расспрашивать про дела. Сын вздохнул:

– Печальная весть. Умер князь Туры…

Рогнеда осенила себя крестом:

– Упокой, господи, его душу.

Ярослав тоже перекрестился, но напомнил, что Туры не был крещен.

– Ничего, Бог един, потому за всех молиться надо.

Сын видел, что Рогнеда сразу задумалась о том, как там Изяслав, поспешил успокоить:

– Изяслава отец ставит над Полоцком, а в Туров сажает Святополка.

Мать вскинулась, глаза заблестели. Изяслав становится полоцким князем? Случилось то, о чем она мечтала? И почти сразу в глаза вернулось беспокойство: старший с уделом, а сам Ярослав как? Тот улыбнулся, словно материнские мысли читал на ее лице.

– Всеволод поедет в Червенские земли, новый град там будет – Владимир на Волыни.

– А… ты? – Рогнеда внимательно всмотрелась в лицо сына. Раз о себе не говорит, значит, что-то не так.

– Я в Ростов князем. С Блудом.

– Куда?! – ахнула мать. Ростов так далеко, это не Туров и не Полоцк, там медвежий угол! Это не просто выделение своих земель, это ссылка, и более жестокая, чем для нее с Изяславом.

Ярослав накрыл ее руку своей ладонью:

– Я уже вырос, мама. Не бойся за меня. Возьму под себя далекие земли, наведу порядок, все устрою как надо. Блуд поможет.

Рогнеда сокрушенно зашептала:

– Я ведь сама просила князя дать удел подальше от Киева, как подрастешь…

Сын согласился:

– И то верно, чем дальше от этой… мачехи, тем спокойней!

Ярослав обещал еще не раз зайти до отъезда. Так и случилось, они много говорили, Рогнеда рассказывала о князе Рогволоде, о том, как обустраивала Изяславль, надеясь, что сыну пригодится ее опыт в дальних землях, повторяла и повторяла о своей любви к нему, точно чуяла, что после отъезда уже никогда не увидятся.

Всеволод зашел лишь раз, но долго не просидел, отговорился делами. Он так и остался ничьим сыном, ни в отца, ни в мать, сам по себе.

И все же они свиделись позже…

* * *

Гнезно городок маленький, но это столица польских королей. Десяток узеньких, мощенных булыжником улиц, небольшая торговая площадь, костел, а еще мрачный, сложенный из камня замок. В замок перекинут через ров с водой подъемный мост. Стража бдительна, всегда начеку, мост держат в полуопущенном состоянии. Так надежней, если покажется враг, то недолго и поднять, если же подъедут свои, то живо опустят.

Вдали на дороге показались всадники. Стража напряглась, выглядывая. Что за люди? Не пора ли бить тревогу? Но кавалькада ехала нарядная, выглядит так, точно свататься… Знать бы страже, что так и есть.

К поднятому мосту первым приблизился всадник на гнедой кобыле, чуть пришпорил ее, лошадь, заржав, поднялась на задние ноги, но тут же встала снова.

– Эй!

В маленькое оконце-бойницу воротной башни выглянуло встревоженное лицо стражника:

– Чего надо?

– Князь Гнезна Болеслав нужен.

Охранник фыркнул:

– У нас не князь, а король!

Всадник захохотал:

– А по нам хоть ампиратор! Зови Болеслава! Мы вашу княжну Марысю сватать приехали!

Из-за стены донеслось:

– Не княжну, а королевну! И Марыся она для своих, а для вас королевна Марина!

Но мост опустился. Въехавших на него всадников все так же придирчиво оглядели два стражника с длинными пиками в руках. Русич усмехнулся, если бы хотели их посечь, то какие пики помогут, побили бы стрелами на подходе. Подумал, но вслух ничего говорить не стал, все же в чужие владения приехали, надо уважать.

Гнезненский правитель вышел к русичам не сразу, выждал положенное время, чтобы не показалось, что спешит отдать дочь. Русичи успели не только освоиться в большом рыцарском зале, поглазеть на развешанное по стенам оружие, но и даже чуть подмерзнуть. Видно, не слишком хорошо топят в замке. Хозяин, что ли, скуповат? Конечно, гнезненский правитель знал о посольстве давным-давно, как только въехали на его земли. Нашлись доглядчики, которые сообщили, но русичи и не скрывались, напротив, старались выразить свое уважение.

Болеслав высок ростом, немал телом, с годами обрюзг, на коня и то садиться тяжело. Подбородок гладко выбрит, точно на дворе не вечер, а утро, пышные, поседевшие усы старательно разложены по сторонам рта. Глаза смотрят почти не мигая, взгляд тяжелый, требовательный. Разглядывал русское посольство долго, хотел заставить русичей заерзать в ожидании ответных слов. Не дождался, русичи смотрели так же, прямо и не мигая. Бажену еще в Киеве сказали об особенности Болеслава – глядеть неотрывно. Сам Бажен был готов и остальных приучил.

Гнезненский правитель, не дождавшись, чтоб русичи глаза опустили, хмыкнул, рукой повел, чтоб садились за большие столы. Но Бажен и к этому был готов, не пошевелился, остальные тоже ждали, глядя на своего старшего.

– Мы к тебе, король Болеслав, от киевского князя Владимира с наказом.

Болеслав хмыкнул, понравилось, что не поторопились за столы садиться, пить, есть. Но все же заявил:

– Про дело после поговорим, сначала с дороги меда да пива нашего отведайте.

Бажен снова возразил:

– На Руси за столы в грязном платье не садятся, то неуважение к хозяевам, нам бы отряхнуть пыль дорожную.

Болеслав кивнул, велел слугам проводить в покои.

Бажена князь отправил не только сватать, но и меж делом посмотреть, чем Гнезно живет, чего надо опасаться. Посланник смотрел. Он даже рад тому, что лях тянул время ради ублажения своей гордыни, использовал эти дни с толком. Вел беседы со шляхтичами, осматривал костел и рынок, ездил на охоту и просто погулять вокруг замка.

Немного позже он все же обсуждал с Баженом условия женитьбы князя Святополка Туровского на королевне ляхов Марине. Гнезненский правитель всегда мечтал отдать дочь за сильного и богатого короля. Святополк под такое определение не очень подходил. Туровские земли не самые богатые на Руси, а молодой князь не самый сильный среди Владимировичей. Почему же Болеслав согласился на брак дочери со Святополком?

Бажен уже понял, почему Болеслав согласен жить миром с Русью, просто пока еще не очень силен. А вот почему гнезненский правитель так легко, хотя и с потугами изобразить раздумья, согласился на брак Марины со Святополком, сообразил вдруг. В один из вечеров, когда уже собирались домой, большое количество выпитого вина развязало языки не только шляхтичам и русским послам, но и самому Болеславу, тот проговорился. Случайно, но Бажен то, что надо, услышал. Лях делал ставку на Святополка, потому что тот прежде Владимира имел право на киевский престол как сын старшего из братьев Святославичей Ярополка! Даже очень нетрезвый Болеслав заметил интерес во взгляде Бажена к этим словам, но промолчал. Знать бы русичу, чем это обернется!

С особым интересом смотрели русичи на вышедшую к ним королевну Марысю. Польский король повернул голову в сторону дочери, с удовольствием чуть улыбнулся:

– Панове, моя дочь Марина…

Марина и впрямь хороша, ляхи не обманули в своей хвальбе. Не в отца, видно, удавалась, в мать, германскую королевну. Роста чуть выше среднего, она отличалась стройностью и крепостью фигуры одновременно, светлые волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы большим венком, брови хотя и не черны, но вразлет, глаза с зеленоватым отливом. А еще румянец во всю щеку. Бажен даже украдкой подумал, что не по княжичу невеста.

Наконец гнезненский правитель объявил о своем согласии на брак любимой дочери Марыси с туровским князем Святополком. Пообещал отправить в Киев вслед за русским посольством и свое, чтобы договориться о свадьбе, а потом уж привезти невесту. Саму Марысю согласия никто не спрашивал. А девичье сердце лежало к молодому шляхтичу Казежу. Девушка успела тайно расспросить одного из русичей о князе Турова. Ничего хорошего не услышала, Святополк уродился не в красавицу мать, а в невзрачного отца, князя Ярополка. Ее отец Болеслав уже поговорил с дочерью, объяснил, что если станет себя умно вести и умно мужа наставлять, то будет править не только Туровом, но и Киевом, то есть всей Русью. Князь Святополк нынешним правителем Руси Владимиром обижен, ему по праву Русь держать, значит, надо этого добиться. В голосе отца временами слышалась неуверенность, но когда дочь спросила, чего тот боится, Болеслав не сразу ответил. Но подумал и решил, что когда еще придется говорить с Марысей, и все же пояснил:

– Святополк слаб духом, мягкотел, хотя князя Владимира и своих братьев не любит.

Королевна все поняла и без остальных слов, положила ручку на руку отца:

– Не бойся, отец, при нем буду я!

Болеслав благодарно посмотрел на свою разумную дочь. Из нее выйдет хорошая королева русов!

После этого, узнав, что в светелку к Марысе поздним вечером вдруг стал захаживать шляхтич Казеж, ничего не сказал. Но стоило дочери все же отправиться в Туров, как шляхтич тоже отправился… к праотцам. Королевна об этом не узнала, но ей было бы все равно. Марыся свое получила, не хотела доставаться сразу нелюбому Святополку, потому приласкала от души понравившегося шляхтича, а верная служанка научила и как остеречься, и как мужа обмануть.

Но это было после, а сначала Болеслав провожал русское посольство. Собирал в дальнюю дорогу заботливо, сам осматривал, хорошо ли подкованы кони, крепки ли подпруги, каковы дорожные припасы. И наставлял, наставлял… Особо про то, какой дорогой лучше ехать, все твердил, что сами русичи выбрали не лучшую, мол, на развилке надо бы свернуть влево, там быстрее и удобней. Бажен ничего не возразил на такой совет, напротив, согласно кивал, даже чертил на бересте, как ехать. Обещал все передать князю Владимиру, сказать, чтоб ждал посольство от Болеслава, а позже и Марысю.

Сама королевна, услышав совет отца, едва сдержалась, даже рот рукой прикрыла, чтоб не сказать, что та дорога ведет в никуда, в болота, по ней давно никто не ездит. Сдержалась, но отца позже спросила. Тот, хмыкнув, ответил, что так надо.

– Ты не собираешься меня Туровскому князю отдавать? Это только обман?

Болеслав отрицательно помотал головой:

– Нет, дочь, все не так. За князя ты пойдешь, да только мы свое посольство пришлем.

– Почему? – поразилась Марыся.

– Этот русич услышал, что не надо бы слышать. Им не жить. А наше посольство позже поедет, сделаем вид, что не ведаем, куда киевское подевалось.

Рогнедичи отправились к матери прощаться. Рогнеда поразилась решению князя, но как она могла возразить? Понимала только одно – сыновья будут далеко, и когда еще свидятся, одному богу известно. Всеволод пришел только из-за Ярослава, все торопился, потому мать и отпустила его быстро. Старший брат задержался дольше.

– Ярослав, ты станешь сильным князем, ты справишься с Ростовом. Предславу попроси заходить ко мне чаще. Мне самой на княжий двор дороги нет. Как ей там живется с мачехой? Сама ничего не говорит, но я же по глазам вижу, что не слишком княгиня с ней ласкова.

Сын дернул плечом, о мачехе и слышать не мог:

– А с кем она ласкова? Только с отцом, да и то когда добиться своего хочет. Ромейская кровь – она и есть ромейская. Ее придумка нас всех подальше друг от друга и от Киева разослать! Кто при отце остается? Дочерей замуж выдадут, будут только Бориска с Глебом, те и слова против никогда не скажут, да ее сыновья.

Чувствовалось, что княжич не просто раздражен, он обижен до глубины души. Рогнеда подумала, что зря князь так с ее сыновьями и со Святополком, но что она могла сделать? И вдруг попросила, чтоб Святополк тоже пришел, если не против. Ярослав подивился, но просьбу брату передал.

Святополк только кивнул в ответ и тотчас отправился в монастырь, ведь назавтра надо уезжать. Он с любопытством оглядывал монастырский двор, неказистый терем, в котором жили монахини, потом скромную келью мачехи. Но главное, что увидел – глаза Рогнеды, заботливые и ласковые. Бывшая княгиня смотрела на него материнским взглядом, да и говорила так же. Святополк решил, что позвала, чтобы передать что-то сыну Изяславу, который недалеко от Турова, но ошибся. Рогнеда помнила ту детскую обиду и досаду княжича, что братьев ласкают, а его нет.

Она смотрела на княжича с материнской любовью. И ей, как и всякой матери, было все равно, что тот не слишком хорош собой. Святополк удался в отца Ярополка, немного жесткое, несмотря на молодость, лицо, холодные глаза смотрят из-под почти сросшихся на переносице бровей настороженно. Тонкий, с нервными, подвижными ноздрями нос, от уголков тонких, бескровных губ к подбородку две складки. Лицо не юноши, но взрослого человека, хорошо знающего, что его недолюбливают.

– Святополк, ты уже самостоятельный князь. Скоро женишься. Невеста красавица, я слышала. Твоя мать Наталья далеко, позволь мне благословить тебя и на княжение, и на женитьбу?

Горло княжича перехватило так, что впору воздух ртом хватать. Князь Владимир всегда держал себя с ним, точно урок какой давал, матери мальчик был не очень нужен с малых лет. Только эта женщина не раз пыталась приласкать его, но обиженный княжич не давал. А вот теперь почувствовал, что в том была его главная ошибка. Стоило просто прижаться к плечу княгини, и он тоже мог бы считать себя ее сыном! Но теперь поздно, завтра княжич уезжает в дальние земли, а когда вернется и вернется ли вообще – бог весть…

И все же он преклонил перед мачехой колено. Рука Рогнеды легла на его волосы, погладила, губы прижались к макушке:

– Будь счастлив, сынок…

Еще не совсем взрослый, хотя уже и сосватанный княжич в ответ прижался к ее руке, спрятал лицо, Рогнеда почувствовала влагу на коже, но ничего больше говорить не стала, просто гладила и гладила упрямый вихор на затылке, никак не желавший прилегать к остальным. И думала о том, что не смогла вовремя приласкать княжича, чтобы и он не чувствовал себя одиноким среди многих людей. Сердце зашлось мыслью об Изяславе, старший сын тоже один и далеко. Всегда рвавшаяся на части между сыновьями, живущими врозь, Рогнеда молилась и не знала, как отмолить свою вину перед ними.

Когда Святополк наконец поднял голову, слезы на его глазах уже не были заметны.

– Княгиня, я буду заботиться о твоем сыне Изяславе…

Сказал так, точно это он старший, а не изяславльский князь. Рогнеда улыбнулась:

– Да ведь и он теперь будет не рядом.

– Как? – почти ахнул Святополк, он уже думал о том, как станет дружить со старшим братом.

– Не знал? Его князь в Полоцк сажает. Полоцк неблизко от Турова, хотя и ближе, чем Киев.

Глаза Святополка недобро блеснули. Рогнеда поспешила успокоить княжича:

– Ты о том не думай, земля русская велика, во всех городах должны князья сидеть. Князь Владимир верно решил. – Она чуть улыбнулась. – А про хороших людей в Турове я тебе расскажу…

После они еще долго сидели рядом, и Святополк слушал о том, каково живется в Турове, кому стоит доверять, а с кем надо бы осторожней… Чем лучше заняться по хозяйству, на что обратить внимание.

– Ты грамоту разумеешь ли?

– Нет, – смутился пасынок.

– Учи, от нее толку много. Я тебе стану писать, и Ярослав тоже…

Когда Святополк вернулся из монастыря, был уже поздний вечер. После разговора с Рогнедой не хотелось никого видеть, и княжич тихо прошел к себе в ложницу. Утром лошади уже стояли у крыльца и все было готово к отъезду, он все тянул, ожидая если не княгиню Анну, то хотя бы Владимира. Князь вышел-таки на крыльцо, но приветил его неласково:

– Ты где вчера был? Пора же ехать…

– В монастыре.

– Где? – изумился Владимир.

– У Рогнеды.

– А ты-то чего там делал? А-а… просила сыну привет передать? – догадался князь.

Глаза Святополка глянули с вызовом:

– Нет, благословила на дорогу, княжение и женитьбу.

Владимир почувствовал укор совести: у Рогнеды хватило ума и доброты приласкать всегда одинокого пасынка хоть так. А вот княгиня Анна даже не поинтересовалась, куда отец отправил сыновей. Еще он понял, что в тот миг навсегда потерял пасынка: Святополк никогда не будет его сыном.

Глядя вслед конникам, сопровождавшим княжича, он тяжело вздохнул: вот еще одна потеря.

Подсказки Рогнеды очень пригодились Святополку, когда тот приехал в Туров.

Королевна Марина вышла замуж за Туровского князя Святополка. С ней в Туров приехал и наставник Рейнберн. Марыся стала княгиней туровской, а Рейнберн соглядатаем при князе. На свадебном пиру в далеком Турове рядом со Святополком не было никого из его родных, даже Изяслав из Полоцка не приехал. Он слишком не любил ляхов и не слишком любил брата, чтобы пускаться в дальнюю дорогу. Святополк затаил обиду еще на одного брата, а уж на князя Владимира тем более.

* * *

Ростовские земли не зря зовут Медвежьим углом, этого зверья здесь видимо-невидимо. Непроходимые леса кишат дичью, реки и озера рыбой и птицей, здесь всего вдоволь, кроме пустого места. Полян мало даже лесных, дорог нет, ездить можно только по замерзшим рекам зимой либо плыть по ним же на ладьях. Ростов – давнишний погост, он много меньше соседнего Сарска, где правят мерянские волхвы. В Сарске почитают Велеса и не собираются менять веру подобно киянам или новгородцам. Понимал ли князь Владимир, куда отправлял совсем еще молодого Ярослава? Или надеялся на многоопытного Блуда? Но и сам молодой князь оказался не промах.

Нелегкое, ох, нелегкое наступило время. Ростов – место не ближнее к Киеву, но не в том трудность. Свой посадник в городе, пусть и не очень силен, пусть и не из знатных, но ведь есть же! А главное, ростовчане хоть и помогали Добрыне крестить Новгород, но сами этого делать не собирались. На Новгород пошли, чтоб свою волю найти, видно, обещал им Путята, что перестанут Новгороду подчиняться, если помогут. Помогли, вроде как волю получили, а значит, и своего князя, из Киева присланного. Но если ростовский посадник подчинялся Киеву беспрекословно и мог уступить свое место Ярославу спокойно, то совсем другое дело Сарск, что рядом с Ростовом. Этот город много крупнее и богаче, там тоже свой князь, и самое главное – в Сарске чтят Велеса и не собираются менять его на христианскую веру! Здесь не только Блуду, но и самому князю Владимиру ничего сделать не удалось бы! Ростов слушает Сарск как добрый сын своего отца. Ростовчане князя Ярослава в город пустили даже вместе с епископом Феодором. Но стоило епископу начать попытки крестить горожан, выгнали того за городские стены в два счета! Князь тогда метался по терему, сжимая кулаки:

– Сожгу, как Добрыня Новгород пожег!

У Блуда хватило ума удержать:

– Князь, остынь, Ростов не Новгород, а ты не Добрыня! Не успеешь трут запалить, чтобы огонь разжечь, как сам вон вылетишь за Феодором следом, если вообще жив останешься.

Ярослав уставился на него потемневшими глазами, желваки ходили на скулах, точно жевал что. Блуд уже не раз обращал внимание, что если князь в ярости, то глаза его становятся темными, почти черными.

– И что, мне сидеть тихо?! Смотреть, как над епископом надругались?

Блуд сокрушенно покачал головой:

– А что ты сделать можешь? Против всего города, да и не только него с одной дружиной не сладишь. Здесь кого посечешь, нас завтра же запрут в крепости, и будем сидеть, пока от голода не опухнем.

– Трусишь? Ты всегда трусил! Добрыня против целого Новгорода пошел, не испугался!

Блуд проглотил обидные слова о трусости, но возразил на упоминание Добрыни:

– Добрыня не против всего Новгорода пошел. Ему больше помогло то, что сам Новгород поделился. А Ростов весь против епископа, да еще и Сарск недалече. Хочешь со всей мерей воевать?

– Что же делать? – вдруг почти беспомощно спросил князь. Он был все же еще слишком молод, чтобы решать такие тяжелые вопросы. Блуд вздохнул:

– Послушай меня, князь. Пусть Феодор сидит себе в Суздале. Пока сидит, а там видно будет. А горожанам предложим уговор – мы крещения не требуем, но чтоб твою княжью власть признали безоговорочно!

Ярослав смотрел на кормильца во все глаза:

– Почему в Суздале, это же малое село?

Тот согласно кивнул:

– Во, пусть там и живет пока! С него станется. После в Ростов переедет. – Видя, что князь еще не совсем понял, усмехнулся: – Да есть где ему там жить, не бойся.

– Ты и об этом подумал?

Блуд притворно вздохнул, точно говоря: «А кто же кроме меня это сделает?»

Ростовчане и впрямь не перечили князю, когда он объявил, что епископ станет жить в Суздале, признали Ярослава своим князем и над Ростовом, и над Сарском. Для Блуда было очень важно второе, Ярослав же не сразу осознал это. Пришлось наставнику объяснять:

– Что Ростов? Ведь все будет, как в Сарске скажут. Надо оттуда главных людей сюда переманить и под себя взять.

Это оказалось очень тяжело, но день за днем, месяц за месяцем Блуд упорно переманивал к себе в Ростов нужных людей. Они с Ярославом не перечили волхвам, не мешали им, но сами постепенно брали власть над городом и округой. Епископ Феодор оказался человеком понятливым, сказано сидеть в Суздале тихо, сидел.

А еще Ярослав заложил новый город на месте впадения речки Которосли в Волгу и назвал его своим именем. Князю очень понравились эти места, несмотря на то что едва не погиб из-за встречи с медведем. Оттого и пролив назвали Медведицей. Да и вся округа недаром называлась Медвежьим углом, много их было в здешних лесах. По велению Ярослава построили церковь по имя святых апостолов Петра и Павла – первую в городе.

Ярослав совсем не стремился в Сарск, хорошо понимая, что его там не примут как дорогого гостя, напротив, согласился жить в Ростове. Блуд был рад за воспитанника:

– Не тревожься, князь, придет наше время, переберутся лучшие люди из Сарска в Ростов, тогда и встанет город.

Ярослав кивнул:

– Только бы жизни на это хватило…

Блуду показалось или Ярославу действительно было легче пусть далеко от Киева, но жить самому? Жалел молодой князь только о том, что мать с сестрой Предславой далеко, ни о ком больше не вспоминал, точно отца и на свете нет. Но княжьей воле не перечил, собирал дань, какую положено, и послушно отправлял в Киев, однажды оговорившись, что от Киева лучше откупиться данью, чем с ним воевать. Блуда покоробило, говорит об отце как о неприятеле, которому вынужден подчиняться. Но воевода тут же вздохнул: а чего ждать от сына, которого не любят и сослали подальше.

А Ростов и впрямь быстро превращался в немалый и сильный город, вокруг погоста и княжьего двора вырос посад, поселились под княжьей рукой купцы, вовсю строились дворы бояр. И хотя Сарск стоял много лучше, чем погост, на котором поселился князь с дружиной, но торг развернулся и на нем, привлеченный возможной выгодой, купцы не заставили себя ждать. Ростов стал забирать власть у Сарска, не вмешиваясь в его дела. Но волхвам до княжьего города точно и дела не было, правили себе в старом городе, не мешая Ярославу с его людьми.

Епископа, что приехал с князем, поселили в Суздале, может, потому народ ростовский и не возмущался? В общем, никто никому не мешал, жили мирно, но независимо. А когда всем хорошо, то кто же против? Противных пока не было…

* * *

В Киев пришла чудная весть – крещение принял приемный сын князя Олав Трюггвасон! Радости Владимира не было предела. Пусть и крестился Олав далеко-далече, на островах Силли, но уже одно то, что все же стал христианином, примиряло его с киевским князем. Да и сам Олав с удовольствием прибыл бы на Русь, повидаться с Владимиром. О том, что Трюггвасон собирается в Ладогу или даже в Новгород, князю донес специально присланный варяг. Владимир тут же решил, что давненько не бывал во владениях Вышеслава, и стал собираться. Княгиня ворчала, что невелика птица, чтобы сам князь мчался навстречу, но, увидев, как радуется муж предстоящей встрече с Олавом, поняла, как дорог ему приемный сын, и прикусила язык.

Но это было не последним удивительным известием с севера.

Умер конунг свеев Эйрик Победоносный. Вообще-то власть переходила его сыну Олаву Свейскому, но ни для кого не секрет, что править осталась вдова Сигрид, уж очень жесткий у нее характер. Владимир смеялся, мол, она и при жизни правила не хуже нашей княгини Ольги, муж даже сбежал от такой супруги и женился на дочери норвежского ярла Хакона. Эйрик умер, тем самым развязав сразу два узла – он сидел в печенках у Олава Трюггвасона из-за своего родства с Хаконом, и правящая вдова становилась лакомым куском для многих претендентов. Случись это до крещения, Владимир бы не раздумывал, что делать. Конечно, жениться и взять под себя свеев. Олег Волчий Хвост усмехнулся, заметив, как на мгновение загорелись жадным блеском глаза князя, но тут же потухли. Все, отженился, одну супругу имеет, одной до конца жизни и верен будет. Князь стал думать о сыновьях.

У Вышеслава жена, Изяслав живет в Полоцке точно чужой, даже если и семьи не имел, все одно по воле отца не пошел бы. О Святополке даже не думалось, хотя и тот женат. Владимир велел позвать сразу двух сыновей Рогнеды – Ярослава и Всеволода. Была, конечно, еще одна мысль – отдать одну из дочерей сыну шведской королевы Олаву, но при такой матери, как Сигрид, Владимировне придется сидеть тихо и молча. Недаром даже сам Эйрик не ужился с супругой из-за ее тяжелого нрава, Победоносный в боях, он проигрывал в скандалах с суровой женой.

В разные концы Руси поскакали гонцы, один во Владимир Волынский к князю Всеволоду, второй в далекий Ростов к Ярославу с повелением срочно прибыть в Киев. Хорошо, что на дворе зима, пока можно проехать по дорогам, до весны князья должны успеть к отцу, не то начнется ледоход, развезет дороги в весеннюю распутицу, так и будут сидеть до лета. Какая уж тогда срочность!

Успели оба, даже князь Ярослав, хотя тому добираться долго.

Боярину Блуду недужится, не ест, не пьет. Его уже и травами разными отпаивали, и кровь пускали, и перед иконами до боли в коленях стоял, ничего не помогло. Душу тянет тревожная тоска, от которой ни кусок в горло не лезет, ни глаза для сна не смыкаются. Стоит их закрыть, как тут же встает Ярослав, которого холил с самых малых лет. Уехал князь спешно в Киев по родительскому зову. А зачем? Прощался так, точно мог и не вернуться… Куда тогда боярин Блуд? Кому он нужен кроме князя? Что случилось в Киеве? Гонец сказал, что все живы-здоровы, и князь, и его жена, и дети… Зачем тогда сыновей звать? Раз за разом он требовал от гонца полного отчета, что князь Владимир сказал, как смотрел при том, какие новости были прежде?

Круглая луна медленно, точно нехотя выплыла из-за небольшого облачка, осветила все вокруг, легла диковинными полосами по полу горницы. Полосы от слюдяных стекол, вставленных в окна. На ложе заворочалась, забормотала жена, видно, приснилось что-то. Блуд только чуть скосил глаза в ее сторону, но окликать не стал, ни к чему, побормочет и затихнет. Боярыне часто снятся сны, он пытался спросить, что видит, но жена к утру не помнила.

Блуд вздохнул: счастливая, и спит, что дите малое, и снов не помнит… А его самого не сморит никак, все думы мучают, оттого и не спится. Правда, Орина говорит, что муж слишком много ест и пьет, потому набитый живот и не дает спать. Блуд, слыша такие слова, фыркал, точно рассерженный кот. Кто б говорил, а боярыня молчала, словно сама мало ест! Вон вечор съела полгуся, похрустела огурчиком, умяла с десяток шанежек, каждая с малое блюдо размером, запила все сбитнем и полакомилась орехами в меду. И это уже после большого ужина, что был со всеми вместе в трапезной! А он? И четверти того не съел даже за общим столом. Но Орина спит себе, повернувшись на бок, только видно, как вздымается ее немалая грудь, да слышно бурчание в животе.

Раздосадованный Блуд отвернулся на другой бок, чтоб не видеть крупного тела своей супруги, и попытался думать о чем-нибудь хорошем. Например, как совсем скоро прибудет гонец от Ярослава, и Блуд сможет наконец уехать из этого непокорного Ростова. Куда? Снова нахлынули ненужные мысли и воспоминания. Не в силах заснуть, боярин еще долго лежал с открытыми глазами, наблюдая, как лунный свет меняет свои очертания на половицах. В углу скреблась мышь, Блуд подумал, что утром надо напомнить ключнице Лутоше, чтоб посадила кота в подпол, пусть духом пропитает. А еще за печкой вдруг запел сверчок. Вот этот звук Блуда порадовал гораздо больше. Испокон века известно – коли сверчок у кого запел, так хозяину уходить из этого дома. Другие печалятся такому звуку, а Блуд рад. Скоро, совсем скоро придет и его черед…

Луна уже совсем перебралась за большую березу, что растет у терема, спряталась в ее ветках, скоро посветлеет полоска неба за дальним лесом, а потом и само солнышко покажется. Вот-вот заорут петухи, сообщая о приближении нового дня, а Блуд все не может заснуть, думает…

Конь унес Ярослава далеко от Ростова, когда в голове у Блуда вдруг сложилось все в одну картину. Ну конечно! Как он не догадался сразу?! Женит князь своих соколиков! Ведь позвал тех, у кого любушек нет, остальные либо уже женаты, либо еще малы для того.

Сначала обрадовался, но тут же тоска с новой силой сжала сердце немолодого уже боярина. Женится Ярослав, а он и на свадебном пиру не будет… Точно чужой какой. И вернется ли князь в Ростов, глянется ли сам Блуд его княгине? Подбородок боярина даже задрожал с обидой, он чувствовал себя брошенным и никому не нужным. Снова перестал есть-пить, снова на цыпочках ходила по хоромам челядь, боясь половицей скрипнуть, дверью стукнуть… Тоскует боярин, плохо и остальным оттого. Только боярыню, казалось, ничего не берет. Ни аппетита не потеряла женщина, ни сон не нарушился. Так же ходила, слегка задыхаясь от своей дородности, пыхтела что на ступеньках крыльца, что за трапезой, так же храпела, едва коснувшись головой подушки.

* * *

Братья стояли перед отцом, ожидая приглашения сесть. Владимир на минутку задумался. Оба хороши, сказалось наследство и матери и отца. Ярославу семнадцать, Всеволоду шестнадцать. Старший сидит в Ростове, подальше от Киева, как и просила его мать. Младший – в новом граде Владимире-Волынском. Строил специально для него взамен разрушенных градов на Буге. Недалеко от Всеволода в Турове вместо скончавшегося князя Туры – Святополк, который старается поставить свою землю выше, его трудами поднялись Берестье и особенно Пинск. Если выбирать между червенскими градами и огромным свейским королевством, то Всеволод, конечно, выберет Сигрид с ее властью.

Вдова годится княжичу в матери по возрасту, кажется, она старше самой Рогнеды, да только остановит ли это Всеволода? А Ярослава?

Владимир показал княжичам на лавки, чтоб садились. Завел разговор о необходимости женитьбы. Ярослав настороженно смотрел на отца, почему речь сразу с обоими, что две невесты отыскались? Они христиане, женятся единожды, к чему спешка? А сам отец маялся о мысли, как сказать Ярославу, что гордая свейка отвергнет его, хромца, как когда-то отвергла Рогнеда робичича? Ничего объяснять не пришлось, только услышав имя предполагаемой невесты, Ярослав сам закачал головой:

– Отче, она меня не примет. Ей и Эйрик плох был…

Да и незаметно по лицу сына, что рад он такому предложению. Не удивительно, старовата для княжичей королева. Но Всеволода это не смутило:

– Отче, а мне позволишь ли? – Чуть воровато оглянулся на Ярослава, добавил: – У брата зазноба есть, а у меня никого…

Ярослав чуть поморщился от такой речи, но смотрел на отца спокойно, взглядом честного человека. Владимир почему-то подумал, что у него материнский взгляд. Сердце все еще болело по потерянной Рогнеде. Может, потому и мало встречался с их средним сыном, все казалось, что княжич знает что тайное о его сердечной боли. Хотя так и было, ведь Ярослав видел, как отец предлагал матери выйти замуж за боярина, слышал, как та отказалась, ездил в монастырь, переписывался с ней. Ярослав знал, что мать стала истовой христианкой и опередила отца во многом, потому Владимир и чувствовал себя виноватым перед сыном. Зато младший Рогнедич, Всеволод, мать помнил плохо, с ней не виделся и ценил только отца. Отправлять его к далеким свеям тоже не хотелось. Для Владимира, пожалуй, лучшим было бы отправить Ярослава, Всеволода он из Рогнедичей любил больше всего. Больше только мягкого, покладистого Бориса – сына болгарыни Оловы.

Князь пропустил мимо ушей слова сына о зазнобе Ярослава, внимательно смотрел на Всеволода:

– Королева в возрасте, о том помнишь ли?

Всеволод кивнул, жадно следя за отцом. Владимир усмехнулся, рвется к власти в большом королевстве.

– Нрав у нее крут…

Княжич самодовольно скривился, мол, справлюсь. Подумав: «Ой ли?», Владимир тем не менее согласно кивнул:

– Езжай, если желаешь…

У княжича хватило ума заехать к матери в монастырь, попросить благословения. Рогнеда ахнула:

– Да ведь Сигрид меня старше?! Зачем тебе это?!

Всеволод, которого манила власть, причем, не власть над несколькими, пусть и большими городами, а над целым королевством, сморщился:

– Она родить еще способна.

Мать тревожно смотрела на сына:

– Всеволод, у Сигрид есть сын Олав, тебе власти не видать. Да и к чему тебе она?

Сын решил, что мать говорит о королеве, фыркнул:

– Она, говорят, красавица!

– Я не о королеве, пусть себе, я о власти, – грустно покачала головой Рогнеда, уже осознав, что говорить со Всеволодом бесполезно. Сын так и уехал, раздраженный несогласием матери на эту женитьбу. А Рогнеда долго не могла заснуть, размышляя. Она хорошо понимала, что сына ждет отказ, как некогда и его отца. Но за Владимиром была сила, а Всеволод слишком молод и слаб. Кроме того, князь тогда был язычником. Ночью ей приснился страшный сон, Рогнеда даже не могла вспомнить, что именно, только твердо знала, что это к беде. Беде со Всеволодом.

И она отправилась к князю в Киев. Настоятельница, выслушав бывшую княгиню, чуть помолчала и согласно кивнула:

– Езжай, если душа требует.

Князь изумленно уставился на гридя, принесшего необычную весть:

– Князь, к тебе приехала бывшая княгиня, а ныне монахиня Анастасия.

– Кто?! – И тут же понял, почему Рогнеда вдруг пожаловала в Киев. – Зови.

Анна, сидевшая у окна, скучая, резко обернулась. Она была снова тяжелой, в очередной раз подурнела и теперь тревожно всматривалась в лицо мужа. К чему приехала проклятая соперница? Владимир давно не советовался с женой по делам, говорил, что бережет будущих детей, но княгиня понимала, что просто не считает достойной. Ее собственные дети совсем малы, о них советоваться нечего. Ревность разъедала душу Анны, делая ее временами неуступчивой и даже злой. Князь не понимал, в чем дело, приписывал все тому, что княгиня носит под сердцем очередного ребенка.

Рогнеда шагнула в покои и огляделась. Сам Владимир стоял к ней лицом, а вот княгиня точно и не заметила гостьи, даже лицо не повернула от окна, поглаживая светлую головку маленького сынишки, прижавшегося к материнской ноге. Вошедшая спокойно склонилась:

– Здраве будь, князь. И ты, княгиня с детками.

– И тебе здравия, – действительно ли чуть дрогнул голос Владимира или показалось? Нет, не показалось, Анна от окна тоже дернулась, глаза сузились. Но Анастасии-Рогнеде было все равно.

– Князь, дозволь слово сказать.

Владимир повел рукой, приглашая сесть, Анна все же повернулась, стала внимательно смотреть. Она видела бывшую княгиню только раз, тогда в монастыре, разглядела плохо. Прошло уже пять лет, но красота соперницы не только не увяла, она, скорее, стала другой. Спокойное, чистое лицо, ясные глаза, от нее веет достоинством и добротой.

Это не Мальфрид, которая не так давно при встрече с князем вдруг бесстыже прижалась к нему грудью и зазывно смотрела в глаза. Владимир даже чуть шарахнулся от бывшей жены, но боярыню это не смутило, она продолжала глазеть на князя и при любой возможности задевала его то ногой, то плечом. Сначала Анне было даже смешно, но постепенно она заметила, что князь тоже поглядывает на свою бывшую супругу внимательней и вроде нечаянно оказывается рядом. Боярыня гостила с мужем в Киеве два дня, и княгиня не была уверена, что Владимир не успел где в ложнице прижать горячую гостью. Анна была права, Мальфрид удалось-таки совратить Владимира своим старым способом. Довольно одергивая подол богатого наряда, женщина чуть усмехнулась:

– Нет, князь, что ни говори, а ты прыть поистратил со своей замухрышкой. Раньше тебя за это время на двоих хватило бы, а тут едва с одной справился…

Не успела договорить, как полетела обратно на ложе, брошенная сильной рукой рассерженного Владимира:

– Прыти, говоришь, нет?! Я тебе покажу прыть!

Еще через какое-то время Мальфрид довольно потягивалась, разглядывая одевавшегося князя и мысленно радуясь – получила свое от скромника!

– Князь, – чуть лениво протянула красавица, – я займу эту ложницу? Ночью придешь?

Тот отрицательно покачал головой:

– Уезжай от греха подальше.

Мальфрид поднялась голышом, снова прижалась, маня прелестями:

– Не гони… со старым боярином худо. Я по тебе тоскую все время. А грех? Я его на себя возьму.

Владимир с досадой отодвинул в сторону бесстыжую боярыню и молча вышел вон, досадуя на себя, что поддался на завлечение. Мальфрид уехала не сразу, но большего добиться от бывшего мужа не смогла. Зато нашла того, кто поведал Анне о ее встрече с князем, еще и приукрасив. Княгиня ничего не рассказала Владимиру, вообще ничего никому не сказала, но долго раздосадованно плакала. Особенно тошно стало, когда Мальфрид исхитрилась сообщить ей, что понесла от князя и очень этому рада! Пока у Владимира не всегда получалось жить по-христиански, старые грехи в рай не пускали, но он искренне старался с ними бороться. Анна надеялась помочь, князь должен забыть всех своих прежних жен! Хорошо бы и детей, но это не получалось совсем.

Совсем не такова оказалась Рогнеда, в ней не было и намека на желание овладеть князем, завлечь его. Но как раз это действовало на Владимира сильнее всего! Анна беспокойно переводила взгляд с мужа на монахиню и обратно, гадая, зачем та приехала.

Мало того, Станислав вдруг нырнул из-под материнской руки и, подойдя к монахине, доверчиво уставился на нее своими светло-голубыми глазками. Рогнеда улыбнулась, погладила малыша по головке, тот прижался к ней и остался стоять. И Владимир, и Анна не знали, что делать. Первой опомнилась мать, она позвала сынишку к себе, тот послушал не сразу, Рогнеде пришлось чуть подтолкнуть:

– Иди, иди, мама кличет.

Станислав подчинился, но все глядел на необычную гостью. Пришлось Анне уйти, уводя с собой сына. Она тоже оглядывалась, но не на Рогнеду, а на мужа. Князь не смог скрыть свои чувства, он любил, все еще любил эту женщину! И никакие годы, монастырь или новые заботы не смогли стереть такую любовь.

– Князь, ни к чему Всеволоду свататься к Сигрид.

Владимир поморщился, ну чего вмешивается даже из монастыря?

– Помню, что королева старше, да ведь сам рвется.

Рогнеда покачала головой:

– Не в том беда, что старше, а в том, что откажет с позором. – Чуть помолчала и добавила: – Беда будет…

Такая тоска прозвучала в голосе матери, говорившей о сыне, что князь вздрогнул:

– Чуешь что?

Рогнеда кивнула, она и сама не могла бы объяснить, почему так ноет сердце по Всеволоду. Тут и Владимир стал сомневаться, кивнул:

– Еще поговорю с княжичем.

Рогнеде хотелось сказать, что зря предлагал такое, теперь будет тяжелее отказываться. А князь, все также жадно вглядываясь в лицо любимой женщины, стал расспрашивать:

– Как ты живешь?

Рогнеда чуть улыбнулась:

– С божьей помощью хорошо.

– Как монастырь, наставница?

– Слава Богу…

И все, точно и не было в их жизни жарких ночей, шестерых детей, безумной ревности, ссор и примирений…

Когда Рогнеда ушла, Анна устроила мужу допрос:

– Зачем приходила? Что она никак тебя в покое не оставит?!

– Да не беспокоит она меня! А приходила сказать, чтоб не отправлял Всеволода к Сигрид. Добром не кончится.

Анна пыталась сообразить, при чем здесь далекая свейская королева-вдова.

– А ей что?

Пришлось князю объяснять:

– Всеволода решил сватать за Сигрид.

– Ей-то что?! Она же в монастыре…

Владимир возмутился:

– Да ведь мать же!

Княгиня не нашлась сразу, что сказать, но позже, обдумав, вдруг стала советовать все же отправить сына Рогнеды к свеям. Женский ум хитер, Анна убеждала мужа не одна, позвала к себе княжича. Всеволод подивился, но пришел.

– Слышала, что отец хотел тебя к Сигрид сватать да передумал из-за матери?

Всеволод, которому уже давно рисовались картины большой власти, досадливо мотнул головой:

– Да, мать против.

– Да ведь она же в монастыре, что вмешивается в мирские дела?

Княжичу бы задуматься, отчего так радеет о нем чужая женщина, почему говорит против родной матери, но не стал. Снова загорелся мыслью, послушал мачеху, пошел к отцу говорить о сватовстве. Вдвоем с Анной они смогли убедить Владимира все же отправить сына к Сигрид, хотя теперь уже и у него сердце беду чуяло.

Князь позвал к себе Ярослава, молодой князь ожидал, что станет и ему искать невесту, но Владимир принялся расспрашивать:

– Каково тебе в Ростове? Блуд хорошо ли помогает?

Тот кивнул:

– Я без Блуда никуда. А в Ростове уже прижился, свыкся.

– Как там, волхвы не мешают? Почему не крестишь город?

– А кого крестить? Дружина, что со мной пришла, крещена еще в Киеве, а Сарск трогать нельзя. Это не Киев, их в Неро не загонишь. Там у волхвов сила, с ними ссориться негоже, не то и в Киев сбежать не успеешь… Пусть себе, Ростов все больше поднимается, бояре, что ко мне перебрались, тоже крестятся помаленьку, купцы крестятся… Остальные горожане понемногу в церковь ходить стали.

В голосе сына звучала такая спокойная мудрая уверенность, что отец поразился. Перед ним сидел повзрослевший настоящий князь, которому подвластны даже такие медвежьи углы, каким были мерянские земли.

Что мог ответить князь Владимир? Только кивнул согласно:

– Вам с Блудом виднее. Только не тяните все же с крещением, как бы вас волхвы не пересилили.

Ярослав пожал плечами, и было непонятно, согласен или нет. На его дальнейшем поведении такое наставление отца никак не сказалось, как жил себе в Ростове, так и продолжил, как правил, так и остался править. Но жизнь в Медвежьем углу все же была спокойной благодаря мудрому поведению князя Ярослава и его воеводы Блуда. До поры, до времени…

* * *

Неожиданно в Киев нагрянул Олав Трюггвасон. Рассказал о своих делах, он уже стал королем Норвегии и даже успел крестить часть своих людей. Сам крестился после встречи с монахом-отшельником, который предсказал, что если примет крещение, то станет королем. Олав радовался:

– Я всегда верил, что стану королем своей страны! А теперь крещу и всех норвежцев!

Он уже не звал Владимира «отче», как раньше в Новгороде и даже в Киеве до ссоры, и разговаривал с ним скорее как с равным. Но Владимир был рад изменениям, произошедшим с его любимцем, хотя до подлинного христианского поведения было еще ой как далеко, Олав пока не собирался строить храмы в своей стране. Князь видел, что приемный сын не вполне понимает важность крещения и саму веру, но уповал на то, что все придет со временем.

Узнав, что Всеволод уплыл свататься к Сигрид, Олав расхохотался:

– Братцу русских девок мало?! Сигрид его в дугу согнет, если не замучает раньше.

Владимир, уже и сам жалевший, что поддался на уговоры сына и княгини Анны, раздраженно отмахнулся:

– Захотел свейским королем зваться, пусть терпит.

Приемный сын князя с сомнением покачал головой:

– Не возьмет его Сигрид в мужья. Она суровая, посмеется только и обратно выгонит. – Хитро прищурив глаза, вдруг спросил: – Давно ли этот жених уехал?

Владимир кивнул:

– Давненько уже, пора бы и весточку прислать с кем.

Олав снова расхохотался:

– Чего весточку? Не сегодня завтра сам прибудет!

По-варяжски вольное поведение норвежца раздражало княгиню Анну, она не выносила его громкого голоса, грубости слов и хохота. Поморщившись, княгиня хотела уйти, но заметила недовольный взгляд мужа, Владимир не раз уже выказывал ей, что пренебрегает многими русичами, и не только ими. А про приемного сына позже небось еще не так выговорит. Анна осталась.

Олав, казалось, не замечал княгиню, он чуть презирал женщину, способную только соглашаться с мужем, не замечая, что Анна уже сильно изменила самого Владимира. А если бы и заметил, то такой перемене не обрадовался бы, Олаву больше по душе Владимир, бравший Полоцк и Киев, чем тот, что часами стоит на коленях, вознося молитвы к богу.

– Нет, – Олаву все не давало покоя сватовство Всеволода, – Сигрид, говорят, красивая, но ведь старуха… Она же Рогнеде ровесница? Князь, к чему княжичу такая старуха?

Владимир, забыв, что их слышит Анна, поддержал приемного сына:

– Да ведь женщина не мужчина, стоит одного-двоих родить – и уже старуха! Это мы до седых волос в молодцах ходим.

Олав, сверкнув глазами, возразил:

– Не скажи… Какая и шестерых вон имеет, но все красавица, а другая и до замужества серой мышью была, и после не похорошела…

Он говорил явно для Анны, та не выдержала, встала и быстро вышла. Только тут князь понял, что жена все слышала и теперь обижена. Пробормотал с укоризной:

– К чему ты так?..

Норвежец фыркнул:

– Правду же сказал!

– Да правду-то не всегда говорить стоит.

Анна прозлилась после того весь вечер, кляня красоту Рогнеды и свою непривлекательность, потом долго молилась. Князь застал жену на коленях перед иконой. Подошел, не зная, что сказать, и боясь слез и обидных слов. Но княгиня выказывать не стала, хорошо понимая бесполезность и для себя решив не замечать таких разговоров. Однажды, еще в первые годы, князь после разгульного пира (не мог сразу бросить такие привычки), будучи не совсем трезвым, высказал жене:

– Холодна ты, Анна точно очаг без пламени…

Та, обиженно поджав губы, ответила:

– Какой бог сотворил.

Владимир сокрушенно покачал головой:

– Гасишь во мне все живое. Я жить хочу… На что меня обрекаешь?

Утром, проснувшись и поняв, что чем-то обидел жену, князь был ласков и даже нежен, но та не забыла горьких слов и с тех пор внимательно следила за мужем. Вокруг всегда вилось большое количество женщин, еще не забывших о любвеобильности князя Владимира, до многих из них Анне внешне было далеко…

На ложе княгиня тихонько легла в уголок, укрывшись до самых бровей, Владимиру вдруг стало очень жалко жену. Не ее же вина, что бог дал такие серые волосы, глаза и кожу. Рука князя легла на волосы княгини, ласково погладила, прошлась по плечу, спустилась на грудь. Анна была послушной, всегда послушной, она не сопротивлялась, но и не отвечала на ласки, принимая их как должное. «Точно обязанность выполняет», – с горечью подумал Владимир и сам с собой усомнился: а любит ли? Если и любила, то все так же – ровно и спокойно. Поневоле сравнил ее с Рогнедой, строптивой, но горячей. Если уж брал ее, то потом всю ночь отдыха не знал. А эту только и можно, что жалеть…

И все же князь жалел. Жалел за все – за некрасивость, за непонимание языка, незнание обычаев, неумение настоять на своем. Жалость тоже перерастает в любовь, только очень медленно. Когда-то непокорность Рогнеды разожгла страсть Владимира в одночасье, но должно было пройти немало лет, прежде чем ласковая покорность Анны сделала ее самой дорогой для него женщиной. И все же произошло это только после смерти Рогнеды, пока была жива полочанка, она даже в монастыре не отпускала мысли Владимира, вернее, он сам не желал отказываться от этих мыслей.

Олав пробыл всего три дня, уехал, все так же громогласно заявив:

– Плохо у тебя, князь, стало, скучно. Оттого, наверное, и Всеволод сбежал даже к Сигрид.

Владимир не успел возразить, что сын не жил в Киеве, у него свой город есть Владимир-Волынский. Олав уже ничего не слушал, он давно не любил Анну, считая, что новая княгиня превратила живого и веселого Владимира в тоскливого монаха. И никаких доказательств обратного просто не слышал. Названый отец махнул рукой: пусть живет своей жизнью, но для себя понял, что так думает не один Олав.

Через седмицу от того же Олава пришло страшное известие: Сигрид не просто отказала Всеволоду, а с ним еще и Харальду Гренландцу, но казнила незваных женихов! Смерть Всеволода была страшной. Сигрид оскорбилась таким сватовством, только сразу вида не подала, сначала поиздевалась. Велела женихам соревноваться в красноречии. Владимир не был уверен, что Всеволод мог победить в таком испытании, это Ярослав, пожалуй, смог бы. Но и речи Харальда вдове тоже не понравились. Сигрид напоила обоих до беспамятства вместе с их дружинниками и сожгла в тех покоях, где пили. Сказывали, что заявила: «Так я отучу мелких конунгов свататься ко мне!»

Владимиру бы объявить войну свеям, но это вызвался сделать Олав Трюггвасон, обещал отомстить за сводного брата. Только никакая месть отцу сына не вернет.

– Анастасия, к тебе князь приехал… – настоятельница произнесла это чуть вопросительно, хорошо понимая, что Рогнеда вряд ли захочет слушать бывшего мужа и видеть его.

Та действительно помотала головой:

– Пощади, мать Ирина, не могу с ним говорить… Потом когда-нибудь, после…

Настоятельница вышла в трапезную, где ждал князь, и развела руками:

– Не обессудь, князь, не придет Анастасия. В горе она, материнском горе…

Хотелось крикнуть, что и у него горе отцовское не меньше, да вспомнилось, что сам виноват, сам сына отправил за большой властью. Владимир только кивнул и вышел вон. Рогнеда не принимала его в свою жизнь, даже такого – смирившегося и покорного – не принимала. Да и что он мог ей сейчас принести, кроме тяжелых воспоминаний?

* * *

В заботах прошла зима. К весне была готова новая церковь. На следующий день после дня рождения Константинополя митрополит Леон торжественно освятил ее. На стене, как потребовал князь, были написаны слова о его десятой доли от всего для Богородицы. Владимир внимательно посмотрел на запись и добавил:

– Если кто осудит это, да будет проклят!

Никто осуждать и не собирался, мало того, церковь сразу прозвали Десятинной.

Теперь предстояло выполнить второе решение – перенести останки княгини Ольги и упокоить на новом месте.

Ярко светило солнышко, радовался погожему дню весь Киев, потому как в последние дни было пасмурно. И лить не лило, а все небо тучами затянуто. Противная морось заставляла прятаться под навес даже неугомонных мальчишек. И вдруг солнышко!

Над Киевом разнесся колокольный звон. Колокол был пока только один – у Десятинной, но слышан по всему городу. И звук у него веселый. С чего бы это звонить вот так среди дня и без праздника? Кияне переглядывались, спрашивали друг у друга. Наконец по городу разнеслось: надо идти к могиле княгини Ольги! Туда зачем-то собираются княжьи люди и множество священников. Волнуясь, христиане побросали свои дела и спешно начали стягиваться к почитаемой могиле. Но беспокоились зря, Киев ждало необычное действо, среди собравшихся пошли разговоры: князь Владимир повелел торжественно перенести останки своей бабки княгини Ольги в Десятинную и похоронить с почестями! Ай да князь! Все ждали Владимира.

Князь и его близкие пришли с крестным ходом во главе с митрополитом и всеми русскими епископами. Когда-то княгиня Ольга, умирая, упросила своего сына князя Святослава не сжигать ее по обычаю, а похоронить тихо по-христиански. Последнюю волю матери князь Святослав выполнил, но делал все не сам, а поручил священнику княгини. Тот хоронил тайно. Владимир с затаенным страхом смотрел на гроб, в каком покоились останки княгини Ольги. Митрополит Леон понимал волнение князя – а ну как гроб окажется пустым? Кто мог наверняка сказать, как именно хоронили великую княгиню?

Вот уже выкопали сам гроб. Дубовый, потому пока не разрушился, хотя и много времени прошло. Князь пытался вспомнить сколько. Бабка умерла за год до ухода отца в последний поход, значит, двадцать шесть лет получается? Давненько… Много лет минуло, да и то, Русь изменилась немало. Видела бы княгиня построенную церковь! Князь вдруг обернулся к митрополиту, тот быстро шагнул ближе, понимая, что Владимир хочет что-то спросить.

– Как мыслишь, видит сейчас княгиня новую церковь оттуда? – князь поднял голову к небу.

Леон быстро закивал головой:

– Видит, князь, конечно, видит!

– А… она там? – почти с опаской снова поинтересовался шепотом Владимир.

Вот уж этого знать не мог никто. Тем более о княгине, по воле которой сгорел Искоростень. Отмолила ли? Грек снова уверенно кивнул:

– Там! За то, что не побоялась первой креститься, там!

Князю хотелось сказать, что она совсем не первая, но не успел. Холопы уже открыли гроб. Среди присутствующих пронесся вздох изумления. Останки княгини Ольги оказались нетленными! Леон торжествующе посмотрел на князя, как бы говоря: «Вот что бывает с теми, кто верит по-настоящему!» Владимир ответил ему восхищенным взглядом глазами, полными слез.

– Пусть не мы одни видим это! Всякий должен узреть!

– Как? – не понял Леон. Князь что, собирается оставлять мощи у всех на виду?

– Перенести в каменный гроб и оставить окошко, чтоб всякий истинно верующий мог поглядеть!

Митрополит обругал себя за то, что первым не догадался о таком решении! Конечно, князь прав. Так и сделали.

И еще об одном подумал Владимир, только никому о своих мыслях не сказал. Подумал, что Рогнеда порадуется и новой церкви, и захоронению княгини. Даже сейчас он мысленно советовался с бывшей женой.

Мощам поклонялись многие, многие получали от них исцеление от болезней. Однажды князь, сам часто бывавший в Десятинной, все же застал там Рогнеду. Бывшая княгиня истово молилась, приникнув к саркофагу. Владимир понял, что просит о сыновьях. Встал в стороне, сделав знак и сопровождавшим, чтобы не мешали. Рогнеда долго что-то шептала, потом перекрестилась и, поднявшись с колен, наконец увидела Владимира. Князь замер: что скажет? Ничего, только склонила голову:

– Будь здраве, князь…

– И тебе здравия… – он так и не стал звать ее Анастасией, а она больше не говорила «Владимир». Горе все же провело две скорбные линии возле губ Рогнеды, добавило грусти в глаза, замкнуло уста. Князю хотелось сказать, что дочь Предславу сватали, но почему-то не стал. Сейчас, когда Ярослав уже в Ростове, у матери бывает редко, если вообще бывает, она, наверное, и не знает о детях ничего…

Рогнеда, поклонившись, ушла. Владимир обратил внимание на ее поступь: никакое монашеское одеяние и многочасовые стояния на коленях не убили в женщине гордую стать, какой отличалась та молоденькая Рогнеда, которую он силой взял в Полоцке. Спина все равно держалась прямо, голова и в монашеском плате на шее посажена гордо. Ей есть чем гордиться…

* * *

Из-за стены слышны голоса монахинь, там читают чуть нараспев молитву. Крижана, совсем недавно назвавшая себя Евдокией, вздохнула и снова взялась за скребок. Работы в монастыре всегда много, но она работы не боялась. А вот душа болела, то, с чем пришла сюда, не давало покоя.

В скромную трапезную вошла монахиня Агафья, увидев старательно скребущую деревянный пол новенькую, похвалила:

– Ты так стараешься… пошла бы отдохнула чуть, скоро трапеза, завтра закончишь.

Евдокия отрицательно покачала головой:

– Я не устала. Когда руки делом заняты, душе легче.

– То верно. Но все одно, отдохни. Пора уж на столы ставить, сейчас придут.

После вечерней трапезы новенькая вышла на монастырский двор. Сам монастырь маленький, потому и двор небогатый, да и что могут несколько женщин? Хотя после появления монахини Анастасии порядок во дворе все же навели. Та никого ни о чем не просила, просто взялась ненужное убирать, остальные присоединились. Теперь двор посыпан песочком, ноги в грязи не тонут, кусты сирени цветут весной, в них два соловушки песни стали заводить. Анастасию любили все сестры в монастыре. Незаносчивая, даром что бывшая княгиня, руки оказались ловкими, добра…

Она тоже вышла посмотреть на тихий вечер. В небе появились первые звездочки, вдали под Горой уже затихал торг, хотя на реке еще перекликались купцы в своих ладьях, решая, кому как меняться местами. Наступил теплый летний вечер, Киев готовился ко сну. Монахиня остановилась рядом с новенькой, постояла, глядя на закат, вздохнула:

– Хорошо-то как, ветра нет… Завтра будет добрый день… – И вдруг повернулась к Евдокии. – Мне твое лицо точно знакомо, может, виделись где?

Та ответила чуть охрипшим голосом:

– Нет, откуда? Нет…

Бывшая княгиня внимательно посмотрела на уже едва видное в сумерках лицо сестры. Та собралась уходить, но не успела, снова раздался тихий голос Анастасии:

– Видела… Ты у князя в Вышгороде жила. И сына ему родила…

Почувствовав, как напряглась, почти дернулась Евдокия, положила свою прохладную руку на ее запястье:

– Не бойся, я не выдам. Да и хорониться незачем. То не грех, ты же не по своей воле… А если и грешна, так покайся, отмоли. Я не меньше тебя грешна, вот молю всякий день о прощении.

Евдокия как-то странно всхлипнула, но промолчала. Анастасия решила, что сестра готова к покаянию, сжала ее пальцы, горячо зашептала:

– Покайся, облегчи душу. Тяжкий груз с нее снимешь, заново жить начнешь!

Та вырвала руку и бросилась прочь.

В следующие дни Анастасия новенькую не видела. Поинтересовавшись, где она, получила ответ, что отпросилась на несколько дней сходить к родным в село. А на расспросы, откуда появилась, Агафья ответила, что дальняя, из ростовских земель. Близь Киева лишь дальние родичи. Бывшая княгиня подивилась, она уже вспомнила и Крижану, и ее сынишку, которых Блуд вернул домой в Изборск. Почему скрывает? Когда Евдокия снова появилась в монастыре, то разговаривать с Анастасией не стала, только недобро блеснула глазами, и все. Это удивило бывшую княгиню, решила еще раз поговорить с новенькой, обещать, что никому не выдаст ее тайну.

И снова Евдокия увернулась, резко ответила, что Анастасия ошиблась, она никогда не видела князя и не знает, кто такой Блуд!

Княгиня чуть улыбнулась:

– А я тебя про Блуда и не спросила. Не ведаешь, и не надо. Хочу сказать, чтоб жила спокойно, я не выдам. И более напоминать про то не стану.

И впрямь больше ни разу между ними не было таких разговоров. Анастасия точно забыла о прошлом Евдокии. Зато она сама нет. На свою и Рогнедину беду.

* * *

Оглянувшись назад, Владимир мог сказать, что Русь изменилась со времени его возвращения из-за моря, и в том его заслуга. Под Киев взято много земель, замирены или побиты многие враги, дань платится исправно, стоят по границам со Степью новые грады, но главное – на Руси новая вера. В Киеве и Новгороде строят новые церкви, по дальним городам пошли священники, наученные в Царьграде или здесь, на Руси. Они, правда, не слишком преуспели в крещении остальных земель, но князь не настаивал. Хватит сожженного Новгорода. Ничего, не все берется с налета, миром тоже можно многое сделать.

В далеком Ростове молодой князь Ярослав Владимирович преуспел в своем правлении. Одно не очень нравилось ему – не слишком удобно когда-то княжьи дружинники поставили погост, вокруг есть места и получше. Однажды князь проплыл от Ростовского озера к Волге и был удивлен, почему люди не поселились в месте впадения реки Которосли в Волгу. Именно это место и называлось Медвежьим углом, потому как располагалось как раз в углу, образованном одним из протоков Которосли – Медведицей и Волгой. Очень уж понравилось место князю, и здесь был заложен новый город, построена деревянная церковь во имя святых апостолов Петра и Павла. Конечно, город назвали Ярославлем. Кроме того был заложен и храм святого пророка Илии.

Но несмотря на обилие новых храмов, насельники Медвежьего угла, названного Ярославлем, еще долго поклонялись богу Волосу. Не все были довольны появлением нового града, ведь неподалеку Тимерево. Ярославль сильно оттягивал на себя люд из Тимерева, стало хиреть прежнее поселение, жившее волоками и торгом с Волги.

Князь Владимир набирал насельников в новые грады, что строил по границе со Степью, уходили из родов самые сильные и молодые, рушился родовой уклад. Волхвы были против такого переселения. В Сарске тоже с тревогой ждали княжьих поборов даннических и людских.

– Ярослав, – у Блуда не очень получалось звать воспитанника князем, при чужих старался, а меж собой звал Ярославом, как привык, так казалось ближе, – гонец от князя Владимира из Киева прибыл.

– Что принес?

Воевода пожал плечами:

– Тебе же весть принес, не мне. Я не спрашивал.

Молодой князь улыбнулся уголками губ, Блуд старательно делает вид, что просто ходит под князем, хотя в действительности Ярослав без него ни на шаг. Умный воевода и хитрый, верно, все должны думать, что за князем сила. Если воевода станет вперед него гонцов принимать, то кто такому князю поверит? Кивнул, направился широким шагом в терем. У Ярослава от рождения искорежена правая нога, хотя стараниями того же Блуда ходить стал, но немного хромает. Пожалуй, только воевода понимает, какой боли стоит молодому князю вот такой уверенный широкий шаг, но Блуд молчит. Если терпит Ярослав, значит, нельзя его останавливать. Не так давно воевода разговаривал со старым лекарем из чудинов, тот сказал, что князь так и будет ходить с хромотой, исправить нельзя, мол, если бы сразу после рождения ему показали…

Гонец озяб, нос красный, руки тоже, на глазах едва ни слезы от мороза выступили. Ярослав сердито крикнул на гридей, что держат гонца на ветру, не согрели, но те чуть виновато возразили:

– Сам нейдет… Звали же…

За князем гонец пошел, в гриднице сразу шагнул к жарко натопленной печи, протянул к ней озябшие руки. Но тут же вспомнил о грамоте, которую привез, полез за пазуху, долго выпутывал негнущимися пальцами свиток, протянул Ярославу. Тот кивнул:

– Иди грейся. Потом позову.

Дружинник громко хлюпнул озябшим носом и снова потянулся к печи. И то верно, морозы стоят нешуточные, если долго скакал, то промерз сильно. За бедолагу уже взялись ростовские гриди, они сочувствовали своему киевскому товарищу, прекрасно понимая, что любой мог оказаться на его месте. Вон пошлет князь ответ отцу, кто поедет? И с облегчением подумали, что этот же дружинник и поедет.

Ярослав шел в свою горницу, по пути срывая печать со свитка. Что там пишет отец? Неужто снова требует людей в свои новые грады? Блуд уже ожидал близь горницы.

Так и есть, князь Владимир писал о необходимости послать новых насельников в грады по границе со Степью, мол, если построили, то жить кто-то должен, все города Руси своих людей дают. Ярослав молча протянул грамоту воеводе. Блуд, прочитав, кивнул.

– Что отвечать станешь? Давать людей в тот же Белгород – значит ссориться с волхвами Сарска.

– А то и отпишу, что мне самому свой град Ярославль на границе населять некем. Туда мои насельники пойдут. Должен же он понять, что и Волжский путь охранять требуется! – Ярослав давно не называл князя Владимира отцом, после его женитьбы на цесаревне Анне, говорил «князь» или «он».

– И то верно, – кивнул Блуд. Прав Ярослав, Волгу тоже охранять надо, не то можно от Степи загородиться, а враг по воде придет.

Так и ответили князю Владимиру, гонец отдохнул два дня и отправился в обратный путь по заснеженным дорогам.

Владимир, получив от сына вежливый отказ, однако, не рассердился, увидел в его словах правоту. В глубине души он был доволен Ярославом: молодой князь крепко взял в свои руки мерянские земли. Ростов исправно привозил повоз, в самом городе поставлены новые церкви, Ярослав заложил даже новый град в месте впадения Которосли в Волгу, назвал, конечно, своим именем. Молодец князь! Решил, что не станет больше требовать людей из Ростовских земель, сыну и самому нужны. Одно худо – не очень печется молодой князь о крещении Медвежьего угла. Епископ Феодор, что отправлен с ним, сидит себе тихо в маленькой Суздали и в окрестности даже носа не сует. Но, может, Ярославу там в Ростове виднее? И в этом князь Владимир не настаивал, не требовал от Ярослава быстрых действий. Время подсказало, что верно поступали. Крепка была старая вера в Медвежьем углу, нельзя с ней бороться так, как делали в Киеве и даже Новгороде. Позже, поторопившись, младшие сыновья Борис и Глеб едва не поплатились за это.

* * *

– Что-то ты бледна стала? – глаза настоятельницы смотрели тревожно. Рогнеда в последние дни плохо выглядела. – Болит что?

Та отрицательно помотала головой:

– Нет, нет…

Но такой ответ не убедил матушку Ирину, она взяла монахиню за руку и снова вгляделась в ее лицо:

– Рука-то как лед. Останься сегодня в келье, я к тебе сестру Анну пришлю, пусть посмотрит. Или лекаря позову.

– Нет, никого не надо…

Несмотря на вялые протесты Рогнеду все же уложили и напоили разными настоями. Ее долго расспрашивала и осматривала монахиня Анна, потом попросила настоятельницу поговорить наедине.

– Что? Что ты увидела? – Ирина чувствовала, что Анна чего-то недоговаривает, потому встревожилась еще сильнее.

– Я не знаю, только ее словно травили чем-то…

– Тра-авили? – изумилась настоятельница. – О чем речь ведешь? Кто у нас травить может?!

Но Анна стояла на своем – травлена Анастасия, по всему видно, травлена. Ирина задумалась. Может, сама травится, потому и не хочет, чтобы лекаря звали? Отправилась к Рогнеде. Та лежала бледней монастырских стен.

– Давно ли на исповеди была, сестра Анастасия?

– Два дня как… – слова давались Рогнеде тяжело.

– Да, помню, – растерянно кивнула настоятельница. – Ничего не скрыла?

– Причаститься хочу… Недолго мне осталось, чую…

Настоятельница долго слушала исповедь Рогнеды. Почти все уже давно знала, и о попытке убийства мужа, и о том, что оставила одного с чужими людьми маленького сына в Изяславле, и о договоре с Добрыней о девках для князя… Это удивило Ирину, теперь она поняла, почему так истово отмаливала бывшая княгиня грехи своего мужа, считала себя тоже в них виновной. Но сейчас ее интересовало совсем другое.

– Те грехи ты давно уж отмолила, прощенье испросила. А ныне ничего не было?

Рогнеда задумалась, долго смотрела мимо настоятельницы на стену, та не торопила, потом так же тихо произнесла:

– Меня травили, я ведаю…

– Кто?! – ахнула Ирина. – Почему?!

Рогнеда закашлялась, но собралась с силами и все рассказала.

– Новая послушница Евдокия… она была… у князя… сына ему родила… Хотела, видно, княгиней стать… Я Блуду сказала… чтоб убрал подальше… Вместе с сыном…

Ирина ахнула:

– Ты ведала, что она тебя травит, и молчала?!

– О том и прошу, чтоб грех на себе не держать. Помогла ей грех совершить…

– Да не о том думать надо! Давно травлена-то?

– Как Евдокия появилась…

Настоятельница поняла, что Анастасию не спасти, новая послушница и впрямь подавала еду, приносила ее по кельям, когда монахини сами не могли почему-то прийти. В монастыре уже два месяца. Ирина бегом выскочила из кельи, позвала монахинь. Вместе с остальными прибежала и Евдокия. Все думали, что Анастасия преставилась, даже креститься начали. Но Ирина вдруг указующим жестом ткнула в послушницу:

– Взять ее! Запереть и не выпускать! Она Анастасию травила!

Но Евдокия и не собиралась бежать, она стащила с головы черный плат, который носила в монастыре и с вызовом смотрела на монахинь. С испугом закрестились все. Раздались голоса:

– Как же можно? За что?

Губы Евдокии изогнула презрительная ухмылка:

– Меня к князю не допустила и сама его не удержала.

– Уведите ее! Видеть не могу! Тебя ждет наказание…

– Пусть! – снова усмехнулась Евдокия. – Я свое сделала. Только думала, быстрее все получится.

Оказалось, что, увидев однажды бывшую княгиню среди монахинь, пришедших в Десятинную церковь, Евдокия, тогда еще Крижана, вдруг решила отомстить ей за давнюю обиду. Затем и в монастырь пришла. Она ошиблась в одном, не учла, что монахиня часто постилась и не всегда ела принесенную пищу. Но все же полученный яд делал свое дело, Анастасия тихо таяла. Настоятельница Ирина с тоской смотрела на бледную монахиню, ее точно что-то съедало изнутри, одни глазищи остались. И не спрашивая согласия, отправила за князем.

Владимир, на счастье, был в Киеве, услышав, что Рогнеда умирает, примчался сразу.

Едва он успел зайти в монастырские стены, как к нему бросилась настоятельница Ирина:

– Прости, князь, не уберегли лебедушку белую!

За такой грех послушнице полагалась смерть, но князь вдруг решил иначе: если Анастасия умрет, то Евдокия пусть живет в ее келье, отмаливая свой грех, если сможет.

Владимир вошел в ложницу, невольно склонившись в низкой двери. Рогнеда уже не вставала, ее тонкие, точно высохшие руки лежали поверх накидки неподвижно, но бледное лицо все равно было на удивление красиво, даже несмотря на то, что щеки ввалились, а губы превратились в бледные ниточки. Зато глаза, казалось, занимали почти пол-лица. Рогнеда всегда славилась большими серыми очами, но сейчас они стали просто огромными и светились внутренним светом.

Владимир присел рядом, взял в руки ее тоненькую кисть, прохрипел:

– Как ты? Что болит?

Рогнеда улыбнулась одними глазами, но постаралась прошептать:

– Ничего… Как дети?

– Все хорошо, со всеми хорошо. Может, лекаря лучшего, у меня византиец есть?

Настоятельница Ирина, услышав такое предложение, засуетилась:

– Можно бы…

Рогнеда снова подала слабый, едва слышный голос:

– Не надо… лекаря… уже поздно… Князь, будь счастлив… и уходи, прошу тебя, уходи…

Слова дались ей с большим трудом, лоб покрыла испарина, бледная рука задрожала. А в глазах была такая мольба, что Владимир не посмел ослушаться. Но перед уходом наклонился к бывшей жене поцеловать в лоб и все же прошептал так, чтоб слышала только она:

– Я всегда любил тебя, только тебя одну…

Она ответила одними губами:

– Я знаю…

Это были последние слова гордой полоцкой княжны, против своей воли ставшей женой князя Владимира, но полюбившей мужа всей душой и оставшейся его самой большой любовью в жизни.

* * *

Владимир пережил свою беспокойную и такую любимую жену на целых пятнадцать лет. Византийку Анну – на пять. И даже успел… еще раз жениться!

Самой большой заслугой он считал поставленные по границе со Степью города, потомки – Крещение Руси.

Самой большой бедой последних десяти лет его жизни стало противостояние сыновей между собой и их противостояние отцу. Последние годы Владимира разительно отличались от прежних. Он сумел собрать воедино огромную страну, но не собрал свою семью, справившись с врагами, он не смог справиться с тягой к власти у собственных сыновей…

Часть вторая

Сыновья

Смерть редко приходит в одну семью однажды, эта напасть любит выкашивать сразу нескольких. Не так давно умер старший сын князя Владимира Вышеслав Новгородский. Не успели схоронить Рогнеду, умерла Мальфрид и почти сразу князь Изяслав Полоцкий. Ярослав даже в Ростов не вернулся, хотя сердце маялось незавершенными делами. Ростов – не самое легкое место, оттуда нельзя надолго уходить.

Князь Владимир собрал сыновей. Не было только Святополка, сиднем сидевшего в Турове. Обиженный на весь свет, он не считал себя Владимировичем, потому и не приехал хоронить братьев и двух мачех.

Киевский терем каменный, а оттого холодный. Его не прогревает весеннее солнышко, не справляются и множество печей. В летнюю жару под каменными сводами прохладно, но в промозглые дни поздней осени или ранней весной вода, кажется, проникает сквозь камень и пробирается за шиворот каждому, кто сидит в нижних ярусах. Теплее и приятней в верхнем, деревянном, ложницы князя и княгини с княжичами там, а вот гридница и трапезная внизу. Эхо шагов гулко отдается под каменными сводами, бесчисленными подошвами наполовину стерты ступени, факелы, вставленные в держатели на стенах, нанесли толстый слой копоти на потолок. Его время от времени отирают холопы, но копоть все равно копится. Освещать переходы надо круглый год и днем и ночью, туда почти не попадает свет со двора.

Молодые князья и княжичи торопились в трапезную по зову отца князя Владимира, стараясь не задевать местами мокрые, а местами грязные от сажи стены перехода. Князь ждать не любит. Тем более если вдруг позвал сразу всех.

Владимир оглядел сыновей, сидевших на большой лавке в ряд. Один другого краше, все сильны и непохожи друг на друга! Старший из присутствующих Ярослав себе на уме, он уже не первый год князь, сумел взять под себя непокорный Ростов, живет с ростовчанами миром, это дорогого стоит. Разумен и спокоен Святослав Древлянский. Мстислав, напротив, горячий, неуемный, как и его мать Мальфрид, ему бы все воевать, да все самостоятельно. Совсем другие Борис и Глеб. Они тихие и ласковые, воспитаны в христианстве, любят книги и богословские беседы. Остальные трое пока малы, чтоб на таком совете присутствовать, пусть подрастают, придет и их время. Много сыновей у князя Владимира, но и земля Русская велика, на всех хватит. Только бы жили меж собой миром.

Князь напомнил о смерти дорогих людей:

– Царствие им небесное!

Сыновья перекрестились, но только губы Бориса и Глеба быстро прочитали молитву, остальные если и вторили этим словам, то только мысленно, хотя вряд ли…

– Мыслю, что должно наделы распределить…

В ответ первым беспокойно вскинул глаза Ярослав. Чего он боится? Сидит в Ростове, дальше уже не отправят. Нет, не боится, чуть усмехнулся, скосив глаза на братьев Бориса и Глеба, мол, куда этим наделы-то? У Бориса даже есть, он князь Волынский. Да только кто в Волыни его за год видел? Князь все в Киеве сидит, с отцом беседы богоугодные ведет. Разве так княжить надо?! Владимир понял мысли старшего сына, но отвечать не стал. Если честно, прав Ярослав, князь посадил Бориса на Волынь вместо погибшего Всеволода, когда сам Борис был совсем мал, в противовес Святополку, чтоб тот волынян под себя не взял. Приехал девятилетний князь во Владимир Волынский, показался волынянам, чтоб не забывали, что под Киевом ходят, и отбыл к отцу под крылышко. Так и жил, изредка в своем городе появляясь. Волыняне не против, они хорошо понимали, что если возмутятся, то получат в князья Святополка, от которого воли вольной не будет.

Тут в душе у Владимира взыграло ретивое, захотелось всем доказать, что Борис не только любимый сын, но и самый способный. Да и Глебушко тоже. Неужто они глупее Ярослава? Если Рогнедич смог миром решить все с ростовичами, то неужто Борис и Глеб не смогут разумными речами привести вольные Ростов и Муром в христианскую веру? И князь вдруг объявил не совсем то, о чем думал еще несколько часов назад.

– Мыслю, князем Новгородским станет… – братья заметно напряглись. Новгород не самый спокойный город, там сейчас тяжело, всегда было тяжело. Кого сошлют? – …Ярослав!

Князь Ярослав усмехнулся уже открыто, точно говоря: а кого же еще?

– Ты старший, тебе Новгород под себя брать! – чуть повысил голос Владимир и, не давая возразить, продолжил: – Вместо Ярослава в Ростов поедет Борис.

И снова вскинул свои темные глаза на отца Ярослав. Что князь говорит?! Бориса в Ростов?! Да ростовчане его и в ворота городские не впустят! Все, чего с таким трудом добились с Блудом, будет утеряно в одночасье. Но это был не последний для него удар.

– Муромским князем станет Глеб, – Владимир уже не заботился о том, как посмотрит на него старший сын. – Святослав останется в Древлянской земле. Святополк в Турове, а Мстислав… – княжич напрягся, внимая отцу. – Ты отправишься в Тмутаракань. Возьмешь под себя Самкерц. За тобой печенеги, я помогу.

Растеряны Борис и Глеб, рад Мстислав, его огромные черные глаза задорно блестели. Уж очень княжичу хотелось самому, все самому. Он больше других походил на воинственного деда князя Святослава. Ярослав хмурился, Новгород давно выступает против Киева, всегда был против. Вышеслав сидел там тихо, как сам Ярослав сидеть не станет. Значит, либо война с городом, либо с… Думать о втором не хотелось. Конечно, у него есть хитрый Блуд, который смог даже ростовчан убедить жить с князем миром. Безразличен только Святослав, пожалуй, ему одному все равно. Оставался на месте в Древлянской земле, где давно живут спокойно. Не очень богато, но зато без ежегодной рати, как у полян и северян, дреговичей и волынян, даже как вон у новгородцев. Может, так и лучше? Подумав об этом, Ярослав вдруг понял, что нет. Для него нет. Ему лучше беспокойный Новгород, обиженный Владимиром и сам уже готовый обидеть кого угодно.

Заметив раздумья Ярослава, князь Владимир вдруг велел ему:

– Останься, говорить еще надо…

Ярослав остался. Смотрел на отца спокойно, для себя он уже решил, что сможет стать новгородским князем, справится с городом, как справился при помощи Блуда с Ростовом, а братья Борис и Глеб пусть как хотят, помогать не станет.

Владимир встал, прошелся по трапезной, в которой говорил с сыновьями, остановился возле окна, долго смотрел на облака, медленно плывущие в небе. Ярослав молча ждал, понимая, что разговор с отцом будет нелегким.

– Ты старший. Я знаю, тебя не очень манит Новгород, – князь обернулся к сыну, – но кого я отправлю туда? Святополк не уйдет из своей вотчины, Святослав тоже. Мстислава к новгородцам нельзя, он слишком неосмотрителен. Борис и Глеб молоды. Твой Новгород!

Ярослав с каким-то ледяным спокойствием наблюдавший за отцом, не произнес ни звука. Владимир даже разозлился, снова вскочил, нервно пройдясь по хоромине. Сын тоже встал, негоже сидеть, когда князь-отец стоит. Ярослав хром, на улице непогода, оттого и нога ноет с самого утра, но вида не подал, князь не должен никому показывать свою боль. Владимир все равно заметил, как чуть переступил сын, стараясь облегчить больную ногу, почему-то стало досадно.

– Не молчи! Вижу же, что ты против! Не хочешь в Новгород?

Ярослав устало усмехнулся:

– Не о том забота, князь. Не во мне дело.

– А в чем? – удивился Владимир. Что за человек! Никогда не скажет: «отец», все «князь» да «князь». Не простил ссылки матери? Но ведь не его же сослали. Делает все так, что никогда не знаешь, что он себе думает. Советчик у Ярослава хороший – Блуд, хитер, смышлен, может, оттого сын такой молчун? Но молчун только при отце, с матерью вон как говорлив! Был говорлив… Для князя Владимира постоянное напоминание о Рогнеде – не далекий Изяслав, а вот этот сын. Если честно, то он более других достоин взять под себя Русь после отца, он умнее, сильнее и крепче остальных. Но он не старший… Хотя даже не это остановило бы князя Владимира, а именно то, что Ярослав себе на уме. Всегда себе на уме, лучше промолчит, чем выскажет, что подумал. В глубине души князь Владимир всегда ревновал сына к матери, а саму Рогнеду к Ярославу.

Мысли князя ушли в сторону от беседы, но сын вернул их на место.

– Нельзя Бориса в Ростов, а Глеба в Муром.

Ярослав сказал то, что понимал и сам князь, да только не желал признавать. Оттого слова сына показались особо обидными, вспылил:

– Думаешь, ты один с Ростовом мог справиться? Борис тоже разумен, хотя и молод.

Ярославу очень хотелось возразить, что одной разумности мало, надо еще и княжить, причем, хитро княжить. Но сказал чуть другое:

– И в Муром нельзя идти с епископом.

– Почему? – изумился снова начавший мерить трапезную шагами князь.

– Не пустят, – пожал плечами Ярослав.

– Пустят! – Рука Владимира сжалась в кулак, ясно показывая, что будет с муромой, если ослушаются. А Ярослав вдруг почувствовал усталость, сильную усталость. Отец отправил его с глаз долой в Ростов, теперь, когда они с Блудом справились, туда пойдет Борис со священниками, испортят все, чего достигли, а им надо начинать заново. И вдруг молодой князь чуть испугался – а ну как Блуд решит остаться с Борисом? Воевода уже стар, вдруг захочет покоя? Самому с новгородцами справиться будет сложно.

Занятый этой мыслью, он не стал далее пререкаться с отцом, соглашаясь, кивнул и попросил удалиться. Владимир смотрел ему вслед раздраженно, он так и не понял ни озабоченности сына, ни его настроя. Что Ярослав о себе думает? Ишь ты, сильный князь! Справился с маленьким Ростовом… Пусть попробует одолеть непокорный Новгород! А Ростов и Муром? Куда они денутся, будут исправно платить, как платили, и постепенно креститься. Разумные речи младших сыновей сделают свое дело не хуже твердой руки Ярослава и хитрости Блуда.

Знать бы Владимиру, как он ошибается! Ни Ростов, ни Муром не смирятся и епископов не примут. Там, где Блуд замирил людей хитростью, ни Борису, ни Глебу ничего не удастся проповедями. Но это будет позже.

А тогда в Новгород уезжал новый князь – Ярослав Владимирович из рода Рюриковичей, слишком похожий на своего деда Рогволода, чтобы быть любимым сыном князя Владимира.

Конечно, ни Борису, ни Глебу не хотелось уезжать от отца так далеко и в такие беспокойные места. Потому князь, во-первых, не торопил их с отъездом, во-вторых, собирал с сыновьями многочисленное христово воинство. С каждым по епископу и множество приданных священников и просто дружинников и холопов. А пока в Ростове сидел воевода Блуд, правил за князя и ждал приезда другого. Все налажено, можно и не торопиться. Ярослав в Новгород уезжал один.

Утром конь уносил Ярослава в далекий Новгород, где он станет настоящим князем, откуда начнется его путь в Киев, на великокняжеский престол. Предслава смотрела вслед удаляющимся всадникам, молча утирая слезы. Брат никогда не оглядывался, вот и теперь даже головы не повернул в сторону киевских стен. Все верно, зачем? Они попрощались еще вчера, а сегодня у Ярослава началась уже новая жизнь, и есть ли в ней место сестре – непонятно. Когда он несколько лет назад уезжал в Ростов, сердце Предславы так не щемило. Может, потому, что была еще слишком мала и не понимала? А может, чувствовала, что это не навсегда… Теперь точно знала – навсегда. Даже вернувшись, Ярослав будет уже совсем другой.

Предслава права, любящее сердце не обмануло княжну.

Кони быстро несли всадников по замерзшему Днепру. Главное – не попасть в полынью, остальное не сложно. Надо торопиться, пока река подо льдом и нет ни оттепели, ни сильных морозов. Но ледяная дорога наезжена, хорошо видны следы совсем недавно промчавшихся саней, да и сами сани тоже недалече, слышен звон бубенца, подвешенного на шею коренной. Это новшество пока редко для Руси, но встречается все чаще.

Обоз из трех саней и двух верховых догнали быстро, но пришлось поплестись за ними. В этом месте Днепр делал поворот, и по сторонам снежное покрывало не взрыхлено ни одним следом. Сначала Ярослав хотел свернуть и объехать прямо по нетронутому снегу, но послушал гридя, показавшего:

– Смотри, князь, там полыньи, должно быть…

И впрямь, снежная шапка слишком неровная, местами она вдруг уходила вниз, точно проваливаясь. Это вполне могли быть полыньи, не замерзающие даже в сильные морозы, а морозов как раз и не было. Вздохнув, Ярослав придержал коня.

Потом он размышлял, судьба ли это? Потому как из-за поворота реки из прибрежных кустов на них вдруг вылетела целая шайка с рогатинами и топорами наперевес. Вернее, не на них, а на ехавшие первыми сани. Те двигались не споро, потому возница успел остановить, встали и двое следующих, замерли сзади верховые. Это длилось, казалось, целую вечность, мужики с рогатинами стояли, уставившись на людей в санях, а те, в свою очередь, глазели на напавших, и никто не знал, что теперь делать. Первым опомнился Ярослав. Он заорал во все горло:

– Я князь Ярослав! Кто путь перекрыл князю?!

Сначала нападавшие, видно, струхнули, все же не ожидали, что князь едет, но, видно, быстро решили, что терять нечего, и бросились на первые сани. Дико закричал порубленный возница, заверещали две женщины, которых нападавшие принялись вытаскивать из саней. Возницы двух других саней пытались развернуть свои, дергая лошадей, но не тут-то было! Нападавшие умело выбрали место встречи. Ни развернуться на узком стрежне, ни даже просто перестроиться, не заехав на опасную полосу слева и справа было нельзя. Всадники заметались сзади, не зная, что делать.

Князь натянул выхваченный из-за спины лук. Первая стрела легла точно, свалился один из татей. За ним второй – это уже постарался охранявший сани всадник. Но нападавшие тоже ответили стрелами. Их положение было выгодным, в прибрежных кустах, видно, спряталась пара человек с хорошими луками. В голове Ярослава мелькнула мысль, что глупее не придумать – вот так погибать среди леса! И он рванул своего коня по снежной равнине. В конце концов, быть пробитому стрелой ничуть не лучше, чем угодить в полынью!

За князем метнулись его гриди. Теперь на нападавших неслись уже четверо хорошо вооруженных всадников. Не всех татей удалось порубить и даже просто догнать, поняв, что пощады не будет, они со всех ног кинулись врассыпную! К счастью, ни один из гридей не попал в промоину, а к князю с его людьми присоединились охранники обоза. Ярослав бросился на одного из самых рослых мужиков, видно, заводилу, судя по тому, как на татя оглядывались остальные, ожидая распоряжения уходить или биться насмерть. Князь сразу понял, что, одолев этого, заставит остальных отступить. Мужик поднял рогатину, наставив прямо в грудь коню Ярослава. Ишь ты, как на медведя… Врешь, меня так не возьмешь! Князь с конем хорошо понимали друг дружку. Конь остановился в полушаге от рогатины, державший ее человек не ожидал такого и невольно потянулся вперед, чтобы достать грудь лошади. Его потери равновесия Ярославу вполне хватило, чтобы сбить нападавшего с ног. Князь подал коня чуть влево, тот послушно вмиг обогнул нападавшего. Отвел ушедшую вперед, а потому не твердо державшуюся в руках татя рогатину, и полоснул мечом сверху, правда, едва достал, копьем бы, да не в бою, копья с собой нет. Но и меча хватило, тать закричал, перекатился, оставляя на снегу кровавый след, пытался подняться, но снова попал под меч князя. Остальные, как и ожидал Ярослав, бросились подальше от конских копыт и обнаженных клинков. Казалось, бой был выигран. И тут в воздухе снова просвистела стрела. Только многодневная выучка спасла Ярославу жизнь. Тренированное ухо вовремя услышало теньканье тетивы лука, а тренированное тело само бросилось в сторону, едва не свалив с собой коня. В следующий миг в сторону кустов, откуда прилетела стрела, все же оцарапавшая князю плечо, уже неслись несколько других, выпущенных в ответ гридями, а за ними и сами воины.

Нападавших, хотя и не всех, довольно быстро выловили и порубили. Это оказались просто разбойники, решившие поживиться добром обозников, да налетевших на такую защиту. Ярослав вспоминал рассказы о множившихся на дорогах и в лесах татях, которых князю Владимиру предлагали предавать казни за их злодеяния! Сейчас Ярослав понимал, что в этом есть резон. Ладно бы просто грабили, а то ведь жизни лишают ни в чем не повинных людей!

Когда все закончилось, князь подъехал к саням, уже выбравшимся на ровное просторное место. Из вороха мехов на него глянуло почти детское личико с ясными синими глазами, из-под плата выбились ярко-рыжие кудри. Такое сочетание почему-то развеселило Ярослава. Девушка наконец справилась с рухлядью и с любопытством, нимало не смущаясь, разглядывала неожиданно возникшего на пути князя.

– Испугалась? – зачем-то поинтересовался тот.

– Не-а! – беспечно отмахнулась девчонка.

– А если б убили? Или хуже того, в полон забрали? – Ярослав веселился уже откровенно. Похоже, что девчонка и впрямь не из пугливых.

– Не-а! – снова отрицательно помотала та головой.

– А если я в полон заберу? – князь чуть наклонился к ясноглазому личику. Девчонка сделала страшные глаза, в глубине зрачков искрились смешинки:

– На что я тебе?

Тут князя окликнули, он обернулся, увидел, что зовут по делу, махнул рукой, мол, сейчас буду, и пообещал синим глазам:

– Еще свидимся!

Ответить девчонка не успела, конь уже уносил князя вперед. Некогда ему с каждой встречной разговаривать, надо торопиться, ждут дела в Новгороде.

Перед волоками им пришлось немного задержаться, поджидая санный поезд, что следом вез княжий скарб. В санях книги, которыми Ярослав очень дорожил, потому решил подождать от греха подальше и сопровождать дорогую кладь самому. Татям, что поджидают путников, книги ни к чему, но разорят, и погибнет великая ценность.

Ильмень проехали поздно вечером, совсем не хотелось ночевать в снегу почти рядом с городскими стенами. Потому подогнали уставших лошадей и разбудили стражу. Лошади, не хуже людей стремившиеся под крышу в тепло и к корму, торопились как могли. А вот стража долго не могла поверить, что среди ночи прибыл из Киева князь. Ехавший первым дружинник Евсей подскочил к воротам Городища, забарабанил в них изо всех сил. Со всех сторон залаяли собаки, постепенно послышались и людские голоса. Княжий терем на высоком крутом берегу стоял темный, ни в одном оконце не видно света. Ярослав вздохнул – не ждали князя. Темная махина терема почему-то сразу не легла ему к душе. Первой мыслью было: «Поставлю себе другой. И на другом берегу!» Утром он увидел, что и терем не так велик, и другой берег не так хорош, но передумывать почему-то не стал, его двор действительно вырос на Торговой стороне.

Из-за ворот наконец послышался сонный голос:

– Кто такие?

– Князь Ярослав Владимирович приехал! Открывай!

Несколько мгновений за воротами было тихо, потом заскрипели засовы и в открывшееся маленькое окошко сунулась чья-то всклоченная голова:

– Чего?!

Евсей заорал:

– Чего пялишься?! Открывай, князь на морозе ждет!

Стражник позвал кого-то в помощь, и они принялись возиться с засовами, выбивая клинья, которые не позволяли воротам распахнуться.

– Да чего вы там? – все сердился дружинник. – Возитесь, точно старый дед возле своей бабки!

– Сейчас, сейчас… – дозорные, видно, испугались гнева прибывших, а от спешки получалось только медленней. Наконец половина ворот приоткрылась, в нее просунулось лицо стражника. Правильно делал новгородец, что стерегся, Евсей схватил его за нечесаные космы и живо вытащил наружу. Заорав благим матом, стражник пытался вырваться из огромных лап дружинника. Князю надоела эта возня, он окликнул Евсея:

– Пусти, пусть вторую половину открывает. Не то будем до утра тут стоять.

Новгородец уже увидел большой санный поезд, сопровождавший князя, понял, что это не простой купец и заюлил:

– Проходите, гости дорогие…

– Гости! – фыркнул Ярослав. – Сначала полночи в собственный терем не пускают, а потом гостями зовут!

Стража наконец пустила князя с сопровождающими в городище, засуетились разбуженные холопы, понабежали бояре, все завертелось вокруг Ярослава, мешая толком понять, рад он приезду или нет.

Поднятый с ложа среди ночи, быстро пришел Коснятин – сын Добрыни, стал распоряжаться так, словно князь приехал к нему в гости, а не править. Ярослава покоробило хозяйское обращение родственника, привык уже в Ростове чувствовать себя главным. Здесь же по всему видно, что старший брат Вышеслав сидел за Добрыней, а потом Коснятином тихо-тихо, как сам Ярослав сидеть не собирался. Но у него хватило ума сразу не показывать своей воли, смолчал, только кивал в ответ на распоряжения и рассказы сына Добрыни. Надо приглядеться к боярам, к епископу, к самой жизни вольного города. Хотя какой он вольный, если делает все, что из Киева ни прикажут?

Позже, лежа без сна с закинутыми за голову руками и прислушиваясь к потрескивавшим в печи поленьям, Ярослав раздумывал, как вести себя утром, как сделать так, чтобы не только Коснятин, но и все остальные поняли, что в Новгород прибыл Хозяин, что воли, какую знали при Вышеславе, не будет. Он князь и должен здесь править, а не следить за отправкой дани в Киев. Новгород силен, он вполне мог бы обойтись и без Киева, если бы нашел другие торговые пути, не по Днепру. Сейчас Ярослав понимал, зачем Добрыня поддерживал князя Владимира в его походе на Волжскую Булгарию, и радовался своему решению поставить на Волге Ярославль. Этот город хорошо поможет тем же новгородским купцам в их путях к Хвалисскому морю. Вспомнился Ярославль, волжский берег в закатном солнце, тихий плеск воды, а еще огромные рыбины, которых вылавливали меряне. И впрямь мало где такие водятся, говорят вот еще в Сурожском море. Но Сурож далеко, а Ярославль рядом.

Мысли невольно перекинулись на Сурож. Туда уехал брат Мстислав. Не самое простое княжение, печенеги всегда рядом и всегда готовы напасть. Горячий и беспокойный сын Мальфрид будет там на месте, ему бы все как деду Святославу – на коне и в походе. Нет, Ярослав другой, его дело править, а не воевать. Хотя, если придется, то и за меч возьмется. А вот умиротворять, как отец, Ярослав не сможет, не лежит душа, должны же люди сами видеть, если он поступает правильно!

Молодой князь, сам того не сознавая, оценивал правление своего отца. Он почти сознательно отбрасывал в сторону убийство дяди Ярополка, понимая, что по-другому князь просто не мог, не потому что должен был мстить, а потому что иначе не стал бы великим князем, остался сидеть в Новгороде под рукой старшего брата. Где-то в глубине души шевельнулась мысль, что Новгород поставляет великих князей Руси, значит, придет и его черед? Но Ярослав не первый, даже если не брать в расчет Изяслава, то Святополк имеет больше прав на Киев, всем ведомо, что он Ярополчич. Что же тогда? Делить Русь с братом или идти на него войной? Князь постарался отбросить такую мысль, но она упорно возвращалась.

Только к утру Ярослав решил, что думать о Киеве пока рано, надо взять в руки Новгород, а это будет не очень легко, тем более, рядом нет опытного Блуда. Для себя он понял, что если справится с непокорным вольным Новгородом, то сможет стать и великим князем Руси. А для этого именно сейчас надо выкинуть все мысли о Киеве и думать только о Новгороде. И с Коснятином ссориться никак нельзя.

Утром, увидев сына Добрыни, Ярослав невольно поморщился, у отца в Новгороде будут десятки глаз и ушей, это не Ростов, князь Владимир всегда будет знать, что и как делает сын. Заметив его недовольство, Коснятин нахмурился, ишь ты какой! Здесь сын Добрыни хозяин, каким был при жизни его отец, и не молодому князю поперек опытного боярина вставать! Это не укрылось от Ярослава, сработала привычка, воспитанная Блудом, поспешил исправить оплошность, поморщился снова и объяснил боярину:

– В дороге пришлось с татями столкнуться, немного ногу поранил, как наступлю, так точно по горячим углям…

Коснятин снисходительно усмехнулся: всем известно, что Ярослав хром с рождения, чего уж тут на татей сваливать? Но и тут молодой князь его перехитрил, взялся за левую ногу, мол, эта побаливает, и с удовольствием заметил, как призадумался боярин, вспоминая, на какую же ногу хром князь. Ярослав, не теряя времени даром, велел созвать бояр и старших людей Новгорода, чтобы познакомиться сразу со всеми. Но для начала отправился к епископу.

Иоаким Корсунянин возглавлял Новгородскую церковь бессменно со своего появления в Новгороде вместе с Добрыней и крещения города. Он не стал селиться в Городище, где хорошо укрепленный двор, перебрался на другую сторону и там поставил свои палаты. Ярослав, мальчиком уже бывавший в Новгороде вместе с отцом при жизни старшего брата Вышеслава, помнил деревянную Софию, но не помнил епископских палат, наверное, его туда не приглашали. Теперь, оглядывая выросший вокруг двора епископа Иоакима крепкий детинец, князь мысленно восхитился. Хорошо сидит епископ! Но свой двор все же решил ставить не рядом, а на другой стороне, близ Торга. Князь должен жить рядом с центром города, а у Новгорода это Торг, ни к чему сидеть далеко.

Епископ внимательно смотрел на молодого князя, он уже знал, что сын Владимира отличается умом, даже хитростью, что грамотен, что боголюбив. Встретившись с проницательными глазами епископа, Ярослав не отвел своих темных, внимательных глаз. Это понравилось Иоакиму, он подумал, что, став для князя духовным наставником, сможет влиять на его правление, только действовать надо осторожно, заметно, что не слишком доверчив молодой князь. Целуя длинную жилистую руку епископа, Ярослав отметил для себя, что рука теплая, а пальцы слегка сжали его руку.

– Легка ли была дорога, сын мой?

– Осилил с Божьей помощью, владыко… – Ярослав не стал рассказывать о нападении, ни к чему епископу это знать. Но Иоаким сразу показал, что хорошо осведомлен обо всем, что происходит в его землях.

– А про татей, какие чуть не погубили, забыл?

Ярослав виду не подал, что изумлен, чуть поморщился:

– Недостойно князя о таком вспоминать…

– Слишком много их развелось на Руси, о том помнить надо. У князя с дружиной есть чем защититься, а купцов и других людей немало обижают, – у епископа был свой резон поговорить об этом с Ярославом. – Да ладно, после о том побеседуем. Добро пожаловать, князь, в Новгород, рад такому решению князя Владимира. Хорошего князя дал городу.

– Благодарствую на добром слове, владыко, – чуть склонил голову Ярослав, ему было приятно слышать такое в самом начале своего княжения.

Иоаким в ответ улыбнулся:

– Наслышан, князь, о твоем правлении в Ростове. Разумно правил, да только мало епископу Феодору, мало помогал.

Ярославу очень хотелось ответить, что тому и помогать не в чем, сидел в Суздале тихо, никому не мешая. Но правильно, что сидел, Ростов не та земля, какую можно крестить с налета, там на многие годы все затянется. Хотел ответить, да промолчал, и это не ко времени, он в Новгород надолго, потому еще успеет объяснить все епископу.

Иоаким понял все по-своему, решил, что епископ Феодор просто был слаб, чтобы верно наставлять молодого князя, оттого правил Ярослав хорошо, а вот крестить мерю не смог. Надо сразу взять князя под свою опеку, стать духовным наставником. Все киевские князья выходили из Новгорода, о том Корсунянин ни на миг не забывал, только всегда жалел об излишней мягкости Вышеслава. Этот, похоже, не такой, этот сможет стать Великим князем, вон как глянул! А вместе с ним в Киев переберется и Иоаким…

Так началось новгородское правление князя Ярослава Владимировича.

Когда сестры Олена и Лада вернулись домой в Новгород, боярыня Повета поразилась перемене в младшей – егоза Ладушка вдруг стала задумчива и временами грустна. Нет, она старалась, чтобы грусть не бросалась в глаза, делала все, что велели, даже улыбалась и пыталась смеяться, но все невпопад.

Хитрая мать не стала расспрашивать саму Ладу, приступом взяла старшую Олену. Сестрица со смехом поведала, как на них напали и как выручил новый новгородский князь. Повета ахнула, хлопнув себя по крутым бокам:

– Да чего ж вы молчали-то?!

– А о чем говорить? Мы же рассказывали про тех татей сразу по приезде.

– Да не о татях, а о князе, чтоб вам! С Ладой разговаривал? О чем?

– Просто спросил, не страшно ли ей, – пожала плечами дочь.

– И все? Так чего ж она из дум того князя выкинуть не может?

– Это уж ее спросить надобно.

Повета еще и еще раз требовала до мелочей пересказать каждое слово Ярослава, повторить то, как подъехал, как уехал, что обещал…

– Да ничего не обещал! – даже разозлилась Олена.

Мать наконец сообразила поинтересоваться:

– А князь-то не женат? Один ехал или с семьей? Молод али нет?

Дочь усмехнулась:

– Ехал один, а имеет ли семью, откуда мне знать? Молод, моложе Вышеслава.

Повета для себя решила, что подойдет, а про семью нужно спешно узнать у мужа.

Боярин Илия подивился расспросам жены:

– К чему тебе князь-то? Если и жены не имеет, так ему Коснятин быстро невест не нашего богатства и знатности найдет!

Муж был прав, они не самые знатные в Новгороде, но в голове у Поветы уже крутилась сладкая мысль, что Ярослав совсем не зря спасал ее дочерей. Поразмыслив, она поутру пристала к Илье: сходи да сходи, поблагодари князя за то, что дочерей выручил из беды! Тот сначала отмахивался, потом решил, что и впрямь нужно.

Мать строила планы насчет молодого князя и своей дочери, а сама дочь все больше и больше тосковала по темным глазам, которые так смотрели прямо в душу на заснеженном Днепре… Девушка влюбилась, сердце сладко ныло от одного воспоминания о всаднике на гнедой лошади, едва махнувшем рукой на прощанье. Свидятся ли когда? Он князь, а она хотя и боярская дочка, да только боярин не особо знатный… Что увидит своего любого, знала, все же тот станет ездить по Новгороду, даже ходить по Торгу, так все князья делали. Но хотелось-то другого… А чего хотелось, Лада не признавалась даже сама себе, уж очень высоко залетали эти мечты.

Блуд, получив от князя Ярослава письмо с приглашением отправиться за ним в Новгород, обрадовался несказанно. Его как подменили. Ходил гоголем, на всех покрикивал, точно не Ярослав, а он сам будет править большим северным городом. Но скоро отправиться вслед за князем не удалось, пришлось долго ждать приезда его младшего брата Бориса. Ярослав в письме очень просил дождаться нового князя, но совсем не просил помогать тому освоиться, напротив, писал, чтоб после торопился в Новгород, помог ему самому. Блуд бы всей душой, но Борис все не ехал.

Когда они с Ярославом появились в Ростове, нелегкое, ох, нелегкое было время. Ростов место не ближнее к Киеву, но не в том трудность. Свой посадник в городе, пусть и не очень силен, пусть и не из знатных, но ведь был же! А главное, ростовчане хоть и помогали Добрыне крестить Новгород, но сами этого делать не собирались. На Новгород пошли, чтоб свою волю найти, видно, обещал им Путята, что перестанут Новгороду подчиняться, если помогут. Помогли, вроде как волю получили, а значит, и своего князя из Киева присланного. Но если ростовский посадник подчинялся Киеву беспрекословно и мог уступить свое место Ярославу спокойно, то совсем другое дело Сарск, что рядом с Ростовом. Этот город много крупнее и богаче, там тоже свой князь, и самое главное – в Сарске чтят Велеса и не собираются менять его на христианскую веру! Здесь не только Блуду, но и самому князю Владимиру ничего сделать не удалось бы! Ростов слушает Сарск, как добрый сын своего отца. Ростовчане князя Ярослава в город пустили даже вместе с епископом Феодором. Но стоило епископу начать попытки крестить горожан, выгнали того за городские стены в два счета! Князь тогда метался по терему, сжимая кулаки:

– Сожгу, как Добрыня Новгород пожег!

У Блуда хватило ума удержать:

– Князь, остынь, Ростов не Новгород, а ты не Добрыня! Не успеешь трут запалить, чтобы огонь разжечь, как сам вон вылетишь за Феодором следом, если вообще жив останешься.

Ярослав уставился на него темными глазами, желваки ходили на скулах, точно жевал что.

– И что, мне сидеть тихо?! Смотреть, как над епископом надругались?

Блуд сокрушенно покачал головой:

– А что ты сделать можешь? Против всего города да и не только него с одной дружиной не сладишь. Здесь кого-то посечешь, нас завтра же запрут в крепости и будем сидеть, пока от голода не опухнем.

– Трусишь? Ты всегда трусил! Добрыня против целого Новгорода пошел, не испугался!

Блуд проглотил обидные слова о трусости, но возразил на упоминание Добрыни:

– Добрыня не против всего Новгорода пошел. Ему больше помогло то, что сам Новгород поделился. А Ростов весь против епископа, да еще и Сарск недалече. Хочешь со всей мерей воевать?

– Что же делать? – вдруг почти беспомощно спросил князь. Он все же слишком молод, чтобы решать такие тяжелые вопросы. Блуд вздохнул:

– Послушай меня, князь. Пусть Феодор сидит себе в Суздале. Пока сидит, а там видно будет. А горожанам предложим уговор – мы крещения не требуем, но чтоб твою княжью власть признали безоговорочно!

Ярослав смотрел на кормильца во все глаза:

– Почему в Суздале, это же малое село?

Тот согласно кивнул:

– Во, пусть там и живет пока! С него станется. После в Ростов переедет. – Видя, что князь еще не совсем понял, усмехнулся: – Да есть где там жить, не бойся.

– Ты и об этом подумал?

Блуд притворно вздохнул, точно говоря: «А кто же кроме меня это сделает?»

Ростовчане и впрямь не перечили князю, когда он объявил, что епископ станет жить в Суздале, признали Ярослава своим князем и над Ростовом, и над Сарском. Для Блуда было очень важно второе, Ярослав же не сразу осознал это. Пришлось наставнику объяснять:

– Что Ростов? Ведь все будет, как в Сарске скажут. Надо оттуда главных людей сюда переманить и под себя взять.

Это оказалось очень тяжело, но день за днем, месяц за месяцем Блуд упорно переманивал к себе в Ростов нужных людей. Они с Ярославом не перечили волхвам, не мешали им, но сами постепенно брали власть над городом и округой. Епископ Феодор оказался человеком понятливым: сказано сидеть в Суздале тихо – сидел. Каким будет новый епископ? Сможет ли князь Борис и те, кто приедет с ним, так же кропотливо, но настойчиво перетягивать на свою сторону ростовчан и окружающих людей или нажмут с налета и все достигнутое пойдет прахом? Блуд чувствовал, что больше всего будет жалеть, если новый князь не сможет продолжить начатое им с Ярославом.

А еще Ярослав заложил новый город на месте впадения речки Которосли в Волгу и назвал его своим именем. Князю очень понравились эти места, несмотря на то что едва не погиб из-за встречи с медведем. Оттого и пролив назвали Медведицей. Да и вся округа недаром называлась Медвежьим углом, много этих сильных зверей в здешних лесах. По велению Ярослава построили церковь по имя святых апостолов Петра и Павла – первую в городе.

И вот это все предстояло теперь отдать князю Борису и тем, кто с ним придет. Но, болея душой, Блуд хорошо понимал, что Новгород для Ярослава гораздо важнее. В Новгороде будет не легче, чем в Ярославле, но совсем по-другому. Наставник размышлял уже не о том, что жалко оставлять в прирученном Ростове, а о том, чтобы Ярослав не успел наделать чего-нибудь ненужного в Новгороде. И сам себя останавливал: да ведь князю лет немало, пора и самому править без советчиков. Оказалось, что вот это больнее всего, что князю он вдруг станет не нужен! Потому и радовался письму от своего воспитанника.

Боярыня перебираться в Новгород не очень хотела, говаривали, что там холодно да мокро, много хуже, чем в Ростове. Блуд напоминал ей, что и в Ростов из Киева не хотела, тоже говорила про холода зимние, но ведь привыкла. Орина вздыхала, мол, что же, всю жизнь так и привыкать? Муж вел разговоры о Новгороде как-то не слишком уверенно, то ли и сам не знал, поедет ли, то ли не был уверен, что ему нужна боярыня… Второе нравилось Орине, четно говоря, больше. Она осторожно, исподволь принялась внушать мужу мысль о том, что может остаться в Ростове у сына с невесткой. Блуд хорошо понимал эти разговоры и мысленно посмеивался, он не против уехать без боярыни, ставшей даже обузой. Так и случилось.

Новгород другой, совсем другой. И дело не в снегах по пояс, не в болотах вокруг, так что не ступнешь лишний раз, не в невозможности нос сунуть в лес без того, чтобы не заели комары. Не в постройках, не в мощеных улицах… Нет, дело в людях. Новгородцы другие. Ярослав дивился, здесь вольность точно в воздухе разлита. Киев тот смирный, неудивительно, что его кто только ни брал, те же новгородцы, начиная с князя Олега Вещего. Приходили, брали под себя, кияне смирно соглашались. Эти совсем другое дело, этих силой и то не очень одолеешь. Новгород волен и хочет еще большей воли для себя.

Ярослав ходил, смотрел, дивился, но пока ничего никому не говорил. Хотел написать Предславе, да не рискнул, рано пока. А грамоту может кто прочесть нечаянно. Рано выдавать свои думы. Постепенно стала отчетливей мысль, пугавшая даже его самого – Новгород может обойтись и без Киева! А еще – без князя! Город если и зовет к себе княжить, то так, словно хозяин работника выбирает, присматривается, пробует, мускулистые ли руки, хорошо ли держат ноги, не глуп ли, чтоб не испортил дело… А если не подходит, так и вон его!

Вышеслав сидел тихо, новгородцам не мешал, но и не защищал толком. А как брату это делать, если отец из года в год самых сильных и опытных себе в дружину забирал? Дань оттого не менялась, как платили по две тысячи гривен Киеву, так и продолжали платить. Потому набег Эйрика на Ладогу не отбили, некому отбивать оказалось. Варягам платить надо, а чем? А город богат, купцами богат, торгом. Отсюда пути идут и по Днепру через Киев на греков, и на Итиль, чтоб потом в Хвалисское море к арабам. Потому и купцы на торгу со всего света, и товары тоже. Зачем арабам да грекам дальше идти до самого Варяжского моря, если их в Новгороде встретят свейские купцы, а городу от торга прибыль будет. И новгородские купцы тоже далече ходят, много привозят, много своего нужного в разные страны увозят. Но не все в городе торгом живут. Что у арабов мечи покупать, если свои ковали уже умеют булат лить, который гнется не хуже дамасского, а мороза не боится? Многое научились делать новгородцы, и им есть чем заморских гостей на торге подивить. А свои и без торга знают славу местных мастеров.

* * *

Со вчерашнего вечера у Блуда довольно блестят глаза, боярин ходит чуть не в припрыжку. Наконец приехал князь Борис, скоро можно и самому уезжать. Душа давно просится к своему любимцу в Новгород. Скучно в Ростове, тошно…

С Борисом явилось большое количество всякого народа, все больше священники. Блуд усмехнулся: решили и Ростов крестить? Ну пусть попробуют. Он не горел желанием помогать молодому князю и его людям. Принял хорошо, все же радовался скорому избавлению от нежеланной власти, угостил как только мог.

Но это было вчера, а сегодня с утра, стоило гостям начать разговоры о вере с горожанами, как появилось недовольство, того и гляди вон попросят. Блуд поспешил к молодому князю, сказать, чтоб урезонил своих людей. В Ростове нельзя торопиться, это не Киев и даже не Новгород, здесь чужих мало, потому за прежнюю веру держатся крепко, сразу не переломить. А начнут наскоком или силой, то как бы самим не пришлось удирать.

Священник, что прибыл с Борисом, смотрел на воеводу насмешливо, потом не сдержался:

– Экие вы тут все пугливые! Мы же не с оружием пришли, а с верой.

Блуд сокрушенно помотал головой:

– Да в том и дело, что тут своя вера, вернее, та, которая была у дедов и прадедов. И менять ее на ромейскую меряне не собираются. Нельзя их торопить, хуже будет.

Разговор получился неприятный, Блуду сказано, что он и сам в Ростове о Христе забыл, что стал точно поганый. Воевода обиделся и решил больше не помогать совсем. Значит, надо спешно уезжать. Князь Борис не задерживал. Блуд покидал город с облегчением и обидой одновременно, хорошо понимая, что все, чего они добились с Ярославом, пойдет прахом.

– Эх, только бы Ярославль не порушили в запале! Град хороший вышел.

И Ростов Блуду тоже было жаль, и в него вложено много сил. Но поделать ничего не мог. Боярыня осталась в Ростове, как и говорила, ей совсем не хотелось в холодный северный Новгород. Никакие слова, что это не так далеко, как кажется, не помогали, да Блуд особо и не старался.

На следующий день воевода уже ехал в далекий Новгород к его любимому сыну Рогнеды князю Ярославу. Блуд чувствовал, что еще долго будет нужен своему подопечному, а самого князя ждет большое будущее. И был прав.

* * *

А князь Ярослав вдруг собрался жениться! На той девчонке, которую спас по дороге в Новгород. Она оказалась боярской дочерью, хотя и не самых видных бояр, но вполне родовитых. Крестили ее Анной, а домашние звали по-прежнему Ладиславой, Ладушкой. Были у Лады синие лукавые глаза, веселый нрав и звонкий заливистый смех. Сердце князя оказалось сражено, да и жениться самое время. Но Ярослав ждал приезда Блуда. Само по себе это было вызовом князю Владимиру, жениться, не посоветовавшись и даже не предупредив? Коснятин, заметивший внимание, какое оказывает Ладиславе новгородский князь, спешно сообщил о том в Киев.

О том, кто такая Анна, Ярослав узнал довольно скоро. Ее отец боярин Илия явился к молодому князю с благодарностью за спасение двух дочерей, ездивших к тетке в Вышгород и на обратном пути попавших в засаду разбойников. Только глянув на рыжие кудри и синие глаза Илии, Ярослав понял, чью дочь спасал.

Ночью ему снились веселые очи и румяные щечки боярышни. Осторожно поинтересовался, кто таков этот боярин, чем занимается. Оказалось вполне подходяще – возил для дружины и ополчения хороших коней от самой Хвалиссы. Это дало повод Ярославу еще раз повидаться с Илией, и не просто повидаться, а явиться к боярину на двор – вроде подбирать лошадей. Князь и сам себе не сознавался, что ему очень хочется еще раз увидеть лукавые синие глаза и рыжеватый завиток у нежного ушка. Не получилось: негоже боярышне выходить к гостям, даже если это князь. Отцу бы сообразить, ради кого на дворе такой гость, но не сразу понял, вернее, поверил не сразу…

Прошла неделя, пока Ярослав случайно не столкнулся с семьей Илии на Торге. Рядом с боярином выступала его дородная супруга, сзади сын и такая же пышнотелая невестка в малым дитем на руках. А следом две смешливые красавицы – постарше и та самая синеглазка. Завидев князя Илия отвесил низкий поклон, он успел проникнуться уважением к молодому, но очень толковому, по его разумению, Владимировичу. Склонились и домочадцы.

Разговор был совсем коротким, Ярослав лишь поинтересовался делами. Когда князь отошел подальше, боярыня со всей силы толкнула мужа в бок:

– Видал?!

– А? – не понял тот, крутя головой.

– Да не туда смотришь, дурень! Видал, как князь на Ладушку глазел?!

– Чего?! – возмутился благоразумный Илия.

– Да тише ты! – зашипела его супруга, как гусыня.

Возмущенный Илия проворчал:

– Дура баба, право, дура! Ишь чего удумала?

Но Повета не сдавалась:

– Смотрел, смотрел! Я видела!

Сама Ладислава при одном появлении Ярослава стала пунцовой, а теперь полыхала точно в горячке до самых ушей. Мать приняла это как подтверждение правоты своих слов:

– Во, смотри, и она красная как рак вареный!

Девушка смутилась:

– Что ты, матушка, сама же и смутила такими речами!

Препирательства боярина с неугомонной женой едва не привели к серьезной ссоре между ними. Повета баба крутая, мужа нисколько не боялась и стояла на своем: глянулась Ладушка молодому князю! Наконец Илия сдался:

– Ну хотя бы и смотрел, так что ж?

Повета даже встала столбом:

– Ты у меня такой дурак по субботам или каждый день?! Князь не женат! Надо Ладушку ему почаще показывать, всякий раз, как у нас на дворе или рядом будет.

Боярин махнул рукой:

– Э-э-э… одно дело глядеть, за погляд денег не берут, совсем другое жениться… Ты лучше девке голову не морочь, не то и впрямь поверит, что княгиней стать может. Потом слез не оберешься.

И снова Повета стояла на своем: если Ярослав будет видеть Ладушку, то загорится, как солома в огне: девка выросла красивой, крепкой и скромной!

– Придет князь к нам, верно говорю, явится!

Долго ждать подтверждения ее слов не пришлось. Уже через несколько дней в горницу к двум сестрам, Ладе и Олене, влетела холопка с вытаращенными словно из-за пожара глазами:

– Боярыня велела… боярыня велела…

А что велела, сказать не получалось. Старшая из сестер Олена, обещавшая со временем повторить мать и внешне и по характеру, долго выслушивать лепет холопки не стала, тряхнула ту как грушу:

– Что велела? Говори толком!

– Одеться и спешно вниз идти! Князь приехал, обедать у нас будет! Вот! – наконец выпалила девка.

Лада снова залилась румянцем.

– Я не пойду!

Вытолкав любопытную холопку за дверь, Олена взялась за сестру:

– Я те не пойду! А ну переодевайся! Да давай косу переплету, живо!

Князь и впрямь приехал ровно под обед, но не потому что нарочно старался, просто они были с Илией в дружине, и тот позвал к себе. Ярослав отказываться не стал. Боярин спешно отправил домой гонца с таким сообщением, а Повета решила, что гость уже у порога.

И все равно, пока девки собрались да принарядились, гости действительно были на дворе.

Лада вошла в трапезную вслед за старшей сестрой, скромно опустив глаза. Ах как хотелось хоть мельком взглянуть на Ярослава, но строгая мать наблюдала за дочерью. И все же ей удалось. Когда гости расселись на лавки, отец повел рукой на вошедших дочерей:

– А это мои доченьки, девицы-красавицы на выданье. Олена и Ладушка.

Девушки отвесили князю поклоны, отчего их толстые с руку косы, перевалившись через плечо, упали аж в пол, и скромно уселись на дальнем краю лавки. Только тогда Лада решилась, она украдкой вскинула глаза на Ярослава и тут же полыхнула от подбородка до макушки – князь не отрываясь смотрел на нее! Хотелось бежать, но Повета, учуяв такую опасность, цыкнула на дочь, и Ладушка осталась сидеть. О чем говорили, девушка не слышала, как досидела, пока их отправили в свою горницу, не помнила…

Глядя вслед уезжавшему князю, боярыня выговаривала мужу:

– А ты не верил!..

Тот только качал головой:

– Да уж… глянулась наша Ладушка Владимировичу…

Повета немедля принялась распоряжаться:

– Надо приданое увеличить, чай не за простого боярина или купца пойдет! У нас маловато…

Илия возмутился:

– Чего?! Ты, баба, говори, да не заговаривайся! То, что Ладушка князю глянулась, еще ничего не значит! Он, небось, молод совсем, там князь Владимир решать будет!

Сама девушка не могла заснуть всю ночь, ей так и виделся внимательный взгляд Ярослава. Сердце сладко ныло, и на глаза вдруг наворачивались слезы.

Но ни на следующий день, ни даже через неделю князь больше не давал о себе знать. Боярин бухтел на супругу, мол, вот, расшлепала губы, где это видано, чтобы князь женился на простой девчонке! Сама Лада потеряла и сон, и аппетит, в ее глазах поселились грусть и слезы. Лучше бы уж совсем не появлялся этот Ярослав! Князь смутил девичье сердечко одним взглядом, оно ныло и ныло… Сестра старалась разговорить Ладу, но ничего не получалось.

Однажды они чуть не поссорились.

– Полно печалиться из-за этого князя! – Олене было больно видеть девичью тоску.

– Я не по князю…

– А то я не вижу! Чего ты по нему сохнешь, он же хром?

– Ну и п-у-усть… – неожиданно разревелась Лада. – Пусть хром, зато… зато…

А что зато, и сама не могла сказать. Олена прищурила глаза:

– Зато князь?

В ответ девушка замотала головой:

– Пусть хоть холоп был бы! У него глаза такие…

Олена пыталась вспомнить, какие у Ярослава глаза, и не могла. Глаза как глаза, ничего особенного.

– Какие?

– С-самые-е… красивые… – рыдания сотрясали Ладу.

– Ты влюбилась, что ли?

В ответ младшая сестра только закивала.

Чем тут поможешь? Был бы кто другой, так еще стоило попытаться, а тут князь…

Еще через неделю страсти в доме у Илии улеглись, немного успокоилась Повета, но приданым на всякий случай все же занялась. Лада тосковала, но старалась не подавать вида. Повздыхав, родители решили, что клин клином вышибают и дочь надо просто сосватать за кого другого. Будет хороший муж, пойдут дети, и забудет синеокая красавица хромого князя…

Прошла еще неделя.

* * *

Лада вместе с сестрой надраивали лавки в своей горнице: они не чурались простой работы, делали многое, что в других семьях было заботой холопок. Мать с отцом поощряли, тем более сейчас, когда работа могла отвлечь дочь от душевной маеты. На девушках простые домашние платья, рукава сорочек закатаны по локоть, чтобы не мешали в работе, в косах обычные ленты, в ушах скромные сережки…

Вдруг снизу послышался какой-то шум, на двор явно кто-то приехал, и этого кого-то бросились встречать все бывшие у крыльца. Лада замерла, уставившись на сестру. Рука невольно прижалась к груди.

Олена встревоженно вскинулась на нее:

– Что?

– Там… он!..

– Где там?

– Внизу, – почему-то шепотом добавила Лада.

– Я гляну, стой здесь! – метнулась к окну Олена. Но гости уже, видно, вошли в дом, на крыльце никого не видно. Пришлось спускаться вниз.

В доме боярина переполох – гости не простые, князь Ярослав с Коснятином и только что приехавшим своим кормильцем Блудом. С ними еще боярин Остромир. Куда как важные гости!

Илия согнулся в поясном поклоне:

– Проходите, гости дорогие! Проходите в дом, за стол!

Остромир рассмеялся:

– Ты, Илия, не спеши, мы не на один миг к тебе, мы по делу. По важному делу!

Едва гости прошли в трапезную, как туда вплыла хозяйка дома. Илия подивился супруге – и когда успела принарядиться? Повета несла себя важно, как большую ценность. Медленно, с достоинством поклонилась, повела полной белой рукой:

– Милости просим к столу…

Зоркий взгляд Поветы приметил все: и то, что Остромир наряден, и что Ярослав явно кого-то ищет глазами. Свершилось – с облегчением вздохнула боярыня, ей было жаль тосковавшую по князю дочку.

По терему и двору уже метались холопы, доставая из погребов всякую снедь, бросая на столы новые скатерти и ставя посуду, в поварне тут же зашкворчало и зашипело, по двору разнеслись умопомрачительные запахи.

Пришедшие чинно расселись по лавкам, хозяева остались стоять. Остромир усмехнулся:

– Чего же это мы сидим, а ты, боярин, стоишь? И боярыня тоже. Разговор долгий пойдет…

Илия чуть смущенно пожал плечами и присел, но почти на краешек, а Повета так и осталась стоять, соображая, успеет ли переодеться Лада, чтобы появиться во всей красе?

– У вас товар есть, у нас купец. И товар не залежалый, и купец наш хорош, – повел рукой в сторону сидевшего Ярослава Остромир. – Не сговоримся ли?

– Да ведь товар наш не всякому подойдет… – делано заартачился Илия.

– С чего бы? – Остромир тоже хорошо знал свое дело.

– Больно прост наш товар…

Некоторое время они пререкались, как и было положено. Ярослав сидел, выпрямившись и почти не слыша, о чем говорят. Лады не видно, неужто снова куда уехала? Ему не хотелось думать, что девушка еще раз может попасть в неприятность. Наконец он услышал слова Блуда:

– Будет тебе, боярин! Покажи дочь, посмотреть желаем!

Илия хитро прищурил глаза:

– А какую? У меня их две.

Ярослав беспокойно вскинул на него глаза:

– Ладу.

Никто не спросил, откуда князь знает имя девушки, все старше Ярослава, но хорошо помнили и свое молодое нетерпение, а потому постарались спрятать улыбки в усы.

– Ла-аду?.. – протянул боярин.

В разговор мужчин вмешалась Повета:

– Да ведь не одета она, в домашнем…

Блуд махнул рукой:

– Давай сюда, какую есть! Мы не наряды смотреть будем, а девку.

А Ладу уже вталкивала в дверь сестра, которая, едва заслышав, о чем речь, поспешила притащить ее из горницы действительно в чем была за работой. Повета сердито фыркнула: столько времени прошло, а эти дурехи не сообразили хоть косу переплести!

Боярышня едва переступила порог, не решаясь пройти дальше. Краска смущения заливала лицо девушки. Чтобы не расплакаться, Лада прикрылась рукавом. Остромир усмехнулся:

– Чего же встала, пройди сюда.

Но ноги девушки точно вросли в пол, не двигались. Блуд поднялся и подошел сам. Ласково уговаривая: «Не тушуйся, мы не съедим…», он потянул в сторону руку красавицы. Три пары мужских глаз впились в лицо девушки. Боярышня была хороша: тонкий стан, высокая грудь, толстая, с руку коса, полыхавшая золотом… На нежные, залитые румянцем щеки легли тени длинных ресниц. Ворот простой домашней рубахи облегал лебединую шею.

– Глаза-то покажи, – потребовал Коснятин. – Небось, не косая?

Лада покраснела окончательно, но очи вскинула. Синева ее глаз могла поспорить с синевой летнего неба. Все ахнули: невеста и впрямь хороша!

Девушка не выдержала столь пристального разглядывания и метнулась вон из трапезной. Вслед раздался хохот.

Ярослав беспокойно переводил взгляд с одного боярина на другого – ну чего смеются? Понятно же, что смутили девушку!

Сватовство состоялось.

* * *

Князь Глеб молод, едва достиг походного возраста. Честно говоря, никто не понимал, зачем князь-отец отправил своего сына в такой далекий и непонятный Муром. Сам Глеб послушно согласился, он не мыслил себе, как можно пойти против воли великого князя.

С молодым князем в Муромские земли ехал епископ Илларион и его многочисленное святое воинство. Епископ надеялся быстро обратить в истинную веру мурому и посадить по окрестным селам своих людей. Воевода Горазд почему-то только головой качал, глядя на священников в их темных длинных одеяниях.

Дороги толком не было, Муром прятался далеко за непролазными лесами.

Но Муром не встречал князя хлебом-солью, напротив, город готов принять самого князя, но, прослышав, что с ним священники, которые станут крестить людей, муромчане собрали всю племенную рать и заперлись за стенами. Конечно, киевляне могли бы и осадить Муром и попросту нанести городу урон, но воевода хорошо понимал, что тогда они наверняка не вернутся обратно. Киев далече, а лес на Муромской земле действительно глухой…

Киевская дружина встала неподалеку от города. Горазд досадовал на Иллариона, если бы тот не стал требовать крещения от хозяев веси, в которой они останавливались, те не стали бы сообщать в город о приближающейся дружине. Тогда удалось бы войти в Муром миром, а там как бог даст. Теперь же не скоро удастся замирить муромчан, не поверят. Шли день за днем, но Муром ворот не открывал. Глеб ходил сам не свой, что делать, вернуться в Киев к отцу? Нельзя. Взять город в осаду? Тоже. Ему на помощь придет все племя, вырежут по одному и не только священников.

К князю попросился один из дружинников, сказал, что муромский, потому места здешние знает. Глеб только успел подумать, чем он может помочь, как воевода уже о чем-то расспрашивал дружинника, кивая головой. Горазд обернулся к князю:

– Здесь неподалеку есть укрепление, погост, еще со времен княгини Ольги стоит. В нем жить можно, подновим только кое-что.

Услышавший такие речи Илларион, рассердился:

– Негоже князю от муромы на погосте прятаться!

Горазд досадливо отмахнулся:

– Никто прятаться и не собирается, только жить где-то надо! В город не пустят, что же стоять под стенами, пока помощь из Киева не подойдет?

Глеб кивнул:

– Поехали на погост.

Старый погост действительно был вполне годен для жизни, там даже запасы зерна сохранились. Быстро подновили обветшалые постройки, поставили новые избы и конюшни, укрепили на всякий случай тын. Илларион ворчал, что лучше бы взяли Муром, но на него никто не обращал внимания. Быстро поняв, что понадобится помощь, Горазд отправил гонцов в Ростов, но не за дружиной, а за хлебом и овсом, надеясь, что князю Борису повезло с ростовчанами больше, чем Глебу в Муроме.

Постепенно жизнь наладилась, даже с городом договорились, не пришлось везти хлебушек людям и овес для лошадей из далекого Ростова, Муром дал все. Только князя со священниками в город так и не пустили. Сколько ни уговаривал Горазд скрипевшего от злости зубами Иллариона потерпеть, епископ не мог.

Прошло целых два года, Муром признал князя, исправно платил дань, только ворота для Глеба, и тем более, Иллариона с его людьми оставались закрытыми. При любой возможности в Киев уезжал кто-нибудь из священников, скоро остался лишь самый упорный – епископ. Воевода качал головой, можно бы понять, что крестить мурому не удастся, чего упорствовать?

Однажды, когда они с Глебом были на охоте, куда епископ не ездил, считая это бесовским развлечением, Илларион не выдержал и отправился в Муром проповедовать. Горожане, привыкшие, что княжьи люди не появляются в городе без приглашения, да и вообще за стены не заходят, не поверили своим глазам – священник осмелился прийти не просто к Мурому, а на площадь города! Илларион шел, высоко подняв большой крест и распевая духовные гимны, которые должны помочь завладеть умами и душами муромы. Что произошло в самом городе, он упорно не рассказывал никому. Видно Илларион сильно рассердил людей своими проповедями, потому как вернулся обратно… без бороды! Опозоренный епископ долго призывал кару господнюю на головы проклятых язычников, только борода от этого на свое место не вернулась.

Первым забеспокоился Горазд:

– Князь, епископу надо уезжать в Киев. Может, и ты поедешь?

Глеб чуть растерялся:

– А Муром?

– Я останусь здесь, дань буду собирать и присылать исправно. Дружина при мне, плохого не допустит. Объясни князю Владимиру, что Мурома не то место, которое сейчас крестить можно. Рано еще.

Глеб от такого совета почувствовал только облегчение. Он сидел в Муромской земле в тоскливом одиночестве. С детства привыкший всегда быть рядом с братом, он очень тосковал по Борису. Ездил к нему дважды, видел, что жизнь в Ростове совсем не та, что на их погосте, душой рвался к Борису и в Киев, потому долго уговаривать не пришлось. Оправдывал себя молодой князь тем, что и Борису в Ростове мало что удалось, как уехал Блуд, так и пошел разлад. Нет, ростовчане, как и мурома, не противились, они просто не желали видеть у себя епископа Феодора. Тот умней: сказано сидеть тихо в Суздале – сидит и никого силой не крестит. Борис часто бывает в Киеве, значит, и Глебу можно? Князь решил ехать, воевода прав, нужно же епископа обратно проводить? А там как бог даст…

Провожая в обратный путь молодого князя, Горазд подумал, что тот не вернется. Если только в Киеве не случится что-нибудь такое, отчего пришлось бы уносить ноги хоть в далекую Мурому. Подумал и сам ужаснулся такой мысли. Но мысль засела глубоко в потаенном уголочке. Знать бы воеводе, насколько окажется прав, придет время, и князь Глеб вынужден будет бежать в Муром, спасая свою жизнь. Только это не поможет.

* * *

Король Болеслав не был недужен, когда звал дочь к себе проведать. Просто он хорошо понимал, как скучно привыкшей к шумной жизни и развлечениям дочери в далеком малолюдном Турове. И теперь старался в Гнезно устроить ей как можно больше развлечений. То и дело выезжали либо на охоту, либо к кому-то из знатных вельмож в гости. Родственников у польского короля в Гнезно нет, он всех попросту выгнал из своих владений, как только умер отец. Ни к чему оставлять под боком мачеху со сводными братьями, которые в любой момент могут потребовать и себе кусок власти или богатства, оставшегося после князя Мешка. Зато дорогой дочери он готов был дать все… или почти все…

Но не только и не столько ради развлечения король позвал Марину к себе. Шло время, она уже не первый год замужем, пора прибирать туровского князя к рукам. Для такого разговора не подойдет ужин с большим количеством приглашенных. Отец дал дочери хорошо отдохнуть, а потом позвал к себе. Туровская княгиня и сама хорошо понимала, что пора советоваться с отцом. Святополк очень одинок, потому послушен. Но не ради скрашивания его одиночества отправил любимую дочь король Болеслав в дреговичскую землю?

Марыся спешила по зову отца к нему в почивальню. Только быстро поспеть не удалось, в полутемном переходе дорогу ей заступил шляхтич, которому княгиня несколько дней подряд строила глазки. Женщина с испугом ойкнула, но крепкие руки обхватили ее, и ладонь поспешно зажала рот.

– Что ты, королевна? Не кричи, услышат!

– Мазов, как ты меня напугал! – Марыся зашипела, чтоб действительно не услышали, но отбиваться не стала, напротив, сама крепче прижалась к парню. Тот сразу пустил в ход теперь уже губы, целуя ее открытую шею и видневшуюся в вырезе платья грудь. Княгиня чуть помедлила, но, чувствуя, что шляхтич теряет голову, все же отодвинула его:

– Не теперь! Придешь… как ночная стража сменится, ко мне придешь…

Разжала его руки, поправила платье и волосы и не оглядываясь пошла дальше по переходу. Мазов смотрел ей вслед, весь горя. Дочь у короля Болеслава хороша! Яркие губы, зеленые глаза, полные плечи и грудь… А муж у нее, говорят, совсем не виден да и слаб. Долго ли королевна пробудет здесь?

Марыся вошла к отцу уже спокойно, на ее щеках уже не играл румянец, но по тому, как отец вдруг внимательно поглядел на ее шею, дочь поняла, что не все в порядке. Она приложила руку к вырезу платья. Так и есть – кожа горела, этот дурень успел оставить своим поцелуем след! Княгиня постаралась повернуться к отцу другим боком и как-то подтянуть платье, чтобы скрыть покрасневшую кожу. Болеслав усмехнулся:

– Не прикрывайся, я же понимаю, что ты истосковалась с таким мужем. Только постарайся, чтобы другие не видели. Тебе нельзя ссориться со Святополком.

Король сел сам и поманил дочь в кресло рядом с собой. Марыся благодарно улыбнулась, отца не обманешь, но он на ее стороне. Присела рядом. Болеслав чуть помолчал, потом велел:

– Рассказывай, как живешь.

Марысе очень хотелось сказать, что скучно, но она хорошо понимала, чего ждет отец. Потому говорить стала не о себе, а о князе Святополке.

– Одинок. Сам никого не любит, и его никто. С братьями недружен. Отца ненавидит. Мачеху тоже. Себя считает обойденным, потому как больше других имеет прав на киевский стол. Но против князя Владимира не выступит, боится. Только киевский князь не вечен.

Болеслав кивнул:

– Я о том же думал. Надо исподволь его готовить к тому, что он наследник, он, а не Борис. Чего у вас детей-то нет? – Отец вдруг внимательно уставился в лицо дочери. Та ничуть не смутилась, даже чуть презрительно пожала плечами:

– Князь холоден как лед, какие уж тут дети? – Видя, что Болеслав смотрит все же недоверчиво, добавила. – Правду говорю, точно рыба какая…

Король усмехнулся, оглядел дочь с ног до головы, задержав взгляд на груди и шее, похлопал по руке:

– Не теряй времени здесь, а там посмотрим.

Все же княгиня чуть покраснела, вспомнив горячие губы на своей шее в полутьме перехода.

– Ладно, ступай пока, потом еще поговорим. – Дочь была уже у двери, когда он вдруг добавил: – Только тебе другого надо, чтоб телу усладу доставить. Я подберу.

Марыся замерла: ну и отец!

Шляхтич не стал ждать до ночи, из перехода не ушел, видно, очень уж влекла его княгиня. Снова почти по-хозяйски облапил женщину, прижался губами к шее. Марыся с силой оттолкнула ухажера. Тот удивился:

– Ты что? Это же я!

– Я вижу, – спокойно ответила княгиня. – Поди прочь!

Она уже хорошо поняла, что отец прав: такой дурень только и может, что наставить следов да по глупости ославить.

Но княгиня надолго одна не осталась: то ли отец постарался, то ли так совпало, но в гости вдруг приехал молодой красивый шляхтич Мислав. Одного взгляда на него девушкам обычно хватало, чтобы сердце затрепетало. Высок, строен, светлые кудри обрамляют точеное лицо, серые глаза под густыми ресницами смотрят так, что хочется очертя голову броситься в его объятья. Ни одна женщина не избежала влюбленности в красавца. Марыся не исключение, тем более что и сам Мислав тоже положил глаз на княгиню.

Мазов тоже своего не упускал, все пытался при случае пустить в ход руки и губы, уж очень нравилась приставучему шляхтичу белая шейка и грудь красавицы! Однажды, приревновав Мислава к юной сопернице, Марыся пустила к себе Мазова, но тот только и смог, что наследить на груди, а в остальном оказался слабоват, пришлось прогнать его окончательно.

Через два месяца после знакомства с Миславом княгиня Марыся вдруг спешно засобиралась обратно в Туров. На возражения, что ехать совсем некстати, дороги развезло и лучше чуть подождать, чтоб подсохли, упрямо твердила, что соскучилась по мужу и должна возвращаться. Отец не возражал, только долгим внимательным взглядом посмотрел дочери в глаза. Князь догадался, в чем дело – Марыся забеременела, а потому время не терпит. Он помог дочери собраться и перед отъездом вдруг показал ей на колобжегского священника Рейнберна:

– Он с тобой поедет.

– К чему? – подивилась дочь. Князь Святополк и в византийской вере не очень-то сведущ, а римскую ни за что переходить не станет, только озлобится. Но король Болеслав покачал головой:

– Рейнберн славится своим умением обращать людей в истинную веру, немало в Поморье тому способствовал. Да только не крестить заново он твоего мужа поедет, а будет тебе духовным наставником, в трудную минуту поддержит. Если будет необходимо.

Последние слова, сказанные отцом с заметным нажимом, убедили Марысю, что не только ради духовной борьбы отправляет король священника в далекий Туров, что сам Рейнберн знает о туровских делах едва ли не больше княгини и выполнять будет волю короля. Марыся, у которой сейчас одна забота – скрыть от мужа результат жарких объятий с красавцем Миславом, – почувствовала даже некоторое облегчение, что не будет в Турове одинока. Князь Святополк в расчет не брался.

* * *

В ложницу, где Святополк привычно лежал на спине, уставившись в потолок, заглянул гридь. Князь подумал, что при Марысе вот так никто не посмел бы, и не потому, что она женщина, а потому, что в ней чувствуют хозяйку. Но даже сердиться было лень, только чуть повернул голову. Гридь был возбужден, доложил почему-то шепотом:

– Князь, там… княгиня, кажись, едет!

– Кто? – вскинулся с ложа Святополк. По такой распутице он Марысю не ждал совсем. Но гридь подтверждающее закивал головой:

– Ее возок и дружина ее.

Святополка точно ветром вынесло из ложницы в переход и дальше через весь замок и двор на стену. Так и есть: к воротам замка действительно подъезжала кавалькада княгини Марины! Хотя можно и не проверять, потому как точно угорелые забегали по замку челядники, приводя все в порядок, зажигая очаги и свечи, спешно проветривая хоромы, как засуетились в поварне, было ясно, что приехала хозяйка. У Святополка сердце защемило тревогой, если Марыся вернулась вот так вдруг в распутицу, значит, случилось что-то у отца?

Но жена несказанно поразила его, буквально выпрыгнув из возка, бросилась на шею, принялась на виду у всех целовать в щеки, гладить, шепча:

– Соскучилась! Ах, как я соскучилась!

По сердцу Святополка разлилась приятная истома, он едва удержался на ногах, на глаза навернулись слезы благодарности и любви к жене. Вернуться по дальней дороге в самую распутицу только оттого, что соскучилась по мужу? Это дорогого стоило! Князь не заметил изумленных взглядов челяди, сопровождавшей княгиню в Гнезно. А зря, уж кто-кто, а холопы хорошо понимали, что не скучала княгиня по мужу, за всю дорогу ни словечком о нем не обмолвилась, с чего бы так на шею кидаться? Ох и притвора!

Дав себя поцеловать в ответ, Марина чуть отстранилась:

– После, после… Смотри, кто со мной приехал, – она показала на скромно стоявшего в ожидании колобжегского священника. – Это Рейнберн.

Рейнберн склонил голову, приветствуя князя. Нельзя сказать, чтобы его появление Святополка обрадовало: князь вообще не любил священников, а сейчас знакомиться с таким гостем не хотелось совсем. Все его внимание было приковано к Марине, глядел – не мог наглядеться, все не верилось, что жена спешила к нему, сгорая от тоски.

Пока разбирали возки, после ужинали с долгими беседами о делах в Гнезно и мире вообще, Святополк не мог дождаться, когда наконец останется с Мариной наедине, когда сможет, не боясь чужих взглядов, рассказать, как ждал ее, как скучал, как ему плохо одному. Но ужин слишком затянулся, причем затянула его сама княгиня, она долго и придирчиво оглядывала трапезную, стол, полный яств, пробовала каждое блюдо, точно убеждаясь, что челядь не разучилась готовить, распекала ключницу за недожаренную баранью ногу и гуся, у которого корочка недостаточно хрустела:

– Перед гостем неудобно! Что святой отец подумает? Что мы не умеем и на стол подать хорошую еду?!

Святополку очень хотелось напомнить русскую поговорку, что в чужом дому свои порядки не наводят, пусть бы священник ел что дадут. Но ссориться с Мариной совсем не хотелось. Все же к тому времени, когда все было переговорено и ужин окончен, он сильно устал, поражаясь живости самой княгини. Хотя он пил вино, может, потому так слипаются глаза у князя? До ложа еле добрался, разделся, прилег рядом со вкусно пахнущей женой, прижал ее к себе, шепча нежные горячие слова, и почти сразу провалился куда-то в сон. Марина не сопротивлялась, напротив, ласково гладила его волосы, точно успокаивая. Но стоило князю заснуть, как она осторожно выпуталась из-под его руки и отодвинулась подальше.

Марина долго лежала, опершись на локоть и разглядывая спящего мужа при неясном свете пламени из очага. О чем ей думалось? Вспоминала ли горячие ласки Мислава? Или просто думала, как быть дальше? Потом вздохнула и подобралась ближе к спящему мужу: не ровен час, проснется, жена должна лежать под боком. Но вино действовало как надо, Святополк проснулся, только когда солнце уже стояло высоко в небе. Разбудил его шум. Спросонья князь даже не сразу понял, не приснился ли ему вчерашний приезд Марины? Нет, постель вся смята, точно на ней всю ночь не было покоя, на лавке в беспорядке разбросана его одежда, из-под нее чуть видна нижняя рубаха жены. Самой княгини не видно, но откуда-то слышен ее бодрый голос, уже кого-то распекающий.

Еще раз оглядев ложницу, Святополк счастливо заулыбался, вспомнил, как целовала его при всех княгиня. А вот то, что было после ужина в ложнице, не помнил, хоть убей. Смущенный князь стал спешно одеваться, давая себе слово, что больше к вину не притронется. А вдруг он… попросту заснул мертвецким сном?! Такого Марина не простит…

Едва успел одеться, как в ложницу заглянула сама Марина:

– Проснулся? Вставай, день проспишь!

Святополк притянул ее к себе, горячо прижался губами к нежной шейке, жена, натужно рассмеявшись, отстранилась:

– Пусти, след оставишь. Неловко ведь…

Он уже отпустил и тут… действительно увидел след не просто на шее, а гораздо ниже – на груди, которую попытался распахнуть. След не свежий, ночной, а давнишний, такими становятся синяки, когда уже проходят. Святополка как огнем обожгло – чьи же это губы постарались пару недель назад?! Марина не заметила его взгляда, отстранилась, поправила платье и скользнула к выходу, попеняв мужу:

– Ночью был ярый, точно впервые, так еще и днем хочешь? Потерпи до ночи…

Святополк смотрел ей вслед и думал. Теперь он уже вспомнил, что заснул, едва добравшись до ложа. В сердце заползло нехорошее чувство. Стараясь не распалять себя, князь умылся холодной водой и поспешил вон из замка, отговорясь спешными делами. Марина не возражала, у нее тоже было много забот, челядь без присмотра хозяйки распустилась, пора наводить порядок. До самого вечера Святополк действительно ездил по округе, вспоминая слова Спирки о том, как наладить в Турове дела, и убеждался, что купец прав, разбогатеть можно, только не ленись. Оказалось, что и заниматься хозяйством тоже интересно, отвлекает от мыслей и о далеком Киеве, и даже о жене.

За ужином он отказался от вина, ел мало и быстро засобирался спать, отговорившись усталостью после тяжелого дня. Марина не возражала. Она и в ложницу вошла тихонько, не скрипнув дверью, если бы Святополк спал, то не проснулся бы. И разделась также тихо, легла, стараясь не коснуться мужа. Князь повернулся и вдруг крепко обхватил жену, притягивая к себе:

– Иди сюда!

Если б она не противилась его ласкам, все сошло бы, но Марина, вздрогнув от неожиданности, вдруг уперлась в его грудь обеими руками:

– Ты что?! Испугал как!

Святополк взял ее почти силой, кроме того, специально оставил след губами на правой груди, хорошо помня о синяке на левой.

Утром он поднялся раньше Марины, одеваясь, вдруг поинтересовался у еще сонной жены:

– Что это за след у тебя?

– Какой? – вспыхнула Марина, однако прикрываясь покрывалом.

Глаза мужа стали насмешливыми:

– На левой груди?

Та чуть презрительно пожала плечами:

– Сам же ночью оставил!

– Я оставил на правой, а спрашиваю о левой! – Святополк сдернул покрывало, оголив красивое тело. Княгиня безуспешно пыталась чем-нибудь прикрыться. Муж был прав, на левой груди уже желтел давний подарок глупого Мазова.

– Ах, этот? Нашелся один глупец, что пытался приставать, так пожалел о том…

Святополк не стал выслушивать объяснений жены, хлопнул дверью так, что Марина даже вздрогнула.

Князь снова весь день не был дома, приехал совсем в ночи, но в ложницу не отправился, велел постелить себе в дальней. Холопы решили, что боится разбудить княгиню. Но они ошиблись, Марина не спала, она хорошо понимала, что попалась, что теперь ей надо вдвойне ласкаться к мужу, чтобы забыл про свои подозрения. А тот все не шел. Княгиня слышала, как приехал князь, но на ложе его не дождалась. Пролежав большую часть ночи без сна, она уже к утру забылась тревожной дремой. Но и утром князя не застала – уехал в Пинск.

– Куда?! – возмутилась Марина. Гридь только плечами пожал:

– Велел передать, что в Пинск и надолго.

Да что же это такое?! Глупый ревнивец! Что он себе думает?! Но, поразмыслив, княгиня решила, что так даже лучше, ее уже начало мутить, сказывалась беременность. Совсем ни к чему, чтобы муж заметил все раньше времени. Теперь она даже рада бурной ночи и размолвке после нее. Оправдание беременности уже есть, и когда князь вернется, можно будет обвинить его во многом. Марина не знала только одного – у нее достаточно недоброжелателей, Святополку успеют шепнуть о том, что княгиню всю дорогу мутило и укачивало на ухабах так, как бывает с тяжелыми женщинами… Потому не поверит князь в ее внезапную беременность и скорое возвращение из-за вдруг нахлынувшей страсти.

Зато эта размолвка и поездка по своим землям навсегда изменит самого князя Святополка, научит его не сидеть в замке, а заниматься делами. Позже многие будут отмечать хватку туровского князя, его умение распорядиться с толком. Окончательно потеряв доверие к жене, Святополк обретет понимание, что на женской ласке свет клином не сошелся. Но и Марину не прогонит от себя, ни к чему ссориться с ее сильным отцом и оставаться совсем одному. А ребенок Мислава родится мертвым, потому воспитывать чуждого сына у Святополка необходимости не будет, а свои так и не появятся…

* * *

К пристани Подола приткнулась небольшая лодка-однодревка, это прибыл гонец из Чернигова. Прыгнув на настил пристани, он коротко бросил охранявшему пристань дружиннику, все же не каждый мог причалить именно к этому месту:

– К князю Владимиру из Чернигова от князей Бориса и Глеба!

Тот кивнул в знак приветствия, а про себя подивился, чего это князья, которым надо быть одному в Ростове, другому в Муроме, делают в Чернигове? Но не дружинников это дело, приехали в Чернигов, значит, так надо, так задумано князем Владимиром.

Князь Владимир нервно мерил шагами светлицу, скрипя зубами. Что случилось с Ростовом и Муромом, которые исправно возили свой повоз при Ярославе, а теперь заратились? Князя Бориса Ростовская земля отказывается признавать, епископа Феодора совсем прогнали. Ростову подражает Муром, те вообще Глеба на свою землю не пустили, а над епископом Илларионом надругались, обрезав бороду. Братья-князья бежали от недоброжелателей в Чернигов и оттуда шлют гонцов к отцу с жалобами. Что может ответить князь Владимир? Что их брат Ярослав смог справиться?

Чем брал ростовчан Ярослав? Или это хитрый Блуд умел договориться? А может, попросту настроил мерю против нового князя? Нет, люди Владимира доносили из Ростова, что, напротив, Блуд всячески старался примирить Бориса с Ростовом. Почему одному князю поверили, а другого и слушать не хотят?

Горько отцу признавать, но приходилось: то, во что он вложил столько душевных сил, что так долго создавал, собирал, после его смерти может стать причиной раздора между сыновьями, ведь претендовать на Киев будут не только Святополк или Ярослав, но и тот же Мстислав. Сын Мальфриды тоже сил набрал, пока он хороший щит для русских земель от печенегов, тем приходится помнить о Мстиславе Тмутараканском. Старшие сыновья не любят мачеху княгиню Анну? Пусть, ее сыновья не претендуют ни на что, так решил когда-то сам князь вопреки требованиям византийских императоров. Нельзя, чтобы в спор старших вмешивались еще и младшие.

Что делать? Разделить Русь между сыновьями, отдав Мстиславу Левобережье, Святополку Западную Русь, Ярославу Новгород, как сидят они сейчас, а Бориса поставить во главе в Киеве? Однажды в разговоре с настоятелем Десятинной церкви Анастасом Корсунянином это прозвучало, но сердце князя Владимира никак не принимало такого решения. Для чего же он тогда объединял все эти владения? Для чего воевал Червенские города, ходил походами на вятичей и Волжскую Булгарию, твердой рукой держал Новгородские земли? Нет! Он не позволит разделить Русь, которую собрал! Даже если для этого придется покарать кого-то из сыновей, не позволит! А чтобы у Святополка, Ярослава и Мстислава не появилось соблазна враждовать меж собой за Киев, Великим князем киевским станет после него, Владимира, мягкий и кроткий Борис! У братьев не поднимется рука на своего богобоязненного младшего брата, придется им смириться со своими уделами.

Но самой страшной для князя Владимира была мысль о том, что сыновья могут повторить братоубийственную войну, как было между Ярополком, Олегом и ним самим. Этого он боялся больше всего, князя ни на час не отпускало воспоминание о распахнутых от ужаса и непонимания глазах брата Ярополка. Не дай бог детям повторить ошибку своего отца! Он должен уберечь сыновей от этого, любой ценой уберечь! Не позволить разделить Русь и враждовать за Киев.

Так размышлял князь Владимир, вышагивая почти всю ночь по ложнице. Верно говорят, что малые дети спать не дают, потому как малы, а взрослые жить, потому как все по-своему хотят вопреки родительской воле. К утру решение созрело окончательно – великим князем станет Борис, а остальные встанут под него со своими уделами!

Знать бы князю к чему приведет такое его решение… Что было лучше – ввергнуть Русь в братоубийственную войну между претендовавшими на власть сыновьями или действительно разделить между ними, чтобы потом соединилась сама? Но случилось так, как случилось… Недолго после князя Владимира Русь была единой под властью его сына Ярослава Мудрого, а потом много лет дробилась и дробилась, собравшись заново только под жесткой рукой Ивана III, показавшего кукиш монгольской Орде. Этот князь был дедом знаменитого Ивана Грозного, после которого Русь снова оказалась ввергнутой в разор и смуту, пережила все и стала Россией, только правили ею уже не Рюриковичи, а Романовы…

* * *

Из Новгорода от Ярослава приехал его наставник Блуд, но говорить сначала стал с княжной Предславой и только потом с Владимиром.

Блуд поутру явился под княжьи очи сам и стал вести разговор, который удивил и князя, и княгиню. Вернее, Владимира удивил, а Анну озадачил. Воевода от имени князя Новгородского Ярослава и его боярина Остромира… сватал Предславу!

– За кого? – не зная, что сказать, на всякий случай сначала поинтересовался Владимир.

– За боярина и сватаю. Остромир тебе, князь, челом бьет, просит отдать свою дочь за него.

Не все верно произнес Блуд, знать бы ему, чем дело кончится, сто раз повторил бы, что Предславу и только ее сватает! Сам князь Владимир только хмыкнул, глядя, как выкладывают богатые подарки, присланные от имени жениха родителям невесты. А у княгини Анны мысли метались проворней белки, вспугнутой охотником. Отдать неугодную падчерицу и не видеть ее больше? И тут княгиня поняла, что не хочет этого! У князя Владимира много дочерей и помимо Предславы. У княжны свое имение – село Предславино, что отец отдал ей и ее матери давным-давно, но княгиня Анна постаралась, чтобы в последнее время княжна жила в киевском тереме. Зачем? И сама не смогла бы сказать, видно, нравилось постоянно придираться к Предславе, мстя за красу ее матери. Никого из других дочерей князя Владимира, не ею рожденных, Анна так не мучила, остальных терпела спокойно, а вот бедняге Предславе покоя не давала. Блуду совсем не понравилось, как Анна наклонилась к уху мужа, что-то шепча и указывая взглядом на воеводу. Тот услышал только, как князь ответил в полголоса:

– Нельзя обижать боярина, за ним новгородцы стоят…

Княгиня досадливо отвернулась, а Владимир повелел позвать Предславу. Блуд радовался от души, надеясь увезти княжну к дорогому и любимому брату. Но воевода недооценил хитрость княгини: не успела княжна прийти в хоромы, где вели беседу, как Анна снова что-то зашептала на ухо мужу. Воевода нахмурился, не зная, чего ждать от заносчивой княгини, но решил, что просто так не сдастся. Велено привезти княжну невестой, привезет! И он принялся говорить Владимиру, как хочет Остромир породниться с князем, как может быть полезен Киеву такой брак, с тревогой замечая, что глаза Анны все больше становятся насмешливыми и глядят с вызовом.

Предслава вошла и встала подле двери. Отец повел рукой, подзывая ближе, но вдруг княгиня попросила:

– Князь, дозволь слово молвить?

Владимир удивленно кивнул:

– Говори…

– Негоже княжне, дочери гордой Рогнеды, идти за простого боярина, пусть и знатного рода. Да еще и так далеко, в Новгород! Что люди скажут? Что мачеха отправила падчерицу с глаз долой? Неужто княжну не сосватает какой князь или король? Неужто мы ей не найдем порфирородного жениха? – Анна прошла по хоромам и остановилась подле Предславы. Большие глаза девушки стали просто огромными. Обычно княгиня старалась не оказываться с ней рядом, но сейчас не до того. Владимир даже вздрогнул, перед ним стояли точно две его жены – постаревшая и оплывшая блеклая Анна и красивая, точно появившаяся из давних лет… Рогнеда! Сердце князя зашлось, он забыл, зачем дочь здесь, не слушал, о чем говорит жена, только рассеянно кивал.

А княгиня убеждала мужа и всех остальных, что княжну они выдадут замуж за венценосного жениха.

– А если боярин хочет породниться с князем, то пусть берет в жены… Феофано! – Анна кивнула на стоявшую в стороне свою дочь.

От таких слов челюсти отвисли не только у Блуда и Предславы, изумились все, кто слышал! Блуд пришел в себя первым, объявив:

– Остромир сватает Предславу. Она же старшая!

– Ну и что? – довольно заявила княгиня, возвращаясь на свое место подле Владимира. – Ей мы мужа найдем и без бояр, а чтобы породниться, хватит и Феофано!

Возражать было нечем. Даже князь только со вздохом пожал плечами:

– Быть по сему…

Предслава выбежала из хором, не дожидаясь разрешения отца. Тот растерянно смотрел вслед дочери, хорошо понимая, что она не простит, ведь, наверно, хотела уехать в Новгород к любимому брату. Тут и Владимира стала разбирать злость. Ишь ты, как они хитро без него решили! Сосватать Предславу за новгородского боярина, чтобы и брат и сестра жили рядышком, а он тут один? Почему один, князь не смог бы объяснить, просто вдруг показалось, что если уедет Предслава, то он осиротеет. Нет, он этого не допустит! Молодец княгиня Анна, ловко все придумала. Феофано тоже княжна, да еще и породовитей Предславы будет, в ней кровь византийских императоров! А что не так хороша, так и боярин не добрый молодец.

Владимир утешал сам себя, понимая, что обижены будут и брат и сестра. Сердце снова, в который уже раз за последнее время заныло, предвещая бессонную ночь и тяжкие мысли. Рогнеда отдала бы дочь за боярина? Успокаивая себя, решил, что нет, в глубине души понимая, что отдала бы, ведь в Новгороде Ярослав.

Позже Предслава рыдала у себя в ложнице, бормоча сквозь всхлипывания:

– Без их позволения уеду… В монастырь, как матушка уйду…

К утру она действительно решила уйти в монастырь, не могла больше видеть ни отца, ни мачеху!

Утром раздался тихий стук в дверь. Решив, что это Блуд пришел попрощаться, Предслава хлюпнула носом, накинула на плечи большой плат, чтобы скрыть голые руки, и открыла дверь. Пусть мачеха говорит что хочет! Она не написала письма брату, хоть на словах что передаст. Но на пороге стоял… князь. Невольно отступив перед ним в ложницу, Предслава отвернулась, чтобы скрыть заплаканные глаза. Владимир сел на лавку, под его глазами были темные круги, видно, не спал. Устало вздохнул:

– Предслава, не сердись на меня, что от себя не пускаю… Ты одна у меня осталась.

Дочь изумленно уставилась на отца, забыв о скрываемых следах слез.

– Одна? У тебя жена, дети, князь.

– Из Рогнедичей одна. Ярослав далече, только ты на мать и похожа… Не бросай меня…

Перед княжной сидел уставший, почти беспомощный человек, которому совсем не так весело жить, которого мучают ночные кошмары, болезни и совесть. Почему-то именно это сейчас прочитала Предслава на лице отца. И ужаснулась сама себе: как она могла уехать, бросить князя одного с этой… этой… мачехой, короче говоря!

На седеющие волосы князя легли нежные пальчики княжны:

– Не печалься, отец, я рядом с тобой. Да только нужна ли тебе?

Горечь в голосе Предславы говорила о том, что она все понимает. Князь прижал ее к себе, уткнулся лицом в плат, почти застонал:

– Я любил… я так любил твою мать!..

Блуд увез в Новгород княжну Феофано. А свой разговор в ложнице Предславы князь Владимир быстро забыл. Княгиня же радовалась возможности и дальше досаждать падчерице, при любой возможности называя ее несостоявшейся невестой, потом неудачной невестой, потом отказухой, забыв, что сама и отказала свату. Услужливые боярыни поддакивали, насмешливо глядя на княжну. Предслава старалась не попадаться на глаза мачехе и ее приживалкам.

Через некоторое время она вдруг решительно потребовала от князя отпустить ее жить в Предславино. Владимир подивился, но, чувствуя себя виноватым перед дочерью, уступил. Княжна хорошо подгадала время разговора с отцом, княгиня уехала на прогулку. Получив согласие князя, Предслава едва не бегом отправилась собираться. Когда княгиня вернулась, падчерицы уже и след простыл.

Ярослав смотрел на младшую сестру и не испытывал к ней никаких теплых чувств. Княгиня назвала дочь именем своей матери – Феофано. Большей нелепицы для тех, кто когда-либо видел византийскую красавицу-императрицу или хотя бы слышал о ней, не могло быть. Ребенку можно дать имя очень красивой бабушки, но вот будет ли она сама привлекательна, кто знает? Предслава похожа на Рогнеду, Ярослав на деда Рогволода, Святополк на своего отца Ярополка, а дети Анны повторили свою мать. И сыновья Станислав, Позвизд, Судислав, и дочь Феофано также серы и бесцветны. Блеклые, точно выцветшие волосы, такие же ресницы, глаза, кожа…

Остромир с легким укором покосился на Ярослава, – мол, ты же твердил, что сестра красавица, – но вслух ничего говорить не стал. Князь развел руками:

– Я сватал тебе Предславу.

– А эта? – шепотом поинтересовался у него боярин.

Ярослав с досадой махнул рукой:

– Это Феофано, дочь Анны!

И столько презрения к некрасивой мачехе и некрасивой сестре звучало в его словах, что серые щеки девушки вмиг стали пунцовыми, а на глаза навернулись слезы. Но и это не смягчило князя. Прошипев: «Ненавижу!», он быстро, почти не хромая, удалился. Остромиру стало жаль девушку, из глаз которой сами собой брызнули слезы. Невеста годилась боярину в дочери, но брать такую за сына Вышату он не стал бы. Все же подошел, жалея, погладил пепельные волосы. Феофано разрыдалась окончательно. Остромир неумело уговаривал девушку:

– Ну, ну, успокойся… Не за князя же идешь, за меня… Успокойся…

Он нашел Ярослава на берегу. По тому, как князь смотрел на вяло текущую воду Волхова, как до сих пор не разжались его кулаки, понял, что Ярослав разгневался не на шутку. Остромир решил посмеяться:

– Князь, что ты? Ну, перепутали невесту, невелика беда.

Князь обернулся. Его глаза горели бешенством, губы дрожали:

– Перепутали?! Нет, он не перепутал! Я Предславу сватал, понимаешь, Предславу!

– Да угомонись ты, – даже растерялся боярин. – Я согласен взять Феофано, согласен. Девушка не виновата, что некрасива, с лица воды не пить…

Ярослав снова резко отвернулся к Волхову, глаза сузились.

– Не в ней дело! Пусть себе. Да только я свою сестру сюда хотел, понимаешь? А теперь он Предславу куда? Подальше от Киева и Новгорода, к печенегам куда-нибудь?

Остромир даже испугался такой мысли:

– Ты что говоришь, князь? Она же христианка, какие печенеги?!

Ярослав обреченно махнул рукой, устало вздохнул:

– Ну, значит, совсем в девках останется. Будет в Киеве держать, чтоб я туда душой рвался, а поделать ничего не мог!

Только тут Остромир понял, почему так бесится Ярослав. Он хотел привезти в Новгород единственного дорогого в Киеве человека – сестру Предславу, устроив заодно и ее жизнь. Отец решил по-другому: отправил вместо нее младшую дочь, лишив Ярослава надежды даже видеть любимую сестру. Ярослав такого не простит, или Остромир плохо знает новгородского князя.

– Ярослав, у меня подрастает сын Вышата. На следующий год за него сосватаем.

– Не отдаст! – отрезал князь. Остромир вздохнул, правильно… Он заметил, что Ярослав не зовет князя Владимира ни по имени, ни просто отцом, ни даже князем, просто говорит «он». Ой-ой, не было бы лихо…

– А Предслава и правда красавица…, – вдруг почти мечтательно произнес князь. – Ты Рогнеду видел?

Остромир кивнул:

– Только в монастыре. Но все равно хороша.

– Предслава в нее. Только губы отцовские.

Вспомнив яркие, чувственные губы князя Владимира, боярин покачал головой – да уж, дочери досталось все лучшее от ее родителей. Чего бы ни взять и Феофано от князя хоть чуть?

* * *

С печенегами ни войны, ни мира. Одно слово – степняки, с одним договоришься, другой налезает, этого усмиришь, третий тут как тут… И разбить невозможно, не станешь же, бросив Киев, гоняться за каждым по степи. Пока он будет воевать с набежниками в одном месте, другие Русь порушат в другом. Князь никогда не забудет сидения вместе с бабкой княгиней Ольгой и братьями Ярополком и Олегом за киевскими стенами, когда печенеги осадили город, пока князь Святослав не примчался выручать своих родных. Это было и страшно и обидно. Еще тогда ломали голову, что делать, чтобы защититься от таких набегов. Русичей издревле степняки мучили, ведь Змиевы валы в глубокой древности копаны. Только валы не защита, потому как давно осыпались и пройти их нетрудно.

Что тогда защита? Анна отвечала:

– Молитва, вознесенная к Богу от души.

Князь верил и не верил. Разве не от души молили о помощи жители тех весей, какие заживо сжигали, или те, чьи родные угнаны в неволю? Разве не от души молил о помощи сам князь? Нет, не до русичей Богу видно… Самим защищаться надо. Не с одной молитвой против набежников вставать, а с мечом да за хорошей стеной. И чтоб не дни пути от града до града, а один у другого на виду, чтоб костер, зажженный на одной стене, увидели на другой, чтоб не вестники несли сообщение о нападении Степи, а вот такие костры.

Эта мысль пришла князю Владимиру еще тогда, в северских землях, когда стоял перед сожженной и вырезанной весью, клянясь поставить щит для земель русских.

Когда силу набрал, принялся обновлять Змиевы валы, ставить грады по всей границе со Степью, населять их воями со всей Руси. Теперь уже не одни поляне да северяне от печенегов городились, но и новгородцы, и древляне, и радимичи, и вятичи, и даже дальние новгородцы, весь, чудь… Крепости вырастали на славу, таким любой позавидует. Ставили их по Трубежу и Стугне, по Остру и Суле… Располагали так, чтобы со стены одной был виден огонь, разведенный на другой. Сигнальные костры быстрее всяких гонцов сообщали о приближении степняков. В Киеве по дыму над Витичевской башне понимали, что печенеги переходят витичевский брод. Конечно, не всегда спасали и такие крепости, им самим иногда приходилось туго. Князь едва не погиб под Василевом, смог спрятаться под мостом, когда дружина была посечена, тем и спасся. А Белгород, выдерживавший долгую осаду печенегов, когда Владимир с дружиной ушел в Новгород, перехитрил печенегов, заставив их уйти прочь. Белгородцы наварили из остатков зерна кисель и слили его в колодец. Позвав к себе печенежских послов, показали им якобы чудесный колодец, который сам дает людям пропитание, таких не взять измором. Печенеги поверили, что у русичей в колодцах кисель и сыто, снялись и ушли, чего же сидеть зря? Но степняки все равно налезали на русские города, жгли, уводили людей в полон. И мольбы мало помогали против печенежских мечей.

Князь запретил покупать у степняков лошадей, это сильно разозлило печенежских князей, ведь они растили коней во многом для торговли с русичами. Хотя все чаще правый и левый берега Днепра вели себя по-разному, правобережные печенеги готовы жить мирно, но все равно приходилось ночами стоять в дозорах на стенах крепостей по границе Руси и Степи. И казалось, что так будет продолжаться вечно, всегда враждовала Степь с Русью, всегда и будет враждовать.

* * *

Прошло несколько лет. За это время сильно изменился Туровский князь Святополк, повзрослел. Стал разумным правителем, деятельным, толковым. Кто горланил против него – прикусил язык, кто смеялся – примолк. Турово-Пинское княжество встало на ноги. В семье Святополка тоже лад, князь сумел простить жене измену. Только вот прежней любви уже нет, словно спала с глаз пелена, осознал Святополк, что не по зову сердца пошла за него красавица Марина и не по душе жила рядом. Но она блюла честь, и муж не возражал. Даже Рейнберна позволил держать рядом, между супругами точно уговор какой. Епископ не упускал случая, чтобы не завести разговор о предпочтении римской церкви перед всеми остальными, осторожно, исподволь склоняя князя к мысли о необходимости перейти в лоно его церкви. Сначала Святополк попросту отмахивался, он хотя и был крещен, но в душе оставался преданным дедовской вере, в князе причудливо сочетались вера в Христа и Перуна одновременно. Однажды колобжегский священник даже перекрестился, говоря о князе:

– Уж лучше, спаси господи, был бы поганым до конца, тогда хоть можно крестить. А то ведь как отцов имеет двоих, так и вера половинная!

Княгиня Марина в ответ на такую речь вздрогнула: ее больше всего волновало, не грешно ли жить с таким?

Рейнберн усмехнулся:

– А ты живешь?

Замечание вызвало краску на щеках женщины, но она упрямо поджала губы: чего ее укорять, если без приязни замуж выдали!

Но из-за разлада супругов беспокоился не один Рейнберн, король Болеслав тоже при любой возможности напоминал о необходимости родить наследника. Только откуда было взяться наследнику, если князь в ложницу к жене ни ногой?

* * *

Закричав, князь проснулся. Сел на ложе, ошалело оглядываясь. Мелко и часто закрестился, отер холодный пот со лба. В который раз снился один и тот же сон – горящий Новгород. Ну почему, почему?! Ведь не он жег, не он разил мечом новгородцев!

Небо местами прикрыто рваными тучами, впрочем, стоящими на месте. Луна пока не выкатилась на чистый проем меж ними, ее смутно угадывающийся сквозь облака свет не позволял что-то толком разглядеть…

Князь снова лег, но уснуть теперь уже не смог до самого рассвета. Он перестал любить ночи, боялся их, потому что боялся прихода именно этого страшного сна. Казалось, должен бы сниться брат Ярополк, идолы с капища, сброшенные в Днепр, даже Всеволод, но только не новгородцы. Что за наваждение? Ночной кошмар стал приходить почему-то после смерти Рогнеды. Неужели она берегла бывшего мужа от такого наказания? Владимир вдруг решил сходить к настоятельнице монастыря матушке Ирине, может, объяснит?

В ложнице он один, чтобы не пугать ночными вскриками жену, спит отдельно. Это неплохо, мужская плоть его уже смирилась, хотя женщин по-прежнему оглядывает с интересом, но княгине не о чем беспокоиться, князь справляется с ненужными желаниями.

Где-то заплакал ребенок, ветер понес его беспокойный плач от дома к дому. Дети… Как знать, кто из них вырастет? Ладно, если хороший человек, если проживет жизнь не во вред другим. А если станет татем или даже просто превратится в тушку без души, способную только думать о еде и считать свою выгоду? У князя дети тоже разные. И не в том дело, что любит одних сыновей больше, других меньше… Владимир вдруг снова сел от неожиданной мысли. А может, в этом и дело?

В детстве Изяслав увидел, как отец едва не зарубил мать. Был еще слишком мал, чтобы понять, почему и за что, но запомнил на всю жизнь. Взрослел в далеком Изяславле в одиночестве, вот и считал себя Рогволодовичем по имени деда, а не отца. Он чуть пережил свою мать Рогнеду, но его сына княжича Брячислава в Полоцке, уж конечно, вырастят в нелюбви к Киеву и князю Владимиру! Святополк, зачатый грекиней Натальей от убитого князем брата Ярополка и потом названный своим, тоже не мог не чувствовать его отчуждения. Владимир после убийства брата взял его вдову грекиню Наталью за себя, чтобы сын уже как бы от него родился, но было поздно. Ни для кого не секрет, что Святополк – Ярополково семя, а значит, прав на Киев имеет больше всех других сыновей, даже больше самого Владимира. Князь всегда остерегался его, особо с тех пор, как умер старший сын Вышеслав. По праву после умершего Вышеслава наследником назвать бы Изяслава, но тот никогда по воле отца не пошел бы. Следом старшие два сына равного возраста – Ярослав и Святополк. Святополк сидел в дальних землях в Турове рядом с Изяславом. Два брата, два нелюбых сына. Какого добра он ждал от этих сыновей?

Вот оно, наказание божье! Любый сын Борис, рожденный болгарыней Оловой, разумен, при том тих и ласков, каким князю хотелось бы видеть сыновей. Но Борис не имеет прав на Киев, не его очередь. Только князь может вдруг объявить наследником не старшего сына, а того, которого захочет. Владимир тяжело вздохнул, объявить-то может, только что из этого выйдет? За Святополком идет Ярослав, тот уже сидит в Новгороде, крепко держит город своей рукой. Новгородцы за Ярослава всегда встанут. Вдруг князя прошиб холодный пот от понимания, почему приходит этот беспокойный сон. Из Новгорода придет его погибель! Ярослав таков, что может пойти против отца и не столько потому, что ему Киев нужен, сколько чтобы взять Русь под себя.

Эта мысль не отпускала уже не только по ночам, но и днем. Потом к ней добавилась другая – Святополк обязательно поможет брату, даже если сам не желает власти в Киеве, но поперек отца пойдет обязательно. К хорошему эти мысли не привели…

А ведь так хорошо начинал. Казалось, большая семья, но ведь и Русь велика, земли всем сыновьям хватит. Наделы раздал, всех посадил по своим градам, а вот поди ж ты…

Хуже всего со Святополком, тот не просто недолюбливает князя Владимира, не только не зовет его отцом, но и сговорился со своим тестем королем Болеславом. Такой сговор для Владимира больнее всего, отчасти он сам виноват, о чем думал, когда женил Святополка на Болеславовой дочери? И правда, о чем думал? Хотел замирить ляхов с Киевом… Только ли? Князь понял, что пытается обмануть сам себя. Не только о замирении думал он тогда. Заодно убирал подальше с глаз становившегося все больше похожим на отца Святополка. У него глаза Ярополка, именно глаза пасынка не давали покоя Владимиру, напоминая предсмертный ужас в очах гибнущего брата.

Наваждение… Святополк похож на своего отца Ярополка, Ярослав на своего деда Рогволода, Предслава на Рогнеду… Оттого князь не может видеть никого из них. Только Предславу зачем-то держит при себе, не отдавая замуж и не отпуская далеко. Дочь, пожалуй, уже смирилась, она умна, все еще красива, хотя для девушки на выданье старовата. Живет в Предславино, много читает сама и учит грамоте девочек. Согласись тогда князь Владимир на ее замужество с Остромиром, была бы счастлива, уже нарожала бы ребятишек под крылом любимого братца.

Сердце снова сжала сильная боль, не давая глубоко вздохнуть. Лоб покрылся капельками холодного липкого пота. Эта слабость накатывала довольно часто, и всегда по ночам. Не было сил даже позвать на помощь. Да и кого звать? У князя жена и многочисленные дети и даже внуки, но рядом никого… Как получилось, что ни одной близкой души рядом?

Стараясь не шевелиться и дышать неглубоко, князь с тоской смотрел на слюдяное оконце, едва пропускавшее лунный свет. Один любый сын Борис, и тот тяготится его вниманием. Не хочет Борис предназначенного ему отцом, не желает брать Киев, и тем более Русь под себя. Твердит, что не его это, землей править. А чье? Конечно, отдай князь престол любому старшему сыну, были бы рады-радешеньки. Святополк спит и видит себя в Киеве, Ярослав, небось, тоже. Да и Мстислав бы своего не упустил… А Борису и Глебу этого не надо… Ничего, он приучит Бориса к мысли о власти, заставит эту власть полюбить. То, что не понравилось ему править в Ростове, неудивительно, молод еще, у самого не получилось легко наладить отношения с погаными, а подсказать некому было, Ярослав Блуда с собой в Новгород позвал.

Снова проступила досада на Ярослава, мог бы опытного Блуда и оставить в Ростове, чтоб тот помог Борису. Ничего, теперь он сам поможет Борису, не станет держать его в далеком Владимире на Волыни или Ростове, посадит рядом в Киеве, и пусть завистники говорят что хотят! Ярославу хватит Новгорода, а Святополку Турова, в Киеве же будет сидеть Борис!

И вдруг откуда-то из глубины выползла мысль, а не испортит ли отец этим сыну жизнь, ведь не хочет власти Борис. Стало почему-то страшно, если вдуматься, то отец, сам того не желая, испортил жизнь всем своим детям. Всем. До единого.

Забыв о боли в сердце, князь Владимир сел на ложе, опустив босые ноги вниз на медвежью шкуру. Может, потому он так одинок? Перед глазами вдруг прошла целая вереница людей, судьбы которых он изменил против их воли.

Брат Ярополк… Рогнеда… Наталья… Мальфрид… Изяслав… Святополк… Всеволод… Ярослав… Олаф… даже Блуд… И еще многие другие… Мог ли он так поступать? Хотел как лучше, хотел устроить по-своему. А они не были благодарны.

До самого утра Владимир вспоминал и вспоминал.

С княгининой стороны прибежала девка-холопка:

– Беда, князь, княгине худо! Недужна очень!

Метнулся туда, Анна лежала на ложе бледная с посиневшими губами и остановившимся взглядом. Вокруг хлопотали люди, лекарь, архиепископ Иоанн, холопки, но видно уже не могли помочь. Услышав шаги мужа, княгиня все же нашла силы чуть скосить глаза, прошептала:

– Подойди…

Все немедля отступили в сторону, освобождая место у ложа для князя. Владимир опустился рядом на колени, глазами, полными слез, глянул в такое родное и знакомое лицо. Много лет они прожили вместе, сильно изменился князь с тех пор, как сватал Анну еще в Корсуни, стал совсем другим человеком. Сейчас с утекающей из княгини жизнью уходила и его жизнь.

Владимир взял жену за руку, Анна и раньше не отличалась горячей кровью, руки и ноги были по-лягушачьи холодными, а теперь так вовсе стали ледяными. Тонкие немного кривые пальцы, синие прожилки на суховатой кисти, выпиравшие косточки – все слабое, еле живое. Она никогда не была ни крепка телом, ни соблазнительна плотью. И чем только брала? Духом да вот еще глазами, которые от болезни стали больше и глубже. Князь вздохнул: и глаза измельчали от возраста, превратились в чуть подслеповатые щелочки. Кто не видел Анну в молодости, сейчас ни за что бы не смог представить ее красавицей. Да и была ли жена киевского князя красивой? Вряд ли… Именитой была, умной, уверенной в своем родстве. Но только не красивой.

И все же столько прожитых бок о бок лет, выросшие дети, умение княгини укрощать строптивый нрав мужа, успокаивать, умиротворять сделали свое дело. Не было в тот миг для князя Владимира на свете человека ближе и дороже, чем эта высохшая из-за болезни, похожая на обтянутый старым пергаментом скелет женщина. Все простил он ей: и нелюбовь к старшим сыновьям и дочерям, и легкое презрение, иногда сквозившее в ее отношении к мужу, и заносчивость гордой своим происхождением византийской порфирородной царевны, и многое другое…

Анна чуть слышно прошептала:

– Ухожу… Детей береги…

Князь залился слезами, приникнув к ее слабой руке. Сзади подошел Иоанн:

– Княже, дозволь исповедь у княгини принять…

Владимир вздрогнул, но с колен поднялся, от ложа отошел. Негоже исповедь никому слышать, кроме священника, даже мужу. Анна что-то шептала склонившемуся к ней архиепископу, тот слегка кивал, вряд ли прислушиваясь к едва различимому голосу. Исповедь важна не для того, кто исповедует, а для того, кто облегчает ею свою душу, чтобы предстать перед господом. Княгиня причастилась, и Владимиру снова дозволено подойти к ложу. Только уже бесполезно, исповедь отняла у слабой Анны последние силы, и она больше глаз не открыла. Лекарь не сразу и понял, что недужная отошла в мир иной.

Похоронили княгиню Анну в каменном саркофаге посреди Десятинной церкви. Рядом князь Владимир велел положить после смерти и себя.

Наступили мрачные дни, ему не до чего, с уходом Анны ушла и прежняя жизнь. Казалось, что-то оборвалось, пора и самому подводить итоги, собираясь в путь вечный. Но чем больше раздумывал князь над делами на Руси, тем тяжелее становилось на сердце.

А сердце ныло и ныло… И не только после тяжелых разговоров или дел, все сильнее тоска накатывала по вечерам, когда оставался в пустой ложнице один. С молодости не привык спать в одиночку, рядом всегда была женщина. Последние годы, правда, княгиня ночевала отдельно, но Владимир все же наведывался к ней при желании. Теперь Анны нет, наведываться не к кому. Некому распускать длинные косы, некому ласкать ланиты, тискать упругую грудь, чувствуя как под пальцами рождается и все сильнее захватывает женщину томное желание… На что уж Анна была холодной, а и ее умел растопить Владимир, загоралась-таки, прижималась крепче, отдавалась страсти. А без страсти какие же дети?

Брать себе женщину на ложе для удовольствия, как когда-то в молодости, князь уже не мог, вера не позволяла. А очень хотелось. Не только по ночам ласкать, но и днем угождать ее капризам, предугадывая даже невысказанные желания, видеть, как загораются от таких удач женские глаза, ждать ответной ласки…

И вдруг у него появилась совершенно неожиданная мысль. Сыновья делят за его спиной Русь оттого, что считают отца ни на что негодным стариком? Он им покажет, на что годен! Пришло решение… жениться! Да, жениться на молодой девушке чинным браком и даже родить детей!

Эта придумка настолько заняла мысли князя, что он напрочь забыл обо всем остальном, и о своем больном сердце тоже. Твердо решив жениться, Владимир принялся размышлять на ком. Греческая царевна у него уже была. Полоцкая княжна тоже. И чехиня была. И болгарыня. И русская боярыня. И даже монахиня-расстрига. Оставалось обратить взор на запад. Но о ляхах и думать не хотелось после неприятностей от Болеслава. А если сосватать кого-то из родственниц Оттона? О том, пойдет ли за него, уже имевшего внуков, молодая знатная девушка, почему-то не думалось, слишком сильна Русь, чтобы бросаться таким женихом, пусть даже и в возрасте.

В таких вопросах, как женитьба или просто завоевание женщины, князь никогда не тянул, решено – сделано. Сыновья с изумлением узнали о новом браке своего неугомонного отца. И чуть позже о том, что новая мачеха понесла! Вот вам и старый князь!

Предслава писала брату в Новгород:

«Новая мачеха Адиль моложе не только тебя, но и меня! Сколь княгиня Анна была бледна и тоща, столь эта румяна и пышна. Дети не заставят себя ждать. Кажется, мачеха уже не праздна, хотя как разглядеть? Пухлая, точно булка, высаженная из печи. И квохчет как наседка».

Ярослав хохотал:

– Князь решил всем доказать, что его силы на ложе неиссякаемы? Пусть старается. Пусть лучше воюет с женщинами, чем со своими сыновьями!

Это было жестоко, но справедливо.

И снова сыновья разделились. Святополк и Ярослав посчитали это блажью, недостойной великого князя, Святославу, как всегда, все равно, Мстислав посмеялся над чудачествами престарелого отца, только Борис и Глеб порадовались за него, приветствуя новую мачеху.

А новая княгиня оказалась действительно плодовитой, быстро понесла и родила дочку. Назвали Добронегой, а крестили Марией. Ее судьба сложится удивительно, через много лет Ярослав выдаст младшую сестру замуж за польского короля Казимира.

* * *

Но вернуться к делам в Турове пришлось. Теперь принесли весть, что Святополк в сговоре с Болеславом. За Туровским князем стояла вся его земля, да и среди других земель Руси сторонников немало. Многие города обижены Киевом, в стольный град издавна идет большая часть повоза, туда оттекают люди, великий князь забирает в дружину сильнейших, лучших. Киев стягивал на себя торговые пути, ослабляя другие города. Соперничать с ним мог только Новгород, но и тот все чаще против князя Владимира, и сидит там сильный Ярослав…

Владимир вспомнил о словах про сговор двух братьев. Им не о чем сговариваться, сидеть вдвоем на киевском столе не станешь, это не времена Аскольда и Дира. И все же не зря же твердил Микула про посла от Святополка к Ярославу…

Немного погодя сотник гнал лошадь, торопясь в Туров. Поручено привезти туровского князя в Киев вместе с семьей. Следом за сотником гнал коней и десяток дружинников. Вооружены по-походному, но не более. Ни к чему, в Турове дружина много сильнее, если добром дело не решится, то и сотня не справится. Князем наказано позвать Святополка с честью, мол, хочет отец загодя земли распределить, чтобы обиды после не было. Стоило поторопиться, путь не близкий, вернуться надо до первой распутицы, не то застрянешь где-нибудь в дальней веси и просидишь долгонько без дороги среди болот.

Не сразу удалось убедить ехать с супругом княгиню Марину, все отговаривалась недугом. Но как бы то ни было, кавалькада двинулась в путь. Княгиня с Рейнберном ехали в возке, ради тепла и удобства выстланном пушистыми шкурами. С собой в возок не взяли даже никого из слуг, видно, разговоры собирались вести тайные. Святополк усмехнулся: дура, болтай о чем хочешь, в Киеве я тебя быстро приструню. И Рейнберну твоему добра не видать! Беспокоило князя только одно – ответ из Новгорода от брата Ярослава принести не успели. Может, потому отвечать не стал, что сам в Киев торопится вот так же? Хорошо бы… Мстислав и остальные его беспокоили гораздо меньше. Мстислава он прижмет печенегами, с которыми у тестя Болеслава уговор. Святослав всегда сидел тихо у себя в древлянской земле. Другие братья слабы, считаться надо только с сильным Ярославом и его Новгородом.

Дорога способствовала к размышлениям, Туровский князь думал над тем, почему брат так и не прислал ответ из Новгорода. На сей раз он отправил к Ярославу человека тайно от всех окружающих и точно знал, что человек дошел. Но ответа все не было… В душу заползало нехорошее подозрение, что Ярослав поведал о его предложении князю Владимиру. Тогда плохо, тогда в Киеве его ждет только узилище. Может, не ехать? А куда денешься? Да и не один он, Марина вон в возке с Рейнберном. Князь Владимир не может не считаться с дочерью короля Болеслава, да и епископа уважать должен. Святополк чуть успокоил сам себя, что не рискнет князь круто обходиться ни с самим Святополком, потому как он старший сын, ни с княгиней Мариной, ни с Рейнберном. Знать бы, как ошибается…

Зимний путь удобен, но и тяжел одновременно. Ехали по рекам, чтобы не плутать среди снегов. Пришлось осторожничать, потому как Днепр еще долго подо льдом будет, а вот Припять уже местами на солнышке подтаяла. В одном месте чуть не угодили в полынью. После того разделились так, чтобы впереди ехали дружинники, что посильнее, и сзади тоже. Княгиня сидела, закутавшись в меха по самые глаза не столько из-за мороза, сколько от напряжения. Тряслась, точно предчувствовала что-то. Рейнберн был мрачен и молчалив.

Когда наконец вывернули на Днепровский стрежень, уже и сам Святополк заметно нервничал. Причалы пусты, но Торг привычно гудел сотнями голосов. Лошади резво вынесли возок наверх, там дорога пошла уже по улицам. Проехать тяжелее, потому как и саней навстречу много, и всадников тоже. Да и пеших киевлян много. Живет город что летом, что зимой.

К княжьему двору выехали тоже резво. Святополк оглядывался, ища изменения, которые произошли за последние годы, пока не бывал в Киеве. Углядел маковки двух церквей, в остальном ничего не понял. Есть новые дворы, лавки вон на Торге тоже, но на самом дворе немногое поменялось. Главное – все спокойно, это уже хорошо. Но на дворе народу немного, незаметно, чтобы собрались вместе сыновья князя Владимира.

Князя в Киеве не оказалось, это привычно, Владимир уже давно жил в Берестове. Но его ключник Мстиша, видно, предупрежден о приезде Святополка, выскочил навстречу, вмиг распорядился всем. Пока из возка вылезали Марина с Рейнберном, разминали затекшие от долгого сидения ноги, распоряжались, куда какие короба нести, на крыльцо выбежали княжны. Скучно сидеть в тереме без дела, оттого приезд да еще и туровской княгини вызвал такой интерес. Дочери князя Владимира перешептывались между собой и со своими мамками, косили глаза на Святополка, точно он был женихом, разглядывали платье княгини Марины. Рейнберн их интереса не вызвал сразу: что смотреть на священника, своих немало… Княгиня недовольно морщилась, ей не нравилось пристальное внимание ни к себе самой, ни тем более к мужу. Хотя княжны и были его сводными сестрами, но их хихиканье коробило туровскую княгиню.

Сам Святополк если и выглядывал среди княжон кого, то только Предславу, сестру Ярополка, они с братом близки, может, что знает нужное? Но старшей княжны не видно, она и при жизни мачехи больше жила в Предславино, чем в Киеве. Хотелось спросить у ключника, не приезжал ли князь Ярослав Новгородский и где остальные братья, но, чуть подумав, Святополк решил, что спрашивать не стоит. Рейнберну тоже не понравилось ни отсутствие князя, ни то, что остальных сыновей Владимира нет в Киеве.

Однако их не оказалось и в Берестове. Туда Святополк отправился на следующий день один, без жены и епископа. А перед тем вечером княгиня Марина завела разговор с мужем о том, что не стоило приезжать. Святополк, которому совсем не нравилась необходимость спать с женой на одном ложе даже вот так, огрызнулся:

– Я тебя не заставлял с собой ехать! Сидела бы дома!

Марина обиделась и больше разговоров не вела. А поутру даже не повернулась, когда он встал пораньше, чтобы ехать в Берестов.

И в Берестове туровского князя ждали, сразу позвали к отцу. Князь Владимир полулежал, обложенный мягкими подушками, был недужен. Смотрел строго, но пригласил сесть, принялся расспрашивать о делах семейных, о княгине Марине, о тесте короле Болеславе, о том, не собираются ли внуков рожать… Посетовал, что у княгини родился мертвый мальчик, обнадежил, что бог даст – еще не один будет. Похвастал, что его новая жена родила девочку.

– Красавица будет! – в голосе звучала законная гордость немолодого уже отца.

Сама молодая княгиня сидела в сторонке, скромно потупясь, молчала, даже когда говорили о ней и ее дочери.

Князь Владимир долго не мог начать тяжелый для него разговор даже после ухода молодой жены. Все же спросить пришлось.

– Зачем Рейнберна при себе держишь?

Святополк пожал плечами:

– Он с княгиней Мариной из Гнезна приехал. Ее духовник, как могу запретить?

Глаза князя блеснули недобрым светом:

– Болеславу все про тебя доносит?

– Пусть, я ничего плохого не делаю. – Хотелось возразить, что и киевских соглядатаев при нем немало, но смолчал, ни к чему зря злить князя, его пока сила. Пока…

– С Болеславом дружишь?

– Как не дружить, тесть он мне.

– А с Ярославом о чем сговаривались? Думаешь, не ведаю о твоем к нему посланнике в Новгород?!

Откуда было знать Святополку, что только это и известно князю Владимиру – что посылал он к брату в Новгород, а о чем посылал, никто не знал. Спроси князь Владимир иначе, просто поинтересуйся, о чем сносился туровский князь с новгородским, Святополк честно ответил бы, может, все и обошлось бы. Но глаза старого князя смотрели в глаза пасынка так, словно норовили вывернуть наизнанку его душу. Внутри у Святополка всколыхнулось все нехорошее, что копилось столько лет с самого рождения. Долго копилось, всю жизнь, зрело и вызрело. Вскочил, метнулся по горнице, в которой вели беседу, зашипел точно гусак на дворе:

– Мой Киев, по праву мой! Я за князем Ярополком, моим отцом, тобой убитым, Русь взять должен был. А ты не только меня принадлежавшего по праву на много лет, что сам в Киеве сидишь, лишил, но и теперь Бориске отдать хочешь?!

Святополк словно забыл, что говорит с великим князем, воспитавшим его как сына, что в его власти, что и возрастом ему в сыновья годен, что назван сыном еще до рождения. Говорил то, что много лет не давало покоя, о чем много лет думал.

– Не одного меня обходишь, князь, таким решением, и своих сыновей обижаешь. Перед Борисом старших много. Ярослав, Мстислав, Святослав…

Видя, что князь Владимир смотрит на него широко раскрытыми глазами, видно, не ожидал, что рискнет пасынок такие речи вести, Святополк вдруг остыл. Чуть устало добавил:

– Плохо ли, чтобы мы загодя с Ярославом свои наделы определили? Ему Новгород, мне по праву Киев…

Договорить не успел, лицо князя перекосила гримаса гнева:

– Вы… за моей спиной… Русь делить?! Я ее собирал! Я ее крепил и оборонял! Я!.. И отдам кому пожелаю!

Глаза метали молнии, изо рта брызгала слюна, голос сорвался почти в хрип. Страшная боль сжала сердце, не хватало воздуха, губы посинели. Святополк кинулся к нему, стараясь поддержать. Как бы ни ненавидел он убийцу своего отца, но не помочь сейчас не мог. Не в силах ничего произнести, Владимир только оттолкнул эту руку, разрывая ворот рубахи, добрался до двери, потянул на себя и почти вывалился в переход. Стоявший у двери гридь бросился на помощь, кликнул еще людей. Святополк услышал только, как князь Владимир прохрипел, видно, указывая на него:

– В темницу! И его княгиню… и священника! Всех врозь… И не… вы… не выпускать… без… меня…

Приказ выполнили, в тот же день Святополк, Марина и Рейнберн сидели взаперти врозь. Посадить их прямо в узилище не решились, но держали под крепкими запорами, дожидаясь новых распоряжений князя. Кормили, правда, из княжьей кухни, все трое ни в чем отказа не знали, кроме одного – к ним никого не подпускали.

Князь Владимир после тяжелого разговора с пасынком приходил в себя долго. И никому сказать о том, что произошло, тоже не мог. В глубине души понимал, что Святополк и Ярослав правы. Оба достойны стать правителями после него, они самые сильные и умные. А сам Владимир не вечен, вон как сердце прихватывает. Но именно то, что сыновья решили все без него, не попросили нижайше отдать одному Киев, а другому Новгород, не пришли под его очи с обещанием не обижать младших, а сами распорядились, сами справились, и доводило князя до исступления. Зубами скрипел с досады, а совесть подсказывала, что сыновья разумными оказались, что зря злится. И от своей неправоты становилось еще хуже, снова подкатывала к горлу желчь, а к голове дурнота, снова заходилось болью сердце.

Святополка с его женой и колобжегским епископом в узилище посадил, а вот до Ярослава дотянуться не мог. Да и в чем обвинит? В том, что Туровский князь ему земли поделить предложил? Так ведь Ярослав ничего не ответил… В глубине души князь Владимир хорошо понимал, что Болеслав Святополка, а особенно дочери в темнице ему не простит, значит, война с Польшей? Пока Болеславу не до Руси, он воюет с немецким Генрихом, только это пока и спасет Киев от нападения, а потом? Разозлившись на прямые слова пасынка, князь отправил его с княгиней в темницу и теперь не знал, как быть дальше. Особенно почему-то Владимир был зол на Рейнберна, ему казалось, что епископ, призванный самой верою налаживать мир между христианами, плетет нити заговора против него, используя нестойкого Святополка.

Раздумывая о том, как быть, князь долго сказывался больным, не допуская к себе никого, кроме лекаря. Но вечно лежать на ложе не станешь, пришлось вставать и приниматься за дела. Конечно, первым делом князь решил навестить опального епископа. Если пасынка и его жену Владимир приказал поместить просто под замок, то Рейнберн сидел в настоящем узилище. Когда распахнулась тяжелая дубовая дверь, открывая небольшую каморку со скудным убранством внутри и навстречу князю едва приподнялся от слабости худой, изможденный невольным постом старик, Владимир поразился, как мог так скоро Рейнберн превратиться из живого даже тучного бодрячка в сущую развалину? Он сурово поглядел на стража: неужто морят голодом или бьют? Князь был готов наказать провинившихся, ведь велел только запереть и никого не пускать, но никак не мучить. Но оказалось, что никто мучить или морить голодом и не собирался. Еду носили с княжьей кухни, вода всегда есть, в каморке не так чтобы холодно, только промозгло, но и во всем каменном тереме так. Света и впрямь мало, ведь окошко крошечное, но очаг горит.

Рейнберн говорить с князем попросту не стал, объявил, что его смерть ляжет грехом на совесть Владимира, что такая гибель принесет ему, Рейнберну, ореол мученика, а князю Владимиру муки адовы, так как губит он невинного. Князь разозлился на проклятья:

– А не ты ли против меня сына подговаривал?!

Епископ сверкнул глазами:

– Не сын он тебе! Ты его отца убил!

– Не тебе о том судить! – Князь резко повернулся, шагнув к двери. Уже у выхода процедил сквозь зубы: – Помрешь в темнице…

Так и случилось: Рейнберн быстро отдал богу душу, хотя его стражники клялись перед князем, что пальцем епископа не тронули, не обидели ничем.

Ни к княгине Марине, ни к Святополку Владимир разговаривать не пошел. Он уже хорошо понимал, что услышит, и не хотел повторения беседы с Рейнберном. Велел кормить получше, слуг допустить да гулять выводить. Только пообещал, что если упустят Святополка или княгиню, то пострадают не одни стражи, но и их семьи.

* * *

В Новгород примчался гонец от епископа Анастаса Корсунянина к его другу архиепископу Иоакиму. Это был старый знакомый Иоакима, ездил почти постоянно, потому долго объяснять ничего не пришлось. Епископ махнул рукой, отсылая служек из горницы, и подозвал киевлянина к себе ближе. Протянул руку для благословения, перекрестил склоненную голову и только потом поинтересовался:

– Что в Киеве?

– Беда, владыко, – взволнованно выдохнул из себя гонец.

Епископ оглянулся на дверь, проверяя, плотно ли закрыта.

– Что?

– Князь Владимир своего сына князя Святополка с женой и их священником Рейнберном в узилище посадил! Рейнберн там помер!

Иоаким, пробурчав «Поделом!», спросил другое:

– За что Святополк в узилище?

– Никто не ведает. О чем-то повздорили с князем, но разговор шел наедине.

– И княгиня тоже в темнице?

– И княгиня Марина тоже. Только они не в темнице, просто под замком. Сидят врозь, Святополк в Вышгороде, а княгиня в Киеве. Епископ Рейнберн тоже был в Киеве. Князь сердит очень.

– Что еще просил сказать епископ?

– Более ничего, обещал, что станет присылать весточки.

– Благодари епископа. Иди, я велю тебя принять.

Гонец ушел, а епископ задумался. Что произошло между князем Владимиром и Святополком? Что-то должно было сильно рассердить Владимира, если велел посадить в темницу сына, пусть и неродного, и его жену. За Рейнберна Иоаким, всегда считавший колобжегского епископа выскочкой и зазнайкой, не переживал. Поразмыслив, он позвал служку и попросил сообщить князю Ярославу, что хочет с ним говорить.

– Пусть придет немедля.

– Немедля не получится, владыко. Князь с семьей в Ракоме.

Ярослав завел себе еще один двор за пределами Новгорода – Ракому, и часто жил там, когда у новгородцев не было в нем необходимости. Его дружина тоже в Ракоме, а варяги жили на Поромонь-дворе на Торговой стороне.

Ярослав примчался сразу, несмотря на вечернее время, видно, понял, что владыко зря звать не станет. Епископ Иоаким, наблюдая с крыльца, как с трудом слезает с лошади хромой князь, мысленно пожалел его: вот ведь дал бог увечье. Строен князь, крепок в кости, но правая нога хрома с детства. Иоаким помнил рассказы о том, как Блуд заставлял Ярослава малым ребенком вставать на больную ножку. Если бы не кормилец, не ходить княжичу совсем, только его стараниями преодолел Ярослав боль, поднялся на ноги.

– Звал, владыко?

– Новости есть, пойдем ко мне. Не терпит отлагательств.

Услышав о заточении брата, Ярослав заскрипел зубами:

– За мной очередь!

– Ты что, князь, ведаешь что? – подозрительно заглянул ему в глаза епископ.

Тот вздохнул:

– Да, владыко. Святополк присылал ко мне с предложением после смерти отца поделить Русь меж собой миром, чтобы после не воевать. Ему Туровские и Червенские земли, мне Новгород, юг Мстиславу, а Киев отдать Борису.

– Что ты ответил?

– Ничего.

– Как ничего?

Ярослав чуть пожал плечами:

– Просто не ответил, и все.

Иоаким готов был отдать Червенские земли Святополку, но зачем же отдавать Киев Борису?! Но сейчас не это было важным, главное то, что князь Владимир, видно, узнал о намерении сыновей поделить Русь после его смерти. Епископ против дележа, искренне против и не сомневался, что киевские священники тоже. Как теперь поступить? Князь Владимир разозлен, Святополк в опале, неужто действительно очередь за Ярославом?

– Не бойся, князь, Новгород тебя поддержит.

– Я не гнева князя боюсь. Болеслав не простит заточения своей дочери и гибели Рейнберна, ему только и нужен повод для рати. Теперь есть. Ляхи войной пойдут на Киев.

Иоаким понимал, что так и будет, но сразу прикинул выгоды такого поворота событий – Владимиру, занятому войной с поляками, станет не до Новгорода. И все же нужно срочно крепить дружину! Это понял и Ярослав, князь Владимир на сам город ратью не пойдет, слишком далеко и опасно, пока до Новгорода доберется, печенеги или те же поляки Киев разорят. Значит, у Ильменя его дружину ждать не стоит. Но что делать, если позовет к себе, как Святополка, и посадит под замок? Видно, об этом подумал и епископ, не просто подумал, но и спросил:

– Если в Киев позовет, что делать станешь?

– Не знаю, – вздохнул Ярослав. – Идти нельзя, и не идти тоже.

Оставалось надеяться, что не позовет. Но в Новгороде приняли свои меры. Ярослав вдруг решил выпустить наконец свои деньги, как советовал ему Иоаким. Сначала тайно позвал к себе резчика, чтоб сделал отлив, потом еще двух мастеров, и вот серебряная монета уже у него в руках! У князя Владимира на монете значилось: «Владимирово серебро», у Ярослава – «Ярославле серебро». Отлитую деньгу он сам понес епископу.

Тот неурочному приходу князя подивился, но был рад. Иоаким все еще был недужен, видно, сильно прихватило холодным ветром, кашлял и кашлял. Ярослав попросил разговора наедине. Дождавшись, пока их оставят, протянул на ладони новую монету. Иоаким, щуря слезящиеся глаза, попросил поднести свечу ближе, долго разглядывал. Когда понял, что перед ним, ахнул:

– Ай да князь! Кто еще знает?

– Пока никто, это первая.

– Для чего лил?

– С варягами расплачиваться буду, каких нанимать придется.

Иоаким задумался.

– Думаешь, придется?

– А как же? – вздохнул князь.

В закрытые цветным стеклом окошки едва пробивался неяркий свет осеннего дня. Пламя свечи слегка колебалось, подчиняясь только дыханию людей. Было тихо и спокойно, и казалось, что на всей земле так. Но оба понимали, что это обман, неспокойно на Руси, вдруг стало совершенно ясно, что скоро грядут какие-то тяжелые и опасные события. Два человека – старый и молодой – сидевшие рядом, понимали и другое – в этих грядущих событиях они крепко связаны друг с другом и предать один другого не могут, иначе погибнут вместе.

Князь Владимир за сыном Ярославом в Новгород не прислал, не до того.

* * *

Святополк сидел в Вышгороде, там быстро нашлись те, кто помнил заветы княгини Ольги и князя Ярополка, кому Владимировы выскочки не по нраву. Боярин Путша пристроил своих людей охранять Святополка, опальному князю носили лучшие яства, гулять водили каждый день, не отказывали ни в чем. И о делах в Киеве он всегда знал.

А дела были не слишком хороши для князя Владимира.

Княгиня Марина, проклиная свекра за надругательство над собой и мужем, повторяла, что ее отец киевскому князю такого не простит, и была права. Король Болеслав, получив известие о заточении дочери и зятя в темницу и о гибели колобжегского епископа, разгневался и обрадовался одновременно. Он не верил, что Владимир может уморить Марину, зато хорошо понимал, что получил вожделенный повод для войны с Русью. К Генриху II спешно отправился посол с предложением мира, признанием своего подчинения и просьбой помочь в нападении на Русь. Генрих, которому давно надоела одиннадцатилетняя война, в свою очередь потребовал обещания помочь в завоевании давно положенной ему императорской короны, отдал Болеславу земли полабских и лужицких славян и отправил свои войска в помощь обиженному ляху. Немцы были совсем не против повоевать богатые русские земли.

В Киев примчался гонец с сообщением, что, кроме поляков и немцев, на Русь идут печенеги. Князь был неприятно поражен. Печенеги, которых совсем недавно склонял к дружбе миссионер Бруно, казалось, вмиг забыли о его проповедях и снова шли на русские земли. С запада и юга на Русь накатывали две волны одновременно, причем, на сей раз объединились левый и правый берега Днепра. А в левобережье его сын Позвизд…

В Ростов спешно поскакал гонец с требованием князю Борису прибыть в Киев. Русская рать отправлялась против недавнего друга и свата князя Владимира польского короля Болеслава. Болеслав уже основательно пограбил червенские и туровские земли. Киев спасло только то, что ляхи вдруг перессорились с печенегами. Никто не понимал в чем дело, но Болеслав приказал перебить все печенежское войско, шедшее с ним, и повернул восвояси. Когда об этом князю сообщил загнавший свою лошадь, до самой шапки забрызганный дорожной грязью гонец, Владимир не мог поверить своим ушам! Он получал передышку, очень нужную передышку, чтобы собрать силы и выбить Болеслава из захваченных земель, примерно наказать печенегов за предательство и больше не позволять нападать на Русь.

Анастас смотрел на молившегося у иконы князя и раздумывал. Как сказать Владимиру, что ему нужнее всего сейчас в Киеве сын Ярослав, который может привести с собой помощь с севера, встать во главе дружины вместо тихого и спокойного Бориса, объединить русичей вокруг себя? Боится Владимир Ярослава, может, и верно, что боится, тем более что тот сросся с Новгородом, пришелся по душе этому строптивому городу. Но еще хуже, если Ярослав встанет против, тогда Русь ждет разделение. Епископ хорошо знал, что киевские бояре совсем не жаждут власти Ярослава над собой, понимая, что тот уже новгородский, да только сам князь Владимир стар и немощен, а его любимый Борис с Русью сейчас не справится.

Владимир выслушал епископа молча, чуть поморщился, потом вдруг резко вскинул голову:

– Тебе кто это подсказал, Иоаким?

Тот растерялся:

– Нет, сам так мыслю, князь. Князь Борис всем хорош, да только не ратник он.

– Не ратник? А хромый Ярослав – ратник? И Волчий Хвост на что? Тебе бы за Бориса ратовать, который столько для Десятинной сделал, а ты!.. – князь с досадой махнул рукой и отвернулся от епископа.

Тот не выдержал, возразил вслед:

– Я за Русь ратую.

Разговор с Анастасом разозлил Владимира, умом князь понимал, что епископ прав, Борису не удержать Русь даже с помощью Волчьего Хвоста. Злило его больше всего то, что это понимали все вокруг, в самом Киеве так и глядят в сторону опального Святополка, считают его законным наследником. Новгородцы спят и видят как бы своего Ярослава над Киевом поставить. Раздражение князя росло с каждой минутой. Нужны были новые деньги и новые дружинники, как никогда нужна сильная власть, а он слабеет с каждым днем. Все тяжелее подниматься по утрам, одолевают болезни, которых в молодости и не замечал.

* * *

Новгород тоже бурлил. Когда пришли вести о нападении короля Болеслава в ответ на заточение своей дочери и о присоединившихся к нему печенегах, сама весть мало кого ужаснула. Печенеги Киев воевали и раньше, а что Болеслав туровские земли разорил, так кто бы стерпел, ежели собственное дитя, пусть и взрослое, в темнице держат? Но новгородцы поняли другое – если война, значит, новые поборы, новый набор в дружину. Значит, из-за неразумности киевского князя Новгороду придется потуже затянуть пояса и отдать молодых и сильных парней в ратники? Новгород готов и пояса затянуть, и дружинников поставить, но для себя, а не для далекого, соперничавшего мощью Киева. Сколько можно? Новгород богаче, сильнее, поворотливей, наконец, но всегда должен потакать киевским прихотям? Бояре поглядывали на князя, понимает ли Ярослав, к чему ведут такие разговоры?

Ярослав решил поговорить сначала с тысяцким. Тысяцкий Якун новгородец, его предки жили на Волхове издревле, потому, как все ильменцы, цокает. Сначала их «ницаво» забавляло Ярослава, потом привык, едва сам не начал говорить так же. Сейчас уже и новгородское цоканье не замечает, и свой язык не коверкает.

– Князь Владимир с ляхами воюет, Болеслав на него ратью пошел, мстя за дочь свою… И с печенегами поляки договорились… – князь говорил, внимательно поглядывая на тысяцкого, но тот молчал, лишь серые глаза чуть сузились. Ярослав уже хорошо знал такие серые очи, они скрывают вольные, очень вольные думы. Новгородцев тяжело поставить под свою руку, да и удержать не легче. – Снова дань увеличат, в дружину людей заберут, нас оголив. – Вот это последнее было для тысяцкого всего больнее, потому и говорил Ярослав о дружине в последнюю очередь.

Новгород, как и другие земли Руси, обескровлен, оттого и нападают вон на Ладогу кто ни попадя. Конечно, князю Ярославу удалось замириться с очередным норвежским наследником Олавом Харальдсоном, но норвежец сейчас далеко, чужие земли грабит, а Ладога, вот она. Сойдет лед, кого туда ждать? Разорят Ладогу, плохо и новгородским купцам будет, а город все больше купечеством живет. В нем много ремесленников, что знатные товары делают, но продают-то их все одно – купцы! И хлебушек в новгородских землях плохо родится, приходится покупать у тех же ростовчан. Но чтобы покупать, нужно иметь за что, а значит, снова продавать свои поделки за серебро… Круг замкнут, Новгороду без купцов никак… Новгород и купечество защищать надо, а кем? Своих князь из года в год забирал в Киев, варягов нанимать, как всегда делали, не на что. Вот и ломали головы князь с тысяцким об одном и том же – где взять серебро для дружины? Оно, конечно, у города есть, да только не дадут его новгородцы за просто так, да еще и на рать с Болеславом!

Тысяцкий поднял глаза на князя, смотрел долгим взглядом. Темно-серые встретились со светло-серыми и, казалось, договорились без слов. Но слова все же последовали.

– Мыслю не давать в этом году дани в Киев! – сказал, как в холодную воду с разбегу бросился. Тысяцкий кивнул:

– Верно, княже. Давно пора, защиты от Киева нет, за что дань давать?

Вот и все, решено. Не давать дань – значит отложиться от Киева! Это хорошо понимали все, понимали, что Киев не простит. Но что сделает князь Владимир? Ратью пойдет на непокорный город? Новгород далече за лесами и болотами, силу и сам имеет немалую. Князья своих старших сыновей в Новгород сажали на княжение для того, чтобы те держали его под своей рукой в надежде занять после киевский стол. А у Ярослава такой надежды нет. Так что ни подчиняться Киеву, ни воевать за него Новгороду во главе с князем резона нет. Новгородцы когда-то попросили себе Владимира, потому как были совсем без князя, а сейчас у них есть свой. Сильный, умный, даже хитрый Ярослав. Новгороду нравился такой князь, и город готов поддержать его в отделении от Киева! Беседа закончилась тем, что тысяцкий Ярославу так и сказал:

– Город за тебя, князь! В обиду супротив Киева не дадим! Только, когда в Киеве сядешь, не забудь, как твой отец забыл, про помощь новгородскую.

У Ярослава раскрылся рот от изумления, он говорил только про отказ от дани, а горожане решили, что князь против Киева выступает? Так далеко его мысли не шли, вернее, шли, но совсем тайно, ни с кем не делился. Но возражать Ярослав не стал, сделал вид, что не понял. В это тысяцкий не поверил, с умом Ярослава мало кто может поспорить, потому знал Якун, что все князь понял, а что говорить сразу не хочет, так на то, видно, свои причины.

По первой воде к Олаву Харальдсону и на варяжский Готланд поплыли посланники с приглашением варягов на службу к новгородскому князю. Желающих нашлось много, хотя и знали, что новгородский князь серебра на ветер не бросает, скуповат, но лучше уж скупому князю служить, чем совсем никакому.

* * *

Служанка принесла радостную весть: король Болеслав Храбрый пошел ратью на туровские и червенские земли в отместку за заточение своей дочери! Марина довольно усмехалась, отец, видно, примирился с немецким королем Генрихом и теперь намерен наказать князя Владимира за такое обращение со своей любимицей! Поделом! Где это видано, чтобы княгиню запирали под замком и лишали привычной жизни?! Марина лукавила: она прекрасно знала, что ее любимый отец еще не так поступал со своими родственниками, которые попросту мешали ему. Но это же ее отец…

Шли день за днем, новостей было немного, но они сначала радовали. Король Болеслав славно разорил русские земли, а с юга напали подговоренные им печенеги. Почему-то княгиня не задумывалась, что отец разоряет прежде всего земли, принадлежавшие им со Святополком! Она вообще теперь не думала о себе рядом с мужем, казалось, что Святополк где-то далеко-далеко, в другой жизни, давно ею забытой. Даже служанку иногда изумляло, что хозяйка интересуется чем и кем угодно, только не своим опальным мужем, словно вычеркнула его из своей жизни. Наверное, так и было, освободи сейчас Марину князь Владимир, она уехала бы не в Туров, а к отцу в Гнезно, даже не вспомнив о муже.

Но король Болеслав, вдоволь пограбив окраины Руси, почему-то перессорился с печенегами, избил многих из них и повернул обратно в Польшу! Марина негодовала:

– Как он мог?! Как он мог остановиться, не освободив меня?!

Два дня она не могла есть, осознав, что даже для отца была попросту разменной монетой, которую можно и замуж выдать по расчету, и теперь не освобождать из-под стражи только ради того, чтобы всегда иметь повод снова напасть на Русь, когда будет в силе. Княгиня спала с лица и подурнела, ее глаза уже больше не горели желанием завлечь в свои сети любого приглянувшегося мужчину, понять, что тот пойман, и презрительно бросить, как делала раньше со многими жертвами. Марину больше не интересовали ни синеглазые красавцы, ни даже собственная внешность.

А еще к ней все чаще ходил русский священник. За неимением другого пришлось слушать этого. Княгиня знала, что он настоятель самой богатой церкви Киева – Десятинной, которой князь сам обещал отдавать десятину своих доходов, и твердо держал слово. Анастас Корсунянин грек, но бросить христианку, пусть и Римом крещенную, в беде не мог. Князь Владимир не возражал. Да ему не до снохи, сидит и пусть себе сидит. Так лучше, чем если станет плести заговоры против него и Киева, будучи свободной.

Отец опальной княгини король Болеслав сначала напал на туровские и червенские земли, но скоро его пыл остыл, получив, что хотел, Болеслав дальше двинуться не решился и свою дочь обратно почему-то не требовал. А раз так, то пусть сидит княгиня под замком, вдруг придется ею когда-нибудь торговать? Не может быть, чтобы королю была безразлична судьба своей дочери, потому на Киев он не пойдет, это тоже на руку князю Владимиру. Правда, воевода Волчий Хвост утверждал, что как раз потому и пойдет, но…

Пока же король Болеслав сидел тихо – то ли воевать передумал, то ли силы собирал.

* * *

В Киеве началась весна, с сосулек вовсю закапало, солнышко растопило снежные горы, насыпанные за зиму, потекли звонкие ручьи, по-весеннему загалдели птицы. Весна обещала быть ранней и дружной. Вот-вот пойдет лед по Днепру.

Ледоход ждут, по освободившимся ото льда рекам в Киев прибудут купцы, привезут товары, дань, приплывут новые дружинники… Ждет и князь Владимир. Новгород должен прислать две тысячи гривен серебра, да еще много чего.

Но шли день за днем, а из Новгорода вестей не было. Зато приплывший по первой воде киевский купец, которому пришлось зазимовать со своими ладьями в Новгороде, вдруг попросился к князю. Владимир велел позвать, купец Антипий хорошо знаком. Пусть расскажет о том, как у князя Ярослава дела. Антипий вел себя чуть странно, вроде и хотел что-то сказать, и боялся. Владимир, уже поняв, что вести будут не самые хорошие, повелел:

– Говори как есть!

Антипий протянул что-то на раскрытой ладони. Князь переводил взгляд с его ладони на лицо и обратно, не понимая, в чем дело, наконец сообразил посмотреть ближе. Купец подавал ему монету. Рассмотрев ее у огня, Владимир рассвирепел:

– Да кто ему позволил?!

На монете значилось: «Ярославле серебро». Отсутствие новостей и вот этот серебреник означало только одно – Новгород отложился! Рука князя сжала монету в кулаке, ее края врезались в ладонь до крови. Таким Владимира давно никто не видел.

– Власти захотел?! Против отца пошел?! Готовьте пути и мосты мостите!

С ладони, порезанной новгородским серебряником, капнула кровь, но князь не заметил этого. Он велел спешно вызвать из Ростова Бориса с его дружиной, решив стереть с земли мятежного сына вместе с городом, который ему помогал!

А еще в Киеве вдруг принялись чеканить совсем иные монеты, чем те, которые князь Владимир выпускал до того дня. На них уже не было как раньше княжеского изображения, а только надпись: «Серебро святого Василия». Увидев одну такую впервые, Анастас покачал головой:

– Вспомнил, что Василием крещен…

Потянулись тревожные дни, Владимиру почему-то казалось, что без Бориса он никак не должен выступать в поход, а тому требовалось время, чтобы добраться из Ростова в Киев. Борис, которому отец не удосужился сообщить, для чего зовет, торопился как мог, гадая, что за срочность у князя. Решил, что снова Болеслав или печенеги.

Замер Киев, замер Вышгород, затихла в ожидании чего-то неведомого Русь.

Но спешно выступать на Новгород Борису не пришлось: его дружина и Волчий Хвост с киевской вышли на печенегов. Отдохнувшие от рати и собравшие силы левобережные печенежские князья готовы оторвать свой кусок от терзаемой разладом меж отцом и сыновьями Руси.

Воевода смотрел на князя и думал совсем не о том, что говорил ему Владимир. Нет, не печенегов боится он сейчас, не на них отправляет Бориса и киевскую дружину в Степь. Волчий Хвост все больше понимал, что князь не хочет, очень не хочет воевать с собственным сыном Ярославом! Да и тот, видно, тоже. Прошло немало месяцев, но ни отец, ни сын не сделали ни шагу против друг друга. Если, конечно, не считать, что в Новгороде полно нанятых Ярославом варягов, а в Киев прибыл Борис со своей дружиной. И на степняков князь Владимир посылает ратников попросту для того, чтобы не идти на север!

Владимир, заметив пристальный взгляд своего давнишнего воеводы, ходившего с ним еще на вятичей и ятвягов, рассерженно фыркнул, точно тот и впрямь застал его за тайными мыслями.

– Чего глядишь? Пойдешь с Борисом, он Степи не знает, надо помочь.

Волчий Хвост кивнул:

– Помогу, князь. То верно, лучше печенегов воевать, чем свой же Новгород.

Сказал и осекся, ответный взгляд князя был просто бешеным, губы его дрожали от гнева:

– Думаешь, я твоего Ярослава боюсь?! Раздавлю как муху одним хлопком! – Дернул головой, вскочил, резко зашагал по горнице, несмотря на боль в спине. Но долго не выдержал, снова вернулся на подушки. Вспышка гнева далась князю тяжело, задыхался, губы посинели, лицо покрылось пятнами, выступил холодный пот. Добавил уже чуть тише: – А не иду на Новгород пока только потому, что опасаюсь нападок печенегов, пока дружина там будет. Уже не раз так бывало…

Воевода, подумав: «Сам себе лжешь, князь», вслух возражать не стал, но все же сказал:

– Ярослав за то время силы соберет…

Показалось или из-под бровей князя блеснул синий глаз? Таким взгляд Владимира бывал еще в молодости, когда тот придумывал что-то уж очень хитрое. Волчий Хвост оказался прав, сил у князя Владимира уже было мало, а вот ум его работал по-прежнему.

– Ярослав варягов нанял, чтобы на меня идти или чтобы от меня защититься?

– Мыслю, чтобы защититься, князь, не пойдет он просто так на тебя…

Взгляд Владимира действительно был с хитринкой.

– А я на него не нападаю. Что варягам делать?

Воевода с недоумением пожал плечами:

– Сиднем сидеть пока.

Что, Владимир думает, что варяги, устав ждать, уйдут обратно и тогда идти можно на Новгород? Нет, князь мыслил иначе:

– Что делают варяги, когда им нечем заняться? Вспомни Киев. – Воевода все равно не понимал. – Они начнут хозяйничать в городе! Вот тогда Ярославу придется либо отправить варягов обратно, либо выступить против меня первым.

Волчий Хвост замер, вот это да! Хитрость князя не иссякла, он и сейчас продумал все на много дней вперед. Все думают, что Владимир слаб, Владимир не может ни на что решиться, а он просто выжидает. Ждет, пока закончится терпение у старшего сына, когда его подведут наемники, а Борис с Волчьим Хвостом заодно печенегов погоняют, чтобы не напали в самый тяжелый час. В Новгороде у князя много своих глаз и ушей, если только Ярослав решит все же выступить, сразу сообщат, дружина успеет вернуться из Степи. Воевода кивнул:

– Разумно придумал, князь. Но тогда нам далече в Степь ходить не стоит…

– А кто вас далече гонит? По краю походите, главное, чтобы Ярослав знал, что дружины нет в Киеве.

Волчьему Хвосту очень хотелось спросить, что будет с Ярославом, если отец одержит над ним победу. Владимир, видно, почувствовал невысказанный вопрос, усмехнулся:

– Непокорные сыновья посидят под замком, пока Борис в силу не войдет!

– Борису не очень хочется княжить…

– Знаю! Да только выхода другого нет, некому кроме него, остальные друг другу глотки перегрызут, – тяжелый вздох князя говорил о том, как трудно ему давалось такое решение.

– А может, пусть бы правил себе Ярослав в Новгороде сам по себе. Все же он против Киева не идет…

– И ты туда же?! Как можно Новгородские земли сейчас отделять, когда и Болеслав против, и печенеги снова силу набрали?! Я Русь столько собирал, а теперь она развалится?!

Волчьему Хвосту хотелось возразить, что с Болеславом сам виноват, не посадил бы Святополка с его женой и священником в узилище, не было бы вражды с польским королем. Но, подумав, сам себе признался, что король был готов воевать с Русью всегда, только повода не было. И все равно не видел правоты в расправе со Святополком воевода, не понимал князя, как и многие другие. К чему Бориса на княжение сажать, если видно, что не по нему такое? К чему Ярославу крылья подрезать, пусть бы себе правил Новгородом, присоединил бы к нему еще много земель, тоже неплохо. И Болеслав может добром своему внуку гнезненские земли оставил бы, соединились те с туровскими, снова прибыток… Но князь рассудил по-своему, и не воеводе его поправлять. Волчий Хвост вздохнул, князь немолод уже, недужен вон, да и сам он тоже немало пожил, землю потоптал. Пусть уж другие разбираются…

Знать бы воеводе, как станут разбираться другие и каких бед это будет стоить Руси, может, настойчивей убеждал князя Владимира не ссориться с сыновьями, а дать им волю. Но он промолчал, а Владимир, ожидавший разумных возражений и не услышавший их, вздохнул: значит, верно поступает, хотя и тяжело все происходящее для княжеского сердца, для отцовского сердца. Как бы ни был люб послушный, мягкий Борис, но и о Ярославе сердце болело, и о Святополке тоже…

* * *

У новгородских пристаней полно ладей, которые товар почти не возят, даже шнеки свейские есть. У некоторых ладей носы выгнуты и изукрашены всякими чудищами, с палуб слышен звон мечей. Это варяжские ладьи. Поромонь-двор тоже гудит, варяжская дружина шумная, люди моря не привыкли сдерживать рвущийся из горла голос, хохочут так, что на всю округу разносится.

Купцы уже ворчать начали, лучшие пристани себе варяги взяли, точно хозяева в городе. На торге от них покоя не стало, ладно бы брали товар да торговались по обычаям, а то ведь норовят даром взять или просто так забавы ради цену сбивают. Но хуже всего, что к новгородкам приставать начали. Женщины возмущаются, мол, что же вы, мужчины, с ними сладить не можете?! В городе растет недовольство варяжской дружиной, все чаще слышны голоса, что зря князь столько наемников позвал, ни к чему тут они. Или пусть бы поселил их у себя на дворе, а лучше в Ракоме, чтобы в Новгород не совались. До Ярослава уже доходили такие слова, пока князь лишь зубами скрипел, но поделать ничего не мог. Варяжская дружина вроде сидит зря уже не первый месяц, но отпускать их нельзя, князь Владимир свою дружину собрал, Бориса из Ростова вызвал. Скрипел зубами князь и молчал, раздумывая, как быть.

Новгород уже открыто готовился к рати. День и ночь работали кузнецы, ковалось оружие, кончанские и уличанские старосты скликали людей, распоряжались подготовкой припасов, собирали коней, заботились о конской упряжи… Всем находилась работа, все понимали, что предстоит схватка с киевской дружиной. Только когда это будет? Город готов встать за своего князя.

Кто знает, за какой невидимой чертой заканчивается мир и начинается война? Войну ждали с юга, а началось все в самом Новгороде!

С утра ярко святило солнце и летний день блистал всеми красками. Мальчишки, визжа, скатывались с берега в воду Волхова, не слыша материнских окликов, по мосту деловито спешили люди каждый по своим делам, шумел Торг. Кнут Кривобокий с трудом разлепил глаза, щурясь от солнечного зайчика, упавшего на лицо. Ох и крепки меды у этих новгородцев, даже рослого, сильного варяга с ног валят! Голова не болела, но во всем теле какая-то истома, противившаяся любым движениям. Варяг зевнул и сладко потянулся. Делать нечего уже который день. Нет, даже не день, а месяц. Князь Ярицлейв позвал их себе на службу ради защиты от отца, но тот не нападал, и варяжская дружина маялась в Новгороде. Сбегать по округе пограбить нельзя, сами новгородцы и расправятся, это понимали все. От тоски не спасали даже ежедневные, вернее, вечерние попойки. Утром голова на удивление не болела, русские меды не оставляли похмелья, но слабость в теле была. Это и нравилось и не нравилось варягам одновременно. Слабость была приятной, разливалась непривычной для морских разбойников истомой, но она же лишала силы.

Кнут нехотя поднялся и, почесывая бок, выбрался из большой ложницы, где остались валяться в сонном бреду еще с десяток его собратьев, тех, кто вчера выпил еще больше. Кривобоким его прозвали зря, прозвище появилось тогда, когда он полгода ходил действительно перегнувшись на один бок из-за тяжелой раны. Но рану затянуло, Кнут выровнялся, а прозвище осталось, и никак от него не избавиться. Молодые варяги, пришедшие в дружину уже после, недоумевали: с чего бы такое? Кнут досадовал: не станешь же объяснять каждому про рану и бок! На дворе его внимание привлекла крупная, под стать ему самому дворовая девка-холопка, несшая бадью с каким-то пойлом. Неожиданно взыграло ретивое, захотелось прижать девку в темном углу, а лучше на сеновале и… Понимая, что это не дело, Кнут отвел глаза, но желание не проходило.

Девка давно ушла, с трудом таща свою ношу, а варяг принялся раздумывать где бы раздобыть послушную холопку, а еще лучше не челядинку, пахнувшую навозом или попросту потом, а томную черноволосую и черноглазую красавицу, каких в избытке доставляли купцы в накрученных на головах тряпках в любой торговый город. Любой, но только не Новгород! На Руси это не принято! А ведь тонкие станом гибкие красавицы со смуглой кожей умели так искусно раззадорить мужчину, а потом принести ему наслаждение!.. Кнут даже зубами заскрипел от такой мысли. Руки потянулись немедленно кого-то облапить, но на Поромонь-дворе женщин мало, все они довольно стары. Появилась мысль сходить развеяться на Торг – может, там удастся все же заполучить красавицу у какого-нибудь арабского купца?

Наскоро перекусив, Кнут засобирался уходить, с ним увязались еще трое, которым скучно сидеть сиднем и, конечно, тоже хотелось найти себе женщин. Остальные уже стали приходить в себя после вчерашней попойки и медленно выползали во двор. Уходя, Кнут огляделся и фыркнул: толку-то что проснулись, тут же улеглись досыпать на солнышке! Раскатистый хохот варяга испугал нескольких ворон, усевшихся полюбопытствовать что происходит на Поромонь-дворе.

Торг шумел как всегда. Варяги не пошли в ряды, где торговали кожами с их кислым запахом, не стали осматривать изделия кузнецов и бондарей, их не интересовали большие кади с зерном или сарацинским пшеном, конская упряжь и даже оружие! Они искали арабских купцов.

Ряд, где торговали всякими порошками и украшениями мужички в чалмах и цветастых халатах, нашелся не сразу. Конечно, он был подальше от кожемяк и конников с их пронзительными запахами, возле златокузнецов. Варягов никогда не пугал запах, даже вонь, но они понимали, что тонко пахнущие дурманящие или горчившие порошки не станут продавать подле кислой вони от кож или конского навоза.

Кнут подошел к купцу в цветастом халате, сидевшему перед несколькими горками снадобий, и только нагнулся ближе, чтобы задать интересующий вопрос, как невесть откуда вынырнувший мальчишка вдруг с силой дунул на одну из горок, и она разлетелась прямо в лица варягу и купцу! От неожиданности и возмущения оба вдохнули вместо того, чтобы задержать дыхание. Пока они чихали и кашляли, потому как разлетелась горка жгучего перца, мальчишка сумел удрать. Вокруг от души хохотали новгородцы, не потому что были против варяга или купца, а просто от нелепости случившегося.

Кнут так злился, что даже не смог разглядеть пройдоху. Настроение было испорчено. Прочихавшись, он решил уйти совсем, но тут на беду рука сама потянулась к полненькой женской фигуре, оказавшейся рядом. Варяг с удовольствием облапил ее зад, мало задумываясь, к чему такое приведет. Молодка взвизгнула и отскочила. Все бы обошлось, но рядом оказался ее муж. Новгородец не из слабых, он наскочил на Кнута, как петух на незваного гостя:

– Пошто бабу обидел?!

Варяг даже чуть смутился, может, впервые в жизни:

– Да не тронул я ее!

Но ущипнул, видно, сильно, женщина стояла, поневоле держась за то, на чем сидят, с глазами, полными слез и от боли, и от унижения. Муж то ли сильно любил свою жену, то просто посчитал себя слишком оскорбленным, продолжал наседать на Кнута:

– Пошто вы, варяги, наших баб завсегда обижаете?! Вы для того князем званы, чтобы безобразничать?!

Трое варягов вмиг оказались в плотном кольце горожан. Та самая молодка уже отступила в сторону, а новгородцы все ярились Припомнить варягам было что: они действительно безобразничали в городе, хватали попадающихся под руку женщин и частенько не только лапали, но и насиловали. Холопки жаловаться не рисковали, заступиться некому, а вот новгородки давали отпор и грозились рассказать мужьям. Рассказывали, может, и не все, потому как стыдно, но уже многие горожане знали о варягах-насильниках. Только Кнут никогда этим не занимался, умел если и облапить, то только холопку и чаще с ее согласия.

Толпа, прижавшая варягов к одному из лотков, все наседала с криками:

– На новгородское серебро живете и нас же обижаете?!

– Пошто жен наших позорите?

– Пошто рукам волю даете, проклятые?!

Кнут с изумлением заметил, что большинство из наступавших на него сами бабы, их руки тянулись к его бороде – вырвать, к его глазам – выцарапать. Варяг все же сумел вырваться, оставив клок своей одежды в руках у разъяренной толпы. Трое его товарищей пострадали от женских рук гораздо сильнее, были нещадно биты, раздеты и вернулись на двор уже ввечеру без портов. Но никто не рискнул посмеяться над бедолагами, все понимали, что и сами могли бы вот так оказаться в окружении взбунтовавшихся женщин.

А над Новгородом гудело било, созывая горожан на площадь Торга. Купцы спешно собирали товары, они лучше других понимали, что дело может, кончиться плохо. Будь князь Ярослав в городе, может, и смог бы разрешить спор между горожанами и варяжской дружиной, но он, как всегда, жил в Ракоме. Туда даже звук вечевого колокола не долетал.

На вече стоял крик:

– Пошто варяги нас обижают?!

– …насильничают над нашими женами?!

– …прохода не дают молодкам?!

– Доколе мы будем терпеть такое насилие?!

Кто крикнул: «Бей варягов!» – неизвестно, только вся толпа, вооружившись кто чем мог, кто кольями из соседнего тына, кто оглоблей, кто попросту камнями, а кто и звонким мечом, бросилась к Поромонь-двору. Варяжская дружина, понимавшая, что может быть свара, однако никак не ожидала, что новгородцы нападут этой же ночью. Вернее, был вечер, когда сами дружинники сидели за ужином. Доесть не пришлось, расправа обозленных новгородцев оказалась крутой, перебили не одну сотню варягов! Остальные спасались, перелезая через тын двора и прыгая в Волхов, в надежде добраться до другого берега и скрыться во владычьих покоях. Все же епископ не должен допустить избиения варяжской дружины!

К утру на Поромонь-дворе оставались только перебитые варяги да разбросанный повсюду скарб. Конечно, немало нашлось тех, кто поспешил воспользоваться суматохой и пограбить двор, но все же новгородцы больше мстили за свою поруганную честь. К князю уже ускакал гонец с сообщением о ночной резне. Беспокойным выдался конец июля в Новгороде…

Никто не знал, что в Киеве и того хуже…

* * *

Князь, исхудавший от болезни и враз постаревший, устало следил глазами за прислуживающей холопкой. Он всегда выбирал себе красивых девок, вот и эта – кровь с молоком, грудь рвется из рубахи – подхватила одежду, которую надо почистить, и вышла, покачивая крутыми бедрами, не замечая пристального взгляда Владимира. Князь вздохнул – не будь болен, не дал бы вот так удалиться, и сам себя одернул – грешно же!

Его так и не стали звать христианским именем Василий, остался для русичей Владимиром, даже византийцы привыкли.

Князь принял новую веру вместе с новой женой, точно сразу прозрел и глазами и душой. Он поверил в то, что сможет замолить все свои грехи, и стало намного легче.

Но тогда Владимир начал еще одно дело. Идя с дружиной к Корсуни, он поневоле проехал несколько сожженных дотла весей на границе со Степью. Именно эта дорога помогла увидеть, как беззащитна Русь от набежников. Кто только ни воевал ее: гунны едва не уничтожили, хазары столько лет дань и скорой и людьми брали, теперь вот печенеги, за ними придут другие. Как заслониться, если от веси до веси далеко? Уходят люди дальше в леса, бросая дедовы земли, только чтобы в полон не идти. Тогда с печенегами стоял мир, но и без большой рати мелких набегов каждый год хватало. Каждый набег – это смерть многих людей, сожженные веси, разоренные поля… Владимир вздыхал: мало крепких градов по границе со Степью, до самого Киева и Чернигова их вообще нет. Там же пришло решение – ставить новые грады, чтоб защитить землю русскую от набегов. Добрыня на такие речи только усмехался: грады-то ставить можно, только кто в них жить станет, да и защищать тоже? Как бы не получилось, что те пустые грады печенегам против русичей и достанутся. Где людей наберешь? Полян скоро совсем не останется. Князь обвел взглядом свою дружину, и то верно, полян столько в полон увели, что скоро земля пустой стоять будет. И вдруг понял – не одни поляне да северяне заслон для Руси держать должны! Надо всех звать от древлян до вятичей, от уличей до ильменцев! Вся Русь должна от Степи городиться.

Все казалось ясным и верным, но неожиданный отпор получил снова от волхвов. Те не хотели, чтобы из родов уходили молодые и сильные, чтобы рушились родовые устои, смешивались меж собой племена. Слово волхва для соплеменников закон. Добрыня дал совет, последовать которому было и легко и тяжело одновременно – крестить русичей! Христианский бог для всех будет един, и волхвы над людьми не властны.

Первыми крестились кияне, плач стоял в городе великий, но княжьей воле подчинились. А дальше покатилось уже помимо его воли.

Но главным делом для себя Владимир все же считал именно грады, которые начал ставить по границе со Степью.

С той поры Русь, точно взнузданный конь, храпит и брыкается, но волю хозяина выполняет. Одно плохо – как и вольный конь, готова в любой момент сбросить седока со своей спины. Князь понимает, что его сила в дружине, потому все лучшее отдает ей, пиры устраивает широкие, песни просит слагать складные, чтобы верили все русичи, что лучше княжьей дружины на свете нет, что в ней богатыри-спасители. Это задумка Добрыни, тот разумно советовал, славяне и впрямь уверены, что княжье слово самое нужное, что ему служат лучшие люди. Потому и идут в дружину и в новые грады жить.

А покоя на Руси как не было, так и нет. У братьев Ярополка и Олега уж и кости, небось, сгнили. Только теперь меж собой воюют его, Владимира, сыновья. Иногда князю казалось, что это он подал дурной пример, погубив Ярополка. Но в гибели Олега-то не виновен! И сам себя спрашивал: а Рогволода? Его жены и сыновей? В гибели многих и многих русичей не княжеской крови? Княгиня Ольга сожгла Коростень и всю оставшуюся жизнь этим мучилась. А перед Владимиром, стоило закрыть глаза, вставал Ярополк с огромными от предсмертного ужаса глазами. И жаркие языки пламени над Новгородом, хотя сам и не видел, как его жгли Добрыня с Путятой. Новгородцы ничем не провинились перед князем. Кроме одного – не желали принимать новую веру, стояли за свою, дедову. Да разве они одни? Сколько еще градов и весей, сколько людей погорело, было уничтожено, не послушавшись! Иногда Владимир сомневался в разумности такого крещения. Но Новгород жалел особо, ведь этот город его спас, позвав к себе княжить. А теперь поддерживает князя Ярослава! Это нелюбый сын от непокорной княгини Рогнеды. Надо было послушаться воеводу Волчьего Хвоста и оставить его в Ростове, а не отправлять с глаз подальше в Новгород! Эх, нет с ним Добрыни, тот умел даже поражение повернуть в свою пользу!

Князь Владимир устал: хотя русичи его и любят, но в любую минуту готовы припомнить все грехи, которые совершил. Анна всегда твердила мужу, что бог простит, если понял, в чем виноват, если душой изменился… Он все понимал, но меняться… Вокруг полно предателей, готовых продать своего любимого князя, никому нельзя верить, даже собственным сыновьям! Когда-то он спросил Добрыню, не боится ли тот возмездия за Новгород? Уй даже вздрогнул и почти отшатнулся. Он ничего не ответил, но и без слов было понятно, что боится. Сейчас Владимир боялся кары за все. Там, на Страшном суде, что перевесит – души, спасенные от печенежских мечей и арканов или все же загубленные по его воле? Только кто из князей не губил русичей? Никто не избежал этой доли, все водили в невозвратные походы, все карали, все казнили. Так что нечего князю Владимиру бояться Суда, не для себя старался – для Руси. Встали новые храмы, новые грады, с Русью считаются более чем при прежних князьях. Тогда почему же ноет и ноет сердце при одном воспоминании о братьях, об опустевших из-за нежелания принять новую веру весях, о полыхавшем таком родном Новгороде?

А еще страх, который появился, когда князь увидел, как приветствуют кияне Святополка, и больше не отпускал. Святополка родила жена брата Ярополка, которую Владимир взял за себя, придя в Киев. Гречанка была уж тяжела сыном, вот и получилось, что родился тот вроде как от двух отцов. Но сам Владимир в душе никогда не признавал его своим. И наследником не признавал. Не любил, почти ненавидел, а как узрел, что кияне ему благоволят, так и совсем голову потерял – упрятал сына-пасынка вместе с семьей под надежные замки, клялся, что до самой своей смерти не выпустит. За что – и сам сказать не смог, только мнилось, что погубит его Святополк, как когда-то он сам погубил Ярополка. Не было рядом ни советчика Добрыни, ни разумной жены Анны, что нашла бы слова, чтобы усовестить князя и заставить отпустить сына-пасынка с миром.

Ненависть, ненависть, ненависть… О том ли мечталось, когда сел князем в Киеве? Хотелось править разумно, справедливо, а сейчас даже собственных сыновей боится. «Зло порождает зло». Это говорила она, его последняя любовь, княгиня Анна. Зла в его жизни было много. А добра? И его немало.

Князь вспомнил разоренные печенегами веси, которые не могли защитить киевские дружины, потому как были далеко. Степняки всегда нападали быстро и также быстро уходили. Не упредишь и не догонишь, если нет надежного заслона. Первое время княжения Владимир жил со Степью миром. Только что это был за мир? Вечно в страхе набегов, вечно наготове. Стали пустеть те места, что ближе к Степи находились, скоро в них совсем русичей не осталось бы. Князь смог поставить заслон и воевать с проклятыми тоже смог. Но со Степью сколько ни воюй, не справишься, им точно числа нет, наползают, как волна на берег в непогоду. У печенегов сорок родов, каждый сам себе хозяин, с одним договоришься – другой несется с гиканьем на твои владения, этого одолеешь – третий объявится… Печенеги и сейчас в покое не оставляют, но до Киева им уже дойти тяжело, стоят на пути сильные грады, поставленные волей его, князя Владимира.

Сердце князя чуть успокоилось, за этот заслон ему многое из прегрешений простится. Владимир неожиданно для себя вздохнул – знать бы что?

В переходах терема раздался шум. Нехороший, тревожный шум, словно кто-то торопился к нему, преодолевая заслоны гридей, послышался даже звон мечей. Пламя светильника колыхнулось. Князь поднялся на своем ложе, тревожно прислушиваясь. Дверь рывком распахнулась, на лицах стоявших на пороге людей была жестокая решимость. Почему-то появилась мысль: «Ну вот и все! Не успел додумать…»

И было больше всего жалко именно это – что не успел додумать что-то очень важное про свою жизнь…

* * *

Князь Владимир умер, и с его смертью на Руси началась эпоха раздела земель, как он и боялся. Их удастся собрать под своей рукой Ярославу, но с его смертью процесс продолжится. Снова Русь соберут последние Рюриковичи – очень сильный князь Иван III, его сын Василий III и внук Иван IV, которого мы больше знаем как Грозного.

Когда через несколько столетий потомки вскрыли могилу Святого Владимира, то ужаснулись – останки князя оказались буквально разодранными в клочья!.. Рота руками киевских предателей казнила-таки Владимира за порушенную давнюю клятву.

А православная Церковь причислила его к лику святых за КРЕЩЕНИЕ РУСИ.

Content

Виктор Поротников, Наталья Павлищева
Святослав Великий и Владимир Красно Солнышко. Языческие боги против Крещения

Виктор Поротников Князь Святослав. «Иду на вы!»

Часть первая

Глава 1 Посол из Царьграда

Глава 2 Вышгород

Глава 3 Буртасы

Глава 4 Осада булгара

Глава 5 «Иду на вы!»

Глава 6 Свет алых облаков

Глава 7 Сокровища кагана

Глава 8 Сфандра

Глава 9 Битва при Кайтахе

Глава 10 Хитрость Святослава

Глава 11 Битва под Семендером

Глава 12 Послы князя Мешко

Часть вторая

Глава 1 Последняя битва арсиев

Глава 2 Куря

Глава 3 Смерть аланской царевны

Глава 4 Владислав, сын Гробоя

Глава 5 Двое в лесу

Глава 6 Тмутаракань

Глава 7 Саркел

Глава 8 Месть хана Илдея

Глава 9 Верхуслава

Глава 10 Битва у Девичьей Горы

Глава 11 Золото василевса

Часть третья

Глава 1 Помыслы и умыслы

Глава 2 Ханская дочь

Глава 3 Георгий Сурсовул

Глава 4 Переяславец

Глава 5 Никифор Фока

Глава 6 Битва при Каневе

Глава 7 Осада

Глава 8 Битва при Микулине броде

Глава 9 Иоанн Цимисхий

Глава 10 Болгарские невесты

Глава 11 Замысел Калокира

Глава 12 Послания Цимисхия

Глава 13 Битва при Адрианополе

Глава 14 Битва при Аркадиополе

Часть четвертая

Глава 1 Битва при Динии

Глава 2 Слухи из Царьграда

Глава 3 Кейла

Глава 4 Харальд

Глава 5 Доростол

Глава 6 Ночная вылазка

Глава 7 Гибель Сфенкела

Глава 8 Погребальные костры

Глава 9 Камни с небес

Глава 10 Милость Стрибога

Глава 11 Регнвальд

Глава 12 «Мертвые срама не имут…»

Глава 13 Мирный договор

Эпилог

Наталья Павлищева Владимир Красно Солнышко. Огнем и мечом

Часть первая Рогнеда

Часть вторая Сыновья