Мизиа Серт

Пожирательница гениев

Предисловие

Урожденная Мария София Ольга Зинаида Годебска, мадам Натансон, мадам Эдвардс, мадам Серт, Мися, как называли ее на русский лад в кругах дягилевской антрепризы, и, наконец, просто Мизиа для всего художественного и светского Парижа.

Смешение кровей: польской, бельгийской, еврейской. Родилась в 1872 году в Санкт-Петербурге. Детство и юность провела в Бельгии, а потом переехала в Париж — уже навсегда. Родной язык — и единственный — французский, которому твердое и слегка раскатистое «р», как находили ее друзья-французы, придавало особый «славянский» шарм. Ее портреты, написанные Ренуаром, Тулуз-Лотреком, Боннаром, Вюйаром, Валлоттоном[1], можно увидеть в музеях разных концов света — в Лувре и Метрополитен в Нью-Йорке, в Норфолке, штат Виргиния, и в Лионе, в Лондоне и Тель-Авиве, в парижском Музее современного искусства и в Хьюстоне, Берне, Брюсселе, Дрездене, Цюрихе, не говоря уже о том, что они хранятся во многих известных частных коллекциях и экспонируются на различных выставках. Ей посвятили свои сочинения Стравинский, Равель и Пуленк[2], Малларме и Верлен[3] писали ей стихи. Она была другом Дягилева[4] и Пикассо. Стала прообразом героини романа Кокто[5] «Самозванец Тома» и двух персонажей «В поисках утраченного времени» Пруста[6]. О ней писали в своих дневниках Поль Клодель[7] и Андре Жид[8].

На склоне лет, уже почти совсем потеряв зрение, Мизиа продиктовала воспоминания, в которых рассказала историю своей жизни, достойную пера романиста начала XX века. Рассказала, казалось бы, с подкупающей искренностью. На самом деле в ее книге (она назвала ее «Мизиа») о некоторых, причем важных событиях сказано расплывчато, какие-то эпизоды романтизированы, о чем-то она умалчивает, где-то говорит полуправду, а изредка и вовсе неправду. Не случайно хорошо знавшие Мизию люди, прочтя ее мемуары, улыбались и говорили, что в них есть все, кроме настоящей Мизии.

Ей хочется предстать перед читателем наивной, беспомощной, незащищенной «маленькой девочкой», как она не раз себя называет. Пусть избалованной, пусть этакой enfant terrible[9], посмевшей прервать пение самого великого Карузо, но при этом чистой и самоотверженной.

И все же она не удержалась и процитировала дифирамбическую статью Кокто, где он называет ее «молодой тигрицей с нежным и жестоким личиком кошечки». Этой Мизии, которая, можно сказать с уверенностью, нравилась ей самой и о которой Поль Моран[10] писал: «Пожирательница гениев, влюбленных в нее… Мизиа — капризная, коварная, объединяющая своих друзей, чтобы «иметь возможность поссорить их потом», как уверял Пруст. Гениальная в вероломстве, утонченная в жестокости, Мизиа, о которой Филипп Бертело[11] сказал, что ей не следует доверять то, что любишь… Мизиа, чьи пронизывающие насквозь глаза еще смеялись, когда рот уже кривился в недобрую гримасу», — этой Мизии в ее книге не существует.

Какой же она была на самом деле, чем привлекала таких разных и незаурядных людей? Какой возникает она в рассказах и письмах многих своих современников?

Все они в один голос утверждают, что она была красива. Красива вполне в духе бель-эпок[12]: с величавой осанкой, высокой грудью, широкими бедрами и тонкой талией. С массой светло-каштановых волос, коротким, слегка вздернутым носиком, миндалевидными глазами, прекрасным цветом лица. Быстрая, решительная походка, вызывающая смесь смелости и наивности, с какими Мизиа держала себя, она — обольстительница по природе — приковывала внимание всюду, где бы ни появлялась, как уверяет Жан Ренуар[13].

Пышущая здоровьем, полная жизни и любопытства к ней, с характером пылким и переменчивым, то нежная, то колкая и язвительная, остроумная, не боявшаяся грубых слов, которые в ее устах теряли вульгарность и становились пикантными. Ей доставляло удовольствие быть оригинальной, удивлять и не удивляться, а может быть, делать вид, что ее ничем удивить нельзя.

Не только внешне, но и по своему психологическому складу, по отношению к жизни Мизиа принадлежала к бель-эпок, с ее знаменитыми кокотками, кричащей роскошью, модой на пышные формы, вычурные туалеты и шляпы с перьями. Не случайно в старости с такой ностальгией вспоминает она это время.

От отца[14] Мизиа унаследовала художественный вкус, любовь к роскоши и не очень твердые моральные нормы. От родных со стороны матери[15] — поразительные музыкальные способности, а от бабушки вдобавок расточительность и стремление помогать людям, которых находила талантливыми.

Карьере профессиональной пианистки, которую ей пророчил сам Форе[16], она предпочла жизнь праздную, но насыщенную впечатлениями. А для Мизии было непреложно: чтобы вести такую жизнь, рядом должен быть мужчина, который даст ей деньги и общественное положение.

Таким мужчиной сначала стал ее первый муж, Таде Натансон, журналист и критик. Он был старше Мизии на четыре года. Высокий, крепкий, живой гурман, друзья прозвали его «Великолепный». В нем причудливо соединялись утонченный эстет с неутомимым дельцом, проницательный ум с пылким воображением, одерживающим верх над рассудком. Как и Мизиа, он тянулся к новаторам, как и она, почти безошибочно распознавал талант в еще не признанных поэтах и художниках. Издатель популярного в то время «Ревю Бланш», он дал жене возможность осуществить то, к чему, по свидетельству беспристрастных современников, она была склонна по натуре: устанавливать законы, помогать тем, кого признавала, и отвергать тех, кого находила «скучными». С Таде она познала власть, научилась пользоваться ею ловко и искусно. Окруженная влюбленными, преданными друзьями, которых придирчиво выбирала, Мизиа стала в центре того, что Пруст называл «кланом» или «кружком избранных».

А быть в центре и играть главную роль Мизии необходимо как воздух. Это ее почти физическая потребность. Она играет, принимая позы то мадам Рекамье[17] у себя в салоне, то романтической мечтательницы в своем экипаже. Играет, даже оставшись наедине с собой, придавая себе вид мученицы, когда все в жизни ей улыбалось.

Жизнь для Мизии — захватывающее приключение. Таким «увлекательным приключением» называет она и экспедиции в санитарных машинах на фронт, в которых она играла главную, не лишенную героизма роль в начале Первой мировой войны. Таким приключением была для нее и февральская революция в России. Поль Моран в апреле 1917 года пишет в дневнике о том, что она представлялась Мизии «грандиозным балетом», в результате которого ее друзьям — а следовательно, и ей — Баксту, Бенуа, князю Владимиру Аргутинскому-Долгорукову[18] — будут отведены первые роли.

Благодаря браку с газетным магнатом миллионером Альфредом Эдвардсом Мизиа начинает играть на сцене общественной жизни гораздо более важную роль, чем когда была женой Натансона.

Теперь у Мизии было все, что только она могла пожелать: деньги без счета, драгоценности, шиншилла и соболя, роскошная яхта, собственная ложа в Опера. Ее салон посещали политические деятели, владельцы влиятельных газет и журналов, такие знаменитости, как Карузо и Режан[19].

С Эдвардсом, деспотичным, жестоким, вульгарным, у Мизии не было ничего общего. Он не привлекал ее ни как человек, ни как мужчина. Со свойственной ей склонностью к эпатажу она любила говорить, что, занимаясь с ним любовью, мысленно составляла меню к завтрашнему обеду. В истории с Эдвардсом она отличалась от актрисы Женевьев Лантельм, к которой он ушел от нее и о которой она пишет с таким презрением, разве лишь тем, что та была цинична, не ханжила и не скрывала, что продает себя.

Неловко читать, когда Мизиа уверяет, что была «слишком привязана к Эдвардсу, чтобы выйти замуж за другого, пока он был жив». Весь Париж знал о ее связи с художником Хосе-Мариа Сертом[20] — единственным мужчиной, кого она действительно любила, — связи, которую они не скрывали и которая к моменту смерти Эдвардса в 1914 году длилась целых шесть лет.

Дело заключалось, конечно, в значительной ренте, выплачиваемой ей Эдвардсом после того, как тот женился на Лантельм, и которую они с ее будущим третьим мужем, Сертом, в ту пору еще только начинающим свое восхождение к известности, боялись потерять.

Деньги много значили для Мизии. И не только потому, что давали возможность жить в роскоши и путешествовать с расточительным Сертом, но и потому, что позволял ей щедро помогать людям, которых ценила и любила за их талант, и прежде всего Сергею Дягилеву.

В биографии Мизии 1910-е и первая половина 20-х годов были звездным временем. Жизнь ее полна до краев — любимый человек, деньги Эдвардса, дружба с Дягилевым.

У нее с Дягилевым было много общего: ровесники, оба родились в России, оба страстно любили музыку, у обоих было тонкое художественное чутье, инстинктивное стремление к новому в искусстве. Мизию, как и Дягилева, отличали презрение к условностям, надменность и равнодушие к тем, кто их не интересовал, пылкость чувств и щедрость по отношению к людям, которых они любили, безудержность в симпатиях и антипатиях. Им обоим были свойственны непостоянство и крайности, склонность к интригам и властолюбие. Дягилева привлекали в Мизии живость, легкая, чисто французская фривольность, остроумие. Но главное: подозрительный по натуре, Дягилев верил в искреннее и бескорыстное отношение к нему и безусловно доверял ее музыкальному вкусу.

«Русский балет» Дягилева, музой которого назвал Мизию Александр Бенуа, многим был обязан ее щедрости и страстной заинтересованности в его успехе. Тот же Бенуа вспоминает, что ложа Мизии служила «сборищем перворазрядных amis des Russes»[21] и что «при каждом новом эффекте вся ложа в один голос ахала».

Она быстро освоилась в атмосфере дягилевской антрепризы, которую авторы фундаментальной биографии Мизии, американские пианисты Артур Голд и Роберт Фицдейл, остроумно сравнивали с восточным двором — со всеми его интригами, изгнаниями, фаворитами и рабами, — где все подчинялось воле и капризам ее владыки деспота Дягилева. Мизиа стала своего рода принцем-консортом, Хозяйкой, как ее называли. Двадцатые годы — апогей ее власти. Все прослушивания и просмотры происходили в ее присутствии. От ее мнения часто многое зависело в решениях, которые принимал Дягилев. Ее уважали, любили, боялись, перед ней заискивали. Она стала посредником в отношениях Дягилева с композиторами, художниками, танцовщиками. Проявляя чудеса дипломатичности, изворотливости, ловкости в искусстве маневрировать, она умела успокоить, примирить, уладить конфликты[22]. Действуя всегда в интересах Дягилева[23], иногда не чуралась хитрости и, по-видимому, даже двуличия. Жан Кокто и Эрик Сати[24], случалось, называли ее «тетушкой Труфальдино» и «теткой Брут»[25].

Благодаря Дягилеву Мизиа была принята в свете, к чему она и Серт весьма стремились, хотя она отрицает это в своей книге. Характерно, что все четыре женщины, которым Мизиа посвящает специальную главу, принадлежали к высшему свету, и познакомилась она с ними благодаря Дягилеву.

Была еще одна женщина, с которой Мизию связывала более чем тридцатилетняя, до самой смерти, тесная дружба. Она много раз упоминает ее в мемуарах как свою «любимую, самую близкую подругу», ни разу не назвав ее имени. Но вина за это лежит не на Мизии.

Подругой этой была Коко Шанель, та, кого называют Великая Мадемуазель. До опубликования книги Мизии в ней была глава, специально посвященная Шанель. Но Коко, никому не позволявшая писать о себе, настояла, чтобы Мизиа не печатала ее[26].

Сравнение этих двух женщин помогает лучше понять характер Мизии Серт.

Хотя Шанель была всего на одиннадцать лет моложе Мизии, по своему отношению к жизни и психологическому складу они принадлежали к разным эпохам. Не случайно Мизиа мечтала: «Если бы я родилась на двадцать лет раньше…», а Коко не раз повторяла: «Я хотела бы родиться на двадцать лет позднее».

Одна из них до конца жизни оставалась женщиной, рожденной и сформированной бель-эпок. Другая ненавидела это время и старалась навсегда зачеркнуть его в своей биографии.

Обе стремились к независимости и понимали, что обрести ее могут только с помощью денег. Но для Мизии — это независимость от ненавистной мачехи, а деньги — это деньги, которые ей давали ее мужчины. Для Шанель — абсолютная свобода и независимость от всего на свете, и прежде всего от мужчин, даже тех, которых любила. А деньги — заработанные собственным трудом и талантом.

Мизиа по своей природе содержанка, содержанка мужа, содержанка любовника.

Коко сделала все, чтобы не быть ею.

Для Мизии жизнь — игра и приключение, для Шанель — постоянное сражение.

Что же общего было у этих двух, таких разных женщин?[27]

Обе были нонконформистками. Правда, нонконформизм у Мизии не лишен некоторого эпатажа, у Шанель он — непроизвольный и органичный.

Обе были умны, трезвы, беспощадны. С той только, пожалуй, разницей, что в отличие от подруги Коко не щадила и саму себя.

Обе, хоть и по-разному, помогали людям, которых ценили как больших творцов.

Обе эти женщины, и Мизиа, и Шанель, каждая по-своему, отметили свою эпоху.

Марсель Пруст говорил о Мизии Серт как о «памятнике Истории». Она прожила почти 80 лет. Была не только свидетельницей, но в той или иной степени и участницей выдающихся событий в истории Франции первой половины XX века, не говоря уже о двух мировых войнах. Дело Дрейфуса, процесс анархистов, растущее увлечение социалистическими и, наконец, коммунистическими идеями в среде французской интеллигенции. Признание импрессионизма, становление группы «Наби»[28], возникновение кубизма и «Шестерки»[29], эпопея Дягилевского балета. Обо всем этом, о Малларме, Ибсене, Ренуаре, Тулуз-Лотреке, Дягилеве, Стравинском, Баксте, Пикассо, Дебюсси[30] и о других незаурядных людях, с которыми она встречалась и многие из которых были ее друзьями, Мизиа рассказывает в своих мемуарах, подчас открывая в них неожиданные черты.

Ее книгу «Мизиа», вышедшую в свет в издательстве «Галлимар» в 1952 году и давно ставшую библиографической редкостью, также можно назвать своеобразным «памятником Истории».

Н. Тодрия

Глава первая

Смерть матери в Санкт-Петербурге — Дед — Бабушка и ее дом в Алле — Первая мачеха — Попытка бегства — Ференц Лист — Александр Дюма-сын

Софи Годебска взяла письмо. При виде русской марки нежность осветила ее лицо. Уже больше шести месяцев назад ее муж уехал в Санкт-Петербург, почти на следующий день, как она узнала, что снова беременна. Софи чувствовала себя так далеко от него, такой одинокой в этом огромном доме, в толпе друзей и музыкантов, постоянно живших у ее матери!..

Звуки музыки проникли в комнату, когда слуга открыл дверь. Молодая женщина попросила его плотно закрыть ее за собой. Ей хотелось остаться одной.

Едва она пробежала несколько строк, как смертельная бледность покрыла ее лицо. В письме, написанном грубым почерком на дешевой бумаге, ей сообщали, что Сиприен Годебски в Царском Селе, куда его пригласила княгиня Юсупова, чтобы он занялся убранством ее дворца, живет с молодой сестрой ее матери, которая ждет от него ребенка. Письмо, разумеется, анонимное.

В одно мгновение Софи приняла решение. В тот же вечер, поцеловав двух своих маленьких сыновей, на восьмом месяце беременности она тронулась в путь, чтобы проделать три тысячи километров, отделявших ее от человека, которого обожала.

Один бог знает, каким чудом ледяной русской зимой добралась Софи Годебска до цели своего путешествия!

Поднялась по ступенькам уединенного, занесенного снегом дома, прислонилась к косяку двери, чтобы перевести дух и позвонить. Знакомый смех донесся до нее… Рука Софи опустилась. После нечеловеческих усилий, справиться с которыми ей помогла любовь, безмерная усталость, страшный упадок духа овладели ею. С глазами, полными слез, она спустилась по ступенькам и добралась до гостиницы.

Оттуда написала брату о своем несчастье, которое так велико, что ей остается только умереть…

На другой день Годебски, уведомленный о том, где находится его жена, приехал как раз вовремя, чтобы принять последний вздох Софи. Она успела дать мне жизнь. Драма моего рождения должна была наложить глубокий отпечаток на всю мою судьбу.

Отец отвез меня к своей любовнице, моей двоюродной бабушке, которая кормила меня грудью вместе с ребенком, родившимся от него. Похоронив жену в Санкт-Петербурге, он увез меня в Алль, в дом, который так трагически покинула моя мать.

Этот дом в окрестностях Брюсселя был первым и лучшим воспоминанием моего детства. Очень большая вилла в итальянском стиле, построенная по указаниям моего деда, который благодаря своему исключительному таланту концертирующего виолончелиста имел достаточно значительное состояние. Скромного происхождения, Франсуа Серве в эпоху, когда короли и придворные принимали музыкантов и покровительствовали им, когда знатные дамы не боялись делать им роскошные подарки (я помню тяжелый золотой венок, на каждом листе которого были выгравированы имена почитательниц деда), был удостоен теперь памятника в родном городе[31]. Во время турне по России он встретил девушку, принадлежавшую к высокой аристократии, женился на ней и увез в Бельгию.

Бабушка так больше никогда и не побывала на родине. Но сохранила доставшееся по наследству редкое русское гостеприимство. Маленькая, необычайно красивая, вся увешанная драгоценностями, в своем огромном салоне с множеством картин — на одной из них св. Цецилия, на другой царь Давид[32], — она была окружена настоящим двором из друзей и особенно музыкантов, живших у нее месяцами.

Я застала ее старой, похожей на папу Льва III. Бабушка причащалась каждое утро. Ее неразлучной подругой была бельгийская королева[33].

В большом доме, как в старые времена, заполненном музыкантами, музыка доносилась отовсюду. Кроме двух больших концертных пианино в зале для приемов было еще шесть или семь в других комнатах. И они никогда не умолкали.

Мои детские уши были так переполнены музыкой, что даже не помню, когда я научилась распознавать ноты. Во всяком случае, много раньше, чем буквы.

С культом музыки у бабушки соседствовал культ еды. Гурманство превратилось у нее в страсть. Она была счастлива, что каждый день могла кормить такое множество людей. И так как гости ничего не имели против того, чтобы их потчевали, как у Лукулла[34], весь дом сверху донизу беспрестанно был занят приготовлениями к пиршествам. Огромный сводчатый погреб, вызывавший в моем воображении замок Синей Бороды, куда я отваживалась войти, дрожа в ожидании опасного приключения, был наполнен подвешенными на крюках тушами телят, быков, барашков. Ужасающие окровавленные сталактиты, которые будут разрублены, разделаны, чтобы усладить бабушку и обжор, ее окружавших. Каждый понедельник новые жертвы занимали место с жадностью проглоченных на прошлой неделе; бедняки приглашались, чтобы разделить их останки. Под эти лукулловы пиры были отведены две комнаты. Одна из них — большая столовая — восхищала меня своим великолепием. На стенах — китайская живопись. Стол на шестьдесят персон в праздничные дни был сервирован сказочными разноцветными бокалами с вензелем деда, заказавшего их в Богемии. В свои три года я была просто ослеплена этим стеклянным многоцветием, и с тех пор ничто на свете не казалось мне столь ошеломляюще роскошным.

Бабушка со своими гастрономическими пристрастиями явно не задумывалась о расходах, которых они требовали. С легким сердцем, доставляя радость себе и друзьям, она в буквальном смысле слова поглощала свое состояние, нимало не озабоченная признаками приближающейся нужды.

Мне было семь лет, когда в прекрасный лунный вечер один из гостей, у которого давно и серьезно болели легкие, попросил, чтобы его спустили в музыкальный салон. Я помню, как будто это было вчера, его черный бархатный пиджак, белую шелковую à la Дантон[35] рубашку и длинные волосы. Это был Зарембски[36]. Он подошел к одному из пианино и при свете луны заиграл «Траурный марш» Шопена. Вдруг он потерял сознание. Его положили на софу, на которой он и умер, так и не придя в себя. Думаю, что эта ультраромантическая сцена так соответствовала самому духу дома, что она никого не удивила. Зато я и сейчас не могу без некоторого содрогания слушать «Траурный марш».

Дядя унаследовал Страдивари[37] моего деда. Он был великим музыкантом и своеобразным человеком, внушавшим мне безумный страх. Каждый вечер, прежде чем удалиться в свою комнату, он очень медленно подходил к инструменту и осторожно припадал ухом к футляру. Добрые пять минут оставался неподвижен, слушая что-то — что я так никогда и не узнала.

Так как у дорогой бабушки не было грехов, в которых можно было бы исповедоваться во время каждодневных причастий, она приносила священнику все домашние сплетни. И в один прекрасный день рассказала ему, что у моего тридцатилетнего дяди уже лет десять была любовная связь с женой почтенного директора консерватории. В наказание священник приказал ему во всем признаться мужу. Последствий не пришлось долго ждать. Директор уехал с женой и детьми. Дядя же, мирно проведя утро на охоте со своим большим другом князем Караман-Шиме[38], вечером нашел такой способ чистить ружье, что убил себя наповал.

Возвращаясь из Санкт-Петербурга после смерти моей матери, отец остановился в Варшаве. Там он познакомился с мадам Натансон, которая какое-то время спустя в Париже добилась, чтобы он на ней женился. Будучи женщиной умной, она не замедлила окружить себя известными — хотя часто посредственными и принадлежавшими к академической школе — музыкантами и художниками. От первого брака у нее был восемнадцатилетний сын-эпилептик и чахоточная дочь двадцати лет. Маленькой девочке, какой я была тогда, они казались стариками. От моего отца позднее она родила сына, которого обожала[39].

Я — с моими старшими братьями, Францем и Эрнстом, — оказалась перенесенной из волшебного бабушкиного дома в унылый особняк на улице де Вожирар, где находилось ателье отца. Сразу же у меня возникло ощущение, что ко мне относятся недружелюбно и даже враждебно.

Моими единственными наперсниками были брат Эрнст и кухарка, к которой я убегала по ночам, чтобы утешиться, прильнув к ее нежной большой груди: отсутствие любви приносило жгучее страдание. Я никогда не видела Франца, учившегося в лицее. А Эрнст целыми днями рассказывал мне о красоте, доброте и нежности нашей матери: воспоминание о ней заставляло брата ненавидеть мачеху. Бедная женщина к тому же не выносила меня. Я ее ужасно боялась, так как она не могла удержаться, чтобы не ущипнуть меня, стоило ей ко мне приблизиться.

Однажды Эрнста, наказанного без всякого повода, заперли в комнате Клэр, дочери нашей мачехи. На другой день обнаружилось, что исчезли маленькие золотые часы. Несчастный ребенок нечаянно разбил их, играя, и, перепугавшись, спустил в умывальник. Он должен был предстать перед домашним судом. Эрнста заставили поклясться на кресте и на портрете матери в своей невиновности, Я до сих пор вижу его обезумевший взгляд. Не выдержав, он схватил фотографию матери и покрыл ее страстными поцелуями. Потом, полумертвый от страха, готов был признаться во всем, чего от него и добивались.

Вот тогда, в ужасе, я решила сбежать, чтобы вернуться к бабушке, и с несколькими су в кармане помчалась со всех ног по улице. Меня догнали и дали хорошую взбучку. Потом нас отправили — Эрнста в интернат, а меня в пансион мадемуазель Морис на авеню Ньель.

Мадемуазель принадлежала к породе ожесточенных старых дев. Чтобы излечить меня от склонности к побегам, она начала с того, что на шесть месяцев посадила меня под замок.

К счастью, мачеха, которая сама была очень музыкальной, пораженная моими способностями, велела пригласить для меня превосходных учителей музыки. Я играла на память двух- и трехголосные фуги Баха, прежде чем научилась читать и писать.

По авеню Ньель проходил шарманщик. Я лихорадочно подстерегала его появление. Его музыка меня опьяняла. Мне во что бы то ни стало хотелось выразить ему благодарность. Но у меня было одно-единственное сокровище: маленькая золотая свинка. Я так любила ее, что при мысли расстаться с ней разрывалось сердце. И все же я решила сделать подарок моему другу-шарманщику и бросила ему свинку с балкона. По его взгляду было видно, что он оценил размер жертвы. Увы!.. Больше я никогда его не видела.

После бесконечной зимы у мадемуазель Морис меня и моих братьев отправили на лето в Алль. Я была в восторге от того, что вновь оказалась в доме бабушки. Среди приглашенных там были в качестве почетных гостей Ференц Лист[40], сопровождаемый дамой в мужском костюме, и первый муж Козимы, Ганс фон Бюлов[41], от которого она только что ушла к Вагнеру. Я отчетливо помню лицо Листа, усыпанное бородавками, и его длинные волосы. Он внушал мне дикий страх, когда сажал меня на колени и заставлял играть Багатель ми минор Бетховена. «Ах, если бы я еще мог так играть!..» — вздыхал гениальный старец, ставя меня на пол (к моему великому огорчению, мои ноги, естественно, не доставали до педалей).

Обеды тогда бывали еще более блестящими, чем обычно. Вся бельгийская аристократия собиралась за столом с его чудесным богемским стеклом. Днем и ночью в огромном доме звучала музыка, чарующая мои детские уши. Пианисты чувствовали себя здесь как дома. Это было время, когда на каждом инструменте все разбирали и разучивали Вагнера.

Этим же летом Александр Дюма[42] встретил у бабушки ее молодую русскую родственницу Жюли Фегин. Он был так ослеплен ее красотой, что, несмотря на ее сильный славянский акцент, настоял на том, чтобы в «Комеди Франсэз» ей поручили роль в «Капризах Марианны» Мюссе[43].

Впрочем, имела большой успех… ее красота! Бедное дитя, ее ожидала трагическая судьба. Став любовницей князя Сагана, уверенная, что будет его женой, она узнала о предстоящей женитьбе князя на мадемуазель Позман-Бланко. На другой день, когда Саган пришел к ней, он застал Жюли в ванной. Она схватила револьвер, лежавший на туалетном столике, и, приказав князю ни на шаг не приближаться, поклясться, что слух о его женитьбе ложный, иначе она немедленно застрелится. Так как князь довольствовался тем, что пожал плечами, она выстрелила в себя. Ей не было и двадцати лет. Я до сих пор помню это прелестное лицо и массу светлых волос…

Среди всего этого неистового романтизма мы, дети, были предоставлены сами себе и пользовались полной свободой. Нашей штаб-квартирой стал курятник. Так как я была самой младшей, то не очень понимала, в чем точно состояли «адские игры», которыми они забавлялись, тем более что меня выставляли за дверь в самый решающий момент. Что происходило там между всеми этими юными и слишком любопытными монстрами?.. Я лишь смутно это могла вообразить.

Даже «адские» радости имеют свой конец. Настало время братьям возвращаться в лицей. А меня решили отправить к моим дяде и тете Костер.

Бездетные крупные промышленники, они хотели меня удочерить. Так как Костеры были очень богаты, эта идея соблазнила бабушку. Осенью я приехала в их большой дом в Ганде и стала их куклой… куклой очень нарядной и элегантной.

Главным занятием тети Мари было, сидя у окна, с помощью «шпиона» — ручного зеркальца — подстерегать возможных визитеров. При этом она без конца расшивала свои кашемировые шали. Никогда рукоделье не казалось мне таким нудным занятием.

Дядя был человеком довольно вульгарным, по-видимому, к тому же страдающим некоторым мужским бессилием, так как он почти не интересовался своей красавицей женой. Я испытывала к нему жгучее отвращение. Его грубость, манеры и запах его сигары до сих пор вызывают у меня тошнотворные воспоминания.

Между тем тетя Мари, заброшенная мужем, постепенно чахла со своими «шпионом» и кашемирами. В один прекрасный день, когда ее экипаж почему-то задержался, она села в трамвай. Платя за билет, она взглянула на кондуктора — этот человек решил ее судьбу. Тетя влюбилась так неистово, так страстно, что с этих пор ее единственной заботой стало вновь и вновь видеть предмет своей любви. Я воображаю, какой драмой должна была быть в то время для молодой и прелестной женщины, живущей в провинциальном городе, где ее элегантность привлекала внимание местного общества, эта «неприличная» страсть. Вероятно, она решила пожертвовать собой, так как внезапно слегла в постель и отказалась от еды. Вскоре приказала закрыть ставни: свет причинял ей боль. Потом, повернувшись к стене, свернулась калачиком и оставалась неподвижной. Через три недели она умерла.

От неподвижности ее ноги одеревенели и перестали гнуться. Когда ее обряжали, чтобы положить в гроб, пришлось их раздробить.

После смерти тети Мари меня поместили в монастырь Сакре-Кёр[44] на бульваре дез Инвалид. Я пробыла там шесть лет.

Глава вторая

Дом отца в Париже — Чета Доде — Занятия с Форе — Смерть мачехи — Третья жена отца — Монастырь Сакре-Кёр

За это время отец построил для себя особняк на улице де Прони, рядом с парком Монсо. Этот район считался тогда модным и респектабельным местом, местом, где «надо было строить». Фасад дома, спроектированного им, был относительно прост: его украшали только четыре больших медальона из золотой мозаики[45] с изображением Шекспира, Данте, Микеланджело и Леонардо да Винчи!.. Два входа вели в дом. В ателье скульптора — огромная лестница с перилами в виде шнура из толстого красного бархата. Она играла важную роль в жизни детей. Мы располагались на ступеньках, чтобы увидеть, как расходятся гости. Главным развлечением было наблюдать за четой Доде[46]. Он, бедный, страдал нарушением координации. Вид бесчисленных ступенек, которые ему предстояло преодолеть, держась всего лишь за бархатный шнур, вызывал у него неудержимую дрожь. Мадам Доде ободряюще похлопывала его по спине, а мы, дети, задыхаясь от сдерживаемого смеха, надеялись, что он полетит вниз.

Лестница служила также сценой для наших представлений. Я изображала балерину, без устали изобретая танцы и прыгая босиком по ступенькам.

Лестница — на этот раз с настоящими перилами! — пролет которой был весь обтянут голубым джутом, расшитым золотыми лилиями, вела на второй этаж.

Стены большого зала были затянуты красным шелком, потолок — гобеленом, поддерживаемым тяжелыми золотыми шнурами. На карнизе под потолком большими готическими буквами написано: «Любите природу больше, чем искусство. Искусство больше, чем славу. Искусство — средство. Природа — основа».

Монументальный камин был выложен фаянсовыми плитками работы Луки делла Роббиа[47]. По обеим сторонам камина стояли витрины с итальянскими раковинами. Мебель обита гобеленами эпохи Людовика XIII. Бронзовая статуя Жанны д’Арк в центре зала возвышалась на колонне, окруженной огромным обитым шелком пуфом. Вокруг статуи — зеленые растения, на которые сверху капала вода. Это было устроено так искусно, что ни одна капля не падала мимо. Загадка — так и не разгаданная мною.

Будуар, целиком выдержанный в китайском стиле — ткани, фарфор и безделушки, — освещался двумя страшными драконами из черной бронзы, изрыгавшими лучи газового света.

Столовая, меблированная в итальянском стиле, большая и унылая, со стенами, обитыми кордовской кожей, выходила в оранжерею, где в моем воображении происходили все любовные сцены из романов, которые я тайком читала.

Из оранжереи спускались в сад, главным аттракционом которого был пони. Он имел свободный доступ в ателье отца и не упускал случая проникнуть оттуда в дом. Часто во время обеда он заявлялся в столовую, чтобы попросить сахар.

На втором этаже находились спальни отца и мачехи, библиотека и гостиная. На третьем — детские комнаты.

Отец был так же гостеприимен, как и бабушка. Его дом был всегда переполнен людьми. Но, увы, в отличие от бабушки мачеха тяготела к академическим и светским кругам. Чета Доде, супруги Каролюс-Дюран, издатель Шарпантье, доктор Поззи[48], супруги Менар Дориан, Фелисьен Ропс, Абель Эрман, Эдмон Арокур[49] — вот кто были постоянными посетителями.

Поззи — блестящий человек, имеющий склонность к таинственному. Он создал секретное общество «Лига Розы». Женатые члены «Лиги» не имели права являться на ее собрания со своими половинами. Эта мера была продиктована элементарной осторожностью: устав позволял членам «Лиги» говорить и делать решительно все[50].

К этому обществу относились крайне серьезно. Нужно ли говорить, до какой степени оно занимало мое воображение?.. Я все время размышляла о нем долгие недели в Сакре-Кёр, откуда меня отпускали только раз в месяц. Тогда я снова встречалась со своим маленьким братом Сипой. Родной сын мачехи, он имел самые прекрасные в мире игрушки. Мне было запрещено дотрагиваться до этих сокровищ, заполнявших его комнату. Моя крестная, графиня Замойска, потерявшая дочку моего возраста, относилась ко мне с большой нежностью. Каждое лето она посылала роскошные подарки. До сих пор с восхищением вспоминаю большую куклу, почти с меня ростом, одетую в каштановый и зеленый шелк. Я назвала ее Розой. Она закрывала глаза и говорила голосом, трогающим меня до глубины души: «Папа, мама». Разумеется, я не могла взять ее в монастырь. Во время нескончаемых месяцев она жила в моих мечтах, и я лихорадочно считала дни, которые мне предстоит прожить без нее. Когда наконец вернулась домой, Розы там не оказалось. Я не сразу поняла: такое страшное несчастье, это невозможно!.. Мне ее вернут, я смогу целовать ее, рассказывать, как страдала без нее… Но нет. Мачеха, по-видимому, встревоженная моей непомерной любовью к единственному существу, которое я могла ласкать, кому-то подарила ее…

В Сакре-Кёр я буквально ничему не научилась. Из-за маленькой золотой пластинки, которую меня заставили надеть, чтобы выпрямить зубы, я сюсюкала и бормотала так, что преподаватели перестали спрашивать: каждый раз, когда я отвечала, раздавался взрыв смеха всего класса. Как только опасность миновала, я сняла злосчастный «аппарат».

Одеваясь по утрам, я ловко скатывала ночную рубашку и подкладывала ее сзади под платье, чтобы получился турнюр, который носили взрослые.

«Мари Годебска, немедленно уберите этот турнюр!» — кричала славная монахиня, обязанная следить за нашей формой. На следующее утро я снова его надевала.

Одна из моих маленьких подруг слыла мастером в искусстве ловить мух. Внимательно наблюдая за этими насекомыми, она находила точное место, где их надо было проколоть иголкой так, чтобы они не умирали. Потом нанизывала их на нитку и делала живое колье, приходя в восторг от ощущения, которое вызывало прикосновение к ее коже этих трепещущих крылышек. Мне это было отвратительно до тошноты. Может быть, ее вдохновляли «Беды Софи»[51]…

Раз в неделю нам давали урок манер. Учителем был маленький старичок, который, вооружившись небольшой скрипкой, учил нас реверансам, вальсу и кадрили.

Реверанс был церемонией, имевшей разнообразные и четкие нюансы: начиная от глубокого придворного (шесть шагов вперед, четыре назад с приседанием на четвертом шаге — этот реверанс следовало делать только в дни посещений; он наводил ужас на многих маленьких девочек, так как надо было, не оборачиваясь, закрыть за собой дверь) до простого приседания на месте. Миниатюрная скрипка превращалась тогда в палочку дирижера, чтобы управлять нашими движениями, а маленький старый господин — в важную особу, которую мы должны приветствовать. Разные манеры и интонации, с какими следовало произносить «здравствуйте», «до свидания», обращаясь к выше- или нижестоящему, требовали также бесконечных репетиций. «Здравствуйте», за которым следовало «месье», было бесспорным знаком, что мы имели дело с тем, кто считался ниже нас.

Единственным счастливым днем недели был четверг, когда, сопровождаемая монахиней, я ездила к Форе, который давал мне уроки фортепиано. Осталось загадкой, почему мачеха, обычно окруженная посредственностями, выбрала в учителя этого исключительного музыканта. Он страстно увлекся нашими занятиями, а его удивительные уроки дали мне такую глубокую любовь и знание фортепиано, что всю жизнь играть на нем доставляет мне огромную радость.

Первый раз Форе увидел меня в Вальвене, где отец купил дом рядом с домом Малларме. Он услышал, как я играю, когда мне было шесть или семь лет, и был так поражен, что попросил родителей доверить ему мое музыкальное образование. Это одна из больших удач моей жизни. Его уроки главным образом заключались в том, что он играл для меня. Форе быстро понял, что я легко схватываю и запоминаю все нюансы его искусства. По одной излюбленной им фразе из сонаты Бетховена я поняла раз и навсегда, что такое вдохновение.

Доброта Форе, радость, которую я читала в его глазах по мере того, как делала успехи, были единственной светящейся точкой в мрачном туннеле, каким мне представлялось пребывание в Сакре-Кёр.

Одно воспоминание отмечает шестой год в монастыре. Поздно ночью меня разбудили. Одели и, ничего не объясняя, повезли к отцу на улицу де Прони. Дом был заполнен людьми, говорящими тихо и благоговейно, как в церкви. Умерла мачеха. Меня силком потащили в комнату усопшей. Я дрожала от страха. Первый раз в жизни я увидела смерть.

— Поцелуй ее, — сказал, рыдая, отец.

У меня стучали зубы. Я чувствовала, как кровь стынет в жилах. Пришлось подтолкнуть меня к кровати. Страх, который я испытала, целуя ее, помню до сих пор. Она, мертвая, пугала меня еще больше, чем живая.

Отец относился к смерти так же, как и я. Мысль провести ночь возле покойной жены была для него так невыносима, что он попросил побыть вместе с ним маркизу де Говилль. По правде говоря, она была его любовницей…

Я совершенно уверена, что отец ни в какой мере не считал это неуместным и неприличным. Так же, как после смерти моей матери он убежал из Петербурга и искал убежища у мадам Натансон, так и теперь он бежал от смертного ложа своей второй жены к мадам де Говилль — таким уж он был. Спустя некоторое время отец женился на ней.

Мачеха завещала мне триста тысяч франков и все свои бриллианты. Деньги я получила, выйдя замуж, но бриллианты, прекрасные солитеры, присвоила маркиза. Что касается отца, то, женившись, он переехал к ней на улицу де ла Помп, оставив дом на де Прони детям мадам Натансон.

Теперь раз в месяц я приходила из Сакре-Кёр на улицу де ла Помп. Новая мачеха быстро завоевала мое сердце. Она разговаривала со мной с нежностью, в которой я так нуждалась, и я страстно ее полюбила. Из монастыря посылала ей письма, полные обожания.

Нашу корреспонденцию, естественно, проверяли. Меня вызвала одна из настоятельниц. Перед ней лежало несколько листков, на которых я узнала свой почерк. Глядя на меня своими добрыми глазами, она очень мягко сказала: «Дитя мое, только Бога можно так любить. Будьте осторожны. Если вы будете и дальше в жизни так любить, это убьет вас».

Вскоре мне пришлось расстаться с мачехой, так как родители уехали в Брюссель, где и обосновались.

Мне было в ту пору около двенадцати лет, и до четырнадцати я не имела с ними никакой связи. Отец после своей поспешной женитьбы предпочел быть подальше от Парижа. Я уже не выходила из Сакре-Кёр даже раз в месяц. Из этого периода моей жизни вспоминаю только увеличивающуюся страсть к музыке, которой всецело посвятила себя… Все другие занятия наводили на меня смертельную скуку.

Глава третья

Конфликт с мачехой — Бегство в Лондон — Возвращение в Париж — На балу в королевском дворце — Брак с Таде Натансоном

Когда я вновь встретилась с мачехой, то с трудом узнала в ней женщину, которую так любила. У маркизы де Говилль всегда было пристрастие к ликеру. Постепенно оно превратилось в настоящий алкоголизм. С утра вместо завтрака она пила большой бокал шартреза, макая в него хлеб. Одновременно с тем, как развивалась ее склонность к спиртному, росла неприязнь к моим братьям, для которых она стала свирепой мачехой. Бедного Эрнста после бурных домашних сцен поместили в исправительный дом, потом в военную школу, откуда отправили в Индокитай.

Сипа, которого недуг избавил от подобной участи, стал козлом отпущения для нашей мачехи, относившейся к нему беспощадно.

Отец, целиком поглощенный работой и светской жизнью, не имел понятия об участи, уготованной его детям. Такова была атмосфера в доме, куда я приехала на летние каникулы. Драма не замедлила разыграться.

Предлог был пустяковый. Мачеха дала мне маленькое колечко, принадлежавшее ее ребенку от первого брака. Однажды, когда я мыла руки, оно соскользнуло в умывальник.

Катастрофа обнаружилась за столом. В гневе мачеха наговорила мне такие мерзости, что, потеряв над собой контроль, я бросила ей в голову тарелку и убежала.

Немного погодя, укрывшись в зимнем саду, я услышала, как рядом в гостиной говорят, что меня пошлют в исправительный дом. Кровь бросилась мне в голову.

Все смешалось в сознании. Только одна мысль оставалась ясной и все более и более неотвязной: бежать, бежать во что бы то ни стало, любым способом покинуть навсегда этот дом, где я ощущала одну ненависть. У меня быстро сложился план. Прежде всего, нужны деньги. Я тут же подумала о старом друге отца, у которого была дочь моего возраста и который всегда питал ко мне слабость. Он был португальским консулом. Не колеблясь, я посвятила его в свой замысел и попросила четыре тысячи франков.

Как я сумела этого добиться? Как смогла убедить его? Когда он понял, как я глубоко несчастна, как твердо мое решение, то дал мне деньги и обещал все хранить в тайне.

В полночь, когда гостиная была все еще полна людей, я незаметно покинула дом, захватив только маленькую сумку с самым необходимым.

Улица внушала мне дикий ужас. Несмотря на то что ночь была относительно светла (стоял сентябрь), я боялась всего и особенно — быть пойманной. Но ни минуты не думала о том, чтобы вернуться. Шла и шла, пока не достигла маленькой рощи, где решила укрыться. Вскоре услышала приближающиеся голоса и не смела пошевелиться. С отчаянно бьющимся сердцем, свернувшись калачиком, замерла в своем убежище, как загнанный заяц. Наконец, решив, что опасность миновала, дрожа от страха, снова пустилась в путь по дороге к Антверпену. В пригороде, в первом попавшемся маленьком отеле попросила дать мне комнату. Вот там я и познакомилась с клопами… Рано утром на трамвае уехала в город. Ноги у меня были стерты до крови.

В Антверпене я села на пароход, плывущий в Лондон. Лондон — цель моего путешествия. Англия казалась мне идеальным местом, где можно спрятаться. Море, разделявшее меня с семьей, внушало чудесное чувство безопасности. Не помню, кто дал мне адрес семейного пансиона на Кэйппел-стрит. Во всяком случае, я направилась прямо туда. Он оказался чрезвычайно чистым и приличным. Хозяин не задавал вопросов, а моей главной заботой было как можно быстрее обзавестись пианино, которое могло поместиться в моей маленькой комнате. Я совершенно никого не знала в Лондоне, и это давало буквально завораживающее чувство свободы: улица была для меня неистощимым источником опьянения.

Чтобы выглядеть взрослее и респектабельнее, я решила купить маленькую черную плоскую шляпку с бантом из стекляруса. Эта модель предназначалась для вдов. Но она буквально обольстила меня, когда я увидела ее в витрине, и показалась верхом совершенства. В сущности, все что угодно на голове четырнадцатилетней девочки[52], наверно, могло выглядеть очень красиво.

Я много играла и бродила по улицам. Никто не заговаривал со мной. Детство обладает привилегией таинственной защиты. Может быть, отчасти это объясняется его наивностью и гордостью. Два месяца в Лондоне пролетели незаметно[53].

Ничего не слыша о своей семье, я считала, что опасность миновала, и решила вернуться в Париж.

Путешествие на пароходе в 3-м классе, с жуткой тошнотой, было ужасающим. В поезде в Кале я познакомилась со славной женщиной по имени Армандин. Тронутая моей юностью, она говорила со мной с такой нежностью, что я тут же призналась ей в своей беде. Так как я не знала, где остановиться в Париже, она отвела меня в маленький отель, заботилась обо мне и вскоре нашла мне пристанище на улице Сен-Жан рядом с авеню де Клиши. Пристанище в ту пору стоило менее пятиста франков в год и не облагалось налогом.

Моя новая квартира состояла из маленькой передней, двух комнат, туалетной и кухни. Армандин посоветовала купить мебель в магазине «Дюфайель», где она продавалась в рассрочку. Я выбрала кровать и зеркальный шкаф из бамбука, велела оклеить одну комнату розовыми, другую небесно-голубыми обоями. И платила за все это по сто франков в месяц…

Мне особенно нравились занавески в спальне: светло-голубые, в розовую и белую полоску, с узенькой серебристой нитью. Но предметом моей гордости и восхищения была люстра-фонарь из кованого железа с разноцветными стеклами. Возвращаясь домой, я не могла удержаться, чтобы немедленно не встать на стул и не поцеловать мой фонарь. Армандин окончательно стала обслуживать меня. А когда через год я вышла замуж, унаследовала все мои сокровища из квартиры на авеню де Клиши…

Обосновавшись, я сообщила моему дорогому Форе, что вернулась в Париж; подумала и о том, чтобы успокоить отца. Так я узнала, что мачеха через несколько дней после моего исчезновения попросту решила облачиться в траур по своей падчерице.

В это время пришло известие о смерти моего брата Эрнста. Для меня это был страшный удар. Эрнст — большая привязанность моего детства. В девятнадцать лет он нашел смерть в Тонкине, где попал в засаду. Отправившись в разведку, он спускался в джонке по реке и встал во весь рост как раз в тот момент, когда появился противник, убивший его выстрелом в лоб. Вскоре после этого я получила от него письмо. Он писал о своем отвращении к профессии военного, о желании умереть, о том, что никогда у него не было ни одного счастливого дня. По какой случайности судьбы он погиб как раз в тот день, когда я сбежала из дома?

Так как мои четыре тысячи франков почти растаяли, я попросила Форе найти мне учеников. Он тут же нашел: одну из дочерей русского посла Бенкендорфа — потом его старшая дочь, затем младшая и, наконец, его жена захотели брать у меня уроки! Так что я почти не покидала их дом, где меня обожали. Вскоре появилось достаточно учеников, чтобы прилично зарабатывать на жизнь: я получала восемь франков за урок!

Мой отец весьма одобрительно отнесся ко всему этому и даже навещал меня на улице Сен-Жан, так как я, естественно, отказалась переступить порог дома его жены.

Некоторое время спустя я встретилась на улице с господином Натансоном, моим будущим свекром[54]. Мы не виделись уже много лет, и он был так растроган, узнав, что я сама зарабатываю себе на жизнь, что захотел навестить меня.

Взволнованный, он кричал о скандале и собрал семейный совет. Разумеется, мачеха вопила и снова говорила об исправительном доме. Перспектива вернуться в Сакре-Кёр теперь, когда я познала независимость, мне тоже не улыбалась. Поэтому я спокойно заявила, что подожгу монастырь.

Только отец понял, что меня нельзя заставить отказаться от свободы, за которую я слишком дорого заплатила. Он настоял на том, чтобы поместить меня в семейный пансион на улице Клеман Маро и чтобы я продолжала заниматься с Форе и давать уроки Бенкендорфам. Партия была выиграна.

Раз в неделю в пансионе устраивали «вечера». Я вспоминаю очаровательную американку, любовницу старого месье Нобеля[55] — того самого, кто учредил премию, — и актрису, ставшую известной как Сюзанн Авриль. Обе они были, естественно, много старше меня и время от времени увозили с собой по вечерам. Вот тогда-то я снова встретилась с Таде Натансоном, племянником покойной мачехи. Он немедленно отправился к моему отцу просить моей руки. Мне только что исполнилось пятнадцать лет.

Форе, к этому времени уже ставший знаменитым, расплакался, когда я объявила ему о своей помолвке. Он во что бы то ни стало хотел заставить меня сделать карьеру концертирующей пианистки и умолял раз и навсегда отказаться от замужества.

— Ты не имеешь права так поступать со мной… — говорил он со слезами. — К тому же, если ты выйдешь замуж, ты всегда будешь несчастна.

Но я начала понимать, что свобода возможна только вдвоем, и одиночество меня тяготило.

Бабушка, окончательно поглотив свое состояние, вынуждена была продать дом в Алле. Она жила теперь в Брюсселе, и я решила поехать к ней, чтобы там дождаться возраста, необходимого по закону для замужества. Потеряв деньги, бабушка не потеряла ни живости, ни аппетита. В маленьком особнячке в Брюсселе ели так же хорошо, как и в огромном алльском доме. Однажды она вызвала своего зятя (моего дядю Костера) и поделилась с ним своими финансовыми затруднениями.

— Как вы можете так говорить, матушка, — сказал он, — где ваше достоинство?

— У меня нет достоинства, сын мой, — ответила старая дама, которая думала о деньгах, необходимых для ее кухни, — у меня есть только бедность.

В конце концов он все же пришел ей на помощь из тщеславия, так как ее почти ежедневно навещала королева.

В один прекрасный день мы увидели Катрин, старую кухарку из Алля, сидевшую на соломе в тачке, которую тащил крестьянин. Она хотела умереть только у бабушки. Она там и умерла.

У бабушки было сердце двадцатилетней, и мы прекрасно ладили друг с другом. Относительное безденежье не могло затронуть ее врожденную щедрость. Так, не имея возможности делать денежные пожертвования, она отдала в дар собору знаменитый золотой венок деда с выгравированными на его листьях именами почитательниц. Он увенчал голову Святой Девы. Узнав об этом, ее сын Франц[56] устроил отвратительную сцену. Но бабушка, приподнявшись на цыпочки, дала ему пару увесистых пощечин.

Теперь она выходила только по утрам, чтобы причаститься. Часто к четырем часам пополудни к ней приезжала бельгийская королева, и старые дамы вели нескончаемые беседы за чашкой кофе с молоком. В это время, запершись в своей комнате, я запоем читала.

В доме у бабушки я познакомилась с другом дяди Франца, Ван де Вельде[57]. Он был первым, кто заставил меня понять настоящих современных писателей — Метерлинка и Гюисманса[58]. Роман «Там» произвел на меня огромное впечатление. Я увидела в нем некое приобщение к тайне.

Благодаря дружбе бабушки с королевой я была приглашена на придворный бал. Мне заказали платье из бледно-голубого тюля с широким муаровым поясом. Когда я увидела себя в огромном зеркале в передней дворца, то остановилась, ошеломленная этим видением. Убедившись, что это действительно я, бросилась к зеркалу и целовала свое отражение перед множеством оторопевших выездных лакеев.

Этот первый бал был для меня волшебной сказкой, и когда я вальсировала с наследным принцем, чувствовала себя как в раю.

Вскоре после этого бала произошла любопытная вещь, значение которой открылось мне значительно позже. Растянувшись на кровати и смеясь до упаду, я читала «Дон Кихота», когда постучали в дверь: «Мадемуазель, мадам просит вас спуститься в гостиную».

Я быстро встала, на цыпочках подошла к двери и заперла ее на ключ. Никто и ничто не заставит меня спуститься! Я сама удивилась своему сопротивлению: такие капризы не были мне свойственны. Бабушка сама поднялась и умоляла прийти в гостиную. Ни просьбы, ни угрозы не заставили меня открыть дверь. Вечером за обедом я узнала, что особа, так настойчиво хотевшая видеть меня, — сестра бабушки, та самая, которая пятнадцать лет назад была любовницей отца и родила от него ребенка.

Инстинкт? Предчувствие? Какой-то внутренний голос? Хотя в тот момент я понятия не имела об этой трагической истории, ничто на свете не могло заставить меня увидеть эту женщину… которая невольно стала причиной смерти моей матери.

Хотя в новом доме было только два пианино, в нем, наполненном яростными вагнеристами, всегда звучала музыка. Мой дядя Франц Серве заканчивал оперу по либретто Леконта де Лиля[59] «Аполлонид» (она была впоследствии показана в Карлсруэ, дирижировал Моттль[60]). «Парсифаль»[61] тогда только что в первый раз был поставлен, и меня окружали старые господа, со слезами на глазах рассказывавшие историю голубок и Грааля. Признаюсь, я не разделяла их энтузиазма.

Раз в неделю Таде приезжал навестить меня и оставался на два дня. Как только мне исполнилось пятнадцать лет и три месяца, мы поженились[62]. Это была грустная свадьба: прошел всего месяц, как умерла бедная бабушка. Церемония происходила у моего дяди Костера. Растрогавшись, он сделал меня своей единственной наследницей.

В приданое я получила триста тысяч золотых франков, которые полностью ушли в лучший бельевой магазин Брюсселя.

Глава четвертая

«Ревю Бланш» — Клод Дебюсси — Встреча с Ибсеном и Григом — Дружба с Малларме и Тулуз-Лотреком — Гийом Аполлинер — Дело Дрейфуса — Поль Верлен — Влюбленность Вюйара

Наша квартира на улице Сен-Флорентэн[63] не замедлила стать центром «Ревю Бланш»[64], основанного Таде и его братом Александром[65].

Так я оказалась окруженной Малларме, Полем Валери, Лотреком, Вюйаром, Боннаром (над тремя последними в ту пору все насмехались, вешая их картины вверх тормашками), Леоном Блюмом, Феликсом Фенеоном, Геоном, Тристаном Бернаром, Жюлем Ренаром, жена которого убирала квартиру, Анри де Ренье, очаровательным Мирбо и его женой — героиней «Голгофы», Жарри, Ла Женессом, Коолюсом, Дебюсси (женатым на маленькой черненькой козочке), Волларом, прелестной Колетт, казавшейся школьницей с ее треугольным личиком и осиной талией, и ее мужем Вилли[66], которого мы называли ее учителем. Я плохо понимала его рассказы, слишком непристойные для меня. За некоторым исключением все были «моложе тридцати лет», а мне — шестнадцать. Я приходила в ярость, что меня называли «снобкой», когда, смотря мои картины, спрашивали: «Это корова? Это гора?..» Конечно, мы образовывали особый, своеобразный мирок, над которым насмехались те, кто не мог принадлежать к нему.

Пьер Луис[67], живший на улице Глюка, однажды собрал у себя множество друзей, обещая, что они услышат шедевр: речь шла о «Пелеасе»[68], которого Дебюсси сам играл на пианино и пел все партии. Я была единственной женщиной. Лакей в белой куртке разносил коктейли. Я еще никогда в жизни их не пробовала. В ту пору они готовились из желтых, зеленых, красных ликеров, которые наливались в бокалы один на другой. Растянувшись на кушетке à la Рекамье, с восхищением рассматривая японскую куклу в человеческий рост, которая находилась напротив меня, я пила коктейль за коктейлем и рассеянно слушала слова Метерлинка. Лишь туше Дебюсси тронуло мое сердце. В моем замутненном от разноцветных ликеров сознании Мелизанда превратилась в японскую куклу, и я придумывала целую историю, не имевшую никакого отношения к чуду, которое происходило в этом салоне…

Кончив играть, Дебюсси спросил меня: «Ну так как же?» Я побагровела от стыда и молила Бога, чтобы он принял за волнение мою беспросветную глупость. Только несколько месяцев спустя, услышав «Пелеаса» в «Опера-Комик»[69], почувствовала все его волшебство. А ведь пошла на спектакль в очень плохом настроении, простуженная, без всякого желания слушать музыку.

К тому же была сильно раздражена: Леон Блюм уверял, что она гениальна.

И вдруг, как только прозвучало: «Вот что он написал своему брату Пелеасу…», нервы мои содрогнулись, затрепетали, как слишком натянутые струны, и я поняла, что совершалось великое чудо. Это была моя первая любовь. Я вышла из театра, садилось солнце (стояла весна), прошлась по бульвару и, потрясенная, явилась в «Ревю Бланш». Там застала Катюлля Мендеса[70] и Мирбо, большого друга Метерлинка, который ничего не понимал ни в музыке, ни в моем невнятном бормотании, когда я пыталась объяснить ему свое волнение.

Только на другой день на генеральной я снова увиделась с Дебюсси. В зале была настоящая буря. Издеваясь, уже переименовали оперу в «Менелая и Палиссандр»[71]. (Слава богу, в ту пору существовали еще идиоты, которым нравилось не все!)

Дебюсси повторил свой вопрос: «Так как же?..» Я разрыдалась, и мы обнялись. Я обычно очень поздно ложилась. Но на этот раз отказалась идти ужинать и быстро вернулась домой, поглощенная моим новым сокровищем… В течение двух лет бывала на каждом спектакле «Пелеаса». И я, которая так смеялась над страстными почитателями Байрейта[72], вечно твердившими одну и ту же фразу из Вагнера, могла сесть за пианино и без устали двадцать, пятьдесят раз подряд повторять излюбленные аккорды из моего «Пелеаса». Сегодня я предпочитаю слушать по радио только фрагменты из оперы. Услышать ее целиком для меня почти непереносимо: вся моя юность вновь возникает передо мной.

Несколько дней спустя после премьеры в «Опера-Комик» я увидела, как Дебюсси с женой прильнули к витрине магазина «Потель и Шабо», где была выставлена гусиная печенка. Я вошла в магазин, купила ее и разделила с ними. Эта прозаическая встреча была последней с автором «Пелеаса». Глупая ссора вскоре разлучила нас. Жена, которую он бросил, оказалась в нищете. Мы с Равелем и Бреваль[73] устроили ей маленькую ренту… Этого Дебюсси никогда мне не простил…

Через пятнадцать лет, когда я жила в отеле «Мёрис», мне позвонил портье и сообщил, что мадам Дебюсси хочет меня видеть. Это оказалась первая мадам Дебюсси. Я с трудом ее узнала. Ко мне вошла женщина, объемом с зеркальный шкаф. Она предложила купить у нее рукописную партитуру «Пелеаса». К сожалению, это было всего несколько испачканных страниц. Разумеется, я их купила за ту скромную цену, которую она попросила, и больше никогда ее не видела.

Когда Дебюсси умер в 1918 году, за несколько лет до кончины Сен-Санса[74], которому устроили национальные похороны, на погребение нас собралось не более дюжины старых друзей.

Недавно я нашла у себя карточку мадам Дебюсси, отправленную ею в благодарность за посланные на похороны цветы. Под выгравированным именем «Мадам Клод Дебюсси» она написала от руки: «Вы будете часто плакать по нему. Какая катастрофа!»

Как раз в год моего замужества Люнье-По[75] приобщил Париж к творчеству Ибсена. Он поставил несколько его пьес. Но ревностные почитатели драматурга горели желанием познакомиться с великим человеком и увидеть, как играют его произведения в Норвегии. Летом Таде и я вместе с Люнье-По отправились в Кристианию[76]. Город до такой степени добропорядочный в то время, что в нем не было тюрьмы: за отсутствием преступников туда некого было сажать. Мы сразу заметили, что Ибсен — король этой страны благоразумия. Мы встретились с ним в лучшем отеле города. В просторном рединготе, с огромным цилиндром на голове старого льва, едва сев, он поставил его на стол точно напротив себя, потом достал из кармана гребешок, начал приводить в порядок свою гриву и тщательно взлохматил бакенбарды. Я была очень заинтригована, почему, проделывая все это, он внимательно смотрел на дно своего цилиндра. Вскоре мне открылся ключ к этой загадке: на дне цилиндра мэтра было закреплено маленькое зеркальце. Впрочем, в этом заключалась основная слабость Ибсена, постоянно занятого своим внешним видом, очарован которым он был до такой степени, что наводнил город своими фотографиями. Сопровождавший нас журналист настойчиво рекомендовал мне попросить драматурга надписать одну из них. В то время как Ибсен, закончив причесываться, раздавал улыбки направо и налево, Люнье-По ринулся приветствовать его. Ибсен делал вид, что не говорит по-французски. Наш друг-журналист служил переводчиком. Он представил нас Ибсену. Его лицо льва засияло от удовольствия, когда он узнал, что я была бы очень польщена, если бы он подписал мне свою фотографию!.. (Позднее мне объяснили, что, если я хочу получить карточку, мне непременно нужно купить ее, так как продажа фотографий была одним из источников дохода великого человека. Скупостью объяснялось и то, что он приказывал приносить ему в номер отеля кучу газет, чтобы не покупать их в киоске.) Тем более я была удивлена, когда на другой день, зайдя за нами, чтобы отвести на репетицию «Строителя Сольнеса», он принес свою фотографию не только надписанную, но даже вставленную в рамку, которую мне подарил!

«Кукольный дом» давали в цирке, на арене, разделенной пополам, чтобы оборудовать сцену. Как только я вошла, Ибсен предложил мне руку и проводил в центральную ложу. С удивлением я увидела на сцене под яркими лучами прожекторов даму, размахивающую огромным трехцветным флагом и напевающую «Марсельезу»! Я, разумеется, не поняла ни слова в пьесе, но меня восхитили мизансцены, к тому же я имела случай познакомиться с очаровательным Григом[77]. На мое счастье, он говорил по-французски и пригласил нас на репетицию «Пер Гюнта», чудесно исполненного. Я до сих пор с умилением вспоминаю о слезах, пролитых над смертью Озе[78]. Так как я очень хорошо знала партитуру, Григ попросил меня сыграть вместе с ним. Я была взволнована и растрогана его простотой и приветливостью.

Проделки Люнье-По, который не мог относиться к себе всерьез, развлекали нас в Кристиании. Оттуда мы поехали в Телемаркен — озеро, прозрачное как изумруд, а потом возвращались через Данию, где мне хотелось остановиться, чтобы увидеть замок Гамлета[79]. Мы плыли на маленьком парусном судне в такую светлую ночь, что можно было читать при луне. Мне казалось, берега удаляются при нашем приближении… Я взяла с собой охапку фиалок, которыми осыпала террасу Эльсинора.

В шестнадцать лет становилось грустно, что нельзя, не вызвав смех, вообразить себя Офелией. И в лунном свете, положив голову на плечо Таде, я заснула…

Дом в Вальвене[80] скоро стал филиалом «Ревю Бланш». Но я приглашала главным образом тех, кто был мил моему сердцу. Вюйар и Боннар обосновались у нас раз и навсегда. Тулуз-Лотрек всегда жил в Вальвене с субботы до вторника. Он любил приводить с собой своего кузена Тапье де Салейрана и Жере Ривьера, хорошо известного как Добрый Судья, так как он регулярно всех оправдывал. Этот милый человек, безусловно, выбрал свою профессию, чтобы удовлетворить врожденную склонность к терпимости и из-за отвращения к наказанию. Мирбо, живший возле Фонтенбло, приводил ко мне Альфреда Жарри и директора «Меркюр де Франс» Валлетта с женой[81]. У Жарри было жилище где-то на берегу Сены. Мне очень нравился этот милый маленький клоун, питавшийся рыбой, которую сам удил, и носивший ботинки мадам Валлетт, обычно зашнурованные красной бархатной тесьмой. Он только что написал «Убю»; пьеса понравилась нам и вызвала отчаяние у Малларме (он охотно противопоставлял его пьесам Метерлинка!). Я познакомилась с автором «Убю» на завтраке у мадам Мирбо, жадной до знаменитостей. Он приехал на велосипеде, грязный до ужаса. Так как мадам Мирбо огорченно рассматривала его башмаки, покрытые навозом, он сказал: «Не пугайтесь, мадам, у меня есть еще одна пара, гораздо более грязная».

За завтраком подали ростбиф. Жарри, презрев отрезанные ломтики, схватил целый кусок. В гробовой тишине под разгневанным взглядом хозяйки дома отец «Убю» подмигнул, и безумный, с трудом подавляемый смех овладел гостями.

Соседство Малларме удерживало меня в Вальвене всю осень. Он отправил в Париж «своих дам» (жену и дочь), и мы с ним совершали божественные прогулки по лесу. Он мог часами рассказывать самые прекрасные в мире истории. Время от времени вынимал из кармана маленькую карточку, записывал два-три слова и клал ее в другой карман. Малларме проделывал это без конца. Карточки грудой лежали под пресс-папье на его письменном столе, где все было в идеальном порядке. Даже слепой мог бы легко найти там то, что ему нужно. Все в маленькой комнате, покрашенной известью, дышало чистотой и порядком. В своей царственной простоте комната Малларме была похожа на него самого. Вещей мало, но все роскошные: кровать под балдахином, обитая кретоном в стиле Людовика XIV с чудесным рисунком, гармонировавшим с ярко-красными плитками пола, покрытого маленьким персидским ковром; два легких стула и картина Берт Моризо[82]. Из окна, защищенного от насекомых тонкой металлической сеткой, были видны высокие белые паруса его до блеска начищенного судна с выгравированными инициалами «С.М.». «Его величество»[83], — сказал Лотрек, как-то явившись ко мне в купальном костюме, который он стащил на судне Малларме и который доходил ему до пят. Голову его увенчивали красные и серебристые обручи для игры в серсо, а на плечи накинута королевская мантия из тряпья, заимствованного в раздевалке купальни. Малларме, прослышав об этой невинной пародии, воспринял ее так серьезно, что в глубине души у него оставалась непроходящая горечь по отношению к Лотреку.

Когда осенью Малларме оставался в одиночестве, то почти каждый день приходил к нам обедать, как правило, в сабо, которые снимал при входе, чтобы показать прекрасные черные носки. Только руки выглядывали из-под длинного, до полу плаща. В одной он держал фонарик, в другой — бутылку превосходного красного вина. За столом он избегал литературных разговоров и выдумывал прекрасные истории, так как любил видеть меня смеющейся. «Ха! Ха! Ха! Как она мила!» — говорил он тогда, сам трясясь от смеха.

Чтобы отблагодарить его за волшебные сказки, я играла для него. Никогда у меня не было такой замечательной аудитории. Он умел слушать как никто.

Нашей общей любовью были Бетховен и Шуберт… Слушая их, Малларме закуривал трубку и замирал. Виделись ли ему в эти мгновения его «бедные возлюбленные»:

«Вчера я нашел мою трубку <…> с моей странствующей возлюбленной в дорожном костюме: в длинном платье, бредущей по покрытым пылью дорогам, в пальто на ее холодных плечах, в одной из шляпок без перьев и почти без лент, искромсанных морским ветром, которые богатые дамы выбрасывают и которые бедные возлюбленные отделывают заново, чтобы носить еще много лет. На ее шее страшный платок, которым машут, говоря «прощай навсегда»»[84].

Чувство, что меня так хорошо слушают, придавало моей игре особенную эмоциональность. В то время как музыкальная фраза рождалась, начинала дышать, принимать форму, утверждаться в той тишине, особенность которой придавало присутствие Малларме, возникала такая хрупкая и одновременно тесная внутренняя связь, соединяющая нас, что, играя, я непроизвольно шептала строки его стихов.

Слова, высеченные на тысяче драгоценных камней, чьи грани так меня обольщали и ослепляли, что на глазах выступали слезы. Обессилев, я чувствовала, как звуки угасают и умирают под моими пальцами.

Дом в Вальвене стал слишком тесен для «лакировщиков» — как называл Валлоттон моих друзей-художников. Так как мне было неприятно, когда они уходили, а им хотелось остаться, приходилось их устраивать у нас в доме. И мы с Таде стали искать большой дом на берегу реки и недалеко от Парижа. Во время одной из автомобильных прогулок мы нашли в Вилльнёве на берегу Ионны прелестный дом, который служил когда-то почтовой станцией. Я быстро там обосновалась. Меня печалило лишь то, что не было рядом Малларме. Каждый раз к Новому году он присылал мне превосходную гусиную печенку, сопровождаемую четверостишием. Гусиная печенка съедена, а четверостишия исчезли… Осталось одно-единственное, на веере, и оно меня никогда не покинет.

Я не испытываю ни малейших угрызений совести от того, что столько прекрасных стихов потеряно, что дюжины рисунков Тулуз-Лотрека, сделанных на меню, выброшены вместе с остатками вчерашнего обеда, что не могу найти у себя сонет Верлена, в котором он объясняет, почему я стала розой…

Все это приходило ко мне, как букеты цветов; мне было двадцать лет, я была твердо убеждена, что жизнь похожа на сказки, которые рассказывал Малларме. Мысль о том, чтобы классифицировать, вставлять в рамки, хранить то, чем жизнь щедро одаривала меня день за днем, казалась смешной или кощунственной. Это все равно что засушивать самые прекрасные цветы, накалывать бабочку булавкой, делать чучела собак, которых я обожала, и стараться запереть в стакане луч солнца. Некоторые говорят мне сейчас учтиво-негодующим тоном музейных хранителей, признавая смягчающее вину обстоятельство, как варвару из хорошей семьи: «Какая жалость, какие потери для искусства!» Но это говорят те, кто тридцать лет назад хохотал до упаду над картинами Ренуара, спрашивал, какой стороной следует повесить пейзаж Боннара, не знал о существовании Малларме, кричал о возвращении в пещерную эру, слушая Стравинского, и отказывался заплатить мне двести франков за замечательные полотна Ван Гога, которые я купила за сто пятьдесят, чтобы прийти на помощь его вдове…

Всегда считала, что художники гораздо больше нуждаются в любви, чем в поклонении. Я их любила, любила их работу, разделяла их горести и радости, их счастье жить. Сегодня творениями моих друзей полны музеи. С тех пор как они стали общепризнанными сокровищами, можно, ничем не рискуя, боготворить, поклоняться им. Я счастлива, что умела в обыденной жизни по-своему любить их, и с улыбкой вспоминаю ту беззаботную и вечно вибрирующую молодую женщину, которой была тогда и портреты которой висят сейчас на стенах Эрмитажа в Петербурге[85] и заполняют страницы каталога коллекции Барнса[86] в Филадельфии!

И все же из-за своей своеобразной манеры любить вещи я сохранила для потомков шедевры, которые они иначе никогда бы не увидели: бо́льшая часть рисунков Лотрека на картоне существует сегодня только благодаря автомобильному лаку, которым я их когда-то покрыла, потому что находила это красивым.

Единственные поступки, в каких я немного раскаиваюсь, — это те, от которых и тогда мне становилось стыдно. И сейчас вижу, как однажды вечером в Вальвене, просто потому что была в плохом настроении, притворившись, что мне внезапно стало дурно, прервала дорогого Малларме, читавшего чудесную поэму… Огорченный, он надел свои сабо, накинул черный плащ и с фонарем ушел в ночь. Я от стыда кусала губы до крови. Десять минут спустя он вернулся, принеся мне таблетки.

Я была еще в том возрасте, когда читают запоем. Бесчисленные рукописи, получаемые «Ревю Бланш», стали моей каждодневной пищей. Однажды я влюбилась в роман, присланный молодым учителем из Праги. Таде заинтересовался неизвестным автором и пригласил его в Париж. Он стал знаменит под именем Гийома Аполлинера[87].

Первым другом Гийома был Эрнст Ла Женесс, который развлекал его. Потом Аполлинер поселился у нас в Вилльнёве, где познакомился с Волларом. С этих пор он стал завсегдатаем «Погребка». Там, в этом знаменитом «Погребке», за одним из обедов мы познакомились с молодым Пикассо. В ту пору тот написал своего «Христа», в которого влюбился Аполлинер. Он объяснял его с рвением и горячностью апостола. В это же время в галерее Дюран-Рюэля[88] на улице Лаффит, как раз напротив дома Воллара, выставили две картины Ренуара: «Завтрак» и «Балкон», оцененные в 4000 франков. Случилось, что у меня в этот момент не было денег, и я умоляла мою кузину мадам Демарэ приобрести их. Увы! Она отказалась, отнесясь к моей просьбе насмешливо и пренебрежительно. Любопытно, что Аполлинеру удалось продать «Христа» Пикассо гораздо легче и дороже. Едва родившись, кубизм завоевал благосклонность широкой публики, остававшейся слепой по отношению к импрессионистам. Пикассо принадлежит заслуга стать своего рода vacuum cleaner[89], вычистившим Каролюс-Дюранов, Зиемов и им подобных, и освободить нас от всего академического хлама. Он крепко и непоколебимо обосновался на расчищенном месте… Только спустя годы сумели заметить, что спокойно играли в чехарду через голову импрессионистов. Очень быстро Аполлинер стал апостолом кубизма, а Поль Гийом[90] — его первым банкиром. Увлечение Пикассо не переставало расти, как и цена его произведений.

«Розовый» период последовал за «голубым», потом период толстых женщин и связь с театром благодаря Дягилеву, для которого он сделал восхитительные розово-белые декорации к «Треуголке»[91] и незабываемый занавес к «Параду»[92]. Поль Гийом искусно ввел Пикассо в сознание и салоны смышленых людей между африканским искусством и Таможенником Руссо[93]. Светские дамы легко и просто перешли от Жака Эмиля Бланша[94] к Пикассо и от Рейнальдо Ана[95] к Стравинскому.

Мы довольно часто посещали чету Золя[96], живших на улице де Брюссель. Как раз в это время Альфред Дрейфус[97] окончательно завладел умами. Интерес к его делу достиг своего апогея. Открытое письмо «Я обвиняю» кипящего от гнева автора «Нана» прозвучало как удар грома в Париже, всецело поглощенном искусством и удовольствиями. Франция мгновенно и бесповоротно разделилась на просто защитников Справедливости и приверженцев партии, называющей себя Военной. Сказать, что противнику не подавали руки, — все равно что ничего не сказать. Нередко случалось, что члены одной семьи бросали друг другу чем попало в голову. Мы утверждали, что узнаем антидрейфусаров по костюму, по манере, по поведению. Они казались нам достойными презрения. Самое смешное: этот маленький капитан-еврей, ради которого мы готовы были растерзать на части родных отца и мать, относился как раз к тому человеческому типу, какой нам был неприятен. Но его дело так очевидно являло собой Дело Справедливости, что для нас было невозможно не принять его сторону целиком и полностью. Мы собирались у Мирбо. Главные роли у нас играли Лабори (адвокат Золя) и Клемансо[98]. Единственным перебежчиком в нашей группе оказался Форен[99], осыпавший нас насмешками и сарказмами. Иногда мы не выдерживали и сами смеялись над его неотразимыми карикатурами и подписями под ними. Двоим из моих друзей удалось избежать эпидемии. Это были Малларме, который не только отказался принять участие в сражении, но и не разрешал поднимать при нем этот вопрос, и Ренуар, который нашел прибежище в живописи и перестал показываться на людях.

Когда наконец Дрейфуса оправдали, Жозеф Рейнах[100] дал обед в его честь. Мы с Таде приехали, как раз когда гости (кстати, их было множество) переходили в столовую. Меня удивило, что герою дня отдавали почти королевские почести, посадив напротив хозяина дома, с мадам Рейнах по его левую руку. Я не удержалась и сказала своему соседу по столу Палеологу[101], что представляла себе Дрейфуса совсем другим.

«Но вы же смотрите на принца де Монако!.. — ответил он с таким удивлением, что я поняла: он не знает, с безумной или идиоткой он разговаривает. — Дрейфус сидит за столом слева». Чтобы как-то подняться в его глазах, я стала придумывать, что бы ему сказать приятное, и, пустив в ход свою самую очаровательную улыбку, спросила, в чем именно состоит занятие «палеолога». Он ответил тоном учителя, наказывающего плохого ученика, что Палеолог — не профессия, а известная фамилия, по прямой линии восходящая к византийским императорам.

На этой комической ноте закончилось для меня знаменитое Дело.

Рядом с рестораном «Ше Ларю» на площади Мадлен находилось маленькое кафе, завсегдатаями которого были кучера квартала. Задний зал этого скромного заведения зарезервировали за нами. Там играл молодой гитарист, и мне нравилось проводить здесь время. Там я и подружилась с Полем Верленом. Обычно подвыпивший, всегда грустный, он садился рядом со мной, пил, читал чудесные вещи и плакал…

В нем чувствовалась непобедимая чистота и молодость сердца. Этот пьяный клошар, бродящий по Латинскому кварталу, этот нищий, волочивший ноги в грязи, всегда видел только небо. Ужас быть уродливым, быть им каждый день, каждое мгновение, даже когда его сердце переполняла любовь к другому человеку, постепенно привел его к глубокому смирению. Он вынес все пощечины, которые давала ему жизнь. Никто и ничто не мешало Верлену садиться перед липким мраморным столиком кафе, просить, чтобы ему принесли абсент и отвратительное перо, созданное для чернильниц бедняков…

Простые слова были его словами. Он умел превратить их в сокровища.

Полные нежности воспоминания о маленьком кафе побудили меня, когда я узнала, что Верлен тяжело болен, навестить его в госпитале. Я уже не помню госпиталь, но никогда не забуду это бедное изможденное лицо, эту длинную дрожащую руку, которую он с трудом смог поднять, чтобы пожать мою, и свет его горячечных глаз, пытающихся выразить то, что уже не было сил произнести словами. Мне разрешили остаться возле него всего несколько минут. У меня комок стоял в горле и капали слезы. Уходя, я бормотала, что эфир щиплет мне глаза. Через два дня, в чудесный солнечный зимний день Верлен умер. Только на похоронах Верлена и Дебюсси я шла пешком за гробом рядом с Малларме. Вдруг я увидела, как Коппе[102] отошел от катафалка. Он держал шнур от балдахина, покрывавшего гроб, отдал его Малларме и под предлогом, что очень устал, влез в экипаж. Перед самым кладбищем он появился бегом и с важностью занял свое место, отстранив Малларме…

Прошло немного времени, и Малларме тоже был предан земле. Страшное известие о его смерти пришло к нам летом в Вилльнёв. Он задохнулся от нервного спазма, сдавившего ему горло, когда он стоял перед камином у себя в Вальвене. Когда мы приехали, Малларме покоился на своей кровати под балдахином, в комнате, простой и царственной, которую я так любила.

Это были ужасные дни. Толпа друзей приехала из Парижа. Их горе раздражало и ранило меня. Я ни с кем не хотела разделять свою боль. Разве знали они это дорогое лицо за дымящейся трубкой, лицо, все освещенное внутренним светом, который моя музыка зажигала в нем? Впервые у меня возникло чувство непоправимой, безвозвратной утраты. Кто сумеет слушать Бетховена и Шуберта, как это делал он? Как будто их музыка умерла вместе с ним. Я знала, что ни для кого не смогу играть так, как играла для него. Потому что больше никто не будет обладать его чудесным даром: слушая музыку, сочинять нежные и полные блеска слова. Никто не сможет сотворить из них живую мозаику, превращающую их в волшебную сказку, чтобы нашептывать ее осенними ночами в лесу. Или создавать из них прозрачные стихи, которые кипами будут лежать под пресс-папье на рабочем столе кудесника…

Вдруг я снова вспомнила о его «вторниках». Никогда в эти дни он не ужинал у меня. Это были святые для него вечера. Малларме неизменно проводил их с Мари Манье[103] и бывшей натурщицей Мане, Мери Лоран[104] (она никогда не расставалась с парой голубей, которых носила с собой в клетке). Обе были здесь, на похоронах, мои враги, отнимавшие его у меня каждый вторник… Один бог знает, сколько нежных улыбок и маленьких хитростей пускала я в ход, чтобы развлечь его и помешать уйти!.. Всегда тщетно. И вот они здесь!.. Бедные женщины, они тоже были глубоко опечалены. И чета Мендес, погруженная в скорбь. Он, бледный до того, что становилось страшно. И все остальные, удрученные, подавленные горем…

Мы оставили Малларме покоиться на маленьком смиренном кладбище близ Вальвена и вернулись в Вилльнёв, — Вюйар, Руссель[105], Боннар, Ренуар, Лотрек, Воллар, Жоржетт Леблан[106], Мирбо, Коолюс, Элемир Бурж[107], Валлоттон, Метерлинк и Клод Террасс[108]. Вечером мы сидели за ужином, все ужасно голодные, с нервами, натянутыми до предела. Не знаю, какое слово было произнесено, но вдруг все разразились истерическим смехом. Я первая пришла в себя и ясно поняла, как чудовищен этот смех после утренней церемонии. «Ничего, Мизиа, — тихо сказал мне Ренуар, — не каждый день хоронят Малларме».

Гости не замедлили уехать из Вилльнёва, а я так нуждалась в тишине, что не пробовала их удержать. У нас остались только Вюйар и Лотрек. Лотрек писал мой большой портрет за пианино, который собирался назвать «Афинские руины». Он влюбился в эту пьесу Бетховена и заставлял меня бесконечно играть ее, уверяя, что она его вдохновляет. «Прекрасные «Руины»! Ах! Как прекрасны эти «Руины»! Еще раз «Руины», Мизиа!..» По десять раз в день мне приходилось играть эту пьесу.

А он, охваченный рвением, молча, долгие часы не отрываясь писал. Но я не могла удержаться от желания время от времени подойти и посмотреть, что у него получается. Я становилась действительно невыносимой, упрекая его за то, что глаза недостаточно велики, нос недостаточно мал, а шея не так длинна… Я так досаждала ему, что, как только портрет был закончен, он жестоко отомстил, написав злую карикатуру на обед у меня, на которой я изображена в виде хозяйки публичного дома[109].

Для Лотрека лето кончалось, когда открывался сезон охоты. Тогда он появлялся в дождевике лимонного цвета и зюйдвестке из того же материала, гордо поднятой надо лбом. В этом, как он считал, типично охотничьем костюме Лотрек начинал свой «охотничий» сезон, состоявший в том, что, несмотря на хромоту, обходил все бистро маленького городка, не пропуская ни одного. Каждую осень самая жалкая забегаловка в Вилльнёве видела крошечную и хрупкую фигурку Лотрека в желтом дождевике, занимающегося своей «охотой». Был еще один «вид спорта», которым он безупречно владел, к моему великому удовольствию. Правила его заключались в следующем: я садилась на землю в саду, прислонившись спиной к дереву, и с наслаждением погружалась в чтение, а Лотрек на корточках напротив меня, вооружившись кистью, щекотал мои ступни… Этот «экзерсиз», в котором моментами принимали участие и его пальцы, мог длиться часами. Я была на верху блаженства, а он утверждал, что рисует на моих ступнях воображаемые пейзажи… Мы оба были достаточно молоды, и Лотрек довольно часто придумывал неожиданные развлечения. Так, однажды утром, часов в одиннадцать, дом задрожал от внезапных выстрелов, доносившихся из его комнаты. Мы бросились по лестнице наверх и в ужасе ворвались к нему. Лотрек, сидя на кровати по-турецки, стрелял в паука, который в противоположном углу мирно плел свою паутину…

В Париже, где дело Дрейфуса, казалось, вызвало широковещательное пробуждение социального сознания, начался расцвет движений, лиг и ассоциаций с более или менее гуманитарными тенденциями. «Бесплатный хлеб», «Лига прав человека», «Искусство, несущее культуру в народ» рождались, организовывались, свирепствовали даже в салонах, куда они проникали, приправленные новым жаргоном и преувеличенным сочувствием к положению низших классов.

Эхо этой ажиотации дошло до меня в Вилльнёв, и я решила уехать раньше, чем обычно. Вюйар захотел в последний раз прогуляться по берегу Ионны. Мы вышли из дому, когда наступили сумерки. Вюйар повел меня вдоль реки, обрамленной высокими березами с серебристыми стволами. Помнится, мы не разговаривали. Он медленно шел по желтеющей траве, и я инстинктивно не нарушала его молчания. Быстро темнело, мы возвращались кратчайшим путем через свекольное поле. Под нашими ногами почва становилась неровной, я зацепилась ногой за корень и чуть не упала. Вюйар резко остановился, чтобы помочь мне сохранить равновесие. Наши взгляды вдруг встретились. Я видела в нарастающем мраке, как блестели его глаза. Он разразился рыданиями.

Прекраснее этого объяснения в любви мне никогда не делал ни один мужчина.

Позднее, когда годы притушили страсти ранней молодости, Вюйар, не имея смелости говорить о своих чувствах вслух, коснулся их в своих письмах:

«Я всегда был, — писал он мне, — очень робок с Вами, но доверие, уверенность в полном взаимопонимании ничего не теряли от того, что не были высказаны вслух. Теперь, когда мы так давно не видимся, я часто с горечью спрашиваю себя, остались ли они теми же. Ваша открытка мне ответила на это. О нет! Не нахожу в ней смешной эту мысль, я вижу в ней только Вашу привязанность. Я снова обязан этой радостью, — благодаря Вам, Мизиа, — старому Бетховену, радостью задумчивой и по-своему грустной, как все у него[110]. Но он так же взывает к здоровью и здравому смыслу, как и Вы, Мизиа, у которой их так много. Добрый Боннар сказал мне об этом много хорошего. Но каждый видит своими глазами и так, как ему нравится, воспринимает людей. Это мудрость, и нет другого способа спастись всем нам. Я завидую ему, мне бы хотелось, чтобы все мы могли думать так же. Мне иногда это удается, не часто, в лучезарные дни в этом уголке Нормандии, где я нашел покой и даже позволил себе немного расслабиться. Правда, слишком часто мучаюсь этим. Но все-таки не думаю, что мог стать самим собой, терзая своих друзей. Я бы так хотел, чтобы Вам стало хорошо и покойно. Если бы Вы были здесь, я бы молчал, веря, как прежде, что Вы услышите меня…»

Иногда он был убежден в существовании между нами телепатической связи: «…Вы опередили желание, которое вчера пришло мне на ум, но я боялся, что не будет времени Вам его высказать. Это лучше, чем беспроволочный телеграф. Но счастье, что Вы были здесь!.. Мне кажется, я теперь счастлив благодаря Вам. Я спокоен…»

Дорогой Вюйар!.. Во всяком случае, я навсегда сохранила в сердце воспоминание о нашем возвращении по свекольному полю…

Глава пятая

Закат «Ревю Бланш» — Леон Блюм и «Лига прав человека» — Домогательства Эдвардса — Отъезд Таде в Колошвар — На распутье — Развод с Таде — Брак с Эдвардсом

Таде вернулся в Париж несколькими днями раньше меня. Когда приехала и я, мы поселились у моего свекра в его особняке на улице де Прони. Нашу квартиру на Сен-Флорентэн я отдала своему брату Сипе, женившемуся на молодой девушке из Кракова[111]. Он познакомился с ней во время поездки в Польшу. Сипа сопровождал туда нашего отца, приглашенного на открытие памятника Мицкевичу[112], заказанного ему в прошлом году. Молодая девушка, умная, бегло говорившая по-французски, была в восторге от того, что переехала в Париж. Я случайно присутствовала при рождении ее дочери Мари-Анн[113]. Она появилась на свет на восходе солнца и была так хороша, что я навсегда сохранила воспоминание об этом. Когда акушерка, закончив ее туалет, показала ее нам, я была тем более поражена красотой девочки, что новорожденные и все, что касалось родов, всегда внушали мне отвращение.

Брат и невестка, познакомившись с нашими друзьями, сумели быстро войти в круг художников и литераторов, которые остались им верны и после их смерти и сегодня еще вспоминают о них с нежностью.

С некоторых пор Таде все больше и больше заботила финансовая сторона дела. Для издания «Ревю Бланш» требовались огромные деньги. Год от года все тяжелее становилось покрывать дефицит. Только небывалый успех романа Сенкевича[114] «Камо грядеши?» позволил журналу выжить. Но у Таде, которого по-прежнему тревожило отсутствие денег, открылся финансовый гений. Он уже договорился с Луше[115] об эксплуатации тулонских трамваев. Юг стал полем его деятельности. Отцу Таде принадлежал один из двух холмов, возвышавшихся над Каннами, названный Ля Круа де Гард. Высота этого холма над уровнем моря подала Таде идею использовать белый уголь как источник энергии. Он быстро образовал соответствующее Общество и предоставил умирающее «Ревю Бланш» издателю Фаскелю.

Белый уголь оставлял меня совершенно равнодушной. Я решила тоже найти себе развлечение в Канне возле мужа и занялась постройкой виллы. Строительство стало моим коньком. Я предложила архитектору проект виллы, которую считала идеально приспособленной для средиземноморского климата. Вскоре многие последовали моему примеру, и дома начали расти вокруг нас как грибы…

В это время Париж был поглощен процессом анархистов. Среди обвиняемых фигурировал Феликс Фенеон. Группа его друзей поручила мне носить ему в тюрьму передачи с провизией, письмами и бумагами. Я скорее могла смягчить тюремщиков, чем эти бородатые анархисты. Действительно, бумаги и провизия всегда ему передавались. Благодаря этому он приходил на допросы в превосходной форме. Живость, находчивость и едкость его ответов судьям являют ослепительный образец красноречия, занявший сегодня свое место во французской литературе[116].

Этот громкий процесс нашел бурный отклик у «интеллигентов», которые были еще разгорячены победой дрейфусаров. Юношеский социализм набирал силы, энергию и начинал занимать умы, до этого беззаботно игнорировавшие социальные вопросы. Салоны, которые не хотели отставать от моды, вдруг стали интересоваться нуждами рабочих. Как же не поняли до сих пор, что народ тоже имеет право на культуру! Какой стыд для цивилизованных стран! Не теряя ни мгновения, надо организовывать художественные спектакли, доступные для всех! Мирбо чувствовал, как его сердце воспламеняется этой идеей; он один сделал для ее пропаганды больше, чем целое рекламное агентство. Но все эти прекрасные проекты стоили очень дорого. Когда надо было перейти к их реализации, объявился меценат в лице Альфреда Эдвардса, основателя «Матэн», газеты, имеющей самый большой тираж в Европе. Он уже окунулся в поднимающуюся волну, издавая новую общедоступную газетку «Пти Су», куда вложил состояние ради удовольствия уничтожить Вальдек-Руссо[117].

Это была также эпоха первых автомобильных гонок, о которых писали все газеты. Мужчины в клубах говорили только о карбюраторах, выхлопных газах, бензиновых колонках. Зеваки толпились вокруг этих дьявольских машин, отважиться ездить на которых можно только в скафандре и экипировке для экспедиции на Северный полюс. Я стала одной из первых обладательниц этих авто, рожденных в мозгу Лиона Бутона или Панара и Левассора[118]. Развивавшие до 30 км в час, они вызывали чувство тем более пьянящее и головокружительное, что мотор находился сзади, а водитель такого автомобиля сидел носом к ветровому стеклу, круто нависавшему над пустотой. Ощущение, наводящее ужас до такой степени, что нельзя было сдержать дрожи, взбираясь на складывающуюся подножку, чтобы усесться на высокое обитое сиденье, закутывая лицо несколькими метрами вуали…

Первый спектакль для народа, устроенный под покровительством «Лиги прав человека», был наконец объявлен. Мирбо, полный радости и надежды, захотел сам отвести меня в Театр де Пари. Когда мы приехали, зал был переполнен самым блестящим обществом Парижа. Не знаю, где прятался пролетариат, но я редко видела столько перьев, соболей и бриллиантов. В центральной ложе восседал Альфред Эдвардс — владелец театра (позднее он приказал его полностью перестроить для Режан). С того момента, как Мирбо представил его мне, он не обращал никакого внимания на спектакль и проявлял ко мне столько предупредительности, что я даже смутилась. Атмосфера, царившая в ложе, и люди, которые его окружали, мне очень не понравились. «Надо отдать долг вежливости и после этого отделаться от них», — думала я.

Был назначен день приема, но Эдвардс так настаивал, чтобы мы поужинали у него, что я в конце концов согласилась. Мы с Таде на следующий день приехали в его роскошную квартиру на авеню дю Буа де Булонь, где собралось общество, показавшееся мне довольно странным. Я не знала почти никого из присутствовавших. Там были Ксавье Ксанрофф, директор «Опера Гайар», Альфред Капюс, брат жены Эдвардса Шарко[119], очаровательная Лиан де Пужи[120] со своим любовником доктором Робеном[121], ставшим одним из моих больших друзей; директора театров, много женщин — то ли актрис, то ли дам полусвета. Вольность разговоров меня немного смутила.

Шарко готовил свою экспедицию на судне «Пуркуа-па?». Составляли список необходимых для путешествия вещей, которые должны быть доставлены к Эдвардсу. Среди предметов первой необходимости много раз называли «каучуковую женщину», охотно распространяясь о том, какими способами моряки будут ею пользоваться. Я долго ничего не понимала и чувствовала себя довольно глупо. Кроме того, мне было смертельно скучно. Выйдя оттуда, я закатила Таде первоклассную сцену. «Никогда больше моей ноги не будет в этом доме, — кричала я, почти плача, когда мы садились в машину, — они мне отвратительны, это кончено, кончено!»

Но Таде находился в разгаре своих обширных финансовых замыслов, поэтому он вовсе не соглашался порвать с Эдвардсом.

— Ты не дурочка, — сказал он. — Не можешь же ты рассердиться из-за каких-то невинных шуток. Когда ты пригласишь их?

Так как я категорически отказывалась принять Эдвардсов у себя, мы пошли на компромисс и пригласили их ужинать в модный тогда венгерский ресторан. Я пришла с опозданием. Эдвардс ждал у двери, и у меня сложилось впечатление, что он хотел сказать мне что-то наедине, поэтому я поспешила присоединиться к другим приглашенным. Позднее узнала, что он попросту хотел, чтобы я «бросила здесь всех этих зануд» и поехала в другое место ужинать с ним одним! Такие беззастенчивость и поспешность меня одновременно и насмешили, и раздражили.

Несмотря ни на что, букеты цветов с его карточкой и телефонные звонки не прекращались. С каждой почтой приносили приглашение от него. Никакой отказ не мог его обескуражить. Мне это надоело, и я приказала отвечать, что отправилась путешествовать. На деле это Таде уехал к своему любимому белому углю, к своим тулонским трамваям наблюдать за строительством — не знаю, за чем еще!

К счастью, я имела превосходных друзей: Капюс, Морис Доннэ, Анри Батай[122]; каждый хотел сопровождать меня в театр и даже старался уверить, что у меня огромный актерский талант, что мое место на сцене и я не имею права лишать драматическое искусство своих исключительных способностей… В ответ я только смеялась.

Все это не мешало нам интересоваться серьезными проблемами. Я довольно регулярно обедала у Леона Блюма, который с прежним рвением относился к «Лиге прав человека» и с благородной горячностью говорил о наших социальных обязательствах. После великолепного обеда приступали к рассуждениям о насущных нуждах трудящихся. Я находила это крайне неловким. Почему не обсуждать это до того, как было съедено столько вкусных вещей! После истории о «даровом хлебе» вызывали чувство неловкости…

Много месяцев прошло после ужина в венгерском ресторане. Достаточно времени, чтобы мой очаровательный образ потускнел в сердце Эдвардса!..

В один прекрасный солнечный день мне захотелось немного побродить по улицам. У меня всегда был живой интерес к магазинам, их витринам, тайне того, что можно неожиданно найти внутри. Улицы без магазинов — мои личные враги. Я тороплюсь пройти по ним, раздраженная их глупой монотонностью, их слепыми стенами. Может быть, они очень изысканны и только на них «прилично жить», как считают снобы. Но для меня они мертвы, а мне не нравится жить на кладбище. Я предпочитаю кварталы, полные магазинов, особенно антикварных. О, какая сладостная дрожь охватывает меня, когда в груде безличных, без возраста и прошлого вещей мой взгляд задерживается на предмете, ни на что не похожем, созданном в единственном экземпляре фантазией ремесленника, влюбленного в свою работу. Предмет, покрытый пылью, из-за которой внезапно освещенный лучом света вспыхнет его былой блеск. Предмет, который кричит мне: «Наконец-то ты! Ты здесь… я долго ждал тебя! Знал, что в конце концов ты найдешь меня. Столько глупцов прошло мимо… Это для тебя я был сделан. Ты сумеешь меня любить. Возьми меня поскорее, протри, вычисти до блеска и увидишь, каким прекрасным я стану для тебя!»

Какие антиквары замечательные друзья! Почти все называют меня по имени — Мизиа. Стоит войти к ним, как возникает масса воспоминаний, в которых я фигурирую наряду с лакированными столиками, неграми, несущими консоли, или с хрустальными канделябрами. Когда я жила на набережной Вольтера, букинист, продававший прекрасные старинные тома в сафьяновых переплетах цвета ржавчины или лимона, старые географические карты, украшенные знаками зодиака и морскими чудовищами, часто выслушивал мои жалобы на то, что в мою столовую, выходящую на север, никогда не проникает солнечный свет. Однажды, сев за стол во время завтрака, я увидела, как комната вдруг оказалась залитой солнцем. Ничего не понимая, заглянула в окно, спрашивая себя, не стала ли Земля вертеться в другую сторону… Но нет, это было гораздо проще и чудеснее: мой друг-букинист поставил на широкие крышки своих ящиков с книгами несколько зеркал, наклоненных под таким углом, чтобы я могла завтракать на солнце! Слезы выступили у меня на глазах…

Но вернемся на бульвар Оссманн. Я велела шоферу ждать. Погода была прекрасная. Я прохаживалась по бульвару, бросая мимоходом взгляд на витрины магазинов. Я чувствовала себя непринужденно и легко, а жизнь казалась такой чудесной. Совсем не как в те дни, когда, расположившись на подушках коляски, слегка приподняв юбку над щиколоткой, в томной позе, чтобы казаться романтичной, насколько это позволял мой пышущий здоровьем вид, и утомленной от всего, что жизнь может еще преподнести моему раненому сердцу… Думаю, что в эти дни, если Господь возымел бы желание дать пару пощечин кому-нибудь из своих творений, он несомненно не забыл бы обо мне…

Пройдя в таком счастливом расположении духа весь бульвар Оссманн, я встретила господина, которого не сразу узнала.

— Наконец! Я вас поймал! — почти закричал он, — и теперь не отпущу!

Сначала я просто обомлела. Потом, придя в себя, путаясь в словах, пробормотала, что меня ждет автомобиль, что страшно спешу, что он должен меня извинить: я опаздываю, муж ждет меня…

— Мне как раз надо поговорить с вашим мужем, — сказал он, стараясь идти следом за мной. Но я поспешила сесть в машину.

Судьба неумолима. На другой же день я столкнулась нос к носу с Эдвардсом на Вандомской площади. На этот раз мне не удалось улизнуть. Раз он хотел поговорить с моим мужем, пусть говорит.

Я села с ним в машину, приказала отвезти нас домой и больше не разжала губ. Таде надолго уединился с Эдвардсом. Когда наконец он ушел, Таде, сияющий, возбужденный, торжествующий, вошел в мою комнату.

— Это чудесно! Чудесно! — говорил он. — Эдвардсу принадлежат огромные угольные копи в Колошваре в Венгрии. Почти нетронутые… неисчерпаемое сокровище!.. Он назначает меня генеральным директором разработки и немедленно посылает туда. Ты понимаешь, это — золотое дно!..

— Колошвар? — сказала я. — Что это еще такое? Никто никогда не слышал о подобной авантюре. Успокойся, Таде, и подумай немного. У этого человека только одна мысль: удалить тебя отсюда, держать вдали от меня. Ты что, совсем ослеп? Не видишь, что ты ему мешаешь? Он купил несколько гектаров каменистой почвы как можно дальше отсюда, чтобы послать тебя копать ее, соблазнив состоянием. А сам спокойно останется здесь изводить меня своими ухаживаниями. Он влюблен в меня, поймешь ли ты это наконец?.. Влюблен!!!

— Ты действительно очень смешная! — ответил Таде, расхохотавшись. — Тебе необходимо воображать, что весь род человеческий влюбляется в тебя с первого взгляда. Это просто абсурд. Альфред не видел тебя и десяти раз в жизни. Спустись на землю. Речь идет об огромном финансовом предприятии, а не о любовной истории. Эдвардс не волокита, играющий женскими сердцами. Он большой делец, заправила. Реалист. Не воображай, что он мечтатель, парящий в облаках!

…Господи, нет, он не парил в облаках. Он просто слишком хорошо знал, чего хочет. Как сказал Таде, он был реалистом, осуществлявшим на деле то, что задумал. И не замедлил это доказать.

Ничто не могло разубедить Таде. Полный невероятных финансовых планов, он устремился в Колошвар. Как мог человек, так щедро наделенный даром понимать искусство, окруженный незаурядными людьми, которых собрал в «Ревю Бланш», с легким сердцем похоронить себя в какой-то угольной дыре в Венгрии? Для меня это было загадкой.

Естественно, Эдвардс не терял ни минуты. Едва Таде закрыл за собой дверь, как он уже стучал в нее. Но я приказала не принимать и наглухо заперлась с Лотреком, который начал мой новый портрет. Этот портрет я предпочитала всем другим. Он должен был служить обложкой для его альбома «Оригинальный эстамп». Лотрек был доволен своей работой. Но приходил в ярость от того, что его постоянно беспокоили звонки Эдвардса.

Отклонив примерно восемьдесят раз его приглашения, я в конце концов согласилась пообедать у него на авеню дю Буа. Атмосфера была тяжелой и нервной. Мадам Эдвардс и ее брат Шарко, казалось, чувствовали себя неловко. Стараясь быть любезной и непринужденной, я рассказала о путешествии с Таде в Норвегию, о нашей забавной встрече с Ибсеном. Вдруг Эдвардс, побледнев, встал и, пробормотав извинения, удалился к себе в комнату. Конец обеда был мрачным. С видом серьезным и озабоченным Шарко увел меня в сад. Он начал с весьма запутанной фразы, из которой следовало, что недомогание Эдвардса гораздо серьезнее, чем я могу вообразить, и что, кажется, я не отдаю себе отчета, что несу за это ответственность…

— Я? — У меня перехватило дыхание.

В это время к нам присоединилась мадам Эдвардс, которая взяла меня за руку. Она была чрезвычайно возбуждена.

— Альфреду совсем плохо, — сказала она, — нельзя играть безнаказанно сердцем мужчины.

Я все меньше и меньше понимала, что происходит. У меня, зажатой между братом и сестрой, которые, казалось, действовали сообща, возникло ощущение заговора. Теперь они говорили вместе. Возможно ли это? Действительно ли жена Эдвардса разделяет абсурдное, неправдоподобное предложение Шарко? Он ясно объяснил, что единственный честный поступок с моей стороны по отношению к Эдвардсу — это стать его любовницей, иначе он бесспорно оставит свою жену! Нужно не иметь сердца, чтобы разбить такую прекрасную семью! Мой рассказ за столом о днях, проведенных с Таде в Норвегии, — это жестокая игра, чтобы заставить Альфреда страдать. Шарко не колеблясь обвинил меня в злостном кокетстве.

Я спустилась с небес на землю. Мой рассказ о нашем пребывании в Норвегии имел только одну цель — рассмешить забавной историей, разрядить обстановку. Виновата ли я, что она вызвала в воображении бедного Альфреда картины, которые его любовь сделала для него непереносимыми? Я была искренно огорчена.

Но как Шарко посмел говорить со мной таким тоном в присутствии сестры и как эта женщина могла потерять рассудок до такой степени, чтобы предложить мне стать любовницей своего мужа?!

Мои нервы были на пределе, я расплакалась и убежала, проклиная день, когда переступила порог этого дома…

После кошмарной ночи решение было принято. Я немедленно поеду к Таде в Колошвар. Не думая больше об этой дьявольской интриге, в которую меня хотели втянуть, я приказала упаковать чемоданы и, взяв с собой преданную подругу, села в «Восточный экспресс».

Мною владела только одна мысль: как можно скорее увидеть Таде. Он обязательно распутает этот клубок. Он найдет выход из этой дикой ситуации. Он больше не покинет меня. Он меня защитит. Я снова почувствовала себя совсем маленькой девочкой, слабой и безоружной, которой необходимы утешение, нежность, покровительство. Этот Колошвар, над которым я так насмехалась и в который еще на прошлой неделе ничто не могло меня заставить поехать, теперь представлялся мне убежищем, спасением от опасности.

Увы! Я так туда и не попала. За четверть часа до прибытия поезда в Вену в мое купе постучали. Я оторвалась от книги, которую читала, и побледнела как полотно: в дверях стоял улыбающийся Эдвардс.

— Дальше мы поедем вместе, — спокойно произнес он. — Нам надо объясниться.

Кошмар продолжался. Если бы моя подруга Эмма во плоти и крови не сидела рядом со мной, я бы подумала, что еще не проснулась после той страшной ночи в Париже. С помощью какого колдовства Эдвардс оказался здесь, в этом поезде, в тысяче километров от Парижа? Непостижимо! (Позднее он признался, что нанял детектива, чтобы следить за мной. Узнав от него, что я заказала места в «Восточном экспрессе», он сделал то же самое. Вот как просто все было!)

Захваченная врасплох и прежде всего опасаясь скандала, наводящего на меня ужас, я остановилась в Вене и телеграфировала Таде, чтобы он немедленно приехал. Послала телеграмму и Вюйару, умоляя его как можно скорее прибыть в Вену. В случае если Таде не смог бы сразу приехать, я не осталась бы без поддержки верного друга.

Эдвардс устроился в противоположном крыле отеля, где я остановилась. Он вел себя безупречно корректно и учтиво. Но как раз его спокойствие пугало меня больше всего. Он имел вид человека настолько уверенного в себе и своем деле, что я совершенно растерялась. Его «дело» заключалось не больше и не меньше в том, чтобы жениться на мне. Что я замужем, что он тоже женат, что ни его жена, ни мой муж, ни я сама не имеем ни малейшего желания разводиться — все это, казалось, ничуть не смущало его. Он решил добиться своего и был уверен в успехе. Все было им хладнокровно рассчитано.

Поняв, в какой пучине увяз Таде, я была подавлена. Несчастный превысил раз в шесть капитал Общества, обеспечив своих служащих условиями работы, соответствующими его социальному идеалу, и построив для них прекрасный рабочий городок. Делая это, он рассчитывал на будущие весьма гипотетические поступления и доходы. Не довольствуясь тем, что инвестировал в эти безумные предприятия все, до своего последнего су, он без моего ведома обратился к моему брату Сипе и вложил в дело все его состояние. Теперь, когда настало время платежей, он не знал, как вывернуться. Кредиторы начали браниться. Крах был неизбежен, а суммы, требующиеся немедленно, баснословны.

Эдвардс, не вмешиваясь, уже несколько месяцев спокойно следил за приближением катастрофы. С улыбкой ждал своего часа. И он настал. Как Deus ex machina[123], Альфред Эдвардс появился в пятом акте, чтобы все уладить. При одном условии. И этим условием была я. Ничего проще и яснее. Я прекрасно это поняла и пришла в ярость.

Вюйар приехал, как только получил мою телеграмму. Но Таде все не появлялся. У меня был с ним полный драматизма телефонный разговор. «Не могу уехать из Колошвара, — сказал он с отчаянием в голосе. — Заклинаю, устрой все!.. Я пропащий человек».

«Устрой все!» Легко сказать! Интересно, каким образом, воображал он, я могла это сделать? Даже если допустить невозможное — что я соглашусь стать любовницей Эдвардса, как мне так деликатно предложил Шарко, когда я и не подозревала, с какими трудностями борется Таде, — это ничего бы не уладило. Эдвардс хотел совсем другого. Он хотел жить со мной под одной крышей, хотел жениться на мне.

После пяти дней отчаянного ожидания, без конца прокручивая в своей бедной голове эту неразрешимую проблему и окончательно поняв, что Таде не приедет, я пошла к Эдвардсу.

— Не могу больше оставаться здесь, изводясь от беспокойства и горя. Вы чудовище. Дайте мне время все спокойно обдумать и оправиться от удара, который вы мне нанесли.

В конце концов мы сошлись на том, что я уеду в Рейнфельден. Я должна была обещать, что Таде не приедет ко мне. Через месяц я дам ответ. Таковы были условия соглашения, по которому я добилась, что Альфред вернется в Париж и не сделает никакой попытки увидеть меня раньше чем через месяц.

Хотя это соглашение ничего не разрешало, я рассматривала его почти как победу: до такой степени испытала облегчение, видя, что он уехал. Наконец я могла свободно дышать. Это было, как если бы меня дней пять душили, а теперь дали вздохнуть.

Вюйар сопровождал меня в Рейнфельден. Первым делом, разумеется, я телеграфировала Таде, что наконец-то одна и он может приехать, чтобы мы попытались во всем разобраться. Ни минуты не думала, что поступаю нечестно по отношению к Эдвардсу. В конце концов, Таде мой муж, и мысль о том, чтобы, даже не видясь — он в Венгрии, я в Швейцарии, — решить вопрос о нашем окончательном разрыве, мне казалась совершенно абсурдной.

Я все еще надеялась, что Эдвардс преувеличил в своих целях сложность ситуации, в какую попал Таде. Но я заблуждалась. Она была, если это только возможно, еще хуже. Абсолютно безысходна. С какой бы стороны мы ее ни рассматривали, очевидно, что было только одно решение, о котором Таде не смел даже говорить. «Я думаю, что никогда еще так тебя не любил», — не переставая твердил он.

Передо мной был беззащитный ребенок, который ждал моей помощи. Бедный, он не мог чувствовать себя виноватым в том, что произошло. Он действовал с самыми благородными, самыми бескорыстными намерениями. Использовал все, чтобы улучшить участь каждого человека.

Тем временем пришла телеграмма от Эдвардса: «Вы не сдержали слова, приняв Таде. Я приезжаю». Никакие мольбы не могли задержать моего мужа. Он ни за что не хотел встретиться с Альфредом.

На перроне вокзала, ожидая поезда, который должен был отвезти его в этот проклятый Колошвар, Таде старался изо всех сил придать своему отъезду вид обычного недолгого расставания. Он говорил о прогрессе социальных вопросов в Венгрии, о «Лиге». Я даже не пыталась скрыть отчаяние. Чувствовала себя ребенком, брошенным людоеду. И этот людоед приедет завтра. В тот момент, когда поезд собрался тронуться, я сорвала с шеи два больших изумруда, с которыми никогда не расставалась, и отдала Таде один из них. Я знала, что это конец.

Душераздирающее и мерзкое уныние вокзалов, уныние бедности, грязное от копоти, вдыхаемой со слезами, с отклеившимися афишами и объявлениями и губительными сквозняками. Я стояла на перроне одинокая, брошенная.

«Страшный платок, которым машут, чтобы сказать прощай навсегда…» Дорогой, нежный, чудесный Малларме!.. Его не было рядом со мной, чтобы облегчить тоску этого леденящего одиночества. «Бедные возлюбленные… в шляпке почти без лент».

«Я одна из них, — подумалось мне, — теперь это действительно я…»

Пока исчезал дым поезда, тяжелые рыдания подступили к горлу. Где та пора, когда, щедро одаренная судьбой, я старалась в своем экипаже принимать позы, исполненные печали, чтобы тронуть и разжалобить романтичные сердца? Увы, сегодня я действительно заслуживала жалость. Мне казалось, что невозможно вообразить участь, страшнее моей. К кому, к чему прислониться? Куда идти?

Я не хотела возвращаться в отель. Меня видели там с Таде. Что подумают, когда появится Эдвардс? Скандал ужасал меня. Я и так достаточно несчастна, чтобы еще публично меня чернили, Я продолжала стоять на перроне. Мне вспомнилась одна иллюстрация к книге Гектора Мало «Без семьи»[124]: герой, двенадцатилетний мальчик, сидит один на углу темной улицы со своей собакой. В конце концов я решила ждать Альфреда завтра утром в Базеле. Все лучше, чем вернуться в этот отель. Позвоню Эмме, чтобы она уложила чемоданы… скажу ей позже, где найти меня.

Со своим обычным обезоруживающим спокойствием Эдвардс сошел с парижского поезда. Он взял меня за руку и отвел в «Отель трех королей». Как умудрялся он сохранять корректность и учтивость в этой драме, разбившей три жизни? До меня не доходило, что для него, в общем, не существовало тут никакой проблемы. Сценарий разыгрывался не только, как он предвидел, но и точно так, как хотел, по его плану.

Эдвардс привык во всем быть самым сильным, всегда видеть, как события подчиняются его воле… Для него все, что произошло, было совершенно естественно.

Как ни странно, мы поселились в «Отеле трех королей» так же, как и в Вене, — я в одном его крыле, он в другом. Злым языкам трудно было излить на нас свою желчь, настолько наши отношения внешне казались дружески-светскими.

— Я дал вам месяц, чтобы подумать, — сказал он. — И сдержал слово. Вы нарушили наше соглашение, вызвав Таде, вот почему я приехал. В общем, может быть, лучше, что вы имели случай увидеть его. Это, надеюсь, помогло вам разобраться в ваших чувствах, которые я прежде всего не хочу ранить.

После чего он стал водить меня к антикварам, показывал местные достопримечательности, угощал форелью на берегу швейцарского озера.

Теперь я пыталась спокойно разобраться в хаосе, который из-за стремительного потока событий, пережитых в течение трех недель, царил в моей несчастной голове. Перемирие должно было длиться еще дней двадцать. Из Колошвара я ежедневно получала пылкие письма от Таде, уверявшего, что, кроме меня, он не любил никого в жизни. Все это прекрасно, но он отдал меня, связанную по рукам и ногам, во власть человека, от которого зависела его честь и который не скрывал, какой ценой заставит его платить.

«Уладь все», — не переставал повторять Таде. Что я могла сделать, будучи сама условием сделки? И вправду он был слишком легкомыслен. Сначала скрывая свое финансовое положение, потом вообразив, что Альфред не хочет от меня ничего, кроме легкого флирта. Я сделала все, чтобы открыть ему глаза на этот последний «пункт». Что же касается первого, я не знала о нем до прошлой недели.

На свежую голову я поняла, как Таде дошел до всего этого. Сочувствие к рождающемуся социализму и благородным целям «Лиги прав человека» выросло в его от природы пылкой душе в настоящую страсть. Начавшийся упадок «Ревю Бланш», который пришелся как раз на это время, развязал ему руки. Он бросился в новое предприятие, уверенный, что белый уголь принесет финансовый успех. Прибыль, естественно, пойдет на службу его гуманитарным целям.

С моральной точки зрения его нельзя было упрекать. Деньги представляли для него лишь средство, необходимое для победы дела, за которое он горячо сражался. Эдвардс служил мостом, соединившим его с деньгами. Таде никогда не относился к нему иначе.

Но я? Я начинала думать, что он странным образом забыл обо мне, занятый делом. Любил ли он меня так же, как «Лигу прав человека»? Я не очень была в этом уверена. Когда мы поженились, мы были еще детьми. Что Таде любил меня, в этом я не сомневалась. Но с моей стороны — настоящая ли любовь побудила выйти замуж за этого высокого, красивого юношу? Не было ли это скорее нежностью к товарищу, которого знала с детства? Но прежде всего горячая жажда узнать жизнь, освободиться раз и навсегда от семьи, которая причинила мне так много горя.

Замечала ли я когда-нибудь во взгляде Таде огонь той пожирающей страсти, который горел в глазах Эдвардса?

Я честно призналась себе, что плачу скорее над своей участью, чем над потерянной любовью. Снова оказалась одна в толпе, одна перед дорогой… как тогда, когда с окровавленными ногами бежала в Антверпен… как тогда, брошенная в этом таинственном Лондоне, бесцельно бродила по бесконечным улицам… Без защиты, без помощи. Да, особенно это — без помощи. Мужчина, который вас любит, должен быть защитой. Поддерживал ли меня Таде? Подумал ли он, с энтузиазмом отправляясь в Колошвар, кто защитит, кто поможет мне? Взрыв возмущения вспыхнул во мне… «Уладь все…» Так ли говорит мужчина? Я вновь увидела его кроткий и отчаявшийся взгляд, когда он упомянул о крахе. Как сердиться на него за это? Он был ребенком. Таде — ребенок, а Альфред — мужчина. Вот в чем объяснение истории, которая с нами произошла.

Через месяц я сказала Эдвардсу, что стану его женой. На другой день мы уехали в Мадрид.

Прежде чем покинуть Базель, я послала Таде красивый стакан из венецианского стекла. «Хрупкость этого стекла, — телеграфировал он мне, — не сравнится с моей вечной любовью». Это было очень мило, очень литературно и очень бесполезно. Все кончилось, страница была перевернута.

Хотя я и приняла окончательное решение, помню, как, уезжая из Базеля холодным туманным утром, я ощутила странный жар от слез за запотевшими стеклами автомобильных очков. В последний раз я плакала над этой драматической сделкой, предметом которой была я сама.

С тех пор как я обещала Эдвардсу стать его женой, он удвоил предупредительность, внимание, любезность и дал волю своей радости. Этот человек, который был на тридцать лет старше меня[125], стал очень весел, он вновь обрел юношескую беззаботность. Его любовь, такая пылкая и нежная даже в своем неистовстве, не могла не тронуть. Ощущение его силы и власти дало мне чудесное чувство защиты и покоя после кошмара неуверенности, постоянной тревоги, в которых я жила последнее время с Таде. Кончились зыбучие пески. После того как, казалось, мною играли стихии, я прислонилась к могучему утесу.

После короткой остановки в По мы прибыли в Мадрид. Почему именно в Мадрид? Я никогда этого не узнала. Альфреду хотелось увезти меня в Мадрид, а мне — лишь бы быть подальше от Парижа и не слышать о Колошваре. Как только мы достигли согласия, Альфред отразил угрозы кредиторов и продолжал платить Таде жалованье директора. Таким образом я твердо решила больше не думать об этом деле.

В Мадриде мы были совершенно инкогнито и, следовательно, совершенно свободны от всех светских обязательств. Эдвардс не замедлил найти себе занятие — оно состояло в том, что он покупал мне веера. Никогда я не могла вообразить, что существует столько драгоценных вееров. Из кружев, из раковин, из золота, из слоновой кости. Были еще лакированные, были расписанные лучшими художниками XVII или XVIII века… Альфред никак не мог остановиться в своей охоте за веерами. Он все покупал и покупал, а я не могла удержать его. Когда я уставала от этих экспедиций, он отправлялся один, тщательно заперев меня на ключ в моей комнате. Так, взаперти, я проводила целые дни. Безусловно, к Эдвардсу можно было применить выражение «ревнив как тигр», и я не удивилась бы, услышав, как он рычит за моей дверью. К кому, бог мой, у него было основание ревновать в этом городе, где я абсолютно никого не знала? Но он не мог спокойно уйти, не заперев меня, как в сейфе.

Неистовство его любви в конце концов восторжествовало над моим хоть и дружеским, но все же равнодушием, и я быстро заметила, что чувствую себя гораздо больше его женой, чем это было с Таде, который, скорее, оставался другом детства. Но откуда эта постоянная подозрительность? Его отец очень долго был врачом в гареме султана в Константинополе[126]. Он привез оттуда груду драгоценностей и огромное состояние. Может быть, оттуда же шло унаследованное Альфредом такое несвойственное Западу представление о женской свободе? И может быть, я должна считать себя счастливой, что он не заставлял меня носить чадру?

Из Мадрида Эдвардс немедленно связался со своими поверенными, чтобы как можно быстрее оформить наши разводы[127]. Он вложил в это столько энергии и денег, что все было сделано в рекордные сроки. Мы вернулись в Париж, где в один миг сочетались браком в мэрии на улице де Батиньолль. Все это немного походило на фокус.

Глава шестая

Жизнь с Эдвардсом — Смерть Тулуз-Лотрека — Нравы парижской прессы — Визит Теми де Гурмона Карузо — Сеансы у Ренуара

Мы сняли прекрасную квартиру на улице де Риволи напротив Тюильри, и пока там шли работы, жили на Вандомской площади в «Отеле дю Рейн».

У Эдвардса был замок в Корбейе. Настоящий замок, с башнями и всем прочим. Меня всегда ужасали замки, особенно если надо было стать их владелицей. Я не отставала от Альфреда, пока он не продал свой. По-моему, замок что-то значит, только если носишь историческое имя, если он передается по наследству и если обладаешь средствами, необходимыми, чтобы сохранить его в первозданном виде. В противном случае зачем обременять себя заботами об огромном поместье, которое лишает возможности путешествовать, потому что считаешь себя обязанным проводить там все каникулы? При этом испытывать чувство, что отнял его у законных владельцев. Земельная собственность никогда ничего не значила для меня.

Кроме того, ее границы мне кажутся абсурдными и внушают ужас. Зачем ограничиваться двумя или тремя сотнями гектаров, когда я могу наслаждаться всем земным шаром? Если у меня есть чудесный автомобиль или хорошая яхта, разве я не буду чувствовать себя как дома во всем мире? И насколько свободнее! Останавливаясь где захочу, уезжая когда захочу — у меня будет в тысячу раз больше земли, чем у маркиза де Карабаса[128].

Прекрасные машины у нас были. Но яхты мы не имели. Я попросила Альфреда взамен замка построить ее. Это должен был быть houseboat[129], который я заранее полюбила. План был немедленно набросан… Мне хотелось, чтобы он родился как по мановению волшебной палочки.

Вернувшись в Париж, к моему великому огорчению, я застала Лотрека опасно больным. Увидев его в клинике, куда приходила каждый день, я была потрясена тем, как он изменился: впалые щеки, землистый цвет лица. У него был вид человека обреченного. Однако, несмотря на приступы удушья, он еще с радостью рисовал. Не знаю, почему он стал называть меня Ласточкой. На известной серии рисунков, вдохновленных цирком, над которыми он тогда работал и которые посвятил мне, под знаменитым кружочком с его монограммой стояло «Ласточке». Недавно я нашла часть этих рисунков, принадлежавших мне, на экспозиции выставки декоративного искусства и вспомнила, что когда-то одолжила их Манци и Жуайяну[130], которые хотели издать их. Я забыла попросить вернуть рисунки, а они — отдать!

В середине лета, так как состояние Лотрека ухудшалось, его перевезли к отцу в Альби. Оттуда он уже не вернулся. Отец целые дни проводил у постели сына. Человек своеобразный, он сделал маленький лук с крошечными стрелами, с помощью которых отгонял мух, мучающих Лотрека! К концу лета Лотрек умер, едва достигнув тридцати пяти лет. Для меня это было настоящим большим горем…

Как только мы обосновались на улице де Риволи, я вновь нашла своих прежних друзей. К ним присоединились друзья Эдвардса. В большинстве своем они принадлежали к новой для меня театральной и журналистской среде. Вскоре я заметила, что Альфред был настоящим властелином этого любопытного мира парижской прессы. Из тех, кто обладает властью, пресса больше всего окружена угодничеством и искательством. Откуда шло это гипнотическое воздействие директоров больших газет на женщин определенного сорта, так и осталось для меня тайной, хотя я близко их наблюдала.

Тогдашний директор «Фигаро»[131] Перивье часто бывал у нас. Его отличала безграничная любовь и нежность к собственной персоне. Каждый день приносил ему радость встречи с самим собой. Он признался мне, что лучшее мгновение — это утреннее пробуждение, когда он желает себе доброго дня. Часто он советовал мне быть предусмотрительной: «Делайте сбережения, моя милая, делайте сбережения. С Альфредом и вашим образом жизни вы кончите нищетой». Пока же это с ним приключались неприятности. Однажды он, особенно тщательно одевшись, пошел к своей любовнице Маргерит Дюран. Когда он проходил мимо кафе «Наполитэн», ему на голову свалился полный ночной горшок, который услужливый прохожий неловко надвинул ему по самые плечи. Несчастный, с трудом освободившись от него, бросился в туалет, где, как следует умывшись, оросил себя одеколоном. «Боже, как хорошо вы пахнете!» — воскликнула Маргерит Дюран, как только он вошел. В тот же вечер уличные продавцы газет горланили об этом благоухающем приключении, на которое с жадностью набросились журналисты.

Вскоре он должен был уступить директорство «Фигаро» Кальметту[132]. Эдвардс пришел в такую ярость из-за этой замены, что замыслил тайную интригу против нового директора. Он пошел к тестю Кальметта, Преста, владевшему большинством акций «Фигаро», и так ловко повел дело, что спустя три недели весь пакет акций перешел к нему. Причем все это оставалось в строгом секрете. После чего он попросил меня пригласить Кальметта к обеду. Зная, что он его не жалует, я была удивлена. Обед прошел вполне мирно, и я совсем не понимала, чего хотел Альфред, как вдруг он спокойно заявил, что решил сам стать директором «Фигаро». Кальметт побледнел. Когда он понял, что Эдвардс обладает контрольным пакетом акций, несчастный на коленях через весь салон пополз к моему креслу и, сложив руки, умолял заступиться за него. Я была так смущена, что не знала куда деваться. Ярость из-за того, что Альфред заставил меня присутствовать при этой сцене, овладела мною. Почему он не вызвал его в свой кабинет, если намеревался совершить смертную казнь? Я была не в силах видеть Кальметта, ползающего по ковру, и настойчиво попросила Эдвардса отложить свое решение. В конце концов он согласился, и спасенный целовал мне руки.

В нашем доме появился новый персонаж. Его звали месье Апак. Его обязанности были очень точно определены: он служил сейфом и все оплачивал. Я ни разу не видела ни одного счета или чего-нибудь подобного. Все автоматически приходило к драгоценному месье Апаку, и, если мне нужны были деньги, это он мне их давал — так же, как и Эдвардсу, который, как все богатые люди, не имел при себе ни су. При месье Апаке деньги для меня действительно ничего не значили. Мне казалось, он может извлекать их бесконечно и в любом количестве… Никакая цена не играла роли, потому что достаточно было послать чек месье Апаку! Я находилась в полном неведении обо всем, что касалось наших финансов. Правда, время от времени случалось удивляться некоторым мелочам. Например, однажды я заметила счет в 12 000 франков (золотых франков!) за печенье, но оказалось, что наш метрдотель был родственником фабриканта… так что нам их подавали каждый день, всех форм и всех цветов — до тошноты много! Один только раз при мне Эдвардс намекнул на деньги. Он вернулся из клуба автомобилистов, забрызганный грязью по колено.

— В такую погоду ты должен был взять фиакр, — сказала я ему.

— Сразу видно, что деньги для тебя ничего не значат, — ответил он с горечью (фиакр стоил 25 су, а он только что проиграл в клубе 300 000 франков).

На другой день он об этом уже не думал и, как каждое утро, принимал ювелиров, приходивших предлагать ему новые камни.

Несмотря на множество драгоценностей, которые у него уже были, Эдвардс не переставал покупать их. Это была страсть, и я не знала, как сделать, чтобы он не заставлял меня появляться все в новых и новых. Ящики были забиты ими, а я их никогда не надевала: в это время мне очень нравились перья и кружева, и я боялась, что, надев вдобавок драгоценности, стану походить на торговку подержанными вещами.

Я много принимала в квартире на улице де Риволи. Но чувствовала себя несчастнейшей из женщин, так как не была знакома с Реми де Гурмоном[133], автором «Писем к Амазонке». Друзья, с которыми я поделилась своим огорчением, устроили так, что в конце концов он пришел ко мне. В этот день я раз десять переодевалась, лихорадочно расставляла цветы по вазам и, выбрав вдохновенную позу, стала ждать звонка.

Я была так взволнована, когда мой великий человек наконец оказался предо мной, что не нашла решительно ничего, что ему сказать. Он нимало не был этим смущен и сам говорил в течение полутора часов. Его речь была такой замысловатой и ученой, что я не поняла и половины из того, о чем он рассказывал, и довольствовалась тем, что слушала его с восхищенным видом. (Впрочем, должна признаться, обожаю слушать, когда говорят об умном и мне непонятном. Это одна из моих слабостей.) В конце концов он откланялся. Я проводила его в огромную переднюю и открыла входную дверь. Целуя мне руку, он бросил любопытный взгляд на лестницу.

— Я не сомневался, — сказал он мягко, — чтобы попасть в такую великолепную квартиру, должна быть и другая лестница!..

Только когда за ним закрылась дверь, я поняла, что консьерж проводил моего великого человека черным ходом.

Круг моих друзей был очень разнообразен, но вскоре я заметила, что существует особый мир, о котором я не имею представления: так называемые люди света. Я сделала это открытие благодаря Клоду Ане[134].

Клод Ане, автор «Ариан, молодой русской девушки», был старым товарищем Таде. Он пришел к нам на обед, который мы давали для Жоржа Бибеско. Князь Бибеско только что женился на прелестной молодой девушке, мадемуазель Лаовари. Среди приглашенных были художники Поль Эллё, Сем, красавица Март Летеллье[135] с мужем, Марсель Пруст — еще совсем молодой, но уже болезненный. Все были в смокингах, Клод Ане — в великолепном фраке. Когда я его спросила, в честь кого он так одет, Клод ответил, что от нас он пойдет к принцессе Мюрат.

— У Мюратов[136] бывает приятно? — спросила я.

— Как приятно? Что вы называете «приятным», Мизиа? Они люди света.

— Люди света? Что это значит — люди света? Разве мы не люди света? — я была очень удивлена.

Он расхохотался.

— Мизиа, это неслыханно! Вы совсем ничего не понимаете. Мюраты — люди, которые никогда не примут вас!..

Меня это не столько обидело, сколько поразило. Есть люди, которые не примут меня? Что за загадка? К какому особенному человеческому роду принадлежат эти любопытные и непонятные люди? Бельгийская королева приезжала пить кофе к моей бабушке. Мой первый бал состоялся при дворе. Я хорошо знала о существовании разных социальных классов. Но для меня всегда люди делились на королей, художников, музыкантов и тех, кто не были ни теми, ни другими. Но «люди света»… надо было разгадать эту загадку.

Пришло лето. «Эмэ»[137] была готова к плаванию. Это была идеальная яхта тридцати пяти метров в длину и пяти в ширину. Она могла пройти через речные шлюзы. Всю верхнюю часть занимала палуба. Лестница спускалась в коридор, который имел два входа: один в наши апартаменты, другой в службы.

Большая столовая, гостиная и кроме нашей спальни пять кают с двумя или тремя кроватями для гостей. Наша спальня (служившая днем маленьким салоном: большая кровать убиралась в стену) была самой красивой и приятной комнатой. Она находилась в носовой части яхты, и ее форма отлично гармонировала с линией корпуса. Три ступеньки из спальни вели на широкий балкон, огражденный низкими перилами. В этот маленький салон я поставила пианино и особенно охотно проводила там время.

Экипаж состоял из пяти человек, не считая капитана. Первое наше путешествие было в Трувилль, где сезон только что начался. Мы взяли с собой целую банду друзей, среди которых были Форен, Режан и Март Летеллье, вскружившая голову королю Эдуарду VII[138].

Довилль тогда еще не существовал, и это в Трувилле собиралось все общество сразу после скачек на Гран-при. Морские купания прочно входили в моду. Над купальными костюмами с их элегантным целомудрием мы бы теперь покатывались со смеху. Они состояли из туники, панталон, доходящих до икр и стянутых резинкой, скрытой под оборкой. Такая же оборка на рукавах не выше локтей. Резиновые ботиночки и чепчик, завязывавшийся на затылке бантом, дополнял костюм купальщицы. Переодевались в кабинках на колесах, расположенных в ряд на пляже. В них были запряжены маленькие лошадки, подвозившие вас к самому морю. Смелые отваживались на брасс, а осторожные, окунувшись в ближайшую волну, делали вид, что плавают, в то время как усатый кавалер в полосатой фуфайке поддерживал их пальцем за подбородок.

Маленькие лошадки появлялись, когда вы выходили из воды.

В Трувилле мы застали Карузо, который был на вершине славы. Я хорошо его знала, часто виделась с ним в Париже. У меня тогда была в «Опера» одна из чудесных лож, расположенных на самой сцене. К несчастью, они были уничтожены после войны 1914–1918 годов из-за какой-то необходимой модернизации сценической площадки. Трудно вообразить что-нибудь красивее и декоративнее этих маленьких красных бархатных балконов, нависающих с двух сторон сцены, с дамами, прически которых были украшены перьями и драгоценными камнями, небрежно облокотившимися на перила. За ложами были маленькие салоны с обитыми бархатом диванчиками и зеркалами на стенах. Во время антракта актеры и друзья заходили туда выпить шампанского. Они служили также прибежищем от скуки: если спектакль оказывался неудачным, там можно было спокойно поболтать. Опера потеряла много из своего очарования, отказавшись от этих лож.

Карузо был завсегдатаем нашей ложи, поэтому он нашел совершенно естественным стать завсегдатаем и нашей яхты. Он утверждал, что она обладает замечательным резонансом. Действительно, в маленьком салоне со стенами, обшитыми деревянными панелями, играя на пианино, я словно слышала созвучие скрипки. Знаменитый тенор без устали упражнялся, репетировал, напевал целыми днями. К несчастью, он имел слабость к неаполитанским песням, которые я не переваривала.

— Хватит! Хватит! — закричала я однажды. — Не могу больше.

Никогда не видела более пораженного человека. «Это уж слишком! — пробормотал он, ошарашенный, с глазами, вылезшими из орбит. — Первый раз останавливают меня… меня, Карузо! Великого, грандиозного Карузо!.. Меня, которого принцы коленопреклоненно умоляют открыть рот, вы просите его закрыть!..» Его негодование было беспредельно и искренно. Но на другой день вновь раздавались и божественный голос, и непереносимые неаполитанские песни.

Я так полюбила свою яхту, что, даже вернувшись в Париж, жила там целыми неделями. Зимой она была пришвартована у набережной Орфевр. Для меня было большой радостью иметь несколько мест, где я могла бы жить, когда захочется (кроме квартиры на улице де Риволи я сохранила апартаменты в «Отеле дю Рейн»). Это, наверное, было то время моей жизни, когда я имела все, что только могла пожелать женщина. Действительно, мне нечего было больше хотеть. И все же вспоминается одно воскресное утро, когда, лениво раскачиваясь в кресле-качалке на носу «Эмэ», я грустно смотрела, как солнце ласкает воды Сены и, стараясь придать себе вид мученицы, говорила про себя: «Бог мой! Бог мой! Неужели моя жизнь всегда будет такой несчастной и бесцветной?»

Вскоре после того, как мы поселились на улице де Риволи, Ренуар снова захотел написать мой большой портрет в розовом платье. Бедный, он был в это время почти парализован из-за артрита. В восемь с половиной утра мой консьерж помогал его неразлучной прислуге Габриэлль[139] вкатить Ренуара в кресле на колесиках в лифт, и он появлялся в моем будуаре, где его ждал мольберт. Габриэлль с помощью резинки прикрепляла кисть к его скрюченной руке и принималась высказывать свое мнение о работе мэтра. Ренуар не обращал на это ни малейшего внимания и начинал писать, дожидаясь меня.

Я бывала обычно готова к десяти часам. В розовом платье, с челкой на лбу, садилась в большое кресло, послушно приняв нужную позу. В этой маленькой комнате, со стенами, обтянутыми зеленым шелком, и двумя окнами, выходящими на Тюильри, был превосходный свет.

С полузакрытыми глазами (один был всегда больше открыт, чем другой) прекрасный старец с белоснежной бородой любовно смешивал краски. Только любовь могла создать перламутрово-розовый цвет, который рождался под его кистью. Он держался очень прямо в своей серой фуфайке, в простой велосипедной каскетке, с которой никогда не расставался.

Под монотонное бормотание Габриэлль, беспрерывно что-то советовавшей и критиковавшей, Ренуар рассказывал мне о Коммуне[140]. Это была его излюбленная тема. Часами он мог вспоминать время, которое глубоко волновало его. Потом он вдруг переставал работать, умоляя открыть чуть больше мое декольте.

— Ниже, ниже, прошу вас, — настаивал он. — Бог мой, почему вы не показываете вашу грудь?.. Это преступление!

Я много раз видела, что он готов был расплакаться.

Никто, как Ренуар, не мог оценить женскую кожу и передать на полотне ее прозрачность. После его смерти я часто упрекала себя, что не разрешила ему увидеть все, что он хотел. Оглянувшись назад, я нахожу мою стыдливость очень глупой, ведь речь шла о работе художника, который так страдал, когда не мог увидеть то, что казалось ему красивым.

Во время наших сеансов Ренуар не выносил никаких перерывов. Если мне было необходимо принять кого-нибудь, он яростно откатывал свое кресло в отдаленный угол комнаты и, сердитый, оставался там, не открывая рта, до ухода нежеланного ему посетителя.

Творчество молодых художников с каждым годом все больше интересовало его. Боннар и Вюйар стали его друзьями. Но при одном только имени Пикассо он взрывался. Отказывался слышать о нем и разражался настоящим гневом против тех, кто воспринимал Пикассо всерьез.

Чтобы закончить работу над портретом, Ренуару нужно было значительное время. Для семи или восьми моих портретов ему потребовалось по три сеанса в неделю в течение по меньшей мере месяца. А сеанс для него длился целый день, так как он оставался завтракать, а когда я возвращалась к концу полудня, он все еще писал, пока светило солнце, до самого заката.

Едва закончив один портрет, он уже воображал, в каком платье и в какой позе ему хотелось бы сделать новый. Ласково и настойчиво он звал меня в деревню. «Приезжайте, — писал он мне[141] 3 июля 1906 года, — я Вам обещаю, что на четвертом портрете постараюсь сделать Вас еще прекраснее. У меня все хорошо и будет еще лучше, если Вы сможете приехать повидать меня в Эссуа этим летом. Пока же я буду работать с превосходным натурщиком, которого мне прислал Валлоттон. Пишите мне сейчас в Эссуа-Об. Сделаю все возможное, чтобы показать Вам забавные вещи и чтобы еда была отменная».

Я не могла поехать в Эссуа, но взамен устроилась так, чтобы в следующее лето встретиться с ним в Ницце, где он снова принялся за мой большой портрет. Боннар, искренне восхищавшийся им, писал мне тогда:

«Я знаю от наших друзей, что Вы близко от Ниццы, как и предполагали, и что Вы встретились с добрым великим Ренуаром, который стал Вашим счастливым художником! Говорят, он сотворил чудеса. Я охотно в это верю. Думаю, Вам также интересно слушать его.

По крайней мере, это человек, который знает, что он любит.

Я не могу этого еще сказать о себе. Однако есть прогресс. В это лето я веду существование гораздо более уединенное. У меня свой дом и завтрак, приготовленный в собственных кастрюлях. Я выбираю приятный уголок, где время от времени провожу вечер. Главное, работа идет неплохо; каждый день, мне думается, я что-то открываю в живописи. Это иллюзия, которая стоит других, но в общем, благодаря ей, время идет не слишком плохо…»

Одним из людей, которых не выносил Ренуар и с которыми он страшно ссорился, был художник Дега[142]. Самая жестокая ссора вспыхнула из-за Жюли Мане[143], опекуном которой был Дега. По совету Ренуара и Малларме она захотела устроить выставку Берт Моризо. Дега, который мог быть ужасен, наговорил страшные гадости Ренуару. Что касается Малларме, не переваривавшему оскорблений, то он послал вспыльчивому опекуну прекрасное письмо, которое кончалось так «…и все же, дорогой друг, я говорю Вам мер» (перевернув страницу, можно прочесть: «си»). Он был в восторге от этой находки[144].

Когда я хотела доставить удовольствие Ренуару, то водила его на спектакли Дягилева. Он воспылал страстью к «Русскому балету» и Сержу. Я выбирала ложу близко от лестницы, чтобы не так сложно было вкатить его кресло. Он сидел в своей каскетке очень прямой, ни на мгновение не отрывая глаз от представления и радуясь как ребенок. Без конца аплодировал Карсавиной[145], восхищался ее эгреткой[146]. Ориентализм декораций Бакста и Бенуа[147] в «Шехеразаде» привел Ренуара в восторг. Дягилев был всегда чрезвычайно чуток к его похвалам.

Одной из характерных черт Ренуара было то, как он оценивал свои картины.

Когда портрет в розовом платье был закончен, я послала ему чек, попросив, чтобы он сам поставил сумму, которую считает нужной, напомнив, что Эдвардс очень богат. Я была по-настоящему огорчена, узнав, что он взял только 10 000 франков.

— Это очень большая цена, — сказал он мне серьезно. — Нет ни одной картины ныне живущего художника, которая бы стоила дороже…

В один прекрасный день, услышав, что его портрет семьи Шарпантье продан за 50 000 франков в Метрополитен-музей, он пришел в ярость.

— А сколько они заплатили вам? — спросила я.

— Мне?! — прорычал Ренуар. — Триста франков плюс завтрак!

Глава седьмая

Графиня де Шевинье — Друг Дягилева графиня де Греффюль — Прекрасная маркиза — Леди Рипом

Если я позволяю себе мысленно блуждать в прошлом и во время этого путешествия встречаю женщин, с которыми пересекся мой путь, то немедленно четыре лица возникают на экране моей памяти. Они не принадлежали к тем, кто играл очень важную роль в моей жизни. Не были и художниками, произведения которых оказали на меня влияние. Просто эти очень редкие женщины, на поверхностный взгляд праздные и бесполезные, до такой степени своей индивидуальностью отметили свою эпоху, что она от них неотделима. Каждая из этих женщин так типична для своего народа, что все вместе они служат мне своеобразным учебником географии. Так же, как Россия мне представлялась светло-зеленой, Греция — розовой, Германия — темно-коричневой, потому что в атласе я узнавала их по цветам, в которые они там были окрашены, — Франция явилась мне в облике графини де Шевинье[148], Италия — маркизы Морозини, Бельгия — графини де Греффюль[149], и если я могу отдать частичку сердца Англии, это, безусловно, из-за леди Рипон[150].

Все они принадлежали к тому миру, куда, как считал Клод Ане, вход мне был заказан, к миру «людей света», от которого нелегко отречься после того, как тебя там приняли с энтузиазмом. Но эти четыре женщины так чудесно олицетворяли образ своей страны, что они выходили далеко за пределы одного социального класса. Они достигали своего рода королевского величия — им хотелось сделать реверанс.

У этих исключительных женщин общими были только элегантность и красота[151]. В них они достигали совершенства. Странный и злой умысел судьбы помешал мне осуществить одно из самых заветных желаний: увидеть их всех четырех вместе за моим столом.

Образ графини де Шевинье остался в моей памяти словно вырезанный тонким резцом гравера. Стремительная, стройная, остроумная, любопытная до всего, что заслуживало внимания. Она гордилась своим предком Садом[152] и могла позволить себе говорить то, что не простили бы никогда никому другому. В ее салоне бывали люди ее круга, но дверь всегда была открыта и для тех, кто просто этого стоил, — интуиция никогда не подводила графиню.

Моя близкая дружба с Дягилевым быстро сблизила меня с ней, так как лучшим другом графини была великая княгиня Мария Павловна, супруга великого князя Владимира[153], первого покровителя Сержа. Здесь мы нашли взаимопонимание, которое не переставало расти.

Графиня де Греффюль является мне в облаке тюля, живая и грациозная, как лань. С ней неразрывно связаны мои детские годы в Бельгии, лето в Алле, парадная столовая, пианино в комнатах дома, старая королева с ее кофе с молоком. Часто сестра графини, Гилен, говорила мне, что лучшие воспоминания переносят ее в дом моей бабушки, где она играла в наши «адские игры».

В свой большой особняк на улице д’Астор мадам де Греффюль сумела привлечь все лучшее в художественной жизни Парижа. Ее меценатство было так же органично, как и ее приветливость. Никто из женщин не умел так сочетать величие с простотой. У нее Дягилев тоже всегда находил самый сердечный прием и умную действенную помощь. Графиня де Греффюль — настоящая Дама в лучшем смысле слова.

Маркиза Морозини не была, может быть, так изысканна и не обладала таким тонким умом. Но она являла собой всю красоту Италии. Тот, кто видел, как пересекала она площадь Сан-Марко или поднималась по ступенькам своего венецианского дворца, оставался ослепленным. Она обладала сполна всеми достоинствами и недостатками своей страны и в результате была шедевром. Экспансивная, бестактная, лакомка, снобка, безумно любящая драгоценности, с легкой походкой породистой лошадки, переливчатым заразительным смехом, она была подобна солнечному сиянию. Казалось, что жизнь ее проходит под звуки музыки, освещенная тысячами огней, как нескончаемый праздник.

Однажды, сидя рядом с ней в экипаже, увидев через ее фиолетовую вуаль, как блестят большие зрачки, полные радости жизни, я сказала: «Боже, как прекрасны ваши глаза». — «И сколько слез они пролили, моя дорогая!..» — ответила она, тяжело вздохнув.

Но из всех этих женщин та, о которой я думаю с наибольшим восхищением и сожалением, безусловно леди Рипон. Не сознавая того, я очень многому научилась у нее. Долгие годы спустя после ее смерти, если мне было дано увидеть что-то прекрасное, я страдала, что не могла разделить свою радость с ней. Во время моего первого путешествия с Сертом в Лондон я имела случай познакомиться с леди Рипон. К счастью, она сразу расположилась ко мне. Ее прекрасное лицо порешало своими классическими чертами. В ту пору у нее уже были чуть подсиненные седые волосы, но высокая фигура еще гнулась пополам при приступах неудержимого и неотразимого смеха. Царственная в своей простоте, с самыми изысканными манерами, маркиза де Рипон обладала чрезвычайно приятным даром: она заставляла вас блистать. Все вокруг нее, как по мановению волшебной палочки, обретало гармонию. Леди Рипон, насколько мне известно, была единственной женщиной, которая могла позволить себе сделать все что угодно. Я вспоминаю обед, который она дала в честь королевы Александры[154]: леди Рипон не задумываясь посадила Нижинского[155] по свою правую руку. Никто и глазом не моргнул, и пиршество развернулось, как настоящий балет. В Лондоне она была для Дягилева доброй феей, устраняющей и улаживающей все трудности.

Ее мужа видели мало. Быть может, он и часто бывал вместе с ней, но ее блестящая индивидуальность затмевала маркиза. Он был маленький, краснолицый и мирный человек. Каждое утро пешком отправлялся к своему другу-антиквару, чтобы замшей натирать до блеска любимые безделушки. И другие безобидные причуды заполняли его жизнь в тени исключительной женщины, какой была его жена.

Англии я всегда немного робела, может быть, потому, что не знала ее языка. Нужна была леди Рипон, чтобы я почувствовала себя там непринужденно. И нужна была ее дочь леди Джульетта[156], ради которой я всегда с удовольствием возвращалась туда. Мне нравится, что англичане не хотят знать о личной жизни своих современников. Этой темы не касались с таким тактом, что я могла бывать в обществе с Сертом в ту пору, когда мы еще не были женаты, и это не смущало ни нас, ни кого другого. Маркиза Рипон открыла нам все двери: ее поступки не обсуждались.

Когда она приезжала в Париж, то заранее предупреждала меня, чтобы я устроила ей обед с «новыми людьми». Ее интересовали все, кто что-то бесспорно собой представлял. Будь то блестящий политический деятель, поразительная красавица, вдохновенный художник или гадалка — все равно. Она не знала даже смысла слова снобизм, так далека она была от всякой предвзятости. Если она приходила в восторг, встретив у меня Филиппа Вертело или Марселя Пруста, то в той же степени ее восхищало знакомство с Дамиа[157]…

Когда в последний раз маркиза приехала в Париж, то была уже слишком больна, чтобы самой подняться по лестнице в мою квартиру на набережной Вольтера. Мысль о том, что она не сможет прийти обедать, была для нее невыносима. И она нашла способ: наняла двух людей, которые на руках внесли ее по лестнице. Серт пришел в восхищение от ее живости и веселости без малейшего видимого усилия. Он тоже был очень привязан к леди Рипон, любившей подшучивать над ним. Во время одной из его поездок в Лондон она попросила заказать туфли у ее парижского сапожника — огромного размера, так как у нее были очень большие ноги, а она была слишком умна, чтобы не знать этого. «Позаботьтесь о моих туфлях, — писала маркиза Серту, — и, главное, не надевайте их в дороге, если даже вам очень захочется».

Уверена, что она была единственным человеком на свете, кому Серт дарил украшения. Леди Рипон обладала талантом вызывать щедрость. Картье[158] каждый год подносил ей свою последнюю модель. Она вызывала у вас желание отдать ей самое прекрасное, чем вы обладали: как королевы, маркиза умела принимать дары.

Недели за две до ее смерти я получила письмо, в котором она просила меня приехать. Она чувствовала, что конец близок. Я, потрясенная, примчалась в Лондон — ее нежность и привязанность были для меня неоценимы.

Я думала найти ее в постели, но, несмотря на ужасающие страдания, нарядная, как всегда, она сидела в маленькой гостиной на первом этаже своего лондонского дома. Никаких жалоб. Спокойно говорила со мной о смерти с таким благородством, что я слушала затаив дыхание. Я не заметила ни печали, ни горечи, только ее обычную приветливость. Всю жизнь эта Дама принимала. Теперь она готова была принять смерть. С улыбкой на устах она встретит ее с сердечной приветливостью действительно выдающихся людей.

Леди Рипон — единственная женщина, которая меня поражала.

Глава восьмая

Бони де Кастеллан — Марсель Пруст

«Мадам и дорогой друг, как я завидую Вам: Вы в стране солнца и цветов. После Вашего отъезда мы жили в грязи и тумане, в печальном Париже…

Люди, которых я вижу, также наводят уныние. Ничего не изменилось. Политика очень скучна. Будущее — черное или красное, как Вам захочется. Моя квартира заброшена. Бэйби[159], как всегда, мягкосердечен и услужлив, сумасшедшие так же безумны, мужчины так же тщеславны и суетны, Сорель[160] такая же обуржуазившаяся куртизанка; старые красотки все более и более похотливы; болтуньи бредят, театры скучны. Что же касается меня, то с улыбкой на губах, с нездоровым румянцем, — думая обо всем, что любил, желал, хотел, надеялся, — я внешне равнодушен, полон здоровья, которое бросает вызов годам и недоверию. Вот в нескольких строках новости последних дней. Вы видите, что нет ничего нового под парижским небом.

Я часто, очень часто, очень, очень часто думаю о Вас.

Чем несчастнее, тем сентиментальнее. Мысленно вызываю Ваш образ, который в минуты уныния и подавленности особенно глубоко проникает в сердце. Сегодня в одиночестве я испытываю потребность сказать Вам все эти вещи, потому что слишком много думаю о них, чтобы не выплеснуть наружу почти помимо воли…»

Это письмо, которое я вынула из конверта в Риме, было написано Бони де Кастелланом 19 января 1912 года.

1912-й! Возможно ли, что Париж до такой степени не осознавал своего счастья? Это было время[161], когда курица стоила три франка, время Френч Канкана, «Дамы от Максима»[162], ужинов в «Шато де Мадрид», время фиалок за два су, счастливых гризеток и «Ша Нуар»[163]. Ослепительных праздников и визитов иностранных монархов. Феерии «Русского балета», страстных споров между друзьями Родена[164] и хулителями «Послеполуденного отдыха фавна»[165], искрящейся легкости театра «Варьете»[166], завсегдатаев Больших бульваров[167]. Время признания импрессионистов, дебютов Стравинского и зарождения кубизма. Золотого франка и сбалансированного государственного бюджета… И Бони де Кастеллан в своем дворце из розового мрамора на авеню де Булонь, построенного благодаря бесчисленным долларам его жены, пишет мне, чтобы пожаловаться на трудности и скуку жизни!

Бони, который имел всё и в избытке! Его брат, граф Станислав де Кастеллан, сказал мне однажды: «Нас было три брата: Бони — сын Любви, Жан — Долга, а я — Отвращения». Это потому, что Станислав считал себя уродливым. На самом деле я не знала облика более изысканного и одухотворенного. И его поведение, его манеры так совершенны, что он являет собой, возможно, последний образец безукоризненного французского дворянина.

У Бони, имевшего много дарований, вначале не было того, чего требовали его вкусы: огромного состояния.

Женитьба заполнила этот пробел. Я вспоминаю завтрак в «Вуазене» после его развода. Увидев новую мадам де Таллейран[168], я не могла удержаться и сказала ему:

— Возможно ли, что вы когда-нибудь любили эту женщину не из-за ее денег?

— Всегда любят кого-то за что-то, — ответил он, разрезая лангуста.

Бони был единственным человеком из тех, кого я знала, кто, лишившись двух миллионов ренты, преспокойно ездил на автобусе.

Но у него еще сохранились кастовые предрассудки. Из-за этого я постоянно воевала с ним. Как-то, собираясь дать торжественный обед, Бони сказал мне: «Старый герцог де Люинес[169] умер; мальчика, унаследовавшего титул, я должен посадить по правую руку от хозяйки дома». Я возмутилась. Молодому Люинесу было семнадцать лет, а на обед Бони пригласил двух выдающихся художников, один из них преклонного возраста.

— Если бы воскрес старый Виктор Гюго, вы посадили бы его после этого молодого человека?

— Не колеблясь, — ответил Бони, — вне всякого сомнения.

Для многих титул играл еще огромную роль. Моя жизнь была настолько отдана людям искусства, что меня не интересовала тьма мелочных историй, какими питалось общество, к которому я формально принадлежала. Часто я подтрунивала над Марселем Прустом за чрезмерную важность, какую он придавал ничтожным светским происшествиям. Меня удивляло в этом столь одухотворенном человеке, как серьезно он относится к таким пустякам. В конце концов я спросила его, не сноб ли он. Мой вопрос его очень шокировал.

Много лет спустя, когда, уже тяжелобольной, он слег в постель, Пруст все еще помнил об этом. Надеясь как-то его развлечь, я послала ему приглашение в мою ложу на спектакль «Русского балета». В письме, которое он прислал мне с извинениями, Пруст вспоминает этот раздраживший его вопрос:

«Я так сожалею… «Русский балет», ужин у Вас — все это делает живыми дорогие воспоминания и заставляет почти верить, что прошлое счастье возвращается. Я снова слышу: «Не сноб ли вы?» Тогда этот вопрос показался мне очень глупым, а теперь я чувствую, что в конце концов полюблю его, потому что слышу, как Вы это произносите. Сам по себе он бессмыслен. Если среди редких друзей, которые по привычке приходят справиться обо мне, попадается еще какой-нибудь герцог или князь, то других друзей — камердинера и шофера я встречаю с большей радостью. Они этого заслуживают. Камердинеры образованнее герцогов и говорят на самом красивом французском. Но они более педантичны в соблюдении этикета, менее просты, более обидчивы. В общем, они стоят друг друга. У шофера больше чувства достоинства. Но эта фраза «Не сноб ли вы?» мне в конце концов понравилась, как платье, которое было на Вас в тот день; в нем Вы были так красивы. Но уверяю Вас, Вы единственная, кто мог сказать, что я сноб. Это не так. И Вы единственная, кто мог предположить, что я посещаю Вас из тщеславия, а не потому, что восхищаюсь Вами. Не будьте так скромны…»

Может быть, он немного и восхищался мною, но я была слишком цельной, слишком неудержимой и неистовой в своих пристрастиях и привязанностях, чтобы не возмутить его утонченный ум, склонный к тысячам извивов.

Уверена, что общество Серта ему было приятнее, чем мое. Между ними могли происходить бесконечные состязания в красноречии.

Высокая культура Серта и образование, полученное у иезуитов, помогали ему ориентироваться в лабиринте прустовской мысли как рыбе в воде.

Мое здоровье, смех, веселье немного шокировали Марселя Пруста. Мне, однако, нравились в нем изысканность и деликатность, делающие из него зеркало эпохи, когда учтивость еще что-то значила. Пруст воскрешает во мне память о двух розах, глазированных фруктах на красном бархате театральной ложи, салоне мадам де Шевинье, остротах Робера де Монтескиу[170], утонченности языка и красивых вещах, о которых читали в то время, когда еще умели писать письма. Письма Пруста[171] были всегда бесконечно длинные, восхитительные, неразборчивые, исписанные вдоль, поперек и по диагонали больших листов, с массой скобок.

В последние годы жизни Пруста я вспоминаю его не иначе как во фраке. Он жил ночной жизнью, вставал только на закате дня. Долгие годы страданий, которые позволили ему из бесконечных заметок создать грандиозное произведение, не лишили его ностальгии по легкому и праздничному свету. Он плакал, что не может больше посещать его. Ни кашель, ни жар не могли удержать его в кровати, если он находил силы подняться. В последнем письме Пруста ко мне, полном обаяния его мысли, звучит неискоренимый для него соблазн света:

«…Целые годы я не бывал на вечерах и не думаю, что смогу быть там 24 декабря. Но в первый раз я полон искушения сделать это.

Ничего не было бы мне приятнее, чем прийти к Вам, увидеть Вас. Это одна из очень редких вещей, которые доставили бы мне удовольствие.

Бывают дни, когда с удивительной ясностью вспоминаю Ваше лицо, злое и прекрасное. В иные дни меньше. По-прежнему ли Вы дружны с моим месье Сертом? Я чрезвычайно восхищаюсь им, но он так плохо относится ко мне: сказал, что не знает никого более антипатичного, чем я. Какое преувеличение…»

За три месяца до смерти у него еще хватило сил шутить по поводу Серта. Бог, который позволил Мольеру испустить последний вздох на сцене, должен был бы позволить Прусту умереть на балу.

Глава девятая

Влюбленность Эдвардса — Женевьев Лантельм — Встреча с Хосе-Мариа Сертом

Альфред восхищался Режан, бывшей идолом французской публики, и для нее целиком перестроил «Театр де Пари», который стал «Театром Режан». К несчастью, он не остановился на этом, а решил написать пьесу. Правда, это была одноактная пьеса, дававшаяся в начале представления. Но, на мой взгляд, это все равно было уж слишком. При всем желании я не могла оценить его талант драматурга. Он был задет, но у него все же хватило вкуса и такта ограничиться этим единственным опусом[172].

Режан нашла исполнительницу для его пьесы, молодую актрису, больше известную в полусвете, чем на сцене. Это была Лантельм[173]. Эдвардс не нарушил традицию, которая требовала, чтобы автор влюбился в исполнительницу главной роли, а я не замедлила это заметить. Я, которая целые недели проводила в запертом на ключ номере мадридского отеля, считала себя вправе выразить справедливую ревность.

Однако не хотела устраивать сцену, не имея достаточных доказательств.

После зрелого размышления я решила отплатить Альфреду его же монетой: он цинично признался мне, что когда-то установил за мной слежку. Ну что же, сделаю то же самое…

Я тщательно разработала план, и когда пришел подходящий день, последовала за Эдвардсом в своей белой машине до улицы Фортюни. Там жила Лантельм. Увы, не будучи еще опытным детективом, я неосторожно высунула голову из автомобиля. Эдвардс увидел меня. Он пришел в ярость и отвез домой, бранясь всю дорогу: что я — сошла с ума? Не стыдно ли мне вести себя, словно героиня бульварного романа? Что вообразит прислуга? Неужели мне нравится компрометировать и делать посмешищем человека его возраста?

Но его ярость и выговоры я восприняла достаточно холодно. Ведь я своими глазами видела, что он ехал к Лантельм. Кроме того, в последующие недели нельзя было не заметить его тревоги и волнения. Эдвардс был в том возрасте, когда мужчинами овладевает бес неудержимых сексуальных желаний.

Однажды у нас завтракал Форен. Раздался телефонный звонок, Альфред поспешил к аппарату. По его репликам я поняла, что он в свою очередь установил слежку за Лантельм… У него это было манией!

Нанятый им детектив сообщил, что наконец она была застигнута на месте преступления[174]…

— Ну вот, — сказал Форен, — до сих пор он думал, что любит ее. С сегодняшнего дня он будет одержим ею, она станет ему необходимой.

И действительно, начался ад. Каждый день, приходя домой завтракать, Эдвардс падал в кресло и, обхватив голову руками, начинал кричать:

— Черт возьми!.. Что со мной?!.. Это ничтожество! Она страшна!.. Она в подметки тебе не годится!.. Если бы ты видела ее без косметики! Она безобразна, слышишь? Безобразна!

— Оставь меня в покое. Что ты мне без конца сказки рассказываешь! — говорила я. — Она очаровательна, я это знаю, и ты любишь ее больше, чем меня.

— Я запрещаю тебе так говорить, — стонал он, — я люблю только тебя, она мерзость, гадость!

И он вынимал из кармана подарок, который только усиливал мое раздражение. Я уходила, хлопнув дверью, запиралась у себя, чтобы скрыть слезы.

Раздобыла портрет Лантельм, поставила его на туалетный столик и отчаянно старалась стать на нее похожей, копируя ее прическу, ее туалеты… как знать? Мне она казалась верхом совершенства, потому что мужчины были у ее ног.

Эдвардс погибал. Каждый день повторялась неизбежная сцена сожалений, извинений, слез, но каждый вечер он возвращался к ней. Этот человек, которому было около шестидесяти, стал совершенно одержимым. Париж начал жалеть меня.

«Не могу заснуть, дорогой друг, — писала мне Режан[175], — не поблагодарив Вас за Вашу телеграмму… Почти благословляю состояние отупения, в котором Вы должны находиться. Оно успокоит Ваши бедные нервы, а это сейчас самое лучшее… Я могу только одобрить то, что Вы говорите, так как сама в Вашем возрасте не действовала бы иначе… Альфред, мне кажется, растерян, нервен, смущен, грустен… мне кажется, он скоро вернется к Вам, приведет Вас к нам. Мы все очень любим Вас, Вы это чувствуете.

Он не вызовет никаких симпатий и сочувствий, если не предстанет перед всеми таким, каким действительно является по существу: добрым, любящим Вас и только Вас. Посмотрите — деньги все портят и пачкают… это его деньги привлекают эту женщину… Вы с Вашей деликатностью закрываете глаза и не можете понять. Он слишком хорошо знает, что такое деньги. Может быть, это заставит его понять, какую глупость он совершает!»

— Потерпи, — умолял меня Эдвардс, — я чувствую, что это конец. Я не выношу больше эту потаскуху. Пойди к ней. Объяснись. Скажи, чтобы она оставила меня в покое, и мы с тобой отправимся путешествовать.

И вот снова у меня на руках беззащитный ребенок! Решительно, меня преследует этот рок — меня, которая так нуждается в поддержке!

Наша жизнь становилась невыносимой. «Если бы ты повидалась с ней… Если бы ты повидалась с ней…» Эта фраза постоянно вертелась в моей голове. В конце концов, почему бы не попробовать? Чем я рискую? Я решила попросить ее по телефону о свидании. Боясь, что могу передумать, немедленно приказала подать машину и отвезти меня на эту злополучную улицу Фортюни, куда до сих пор приезжала только шпионить за большим красным автомобилем Альфреда.

Состояние духа во время дороги, которая вела меня к предмету всех моих несчастий, было героическое. Я представляла себе нашу встречу в стиле драм Анри Батайя. «Я люблю этого человека, мадам, и он любит меня, — скажу я ей. — Вы убиваете его. Вы женщина, у вас есть сердце… Верните его мне!» И я протяну ей руки… неотразимый жест. Она расплачется и бросится ко мне в объятия… Я отчетливо видела эту сцену, она казалась прекрасной.

Итак, я храбро позвонила. Лакей, открывший дверь, во что бы то ни стало хотел взять мою муфту и обыскать ее. Появилась горничная, которая проводила меня в маленький будуар. Проверила, нет ли карманов на моем платье. Я поняла: «мадам» приказала убедиться, что у меня нет оружия! Успокоившись, прислуга оставила меня в будуаре — типичном будуаре кокотки. Лантельм вошла. Она сразу же начала разговор в таком веселом и жизнерадостном тоне, что заготовленная мною трогательная речь стала неуместной. Я была оглушена лавиной комплиментов. В то же время она мельком бросала на меня убийственные взгляды. Из потока ее слов выходило, что ей наплевать на Эдвардса, зато я ей очень нравлюсь…

Ошеломленная, я спрашивала себя, как следует понимать подобное заявление. Но Лантельм была особой очень прямой и не замедлила поставить все точки над «i». Она вернет Альфреда, но с тремя условиями: ей нужно жемчужное ожерелье, которое было у меня на шее, миллион франков и… я сама. Кроме третьего условия, какое я отказывалась принимать всерьез, я готова была заплатить ее цену. Сняла свои жемчуга и положила на стол. «Дайте мне несколько дней, чтобы собрать миллион. Его нет, разумеется, при мне, но вам не придется долго ждать».

Я покинула улицу Фортюни озадаченная: можно ли уже торжествовать победу? Я была так шокирована ее бесстыдством, что захотела немедленно принять ванну. Поехала в «Отель дю Рейн», в котором оставила за собой апартаменты, где мы жили до особняка на улице де Риволи и где мне нравилось время от времени уединяться. Не прошло и получаса, как я увидела подъехавший с улицы де ла Пэ большой красный автомобиль. Шофер принес мне пакет и письмо. В пакете были жемчуга. В письме на фиолетовой бумаге Лантельм писала, что, как следует подумав, она отказывается от жемчуга и миллиона, но настаивает на третьем условии…

На другой день Альфред пришел завтракать на улицу де Риволи в превосходном настроении. Я не знала, что сказать и что делать.

Спустя несколько дней у нас обедало множество друзей. Слуга что-то шепнул на ухо Эдвардсу: он забыл, что очень важный политический деятель будет сегодня вечером на улице Фортюни и настойчиво просит его прийти туда. Он ушел и не вернулся.

Я чувствовала себя совершенно потерянной, проводила целые дни, запершись в своей комнате, и плакала, плакала.

Время от времени появлялся Альфред, заверял в своей любви, бушевал, стонал, награждал Лантельм мерзкими эпитетами… и возвращался к ней.

Однажды вечером после театра он позвонил, чтобы спросить мою горничную, не забыла ли я убрать и запереть бриллианты. Меня охватила такая ярость, что я схватила картонку для шляп, бросила туда как попало все драгоценности, добавив все, что подвернулось под руку, — коробочки и другие предметы из золота, — и приказала немедленно отвезти картонку Лантельм.

На другой день Эдвардс устроил мне отвратительную сцену. Спрашивал, не сошла ли я с ума, послав фамильные драгоценности подобной женщине. На этот раз она их не вернула…

Занимаясь своей профессией, Лантельм не могла накопить такие сокровища за целую жизнь. Это ударило ей в голову. Действительно, несколько недель спустя она явилась в мое отсутствие на яхту и попросила проводить ее в ванную комнату, чтобы «привести себя в порядок». Оказавшись там, не теряя ни секунды, она сунула в сумку роскошный золотой туалетный прибор, который я всегда оставляла в нашем плавучем доме. Она уже не видела никакого резона в том, чтобы не присвоить решительно все. С этого момента моей ноги не было на яхте, которую я так любила.

Однако, прежде чем все окончательно рухнуло, к Эдвардсу еще один раз внезапно вернулась ясность ума. После особенно унизительной сцены с Лантельм он порвал с ней — окончательно, говорил он, — и, казалось, понемногу выздоравливал от этой позорной одержимости. Увы! Это длилось не более двух недель. Какую новую стратегию изобрела она, чтобы вернуть его? Как бы то ни было, однажды вечером я нашла в своей спальне патетическую записку, в которой Альфред писал, что обожает меня, что он проклят судьбой… и ушел жить к ней[176].

Я, разбитая, истерзанная, полная отвращения, поехала на несколько дней в Италию повидаться с друзьями. Никогда еще после расставания с Таде я не чувствовала себя такой растерянной. По злой иронии судьбы в Риме в «Гранд Отеле» дирекция пожаловала меня номером с огромной кроватью, сверх меры украшенной амурами и купидонами. Как-то вечером я почувствовала себя до такой степени одинокой, безутешной и крошечной в этой громадной кровати, созданной для любви, окруженная этими глупыми купидонами с их стрелами и улыбками, насмехающимися надо мной, что внезапно и неудержимо, как приступом тошноты, мною овладело возмущение. Я накинула пеньюар, открыла дверь и остановилась на пороге, поклявшись, что приглашу первого же мужчину, который появится в коридоре, разделить мое одиночество, мою постель и улыбки купидонов.

Единственный раз в жизни подобная идея родилась у меня. Один бог знает, что произошло, если бы за эти добрые четверть часа ожидания того, кому решила отдаться, — дрожа от страха, холода, волнения и негодования, — я увидела кого-нибудь другого, а не ночного портье[177]…

Усталость взяла свое, я заснула на подушке, мокрой от слез, под взглядом верного легиона маленьких амуров, охраняемая их луками. Утром я уехала в Париж. Положение не изменилось. Альфред, полубезумный, оставался в сетях дамы, которой так нравились мои драгоценности.

Я не могла больше выносить этого существования, полного драм и бурь. От горя у меня началось нервное истощение. Надо было покончить с этим невозможным, невыносимым положением. Я была погружена в горькие раздумья, когда доложили, что пришел Форен. Он привел с собой молодого испанского художника, с которым хотел меня познакомить. Художника звали Хосе-Мариа Серт.

Глава десятая

Хосе-Мариа Серт — Путешествие по Италии — «Борис Годунов» в «Опера» — Знакомство с Дягилевым

Я слышала имя Серта, так как видела на выставке серию огромных панно, сделанных им для собора в Виче и о которых в Париже уже много говорили. Несмотря на то что он оставил в передней сомбреро и испанский плащ, самые причудливые атрибуты своего одеяния, меня поразил облик этого молодого человека — стремительного, учтивого, ни на кого не похожего. Его речь была так же неожиданна, как и внешность. Испанский акцент придавал особую пряность его французскому, которым Серт пользовался с большим мастерством, рассказывая самые несуразные истории. Не прошло и десяти минут, а он уже объяснял, как аист умрет от голода перед грудой еды, если ему отпилить часть клюва, чтобы он совершенно потерял ощущение расстояния, и как он, Серт, веселился, глядя на смятение и панику уток, перекрашенных им в морских выдр, при виде выдр, одетых в перья! И тут же без всякого перехода последовал рассказ о его путешествии по Калабрии верхом на лошади, которой, чтобы утолить ее голод во время неурожая, он пожертвовал свою соломенную шляпу. Все это было сказано самым серьезным тоном, с искоркой во взгляде, опровергающей слова. Говоря, Серт расставлял знаки препинания такими красноречивыми жестами, что я не могла оторвать глаз от его рук. Пальцы Серта были живыми, упорными, сладострастными, жестокими, пытливыми, ласкающими и властными. Пальцы художника и завоевателя.

Меня очень позабавило, немного раздосадовало, а главное, нисколько не удивило, что перед уходом Серт, глядя в упор, попросил приехать к нему в Рим, где он собирался провести несколько недель. Я также не слишком удивилась, что самым естественным образом ответила, что с радостью принимаю его приглашение. Только когда он ушел, я осознала всю несуразность и неприличие того, что сделала. Но, по правде говоря, после недель горя и мрака этот человек явился как солнечный луч, как что-то совершенно новое и необъяснимо притягивающее: широко раскрытое окно в жизнь, полную обещания.

На другой день я получила от него письмо по пневматической почте: он просил прощения, объяснял, что не имеет права ломать мою жизнь, что ему стыдно за вчерашнее… что надо покончить с этим безумием… Как раз все то, что нужно, чтобы я решила поехать…

С вокзала по дороге в Рим я телеграфировала, что умираю от страха и жары, что еду с горничной и чтобы он был так любезен заказать апартаменты в «Гранд Отеле».

Я сама была поражена, что нахожусь в поезде, везущем меня в Рим, к человеку, которого едва знала.

Серт родился в Барселоне. Его семья принадлежала к старинному роду прядильщиков. Из века в век они снабжали Каталонию пряжей для ковров и сукна. У Хосе-Мариа было пятеро братьев и сестер. С ранних лет порученный иезуитам, Серт получил у них блестящее образование. Его ум имел прирожденную склонность к теологии, которую он не переставал изучать в течение всей жизни. Этим предрасположением он завоевал благосклонность учителей, относившихся с особым рвением к его образованию. С пятнадцати лет он начал заниматься живописью и литературой. Когда Серт кончил университет, для его юного возраста у него были удивительные знания в области, которую тогда называли гуманитарной. Семейная индустрия никогда его не прельщала, и он решил уехать в Париж, чтобы учиться рисунку и живописи. С легким сердцем Серт отказался от важного положения в деле отца, которое переходило ему по наследству, и довольствовался скромным, в тысячу франков в месяц, содержанием, как у студента. Но прежде всего он решил расширить свои знания, путешествуя по Испании и Италии.

Способности и эрудиция Серта сделали из нашей поездки по Италии пребывание в стране чудес.

Тайна пересечения судеб непостижима. Я чувствовала к нему непреодолимое влечение. Было бесполезно сопротивляться самой себе. Впрочем, никогда ничего хорошего не получалось, если я не слушала сердце. Разум не был оружием, которым я умела пользоваться: он всегда обращался против меня. Я совершила то, что принято называть безумием, а спустя несколько дней узнала, что это было в то же время мудростью и счастьем.

Моя жизнь с Эдвардсом подходила к концу, и мой третий брак на самом деле можно назвать первым, так как он единственный был подсказан сердцем и любовью. Действительно, Натансон был другом детства, и я, пятнадцатилетний ребенок, вышла замуж за товарища. Очаровательного товарища, тонкого и культурного, которому я обязана лучшим в своем умственном и духовном развитии. Эдвардс был почти ровесником моего отца и сделал из меня самую избалованную девочку на свете. А с Сертом я как равная вступала в жизнь. Его карьера только начиналась. Я угадала сокровище, какое таилось в нем, полном энтузиазма и жажды все познать, все вкусить, все схватить. Человек огромной культуры и знаний, он сделал свое сознание tabula rasa[178], чтобы каждую новую идею воспринимать с юношеской непосредственностью. Я воображала, что мы сможем сделать вдвоем, и была от этого в восторге.

Интуиция не обманула меня. С того момента, как мы соединились, восхождение Серта стало стремительным. Заказы поступали из Соединенных Штатов, Южной Америки, Испании, Англии. Он единственный из европейских художников умел работать с очень большим пространством. Поэтому его приглашали для росписи зданий. Мастерство Серта-рисовальщика можно сравнить с мастерством мэтров итальянского Возрождения. Его неслыханное чувство пропорции и пространства позволило ему овладеть таким своеобразным мастерством, что его нельзя ни с кем спутать. Несколько выставок, на которые он был приглашен, имели такой резонанс, что испанские монархи приезжали на вернисажи. Родина сумела оценить его талант, пожаловав Серта самыми высокими отличиями.

— Ты знаешь, Тоша, — проворчал он как-то в ответ на какое-то мое замечание, — что я имею право не снимать шляпу перед королем и въезжать в церковь верхом?

Но это случилось позднее. А сейчас его шляпой было все то же сомбреро, в каком Серт пришел ко мне в Париже. На сей раз этот внушительный головной убор так рассмешил меня на перроне римского вокзала, что это очень облегчило нашу встречу.

Я наняла в «Гранд Отеле» автомобиль, и мы отправились в поездку по Италии. Все, кто имел счастье путешествовать с Сертом, вспоминали это всю жизнь. Трудно мечтать о попутчике более необыкновенном. Всюду он умел найти нечто прекрасное. А там, где этого не было, Серт его создавал. Все чудодейственно открывалось перед ним. Границы, таможни, разница денежных курсов никогда для него ничего не значили. Его щедрость обеспечивала прекрасные номера в отелях, лучшие места в ресторанах и самый почтительный прием. Приехав в город, он вел вас прямо к великолепному зданию, к лучшей картине в музее, к самой простой, но трогательной церкви. Не к достопримечательностям, известным по Бедекеру[179], но только к тому, что сам открыл, выбрал, изучил с такой любовью, что эти чудеса являлись перед вами очищенными от музейного лака и набора ученых слов, под которыми тонула их первозданная свежесть.

Никогда с Сертом у меня не возникало изнуряющего ощущения «посещения музея», откуда возвращаешься обычно с головой, напоминающей каталог со старыми поблекшими шедеврами, физически более уставшая, чем от хождения по горам, и с сердцем, сжимающимся от грусти. Из бесконечных соборов и музеев я выходила с ним словно из ателье друга, куда он привел меня, чтобы показать любимые произведения. И то, что Серт рассказал об этих картинах, сделало их для меня навсегда живыми. Я сознавала, как каждый день обогащаюсь новыми сокровищами.

Только один раз в Сикстинской капелле[180] я почувствовала себя настолько перенасыщенной впечатлениями, что не поняла, зачем Серт хочет дать мне зеркало, чтобы смотреть на плафон, как это делали другие посетители, сидевшие на скамейках. Я не слушала, что он мне говорил. Моя голова не могла ничего больше вместить в себя. Только через два года, когда я снова очутилась там, вынув из сумки маленькое зеркальце, чтобы привести в порядок волосы, я открыла чудо плафона Микеланджело. В моем зеркальце отразились потрясающие Адам и Ева.

Быстрота, с которой его взгляд замечал что-то настоящее, простота слов, которыми пользовался Серт, чтобы объяснить вам то, на что ушли бы годы учения, способность заставить вас разделять с ним любовь к прекрасному давали чудесное ощущение понимания всем сердцем чего-то главного, основного.

Не знаю ничего приятнее, чем вдруг почувствовать себя очень умной. Как это похоже на то, что испытывает подросток, когда взрослый человек объясняет ему что-то очень значительное и он в первый раз все понимает, чувствует себя равным, легко следит за мыслью, преодолевая все барьеры на пути рассуждений. Со спокойным сердцем вы начинаете бродить в таинственном саду разума. Это неповторимое чувство, казалось, навсегда утонувшее в радостных слезах шестнадцати лет, благодаря Серту вы испытывали снова. Ему было достаточно получаса, чтобы показать то, что он хотел, чтобы вы увидели. Нельзя долго оставаться на вершинах без риска все испортить. Серт уводил меня в одно из тех итальянских кафе, на террасе которых можно сидеть часами с холодным лимонадом и находить жизнь такой прекрасной, что хотелось пасть перед Богом на колени.

Мы бродили также в поисках ресторана или антиквара, о которых он помнил. Эдвардс любил веера. Серт любил все. Ничто красивое не ускользало от его взгляда. Позднее, когда он стал покупать предметы искусства, то буквально опустошал парижские магазины. По-настоящему исключительный предмет не оставался и двух дней у антиквара.

Его понимание ценности любой вещи, к счастью, предохраняло Серта от мании коллекционерства. Прекрасное первое издание прельщало его так же, как буль[181] или канделябр из горного хрусталя. Огромные размеры его произведений совпадали с манерой Серта декорировать интерьеры. Он не колеблясь ставил на внешне хрупкий камин глыбу греческого мрамора или громадные восточные вазы на шкаф, который все и без того находили не соответствующим размерам комнаты. Ничто не казалось у него чрезмерным, так он умел жонглировать пропорциями и объемами.

Всякий редкий и драгоценный материал служил Серту кубиком конструктора, из которого он извлекал самый непредвиденный эффект. Никакое смешение красок, цветов не пугало его: он играл с опасностью и радовался, как ребенок, доходя до границы чего-то чудовищного, но никогда не преступая ее. К нему входили, как в своего рода пещеру Али-Бабы[182]. Это нагромождение золота, кварца, мрамора, драгоценного бархата, эбена, гигантских канделябров производило впечатление чего-то сказочного. У него на стол подавались только целые туши. Цветы он посылал огромными охапками, розы достигали потолка, шоколад доставлялся на маленьких тележках… Что удивительного в том, что женщинам, которые его любили, всякий другой мужчина казался пресным?..

Когда закончилось наше путешествие по Италии, уже не могло быть и речи, что я с ним расстанусь.

Я знала, что Эдвардс окончательно в когтях Лантельм. Она делала с ним что хотела и твердо решила выйти за него замуж. Жребий был брошен, период эксперимента окончен. Я теперь была абсолютно уверена, что Серт тот мужчина, которого я всегда ждала, что до него никто для меня не существовал и не будет существовать.

В первый раз я испытала ослепляющее, успокаивающее и грозное чувство чего-то окончательного.

Я горела желанием послушать в «Опера» «Бориса Годунова», которого только что поставил Серж Дягилев. Это была одна из причин, поторопивших нас вернуться в Париж. Слава Дягилева после прошлогодней выставки русского изобразительного искусства, имевшей огромный успех, не переставала расти, и его личность все больше и больше возбуждала мое любопытство.

Если никогда в России не было очень больших живописцев, то в области сценографии и режиссуры она имела великих творцов, совершенно неизвестных Европе. Благодаря Дягилеву они были ею открыты и произвели ослепительное впечатление.

«Борис Годунов» потряс меня и стал настоящим этапом жизни. После «Пелеаса» ничто не волновало меня с такой силой. Если говорить о музыке, то это была моя вторая любовь. И только годы спустя появилась третья: «Весна священная» Игоря Стравинского.

Парижане еще не были готовы к восприятию русской музыки, поэтому зал «Опера» бывал далеко не полон на «Борисе Годунове». Я же воспылала к нему такой страстью, что не пропускала ни одного спектакля. Более того, приказала купить оставшиеся билеты[183] на все представления оперы. Таким образом все кресла были проданы, и Дягилев мог поверить в финансовый успех.

На премьеру я пригласила друзей в большую ложу между колоннами. Но в середине первого акта, потрясенная, незаметно проскользнула на галерку и там, сидя на ступеньке, оставалась до конца спектакля. Мизансцены, декорации, костюмы были великолепны, ничего подобного «Опера» до этого не знала. Дягилев сам руководил игрой актеров и устанавливал свет. На сцене золото лилось ручьем. Потрясающая музыка Мусоргского. Голос Шаляпина, могучий и великолепный, моментами покрывал ее (он уже в полной мере владел исключительным актерским талантом, редко встречающимся у певцов). Все остальные исполнители были блестящими. Подобного ансамбля с тех пор не существовало.

Я вышла из театра, взволнованная до предела, чувствуя, как что-то изменилось в моей жизни. Эта музыка не переставала звучать во мне. Всегда, когда опера появлялась на афише, я была в зале, впитывая ее так же горячо, как в первый раз. Без конца пропагандировала «Бориса» и тащила в театр всех, кого любила…

Вскоре после первого представления, ужиная у «Прюнье» с Сертом, я заметила Дягилева. Серт познакомил нас. Энтузиазм, с которым я относилась к «Борису Годунову», быстро открыл путь к его сердцу. Мы оставались в ресторане до пяти часов утра — не могли расстаться. На другой день он приехал ко мне, и наша дружба не прекращалась до самой его смерти.

Из всех моих друзей Серж Дягилев был самым близким. Несмотря на жестокие споры по отдельным вопросам искусства, наш союз охраняла настоящая общность идей: он никогда не предпринимал что-нибудь важное, не узнав предварительно моего мнения и ощущения. Я имела счастливую возможность познакомить его со всеми молодыми французскими композиторами, которых узнала через Жана Кокто. Бесспорно, многие из них обязаны Дягилеву и Кокто тем, что известность так рано пришла к ним.

На следующий год после нашей встречи Дягилев собрал в Санкт-Петербурге несравненную труппу танцовщиков и создал «Русский балет», которым удивлял и очаровывал мир в течение двадцати лет. Ради этого начинания он не отступал ни перед какими трудностями, вкладывая в свою неистовую работу любовь и невероятное бескорыстие.

Серж обладал волшебным чутьем на талантливых артистов и исключительным даром заставить их показать максимум того, на что они способны. Танец, умирающий в Европе в жестких рамках академизма, получил благодаря Дягилеву встряску, которая пробудила его к жизни. Никогда балет не имел такого триумфального успеха, какой пришел к нему в царствование Дягилева. Серж умел смело и тонко сочетать классические традиции французской и итальянской хореографии с новыми тенденциями русского балета, родившимися в Петербурге у Фокина[184], и создать таким образом настоящую школу, которая остается образцом совершенства.

Отдавая на службу танцу лучших композиторов, художников и поэтов своего века, которых Дягилев сумел объединить, никогда не ошибаясь, он сделал каждый свой балетный сезон настоящим событием. С этим человеком, который был одновременно и укротителем, и чародеем, работа всех, кто принимал участие в создании балета, становилась захватывающей. Почти все из его окружения были его друзьями. Мое существование тесно сплелось с художественной жизнью Сержа. Так как после нашего возвращения из Италии Эдвардс не возобновил аренду на улице де Риволи, где он больше не показывался, я сняла очень красивую квартиру на набережной Вольтера. Боннар расписал мне большую гостиную, и я не замедлила пригласить туда своих друзей. Я была тогда окружена молодыми людьми искусства, которые умели сделать мою жизнь чудесной. В первую очередь Жан Кокто и Саша Гитри[185], приходившие ко мне ежедневно. Многие люди из театральной среды вообразили, что у меня большой актерский талант! Режан во что бы то ни стало хотела заставить меня играть с ней. Морис Донне и Анри Батай написали для меня пьесы.

Я не строила никаких иллюзий на счет своих способностей, но ничто не могло разубедить моих друзей. Они были непоколебимы и не переставали твердить, что я должна появиться на сцене. Я, естественно, не отнеслась к этому всерьез, но милостиво согласилась на несколько репетиций, на которых мы безудержно смеялись… Я говорила фальшиво, играла фальшиво, находила себя отвратительной. Мои друзья, напротив, настаивали, что это прекрасно: то, что фальшиво в жизни, как раз правдиво на сцене. Слава богу, у меня все же хватила здравого смысла ограничиться репетициями.

Как раз в это время Майоль[186] выразил настойчивое желание, чтобы я ему позировала. «Я задумал проект, — писал он мне, — взять Вас как модель для памятника Сезанну[187]. Эта идея может показаться Вам чересчур дерзкой. Но самый Ваш облик, думается мне, олицетворяет бессмертие. Природа вдохновляет художника. Красота должна быть открыта им там, где он ее находит. Поэтому я, естественно, обратился к Вам. Может быть, возникнут бесконечные трудности, но Ваша сильная воля и моя могут преодолеть их, особенно Ваша…».

Увы, что касается моей «сильной воли», он ошибался. Я была бесконечно ленива для того, чтобы подвергнуть себя долгим сеансам позирования. Так я ускользнула от резца мастера и от огней рампы!

Глава одиннадцатая

Дружба с Дягилевым — Письма Орика, Пуленка, Сати, Кокто — Женитьба Нижинского и его разрыв с Дягилевым — «Послеполуденный отдых фавна»

Очень редко дружба, которая началась так бурно, развивалась бы и длилась в течение более двадцати лет, сохраняя прежнюю интенсивность. Однако так случилось у меня с Дягилевым. Он хотел, чтобы я была рядом, когда надо было принять решение, и буквально убивал меня телеграммами, полными жалоб и требований приехать к нему. Иногда горячее желание устроить мне сцену, полную упреков, заставляло его, ненавидевшего писать, в порыве гнева браться за перо:

«Не знаю ничего более абсурдного, чем этот рок, заставляющий тебя приехать в какой-нибудь город именно тогда, когда я должен из него уехать, или уехать как раз в тот момент, когда я туда приезжаю и крайне нуждаюсь в тебе, хотя бы на несколько часов… Честно говоря, в эти последние недели я получил такие доказательства твоего равнодушия ко всему, что мне так важно, так дорого, что лучше нам объясниться откровенно. Я знаю, что дружба не может длиться веками, но умоляю тебя об одном: не говори мне никогда, что тебя «срочно вызвали», потому что это я знаю заранее. Я могу автоматически с абсолютной уверенностью предсказать эти «срочные вызовы»… Кроме того, считаю их «вызовами» только потому, что они вызывают смех у друзей, в присутствии которых я их предсказывал. Прекрасно понимаю, что Серта призывает его работа. Но ты, то, как ты поступаешь со мной, это, по-моему, также недружески, как и незаслуженно. Видишь, бывают моменты, когда правда мне кажется предпочтительнее всего…»

Изливая таким образом свое «негодование», он прекрасно знал, что я не смогу долго сопротивляться желанию увидеть его, еще раз начать бесконечные споры о партитуре, о макетах декораций, о танцовщике, который робко ждет моего одобрения. Все это в обстановке непрерывной горячки, обвинений раздраженных кредиторов, неоплаченных долгов, окончательных разрывов с Бакстом (неизменно появлявшимся на следующий же день) и чудесных репетиций, на которых этот человек все видел, слышал, оценивал, поправлял или переделывал, создавая серию чудес, удивлявших мир всякий раз, когда поднимался занавес на одном из его новых спектаклей.

Однажды я имела несчастье сказать ему, что он, в конце концов, не так уж дорожит нашими отношениями, так как, бомбардируя меня телеграммами, не утруждает себя тем, чтобы писать мне. В поезде всю дорогу Дягилев размышлял над моими словами и, приехав, отправил письмо, которое начиналось так:

«Ты утверждаешь, что любишь не меня, а только мою работу. Что же, я должен сказать о себе противное, я люблю тебя со всеми твоими недостатками и испытываю к тебе чувства, какие испытывал бы к сестре. К несчастью, у меня ее нет, поэтому вся эта любовь сосредоточена на тебе. Вспомни, пожалуйста, как недавно мы совершенно серьезно сошлись на том, что ты единственная женщина на земле, которую я мог бы любить. Поэтому я считаю таким недостойным «сестры» устраивать подобные «сцены» просто потому, что я не пишу тебе. Когда пишу — ты знаешь, как редко это случается, — то исключительно, чтобы сказать что-то важное, а не рассказывать об успехе моей труппы в Лондоне (о чем ты, конечно, уже слышала), пишу, чтобы доверить тебе мои надежды, проекты, планы…»

Эти надежды и проекты представляли настоящий муравейник идей, находящийся в непрерывном движении. Как неутомимый охотник, с дьявольским чутьем, он выслеживал потенциальные таланты, всех достойных внимания в новом поколении и умел завладеть ими, прежде чем кто-нибудь мог их даже заметить. Для молодых Дягилев был чудотворцем: благодаря ему они имели шанс достигнуть в течение нескольких месяцев того, на что не посмели бы надеяться и после двадцати лет усилий. Он умел не только открыть их скрытые возможности, но и направить так, что каждый создавал у Дягилева — часто в самом начале своего пути — лучшее свое творение.

Девятнадцатилетний Жорж Орик[188] писал мне:

«…Вы были так добры, что дали мне возможность показать господину Дягилеву мою «Свадьбу Гамаша». Я позволяю себе спросить Вас (на всякий случай), возможно ли повидаться с ним еще раз хоть на одну минуту.

Я хорошо понимаю, что он должен быть очень занят ближайшей премьерой, и не хочу Вам докучать.

Но так как в настоящее время Кокто отсутствует, я не колеблясь написал Вам эти несколько строк, которые Вы мне простите, не так ли, восхищаясь Бошем[189], который наверху размышляет в своем углу.

Соблаговолите, Мадам, принять вместе с благодарностью за Ваш любезный прием мои почтительные приветствия».

Для Дягилева он написал «Докучные» и «Матросы», которые, без сомнения, остались самыми восхитительными из его сочинений.

Совсем юный, еще неуверенный в себе Франсис Пуленк создал для «Русского балета» свои очаровательные «Лани». Я нашла его письмо Серту, написанное, когда он и не подозревал, что ему будут аплодировать во всех столицах мира:

«…Будьте так добры, передайте Вашей жене то, что я хотел бы сделать сам до моего отъезда из Парижа, но откладывал до сегодняшнего дня, не имея случая увидеть ее наедине. Пожалуйста, скажите, что я до сих пор не сыграл ей мой балет «Лани», — который ей посвящен, — только потому, что он был не совсем закончен. Считая Вашу жену одним из редких людей, знающих и по-настоящему любящих музыку, не мог решиться представить ей незавершенное произведение. Как только будет поставлена точка на последнем такте, с большой радостью сыграю для нее…»

«Кошка», которую Анри Соге[190] написал для Дягилева, была тоже одним из самых ранних его сочинений и имела оглушительный успех.

Эрик Сати, этот очаровательный отшельник из Аркёйя[191], вокруг которого группировались все эти молодые композиторы, сам не избежал силы притяжения этого чародея.

«Дорогая Дама, — писал он мне в 1916 году своим почерком с такими «фиоритурами», которые придавали его письмам вид иллюстрированного манускрипта, — Матисс[192], Пикассо и другие добрые господа дают 30 мая у Бонгара концерт «Гранадос[193] — Сати».

Ваше присутствие на улице Юйген[194] принесло мне удачу (да, Мадам), и я Вас прошу поддержать меня на этой новой церемонии.

Вы согласитесь?

То, что Вы мне сказали, когда я был у Вас, по поводу «Русского балета», уже дало результат: я работаю над штучкой, которую предполагаю скоро Вам показать; задумывая и сочиняя ее, я думал о Вас.

Все это, дорогая Мадам, доставляет мне большое удовольствие.

Уж не волшебница ли Вы?»

Эта «штучка», о которой писал Сати, не что иное, как балет «Парад», показанный на сцене немного позднее, в разгар битвы под Верденом![195]

…Одним зловещим зимним вечером 1941-го или 1942 года, дрожа от холода у камина, думая о том, какой была та, другая война, о том, что называли «тыловой моралью», я случайно, роясь в старых бумагах, нашла еще одно письмо Сати… 1916 года… Три раза перечитала эту дату… Трудно было поверить, что как раз в самый разгар сражений мы могли совершенно отбросить тревоги и заниматься созданием спектакля, который вошел в историю. Так как, если вдуматься, «Парад» был первой настоящей встречей Пикассо с широкой публикой![196]

«Дорогая Дама, — писал наш друг из Аркёйя, — я приеду во вторник, не так ли? Если да, ни слова другим о том, что я для Вас приготовил. Моя идея о «штучке» настолько созрела, что я могу Вам сыграть ее до конца (там немного недостает в середине, но я рассчитываю, что Вы никому не скажете об этом). И мне хочется, чтобы она Вам понравилась. Многие недоброжелатели говорят, что я предал «Басни»[197]. Но я не предатель. Думаю, что Дягилев не из тех, кто отказывается от своего слова. Это так?

Добрый Лафонтен[198] подождет. Мы только будем более современны и хладнокровно отложим подражание. Плевать на него! Наш добрый баснописец побагровеет от негодования!

…Но мы сначала одержим победу со «штучкой».

До свидания, милая Дама. Э.С.».

…А «штучка» действительно оказалась победой. Большой занавес Пикассо, по-моему, остался одной из прекраснейших из когда-либо сделанных декораций. Что успехом балет был обязан и Жану Кокто, доставило мне огромное удовольствие. Еще совсем юным, горя желанием работать с Дягилевым, он сделал афишу для «Призрака розы»[199]. «Удиви меня», — сказал ему Дягилев (это значило, что с этого момента он будет воспринимать его всерьез).

Знает бог, как неотразим был Жан в двадцать лет, когда, например, за обязательным ужином после «премьеры» он начинал танцевать на столе в ресторане «Ларю». Но разумеется, этого было недостаточно, чтобы претендовать на сотрудничество с Дягилевым. Жан, чья жизнь — целая серия удач, сумел быстро этого достичь…

«Дорогая Мизиа, — писал он мне, — скажите, пожалуйста, Сержу, что мое присутствие сейчас не так необходимо. Работа налажена, Мясин[200] проникся моими идеями, и, несмотря на то что об этом думает Дяг, мое отсутствие не повредит «Параду».

Вам понравится моя маленькая Шабельская[201], которая танцует маленькую американку, она похожа на собачку Бастера Брауна.

Бакст, огромный светский какаду со скрипкой Энгра на голове[202], монстр еврейского двуличия, ревнует, когда любят других, и способен на все, чтобы помешать им. Много хвастается и не успокаивается никогда. Танцовщики не любят его, что меня удивило, я считал его популярным. Его усы служат им главной темой для насмешек.

Пикассо каждый день восхищает меня. Он образец благородства и трудолюбия.

Посмотрите на футуристов. Они слишком провинциальны и хвастливы. Хотят ехать на пятой скорости, это мешает видеть дорогу и оборачивается неподвижностью; когда им что-нибудь удается, это очень красиво, очень привлекательно, грациозно, очень игрушечно и очень громогласно. Им неведомо, что искусство — религия и что в катакомбах сражаются не для того, чтобы заставить сказать о религии «это мило», «очень забавно» и т. д.

Их «живопись» напоминает Леви Дюрмера или Чарлза Стерна.

Я томлюсь вдали от Вас…»

Одной из первых трагедий, потрясших и перевернувших жизнь «Русского балета», была женитьба Нижинского. Привязанность Сержа к нему не имела границ. С ним он одержал свои первые победы в 1909 году. Он его создал, сформировал, образовал и привел к славе. Нижинский был его творением и обожаемым ребенком.

Я вспоминаю это лето в Венеции… солнечное утро… телефонный звонок Дягилева, который просит сейчас же прийти к нему. Я так и вижу себя в белом батистовом платье с зонтом в руках… он был еще в ночной рубашке и шлепанцах. Оказалось, что я должна была прийти, все бросив: он только что получил партитуру «Волшебной лавки»[203] и хотел, чтобы я немедленно сыграла ему ее на пианино! В энтузиазме выделывая слоновые антраша, он схватил и открыл мой зонт. Я тотчас перестала играть и сказала, что открывать зонт в комнате нельзя, это приносит несчастье. А он был безумно суеверен. Едва я договорила, как постучали в дверь. Телеграмма…

Дягилев стал мертвенно бледен: ему сообщали, что Нижинский женился на венгерке[204] Ромоле Маркуш, которая уже давно добивалась его и отправилась в Южную Америку на том же пароходе, что и Нижинский, решив пойти на все, чтобы завладеть им. Дягилев, болезненно боявшийся морских путешествий, после тысячи колебаний отпустил Нижинского одного. Ромола воспользовалась случаем. И вот произошла катастрофа. Серж, в истерике, готовый крушить все вокруг, плача и вопя, вызвал Серта, Бакста и других.

Когда собрался «военный совет», попытались более спокойно обсудить ужасное событие. В каком настроении Нижинский был в момент отъезда? Казался ли он озабоченным? — Нисколько. Грустным? — Отнюдь нет. — Все это идиотизм, — прервет Бакст. — Самое главное — узнать, купил ли он кальсоны. Если купил, это что-то доказывает, что-то серьезное и преднамеренное.

Купил ли он кальсоны? Никто этого не знал. Угнетенное молчание. Кто-то смутно помнил, что слышал, как он заказывал рубашки. Но что касается кальсон — загадка…

Дягилев снова взорвался: отстанут ли от него с этими кальсонами? Он в отчаянии. Не могут ли вместо того, чтобы молоть чепуху, сделать что-нибудь полезное? Немедленно телеграфировать! Пусть проверят! Пусть действуют! Пусть запретят!..

Увы!.. Многочисленные подтверждения не замедлили поступить: катастрофа свершилась бесповоротно. Обезумевшего от горя и гнева Дягилева поскорее увезли в Неаполь, где он предался отчаянному разгулу.

Но успокоиться он не мог. Зачем он не последовал своему первому импульсу и не поехал с Нижинским? Откуда у него этот непреодолимый страх моря? Когда Дягилев отправился в Соединенные Штаты, то каждое утро, просыпаясь, первым делом приказывал слуге на коленях на палубе читать молитвы, чтобы Бог охранял его хозяина. Застраховав себя таким образом, Дягилев немного успокаивался, разумеется, если море не волновалось.

Серж не любил Америку.

— Это непостижимо, — говорил он, — страна, в которой нет нищих! Ни одного! В ней нет своеобразия, нет местного колорита. Во что превратилась бы Италия без своих нищих? В Нью-Йорке я их искал, искал очень добросовестно. В конце концов однажды на углу какой-то улицы я был готов испустить победный клич. Ко мне приближался мужчина, очень прилично одетый, но его повадка не обманывала, в глазах читались смирение и надежда, надежда, что вы сунете руку в карман. Я поспешил сделать это с такой радостью, что быстро собрал все мелкие купюры и монеты, какие имел при себе. Этот человек заслуживал получить все, что неприличное отсутствие его собратьев помешало мне раздать раньше. Когда я протянул ему свою жатву, широкая улыбка осветила его лицо, обнажив десны… Увы! Все его зубы были золотые…

У Дягилева были весомые причины не любить Америку. Когда я думаю, что он повез туда Шаляпина, Нижинского, Павлову, Фокина, Карсавину[205] — то есть в одно турне всех гениальных артистов, какие существовали на свете, — и столкнулся с таким непониманием и равнодушием, что ему даже не удалось покрыть расходы! С трудом он нашел деньги на обратную дорогу!

Спустя несколько лет любой американский импресарио предлагал горы золота, чтобы заполучить только одного из этих артистов. Как всегда, люди признавали гениев с опозданием на десять лет.

Разрыв с «Русским балетом» оказался губительным для Нижинского (жена которого играла столь гнусную роль, что предпочла для него сумасшедший дом возвращению к Дягилеву[206]). Он сам отдавал себе отчет, что мало на что способен без советов и руководства Сержа.

В Лондоне, где все еще были под впечатлением процесса Оскара Уайльда[207], пуританская мораль приветствовала женитьбу Нижинского, остававшегося нежно любимым ребенком английского общества. Мой большой друг леди Рипон, которая на протяжении всего существования «Русского балета» была его настоящей благодетельницей, писала мне:

«Вы понимаете, что женитьба Нижинского расположила всех в его пользу. Были люди, думающие, что он не захочет вернуться в «Балет», но с тех пор, как Нижинский здесь, он рассказывает, что очень несчастлив, так как его уволили[208], и ничего другого не просит, как вернуться. Поэтому обстоятельства, естественно, оборачиваются против Дяга, который не очень удачно вел себя во время последнего пребывания в Лондоне! Я расскажу Вам об этом подробно в Париже.

Сейчас хотелось бы знать, каковы его намерения по отношению к Владимирову[209], потому что, как я Вам уже говорила по поводу контракта, он вам рассказывает то, что ему выгодно в данный момент. Особенно важен вопрос о Фокине[210]. Как я хотела бы его (Фокина) увидеть, поговорить с ним! С нетерпением жду Вашего письма…»

Фокин, несомненно самый замечательный балетмейстер всех времен, не всегда соглашался с Нижинским по поводу его хореографических опытов. Этим воспользовались, чтобы отнести на счет их раздоров разрыв Нижинского с «Балетом». Если бы на самом деле не было ничего более серьезного, Дягилев быстро бы уладил этот вопрос. Но Ромола была уверена, что, толкнув Нижинского на создание собственной маленькой труппы, получит большие деньги. На деле результат оказался удручающим. Несчастная леди Рипон, чье трогательное обожание великого танцовщика не помешало ей это ясно видеть, была в отчаянии.

«Я очень раздосадована, — писала она мне, — так как, несмотря на неуспех убогого балета Нижинского, в Лондоне настроены против Дяга, потому что с Нижинским не заключили контракт. Пока его не видели, об этом не думали. Но вот уже несколько дней меня изводят вопросами и даже упрекают, почему я не настояла, чтобы Дяг снова его пригласил. Я твержу, что это из-за Фокина, но никто мне не верит. Много говорят о его новой дружбе. Сплетни, распространяемые всем этим маленьким мирком в Париже, — который судачит о балете, уверяя, что обожает его, — дошли до нас. И в результате больше, чем когда-либо, называют балет «пучиной порока» и т. д… Вы хорошо знаете, что, если надо выбирать между Нижинским как балетмейстером (с его балетами, которые публике не нравятся) и Фокиным с его новыми балетами, я, принимая так близко к сердцу успех «Русского балета», была за Фокина. Тем более что кордебалет стал разболтан до неузнаваемости.

Но я начинаю думать, что это Дяг склонил Фокина не возвращаться в труппу, если там будет Нижинский. Или, во всяком случае, ничего не сделал, чтобы возвращение Фокина стало возможным. Он мне рассказывает столько ерунды, столько противоречивых историй по поводу контрактов и т. д… этот дорогой друг! — что я уже не знаю, что происходит у него с Фокиным или с новым молодым танцовщиком. Возможно ли еще принять Нижинского в труппу? Тем более, кажется, у него нет ни малейшего желания быть балетмейстером и он готов танцевать свои роли в очередь с Фокиным. Можете ли Вы что-нибудь сделать? Я надеялась, что эта история пройдет более или менее незамеченной в Лондоне. Но, несмотря на то что у Нижинского хватило здравого смысла не упоминать о своей ссоре с Дягом, об этом много говорят, и я боюсь, что это причинит здесь вред «Балету». Я начинаю с растущим волнением думать о предстоящем сезоне, и у меня одно желание — уехать куда-нибудь подальше, где нет театра… так как, когда начинают жертвовать искусством ради личных отношений, им больше не хочется заниматься.

Прошу Вас ответить мне, так как Ваше мнение мне очень и очень важно…»

Действительно, в тени грандиозного Дягилева Нижинский существовал, охраняемый от всякого столкновения с жизнью. Теперь же малейшая трудность представлялась ему непреодолимой горой. До сих пор его путь был тщательно продуман и подготовлен. Благодаря Дягилеву самые большие художники создавали все, чтобы как можно ярче подать его исключительное дарование. Нижинский знал и чувствовал, как этот человек своей любовью, твердостью и уверенностью вел его к триумфам, атмосфера которых стала ему необходимой.

Теперь он был в полном смысле слова потерянным ребенком. Сомневался во всем, начиная с самого себя. Он был глубоко несчастен…

В этом танцовщике, оставшемся в истории балета как некое чудо, была какая-то пассивность перед жизнью, податливость и слабость воли, которые сделали его абсолютно беззащитным, как только рядом не оказалось Дягилева. Для Ромолы Нижинский стал озадачивающе легкой добычей. Он и глазом не успел моргнуть, как она его оженила. Нижинский так и не понял, почему она противодействовала тому, чтобы он занял свое место возле своего мэтра — единственное место, какое ему представлялось естественным. Мотивы «приличия», о которых она прожужжала все уши, казались ему бессмысленными.

«Я не жалею и никогда не пожалею, — сказал он ей, — о моих отношениях с Дягилевым, каковы бы ни были моральные причины, на которые вы ссылаетесь».

Много раз они оба были близки к примирению[211], но Ромола не останавливалась ни перед чем, чтобы помешать этому. Один бог знает, не ждали ли Нижинского еще многие годы славы, если бы он не встретил эту женщину, которая так быстро довела его до сумасшедшего дома. Никакая ссора с Дягилевым не могла довести его до этого. Даже во время репетиций «Послеполуденного отдыха фавна», когда терпение Дягилева подверглось невероятному испытанию, — а причин было больше сотни, — он ни разу не набрасывался на Нижинского. Вера Дягилева в его совершенство была так велика, что он неизменно обращал свою ярость и раздражение против кого-нибудь другого.

Идея поставить балет на тему знаменитой эклоги Малларме родилась у Сержа летом 1911 года в Венеции. Он сумел вдохновить Нижинского на создание балета с новой пластикой. Они вместе проводили много часов в музеях в поисках источника вдохновения. Оба были захвачены этим новым «Фавном», который стал дебютом Нижинского-хореографа.

Вернувшись в Монте-Карло, все немедленно принялись за работу. Бакста, которому Дягилев доверил костюмы и декорации, он просил присутствовать на репетициях, чтобы высказывать свое мнение о «новой пластике», какую Нижинский должен был воплотить. Несчастный строил хореографический рисунок строго такт за тактом, останавливаясь после каждого и спрашивая Дягилева: «Это годится?.. А сейчас что будем делать?» Такой метод работы был, естественно, для занятых в спектакле танцовщиц изнурительным испытанием… В противоположность тому, что обычно происходит, когда танцовщик сам создает балет, Нижинский если еще был способен ставить танцы для других, то оказывался в полном тупике, когда дело доходило до него самого. Он постоянно придумывал позы и движения, диаметрально противоположные своим возможностям и своим природным данным, которые были колоссальны! Но он сражался с собственной природой.

Наконец после многих месяцев мучений «Послеполуденный отдых фавна» был закончен, Дягилев сиял от гордости при мысли, что в первый раз на афише появится имя Нижинского как хореографа. И вдруг возникло препятствие, непредвиденное и смехотворное: нужно было получить разрешение наследников Малларме. Дочь его умерла, а ее муж, доктор Боннио, практикующий врач, полный буржуазных предрассудков, счел последней непристойностью то, что делает в финале балета Нижинский с вуалью Нимфы!.. И просто-напросто наложил запрет на спектакль.

В бешенстве Дягилев устроил своего рода «суд чести», чтобы тот высказал свое мнение о «приличии» балета. Роден, бывший тогда на вершине славы, заявил, что вообще абсурдно говорить о непристойности этого спектакля, встреченного им с энтузиазмом.

В конце концов «Фавна» дали в обстановке лихорадочного возбуждения. Часть зрительного зала заранее решила быть шокированной (не столько оригинальностью хореографии, сколько сладострастием, с каким Нижинский в финале ложится на вуаль Нимфы и прижимает ее к губам).

Статья Кальметта в «Фигаро» на другой день после премьеры открыла огонь: «Я уверен, — писал он, — что никто из читателей нашей газеты, побывавших вчера вечером в «Шатле»[212], не будет возражать, если я выражу свое негодование и протест против этого невероятного зрелища, которое нам предложили как спектакль, претендующий на глубину, художественность, гармонию и поэтичность… Те, кто говорят об искусстве и поэзии по поводу этого балета, насмехаются над нами… Мы увидели только похотливого фавна, с бесстыдной и какой-то бестиальной эротикой движений. И это все…»

«Ле Тан» последовала за «Фигаро», и пресса не замедлила разделиться на два лагеря, которые не скупились на взаимные оскорбления. Наибольший шум наделала статья Родена в газете «Матэн»:

«…Нижинского отличают физическое совершенство и гармония пропорций, — писал он. — В «Послеполуденном отдыхе фавна» никаких прыжков, никаких скачков. Только позами и движениями полусознательной бестиальности он добивается чего-то сказочно чудесного. Идеальная гармония мимики и пластики. Он обладает красотой античных фресок и статуй. Он идеальная модель, о которой может только мечтать любой скульптор или живописец… Мне хочется, чтобы каждый художник, действительно влюбленный в свое искусство, увидел это совершенное воплощение античной эллинской красоты».

Дягилев всюду возил с собой статью Родена. Она принесла ему огромную радость, одну из самых больших в жизни.

Глава двенадцатая

Финансовые трудности Дягилева — Претензии Бакста — Равель и история с «Вальсом» — Алчность Стравинского

Материальное положение «Балета» было большой проблемой. Бедный Серж, вложивший в него все свои средства, часто испытывал смертельную тревогу, когда наступало время платежей. Огромные деньги шли на то, чтобы его спектакли во всех отношениях были совершенны. На себя он не тратил ни су. Когда в конце сезона ему удавалось собрать четыре миллиона золотом, чтобы заплатить артистам, и у него оставалось десять тысяч франков, чтобы провести лето в Венеции, Серж считал себя счастливейшим из смертных. Сотни раз он находился на грани банкротства, но никогда не терял надежды. Дягилев жил в каждодневном ожидании чуда: небо прояснится (разумеется, с помощью маленькой кучки преданных друзей), и в последнюю минуту появятся деньги. Иногда эта последняя минута превращалась в секунду.

Я вспоминаю, как генеральная «Петрушки» была задержана на двадцать минут. Полное тревоги ожидание. Зал, сверкающий бриллиантами, переполнен до отказа. Царит обычное для открытия сезона «Балета» возбуждение. Свет уже погашен. Со всех сторон доносится: «Тсс! Тише!» Ждут трех традиционных ударов молотка, возвещающих начало спектакля. Ничего… Начинается шепот. В нетерпении падают лорнеты, шелестят программки и веера. Вдруг дверь моей ложи распахивается, как от порыва ветра. Бледный, покрытый потом Дягилев бросается ко мне: «У тебя есть четыре тысячи франков?» — «С собой нет. Дома. А что? Что происходит?» — «Мне отказываются дать костюмы прежде, чем я заплачу. Это чудовищно! Грозят уйти со всеми вещами, если с ними немедленно не рассчитаются!..»

Не дав ему договорить, я выбежала из ложи. Это было счастливое время, когда шофер обязательно ждал вас у театра. Десять минут спустя занавес поднялся. Уф!.. Великолепный спектакль прошел безупречно, никто ничего не заподозрил…

Такого рода истории нередко происходили в жизни «Русского балета». И несмотря на безграничное бескорыстие бедного Сержа, его постоянно преследовали протесты, жалобы и упреки артистов. Он сделал их знаменитыми, он совершал невозможное, чтобы платить им, как «звездам». Но они никогда не были удовлетворены и обычно через меня предъявляли ему свои требования.

Например, в год, когда началась война, Бакст, его ближайший сотрудник с первых часов возникновения антрепризы, писал мне из Женевы:

«Я нахожусь здесь в ожидании Стравинского, с ним поеду в Рим на его концерты (я должен написать там несколько портретов) и счастлив, что поеду не один, так как буду стараться изо всех сил избегать этого грязного эксплуататора (sic!), имя которого Серж. Между прочим, думаете, он мне заплатил? Ничего подобного! Он только вернул мне то, что я ему одолжил. Но мне отвратительны и он, и его деньги. После того как этим летом я продал много картин в Америке, могу бросить его деньги ему в лицо!»

Этот «грязный эксплуататор» на самом деле пожертвовал всем для успеха антрепризы и славы артистов, лучшие из которых двадцать лет жили благодаря ему, и все — почти без исключения — обзывали его последними словами! Как не могли они понять, какой гигантский груз представляет «Русский балет»? Однажды утром Бакст спустился завтракать с фонарем под глазом и видом собаки, готовой всех перекусать. Когда его спросили, что случилось, он злобно ответил: «Не беспокойтесь. Мне просто только что позвонил Дягилев…»

Одним из очень немногих (если оставить в стороне Дебюсси, который сначала возражал против того, как хотят использовать его музыку, а потом этим гордился), у которого ссора с Сержем произошла не из-за денег, был Морис Равель. Его партитура «Дафниса и Хлои», довольно неровная, содержала в себе десять минут музыки такой идеальной, что ее одной достаточно, чтобы обессмертить имя композитора. Но, несмотря на превосходные декорации Бакста, очень хорошую хореографию Фокина, балет не имел успеха, которого бесспорно заслуживал, только потому, что шел в один сезон с «Фавном», привлекшим все внимание публики и критики. С самого начала «Дафнис» не рассматривался как «гвоздь» сезона и в процессе репетиций не раз подвергался тщательной переделке. Поэтому, когда в 1920 году Равель получил новое предложение сотрудничать с Дягилевым, у него возникли некоторые опасения. Его сочинение, которое в конце концов так и не поставил «Русский балет», первоначально называлось «Вена» (теперь оно получило известность как «Вальс»).

«Тысячу раз благодарю за Ваше письмо. Оно меня успокоило, — писал он мне. — Что Вы хотите? Мое беспокойство извинительно: бедный «Дафнис» немало пострадал от Дягилева. Но должен признать, что это было «взаимно»: немногие произведения приносили Дягилеву столько неприятностей, хотя его вины в этом не было[213].

Теперь поговорим о «Вене»[214]… простите, сейчас это называется «Вальс».

Прежде всего прошу извинить меня, но мне неизвестно, в Париже ли Серж, а как Вы знаете, он мне не отвечает.

Моя хореографическая поэма будет, без сомнения, закончена и даже оркестрована к концу месяца, и я смогу дать ее Дягилеву. Но меня бы очень устроило, если он сможет подождать до середины февраля. В это время я обязательно должен буду провести несколько дней в Париже (2 первых прослушивания у Падлу и другие дела). Приеду дней на двенадцать и тут же вернусь, чтобы работать… Батон[215] ждет, когда я ему уточню время…»

Батон не репетировал с «Балетом». «Вальс» не понравился Сержу (не музыка как таковая, а с точки зрения тех возможностей, какие она дает хореографу). Он категорически заявил, что это восхитительный вальс, но его сценическое воплощение невозможно. Дягилев был непреклонен, когда дело касалось его спектаклей. Никакие соображения о заключенном договоре или даже о задетом самолюбии не могли поколебать его. Отсюда ссора с Равелем.

Незадолго до смерти, в 1929 году, Дягилев стремился помириться с композитором, которого ценил и которым восхищался. Но он ушел из жизни, так и не получив случая протянуть ему руку.

Ссора с Равелем — одна из редчайших, причиной которой были не деньги.

Но кто далеко превзошел все рекорды денежных притязаний — это Стравинский.

Дягилев впервые встретился с молодым Игорем Стравинским на концерте студентов Санкт-Петербургской консерватории. Давали его короткую симфоническую поэму «Фейерверк», сочиненную в честь дочери его учителя[216]. Некоторое время спустя, в 1909 году, поняв, что Лядов[217], которому Дягилев заказал музыку к «Жар-птице», не справится вовремя с работой, он вспомнил об исключительных способностях молодого композитора и предложил ему написать партитуру балета. С этого дня между ними завязалась дружба, приведшая к долгим годам сотрудничества и к созданию нескольких самых замечательных балетов нашего века. Из Стравинского, как и из всех других, кого он открывал, Дягилев сумел «извлечь» все лучшее. Все свои лучшие произведения композитор создал в пору сотрудничества с Дягилевым. Благодаря ему Стравинский познал, начиная со своих дебютов, известность, а вскоре и славу.

После ослепительного «Петрушки» и восхитительной «Жар-птицы» «Весна священная»[218] произвела своего рода революцию в музыкальном мире и составила эпоху в его истории. Что касается меня, то после «Бориса» и «Пелеаса» «Весна священная» была третьим и последним музыкальным событием, обогатившим мою жизнь. Из ложи Дягилева я наблюдала за настоящим сражением, в какое превратилась генеральная репетиция этого спектакля. Возгласы восторга, прерываемые шиканьем, свистом, пронзительными криками негодования, — стоял такой шум, что Астрюк[219] был вынужден встать и обратиться с речью к зрителям, чтобы восстановить подобие порядка. Музыка ошеломляла своей новизной. Естественно, было невозможно ожидать, что публика генеральной примет ее с первого раза. Но для Дягилева, до такой степени уверенного в том, что это шедевр, был безразличен неуспех в первом сражении. Я присутствовала на всех оркестровых репетициях, была страстно захвачена «Священной» и не сомневалась, что очень скоро она получит признание и будет иметь оглушительный успех. Действительно, немного позже, когда Монтё[220] дирижировал ею в концерте, весь зал, стоя, устроил Стравинскому нескончаемую овацию и приветствовал его как триумфатора.

Точно так же, как в пору безумной любви к «Борису» у меня ни на мгновение не возникало чувства предательства по отношению к «Пелеасу», бывшему моей первой страстью, так и потрясение от «Священной» не заставило испытать угрызений совести, настолько очевидна была для меня огромная роль Дебюсси в музыкальном развитии Стравинского. И как раз тогда, когда я восхищалась тем, что мое сердце может одинаково страстно любить творения этих трех композиторов, благодаря чуду их бессознательной и загадочной преемственности, мой взгляд упал на Дебюсси, сидевшего рядом со мной в ложе. На его лице я прочла страшную печаль. Он наклонился ко мне и прошептал: «Это ужасно, я не понимаю». Для меня это было просто непостижимо. Как может музыка, полная такого тесного родства с его собственной, оставаться для него непонятной?.. Позднее я часто думала об этом трагическом признании Дебюсси, считавшего, что он не понимает Стравинского… Каждый раз, когда я слушаю «Море»[221], не могу не заметить пять или шесть тактов, которые нота в ноту совпадают с одним пассажем из «Священной».

Однако Стравинский, в котором справедливая гордыня росла чрезвычайно быстро, совсем забыл, чем он обязан создателю и вдохновителю «Русского балета»: «Наш успех вскружил ему голову, — писал Стравинский. — Кем бы он был без нас, без Бакста и меня?»

Между тем Дягилев так восхищался им, что даже если находил какую-нибудь его партитуру невозможной для сценического воплощения или она просто не нравилась ему — как это было с «Царем Эдипом»[222] в 1927 году, — он обвинял самого себя в том, что, вероятно, не понял музыку. До такой степени он был убежден, что Стравинский не может быть «ниже себя».

Вместе с успехом к Стравинскому пришел вкус к деньгам. Он, как, впрочем, и многие другие сотрудники Дягилева, оставался совершенно равнодушным к макиавелиевским усилиям, которые требовались Сержу, чтобы финансировать свою огромную антрепризу, и не переставал изводить его жалобами и обвинениями по поводу денег. В то время как, с одной стороны, я каждый год помогала Дягилеву совершить чудо, чтобы свести концы с концами, с другой стороны, мне приходилось выслушивать все более и более пронзительные стенания Игоря, который забывался до такой степени, что называл своего благодетеля свиньей и вором.

Начиная с 1918 года события, происходившие в России, хотя он уже давно не жил в ней, дали ему новый повод кричать о своей нищете. Из Моржа, где Стравинский комфортабельно обосновался во время войны, он писал мне:

«…Очень тяжело рассказывать Вам о всех несчастьях, которые, Вы знаете, обрушились на нас за эти страшные годы; ко всему этому прибавилось совершенное отсутствие денег и абсолютная невозможность их добыть. С июля ни одного сантима от Дягилева (он мне должен тридцать тысяч франков). Не знаю, что делать, к кому обратиться, чтобы получить деньги. Мне пришла в голову мысль просить Вас, если это возможно, найти мне где-нибудь деньги в долг, чтобы отодвинуть этот ужасающий призрак нищеты. Моя дорогая, извините меня, но мне действительно не остается ничего другого…»

Я, конечно, должна была сама спасти его от «ужасающего призрака» и заняться также организацией концерта, принесшего «немного дохода», и, очевидно, сделала это так удачно, что следующее письмо из Моржа было не таким мрачным:

«Я поблагодарил Вас в телеграмме за всю Вашу огромную доброту и хочу еще раз сделать это в письме. Но не скрою, что почувствовал себя очень неловко, догадавшись, кто эта почитательница, пославшая мне деньги. Когда я просил Вас помочь занять деньги, у меня и в мыслях не было, понимая, что Ваши возможности не безграничны, особенно в наше время, просить их лично у Вас. Не знаю, когда сумею вернуть их Вам, и это меня страшно мучает. Подожду концерта, о котором Вы рассказали. По этому поводу должен Вам сказать, что я поручил Эрнсту Ансерме[223] (нашему дирижеру) управлять этим концертом, который, как мне кажется, должен быть составлен таким образом:

1-я часть

а) «Петрушка»(сюита из балета), 28 минут

б) «Песнь соловья» (симфоническая поэма по 2-му и 3-му актам оперы, поэма, которую я написал в прошлом году) — 20 минут

2-я часть

а) «Весна священная» — полностью

Это все!..»

«Это все» — концерт, который дали тридцать лет назад и на котором звучали «Священная», «Петрушка» и «Соловей», — о таком я и сегодня мечтаю…

«Это все!..» Но это грандиозно!

Увы, враждебность композитора к Дягилеву все росла. По мере того как жалкие и довольно мерзкие споры о деньгах отдаляли Стравинского от него, он все чаще и чаще подумывал об Америке и ее финансовых возможностях. В 1919 году я получила письмо, характерное для его забот в это время:

«Моя дорогая Мизиа, благодаря Вам и Вашей доброте неприятное дело с Дягилевым подходит к концу и, надеюсь, что вскоре совсем ликвидируется. Я никогда не сумею выразить Вам всю мою благодарность не только за то, что Вы воздействовали на Дяга, чтобы облегчить мое материальное положение, но и избавили меня от мучительной необходимости делать это самому.

Ансерме держит меня в курсе всего, что происходит, и, между прочим, сказал, что Вы скоро увидите в Париже Отто Кана[224]. Чтобы Вы знали в точности мою американскую историю, я Вам расскажу ее в общих чертах.

Я узнал (прошедшей зимой), что осенью в Метрополитен (Балэн — хореография[225], Монтё — оркестр и жидовские декорации и костюмы) поставили «Петрушку», не сказав мне ни слова и не заплатив ни су. Тогда я написал Кану, что признаю его законное право (то есть отсутствие прав у русских в Соединенных Штатах), но оспариваю моральное право показывать мое сочинение, даже не уведомив меня (простая вежливость) и не заплатив в то время, когда сейчас только мои сочинения являются единственным источником существования моей семьи. Через два месяца получил ответ от Кана с извинениями (он не знал мой адрес) и сообщением, что отправил чек на 1250 франков (за 5 спектаклей по 250 франков, как он позаботился добавить). Деньги я не перестаю требовать у Дягилева, а он упорствует, как осел, совершенно не понимая, что только раздувает скандал (один русский обкрадывает другого русского, заявляя, что этот последний не имеет никаких прав за границей. Ведь правда, настоящий скандал?). В это же время (до того, как получил ответ от Кана) я написал некоторым людям в Нью-Йорк, прося их дать понять этой еврейской банде, как подло они поступают со мной, бесправным русским… Дяг ведет себя по-свински. И чтобы покончить с этой темой, одна маленькая история, которую мне рассказал Ансерме.

«Дейли Мейл» получила множество писем, в которых спрашивают, как же случилось, что в Америке открыта подписка в вашу (Стравинского) пользу в то время, как ваши балеты делают такие большие сборы в «Альгамбре»[226]. Критик вышеупомянутой газеты (на банкете перед премьерой де Фальи в Лондоне[227]) подошел к Дягилеву и спросил его об этом. На что Дяг ему ответил: «Американцы ограбили Стравинского». Как красиво!..»

После этого письма отношения между ними стали невыносимы. Что до меня, на которую обрушивались сетования одного и гнев другого, то я дошла до исступления, предельно от них устав. Вскоре Стравинский заявил, что его «религиозные убеждения» не позволяют ему больше заниматься «таким низким делом, как балет», и он взялся за перо, чтобы собственноручно написать несчастному Сержу, что балет «навлек на него анафему». Со своей стороны Дягилев, сбитый с толку жестокой энцикликой своего излюбленного композитора, писал: «Я узнал, что Стравинский, мой первый сын[228], посвятил себя двойному служению: Богу и деньгам…»

Представления «Свадебки»[229] дали Стравинскому основания для таких денежных придирок и дрязг, что письмо его показалось мне актом судебного исполнителя, — так в нем развернулся его характер судебного крючкотвора:

«…Так как я не смогу приехать в Париж, опишу Вам с документами в руках историю моей новой распри с Дягилевым, чтобы Вы могли припереть его к стене…»

Далее следовали бесконечные доказательства, от которых я избавлю читателя…

С этого момента он «окопался» за импресарио по имени Клинг.

Клинг служил ему щитом и мечом против Дягилева, «Я заключил контракт с Клингом, Клинг хочет… Клинг требует… Клинг мне запретил… Клинг, Клинг!» Страсть к деньгам становилась всепожирающей. Позднее Дягилев, покинутый Стравинским, который открыл более прибыльные перспективы у Иды Рубинштейн[230], писал юному Лифарю[231]:

«Я вернулся из театра со страшной головной болью от ужаса всего, что видел и слышал, а главное, от Стравинского… Кто возьмется взорвать эту банду людей, которые возомнили себя артистами, потому что сумели собрать миллионы, чтобы купить композиторов?..»[232]

Как грустно, листая письма этого величайшего из живущих сегодня композиторов, постоянно испытывать впечатление, что держишь в руках документы финансового инспектора! Знает бог, нужда художника никогда не оставляла меня равнодушной (и я благословляю небо, что всегда могла, как только узнавала о ней, прийти на помощь), но между нуждой и алчностью лежит целый мир — мир, в котором хочется, чтобы жили художники.

От того, кто своей «Священной» сумел сразу завоевать мое страстное восхищение, я не получаю больше бесконечных прошений. Его «Пьесы для квартета», сочиненные для меня[233], мне не понравились.

«…Не понимаю, — писал он мне, — Вашей ярости по отношению к этому квартету. Поистине, моя дорогая, прежде чем напасть на этот бедный квартет, сочиненный для Вас, — пикантно, не правда ли? — (чтобы быть сыгранным в Вашей китайской комнате — Вы помните?), Вы должны были понять, что мои произведения очень сложны и их исполнение нуждается в моем контроле, который отсутствовал на этот раз. Представляю, что они Вам сыграли!»

Однако позднее, когда я услышала их в том исполнении, в каком он хотел, они по-прежнему не понравились мне.

Глубокая дружба, связывавшая меня с Дягилевым, не могла в конце концов смириться с упреками, сарказмами и оскорблениями, какими Стравинский его осыпал. Америка доделала остальное, разделив нас океаном. Но я прекрасно знаю, что настоящий океан, разлучивший нас, — это тот, что лежит между сегодняшним Стравинским и Стравинским времен «Весны священной».

Глава тринадцатая

Смерть Эдвардса — Начало войны — Экспедиции на фронт — Трагедия и гибель Ролана Гарроса — Кокто о «Параде» — Встреча с Мата Хари

Летом 1914-го я узнала, что Эдвардс был при смерти. Один друг приехал за мной, чтобы отвезти на улицу Анжу, где он жил два или три последних года в квартире, которую я раньше никогда не видела. Он умер за десять минут до того[234], как мы приехали. Я на коленях у изголовья его кровати произнесла последнюю молитву. Лицо Альфреда вновь обрело спокойствие, которое он совершенно утратил в последние плачевные годы жизни. Я ушла почти счастливая, чувствуя, что и он, и я словно освободились. Даже трагическая смерть Лантельм[235] не смогла усмирить своего рода буйства, которым он, старея, был поражен. С каждым днем он опускался все больше, отдавая отчет в своей деградации, но не в силах прекратить безрадостное распутство в окружении женщин, алчущих его денег. В нем рос маниакальный страх одиночества и физического упадка. Не было случая, чтобы, встретив меня, он не умолял снова стать его женой. Я бы не сделала этого ни за что на свете, я была слишком привязана к нему, чтобы выйти замуж за другого, пока он был жив.

Теперь, увидев его лицо вновь спокойным, я почувствовала, что он освободился от всех своих навязчивых идей. Теперь я могла, не испытывая угрызений совести, выйти замуж за человека, которого любила[236].

Мне казалось, что я вдыхаю другой, более чистый воздух. Призрак большого красного автомобиля, призрак, который так долго преследовал меня, теперь отошел в область детских кошмаров. Альфред перестал страдать, а я стала женщиной свободной и чистой, выбравшей свой путь рядом с человеком, которого любила и который целиком заполнил мое существование. Оглядываясь назад, с трудом представляла, что когда-то была женой кого-то другого — не Серта. С того самого дня, когда в четырнадцать лет поняла, что свобода — это жизнь вдвоем, я ждала его.

Когда мы расстались, Эдвардс решил выплачивать мне ежемесячно проценты с довольно значительной ренты. Много раз он настаивал, чтобы я пошла к нотариусу подписать документы, которые он составил на случай своей смерти, но из-за отвращения к нотариусам и деловым бумагам я все откладывала этот поход и в результате, когда он умер, внезапно оказалась ни с чем.

На другое утро, проснувшись в своей квартире на набережной Вольтера, которую только что закончила отделывать, я сказала Эме — моей горничной и многолетней наперснице: «Вот я и разорена, с кучей неоплаченных счетов за эту квартиру в придачу…» Не успела договорить, как позвонил мой старый друг Фламан:

— Ты обожаешь менять квартиры, Мизиа, не хочешь ли проделать великолепную операцию? Одни американцы умоляют меня уговорить тебя уступить им твою квартиру. Они предлагают очень большие деньги…

— Что за глупости! — ответила я с колотящимся сердцем, стараясь говорить как можно равнодушнее. — У меня нет никакого желания покинуть это прекрасное место. Только что закончили отделку, и мне здесь очень нравится… Каким ты можешь быть упрямым… Хорошо, хорошо!.. Раз ты так настаиваешь, пусть они зайдут… Но из этого ничего не получится.

Положив трубку, я расхохоталась.

— Все прекрасно, — сказала я моей бедной Эме. — Не расстраивайся, мы очень богаты!

Дягилев был в это время в Париже. Я уже некоторое время упрекала его за то, что он так и не заинтересовался Эриком Сати. В конце концов он уступил моим настояниям, и я пригласила их обоих к себе, чтобы Серж послушал музыку мэтра из Аркёйя. Сидя за пианино, худой, маленький Сати, в пенсне, сползающем на нос, только что успел сыграть свои «Пьесы в форме груш», как в комнату влетел ураганом наш общий друг с взлохмаченной бородой. Одним духом он рассказал об убийстве в Сараево[237] и почему война неизбежна. Прислонившись к камину, с блестящими от возбуждения глазами, я слушала его и, хорошо помню, думала: «Какое счастье! Бог мой! Сделай так, чтобы началась война!..»

Меня могут считать последним чудовищем, но я напомню умонастроения лета 1914 года. Не нашлось бы и двух французов из ста, которые не хотели бы преподать жестокий урок своим соседям по ту сторону Рейна. Царил всеобщий энтузиазм, взывающий к самым благородным чувствам. Нужно ли добавить, что я была еще очень молода[238], никогда не знала войны с ее ужасами и видела в ней только бесконечные возможности действовать. Мое желание, столь же ребяческое, как и бессознательно жестокое, не замедлило исполниться.

Спустя короткое время после этого памятного дня, получив огромные деньги — пятьдесят тысяч франков золотом за свою квартиру, — я как-то утром пошла положить их в банк. Было без десяти двенадцать, когда я оказалась перед кассиром. И вдруг мысль расстаться с этим маленьким состоянием как раз тогда, когда я считала, что осталась ни с чем, мне показалась абсурдной. Вместо того чтобы отдать деньги, я попросила закрыть счет. Удивленный кассир как-то странно посмотрел на меня. Но банк закрывался в полдень, время шло, и он выполнил мою просьбу.

Едва вышла на улицу, как крики продавцов газет привлекли мое внимание. Я купила какую-то газету и на первой странице увидела огромными жирными буквами: «Всеобщий мораторий. Все выплаты прекращены. Все счета в банках блокированы до нового распоряжения». Любовно прижимая к груди сумку со всем моим состоянием, я еле сдержалась, чтобы не пуститься в пляс.

2 августа 1914 года[239] на Больших бульварах среди неистовствующей в экстазе толпы я вдруг оказалась сидящей на белой лошади вместе с кавалеристом в парадной форме, которому надела на шею венок из цветов. Общее возбуждение было так велико, что ни на мгновение я не увидела в этом ничего странного. Ни кавалерист, ни лошадь, ни окружающая толпа тоже не удивились. Во всем Париже можно было увидеть подобное зрелище. На каждом углу продавались цветы — охапками, в букетах, в венках. Через мгновение они уже были на кепи солдат, на их штыках или у них за ушами. Незнакомые люди обнимались, целовались, плакали, смеялись, толкались, умилялись, наступали на ноги, душили друг друга, пели и никогда еще не чувствовали себя более отважными, благородными, готовыми на жертвы, в конце концов, более счастливыми. Не было и речи, чтобы кто-нибудь из годных к военной службе мужчин не пошел добровольцем в армию. Все мои слуги не дождались призыва. Я была счастлива, что так удачно уступила свою квартиру на набережной Вольтера и переехала с Сертом в отель «Мёрис», где у нас на верхнем этаже были прелестные апартаменты с террасой. Отель «Мёрис» не замедлил стать настоящим политическим центром. Аристид Бриан[240], Клемансо, его соратник Мандель[241], Филипп Вертело, Паме (тогдашний министр внутренних дел) регулярно завтракали у нас и приносили самые последние новости. Алекси Леже[242], начинавший свою блестящую карьеру, привел к нам английского военного атташе, которого он должен был посвятить в «парижские тайны». Ролан Гаррос[243], ас авиации, заставляющий сегодня вспоминать об эпохе мушкетеров, добавил свою каплю немыслимого энтузиазма в этот политико-военный коктейль.

Правительство, главной заботой которого было не допускать паники в столице, контролировало работу Красного Креста. Я добилась от генерала Галльени[244] разрешения сформировать колонну санитарных машин для оказания первой помощи и предприняла настоящий набег на парижские отели, владельцами которых были немцы. Операция оказалась исключительно плодотворной — мне удалось достать для Красного Креста огромное количество белья и немало денег[245]. Председатель Красного Креста мадам д’Оссонвилль, несколько удивленная моей активностью, отнеслась к ней с некоторым недоверием: у меня иностранная фамилия, родилась в Санкт-Петербурге, по происхождению полька, к тому же живу с испанцем. Когда моя подруга Жаклин де Пурталес была делегирована в Бельгию, мадам д’Оссонвилль энергично противодействовала тому, чтобы я ее сопровождала!

У меня появилась идея: чтобы увеличить число санитарных машин, попросить у владельцев Домов моды, которые из-за войны бездействовали, их машины для доставки заказов.

Мне удалось также приобрести четырнадцать экипажей, которые каретник взялся переоборудовать под санитарные машины. Разочарование наступило, когда надо было набрать добровольцев. Я думала, что весь Париж захочет мне помочь. Ничуть не бывало. В конце концов в мой отряд вошли Серт, Жан Кокто, Поль Ириб[246], Франсуа де Грис, Готье-Виньаль, мадам Рюмилли, сестра милосердия по профессии, и наш дорогой каретник. Все вместе мы составили довольно странную компанию…

Мой большой мерседес шел во главе эшелона. За рулем сидел Ириб в нелепом, похожем на костюм водолаза одеянии. Рядом с ним — Жан Кокто, переряженный Пуаре[247] в санитара-добровольца. Мы с Сертом сидели на заднем сиденье. Он в светло-серых бриджах, с большим фотоаппаратом. Серт упорно хотел воспользоваться им на передовой, рискуя всех нас подвергнуть расстрелу. По правде говоря, наша группа выглядела настолько странно, что в эти первые месяцы войны, когда буквально безумствовала шпиономания, нас могли арестовать. Чтобы этого не произошло, наша помощь должна была быть действительно эффективной.

Первая экспедиция привела нас в Л’Э-ле-Роз. Там нас ожидало такое душераздирающее и ужасающее зрелище, что я разрыдалась. Вдалеке я увидела группу негров в страшном состоянии. Ближе находились раненые пленные немцы. Их лица кишели мухами, прилипшими к еще необработанным ранам. Дорога в Варед была усыпана трупами лошадей, тем, что осталось от людей и животных, взрывом брошенных в воздух и повисших на ветвях деревьев…

После этого нас вызвали в Реймс, куда мы приехали как раз во время первой бомбардировки. Тем временем произошел знаменитый эпизод с такси на Марне. Как-то, завтракая у меня с Сертом и Гёзи[248], генерал Галльени рассказал о грозившей огромной опасности, если не удастся немедленно отправить новые войсковые части на Марну. Не было больше ни поездов, ни грузовиков. «Почему не парижские такси?» — спросил один из нас. Спустя три дня по дороге в Реймс мы пересеклись в Мо с торжественным бесконечным шествием маленьких красных такси, набитых солдатами, которые спровоцировали неприятеля на решающее сражение. В Реймсе мы были оглушены безумным грохотом бомбардировки — первой, какую нам довелось узнать. При виде множества раненых сердце мое сжалось от мысли, что мы можем взять только немногих из этих несчастных, лежащих на соломе.

Наша задача чрезвычайно усложнялась решительным распоряжением вернуться в Париж только ночью: чтобы вид раненых не оказал тяжкого впечатления на население столицы. Мне эта забота казалась чрезмерной при настоящем положении вещей. Но военные приказы не обсуждаются.

Я получала инструкции от главы санитарной службы генерала Феврие и ему должна была давать отчеты о наших экспедициях. Вернувшись из Реймса, я готовилась с гордостью сообщить, что мы все целы и невредимы. Можно представить мое удивление, когда перед завтраком, на котором должны были собраться все члены нашей команды, пришел Жан Кокто, сильно хромая и на костылях! Я же видела, как в Реймсе он вышел из подвала, покрытый пылью и мусором, слегка постанывая, но вполне здоровый. Жалобным голосом он сказал, что очень страдает от травмы в бедре, полученной во время взрыва. Эффект, который я намеревалась произвести у генерала, сорвался! Что касается Серта, он был в ярости и подозревал, что Жан притворяется, чтобы привлечь к себе внимание (надо сказать, что тот был почти ребенком и любил паясничать).

Жан писал мне на другой день: «Это — последствия травмы. В том безумии, которое царило в Реймсе, не хотелось прерывать работу. Но сегодня военный хирург меня напугал, я хромаю на самом деле… Серт устроил мне сцену, несомненно думая, что я симулирую… он слишком плохо меня знает!»

На самом деле Серт очень хорошо его знал, любил и их непрерывные пикировки составляли обязательную часть наших экспедиций.

Позднее, когда Жан Кокто был мобилизован, он писал мне почти каждый день, никогда не забывая слегка уколоть Серта: «Как описать этот непостижимый мрачный лагерь, где ангары взлетают в воздух, как аэропланы, где снаряды падают, мяукая, как толстые свирепые коты, похожие на месье Серта, где от мертвой тишины переходишь к апокалипсису и от апокалипсиса к шампанскому?»

Веселость, нежность, остроумие Жана Кокто были для меня неоценимы во время наших поездок на санитарных машинах. Задор и жизнерадостность необходимы, чтобы победить усталость, нервозность и бессонные ночи.

Однако официальный Красный Крест уже через два-три месяца был готов посылать помощь на фронт. Тогда я решила передать в дар русской императрице мои четырнадцать машин. Это стало поводом для блестящей и трогательной манифестации во дворе Дома инвалидов[249].

Думаю, что мы все, участники этой странной акции, рожденной в энтузиазме первых дней войны, сохранили воспоминание о ней как об увлекательном приключении!

Если кто-нибудь захочет вообразить атмосферу начала этой войны, пусть представит себе антиквара (его магазин находился в моем доме), который, услышав сирену, надевал охотничий, в крупную клетку костюм. С ружьем за плечом он шагал взад и вперед по набережной Вольтера и, как только появлялся аэроплан, разряжал в него свой карабин! И никто не смеялся. В сущности, он даже имел шанс продырявить его одной из пуль, так как летчики той поры на своих жалких самолетах, чудом державшихся в воздухе, вынуждены были летать очень низко, чтобы попасть в цель, в которую чаще всего не попадали.

Каждый раз, когда Ролан Гаррос улетал, мы трепетали от страха за него. И каждый вечер, когда он возвращался и приходил со спокойной улыбкой на своем красивом и грустном лице ко мне обедать, я с облегчением вздыхала. После обеда он ложился под рояль, и я ему играла.

Так как Гарросу была поручена воздушная защита Парижа, он улетал на рассвете. Часто я говорила, что завидую ему, и однажды он, рискуя получить большие неприятности, взял меня с собой. Одетая в нелепейший костюм, я села рядом с ним в один из этих самолетов, которые справедливо можно было назвать «обмани смерть». Желая поразить меня всеми премудростями воздухоплавания, он проделал все возможные «loopings»[250]. Я в жизни никогда не испытывала такого страха и много дней после этого приходила в себя.

Вскоре Гаррос попал в Германии в плен, где оставался более двух лет. Когда он, ослабевший и изнуренный, наконец вернулся после фантастического побега, в авиации произошел такой значительный прогресс, что он чувствовал себя совершенно потерянным.

— Что я должен делать? — спрашивал он у Клемансо. — Нужно, чтобы я снова летал?

— Делайте что хотите, — отвечал Тигр[251].

Он, естественно, снова решил летать. Мы все умоляли его не подниматься в воздух. «Сделайте невозможное, чтобы удержать Гарроса, — писал мне Кокто. — Скажите, что мы так же будем нуждаться в героях после войны». Все было бесполезно. Я уже давно видела по его лицу, что он обречен. Во время третьего полета он был убит.

Жизнь тыла организовалась в первые же месяцы. Лозунгом стало веселье и жизнерадостность, чтобы у отпускников мог подняться моральный дух. Фильмами о Шарло[252] иллюстрировали жизнь в траншее! Тому, кто пережил только последнюю войну с ее кошмаром оккупации и голодом, трудно вообразить Париж 1914–1918 годов. Не только никогда не было нужды в продовольствии, но в ресторанах звучала музыка, там танцевали, театры переполнены. Все думали о фронте, но делали всё, чтобы жизнь продолжалась. Всякий предлог помочь армии был хорош, чтобы организовывать непрерывные гала-представления и праздники.

Жан Кокто писал мне с фронта, думая о балете «Парад»[253]:

«Дорогая Мизиа,

Здесь под тентом Бессоно, очень красивый дом залитый светом как облако месье Жожо[254] с самолетами, которые шипят небо и едят с рук — Целлулоидные окна — Дорога полная пленных бошей которые похожи на слуг выгнанных Кесслером[255] и большими орудиями, замаскированными одни Бакстом, другие Пикассо, реванш кубизма бомбардирующего Мюнхен.

— Ваше письмо доставленное голубем утешило сердце. Далеко от всех, среди каннибалов, изводишься и сомневаешься в самых верных.

Сочинение которое я «ношу» формируется — оно приносит мне много мук и много утешения — Ничто не заставит понять тяжесть «андрогина» поэта который и оплодотворяет и рожает.

Сати ангел (хорошо замаскированный) ангел Затворник-из-Аркёйя — Моя часть работы ему помогает — это не шутка. Пусть наше сотрудничество Вас взволнует как взволновало оно меня в тот день когда я рассказал ему что он должен написать. Незабываемый богатством вечер Анжу[256] чудесным обменом энергии. Я догадываюсь по его открыткам что работа идет в том направлении какого я больше всего хочу. Это его драма и вечная драма между публикой и сценой — в форме простой как лубок. Вам известна моя любовь мой культ Игоря[257] — мое горе из-за пятна на белом снегу Лейзэна[258] и быть может мой проект книги о нем.

— Только бы он никогда не вообразил что я «привил» черенок Давида[259] — в Давиде была ясная сторона и сторона смутная беспорядочная — часть меня и часть «обстоятельств» если можно так сказать.

Я наткнулся на Игоря идя сам того не зная к Сати и может быть Сати угол дороги которая приведет меня к Игорю. В общем приключение Стравинский — Кокто было тяжелым и полным недоразумений — Наша встреча с Сати только легкое счастье.

— Дорогая Мизиа, я Вас утомил — Вы будете смеяться увидев меня на моем удостоверении — этакий Бонапарт на пороге палатки одного из немногих домов где Вы не жили — вспыхивают зарницы орудий — раненые негры прибывают группами. Моторы гудят.

Я Вас целую. Жан».

Когда правительство переезжало в Бордо, паника овладела теми, кого принято называть «господствующими классами». Леон Бэйби, директор «Л’Энтрансижан», приехал с чемоданами ко мне на набережную Вольтера, умоляя меня покинуть Париж. Я ни за что на свете не хотела уезжать. Видя, что я непреклонна, Бэйби обрушился на Серта, — он, как испанец, не очень рискует, но преступно и безумно не заставить меня уехать.

— Это вы безумец, — говорила я Бэйби. — Уезжая, вы теряете лучший шанс в жизни. Неужели вы не видите, что, когда вся пресса обоснуется в Бордо, ваша газета станет единственной, выходящей в Париже! Тираж рос бы с каждым днем.

Этот аргумент его убедил. Он остался. «Энтрансижан» получила тогда беспрецедентную популярность и процветание. «Энтранс» читали все. Это она ввела в обиход знаменитый «норвежский котелок» — своеобразное подобие термоса. Это она изобрела выражение «неизвестный солдат». С каждым годом росла популярность газеты и состояние Бэйби.

По всему городу на окнах, в трамваях, в метро, на улицах, на заборах появились плакатики с призывом: «Молчите, остерегайтесь, вражеские уши слушают вас!» Шпиономания царила в городе. Я и не подозревала, что была знакома с женщиной, которая оказалась самой прославленной шпионкой этой эпохи, — Мата Хари[260].

За несколько лет до войны Клод Ане рекомендовал мне молодую танцовщицу, хотевшую работать у Дягилева[261]. Однажды утром в Довилле на палубу моей яхты поднялась молодая женщина, внешне ничем не примечательная, но которой я любезно сказала, что нахожу ее восхитительной. Не успела договорить, как она ловким движением выскользнула из платья и предстала совершенно обнаженной. Приняла несколько поз, именуемых «пластическими», и сделала два-три па. Я была шокирована: у нее не было ни малейшего таланта. Я даже не подумала представить ее Дягилеву и вскоре забыла о ней.

Прошли годы. Разразилась война. Однажды вечером Бони де Кастеллан на своей машине заехал за мной и Сертом в отель «Мерис», чтобы отвезти нас к индусской танцовщице, которую все ему восхваляли и которая собиралась дать маленький спектакль специально для нас. Проехав немало километров, автомобиль остановился перед жалким домом в парижском пригороде[262]. Нас попросили подняться на второй этаж в спальню, пахнущую нищетой. Четыре маленьких индуса в чалмах, сидя на корточках на полу, наигрывали на каких-то музыкальных инструментах. Наконец появилось обещанное чудо. На ней было надето только три треугольника из фальшивых драгоценных камней. Каково же было мое удивление, когда я сразу же узнала в ней мою «кандидатку» в «Русский балет»!.. К сожалению, она осталась такой же беспомощной. Банальная танцовщица из ночного клуба, искусство которой заключалось в том, что она показывала свое тело. Музыканты отчаянно пощипывали струны. Все было удручающе тоскливо, убого и довольно тошнотворно.

«Поскорее дай ей деньги, — сказала я Серту, — она кажется такой нищей». Мне хотелось только одного: вознаградить ее за труды и как можно скорее выбраться из этой жалкой лачуги.

Три дня спустя после этого мрачного вечера Мата Хари арестовали. Узнав о зловещей роли, в которой обвиняли эту ничтожную особу, я была ошеломлена.

Что касается Серта, то он еще встретится с ней… Дягилевский балет, дававший спектакли в Мадриде, застрял в Испании. Мандель, тогдашний министр внутренних дел, упрямо отказывал мне в визах, необходимых для его возвращения во Францию. Главным образом ради удовольствия взбесить меня он утверждал, что эта космополитическая многонациональная труппа должна быть гнездом шпионов! В конце концов Серт сам поехал в Испанию, чтобы привезти Дягилева. За несколько минут до границы он посоветовал Сержу проверить, нет ли при нем каких-нибудь бумаг, которые могли навлечь на него неприятности.

— Что ты хочешь? Что у меня может быть? — ответил бедный Дягилев, раздраженный бесконечным «карантином», которому его подвергли. — Абсурдный вопрос, у меня нет ничего подобного.

Говоря это, он вытащил из кармана пачку бумажек, первой из которых было письмо Мата Хари! Мой отказ вовсе не обескуражил ее, и она продолжала периодически надоедать Дягилеву письмами с просьбой пригласить ее в труппу. Последнее из этих посланий было поспешно выброшено из окна вагона Сертом, лоб которого покрылся испариной от ужаса!

Глава четырнадцатая

Таинство встреч — Одиссея семьи Мдивани — Злосчастное письмо — Руси уезжает в Америку

Таинство встреч: приблизительно в одно и то же время один ребенок родился в Санкт-Петербурге, другой в Барселоне. Тридцать лет спустя маленькая девочка появилась на свет в Тифлисе, в Грузии… Почему судьба распорядилась, чтобы этих трех людей неудержимо, как магнитом, притягивало друг к другу? Так, что их жизни пересекались, связывались, соединялись; так, что из этого родилась драма, настоящая драма со всей страстью, мукой, красотой, болью, радостью и терзанием, которые любовь может неумолимо принести трем человеческим существам?

Какие центры притяжения, астральные законы, какое колебание волн притягивают друг к другу людей, родившихся на противоположных концах континента? Я не знаю ничего более волнующего и загадочного. У них разные родины, расы, национальности, разные языки. И однако, им суждено соединиться, они предназначены друг для друга. И когда их пути однажды пересеклись, они не могли уже разойтись.

Чем больше я об этом думаю, тем тверже знаю, что с моей стороны было бы бесполезно, почти ребячеством задаваться вопросом, права ли я была, действуя тем или другим образом. Говорить о свободной воле, когда завязывается драма предназначения, значит заниматься самообольщением. Решись я не делать то, что сделала, все равно вмешалось бы что-нибудь, что заставило бы меня поступить так же. Вообще думаю, что вопрос этот чисто абстрактный, теоретический. Так как, действуя иначе, я не была бы сама собой. Пытаясь вообразить, как сложились бы наши жизни, если бы я приняла с самого начала другое решение, я должна представить себя другим человеком, занявшим мое место в этой истории. И гипотеза сразу становилась тогда фальшивой, потому что именно я была одним из участников этой истории. Нет, у меня не было выбора… Я ни о чем не жалею, так как хорошо знаю, что лучше страдать от любви, чем потерять ее.

…Однажды, когда Серт работал в своем ателье, у входной двери зазвонил колокольчик[263]. Вопреки обыкновению, он сам пошел открыть. Этот звонок перевернул нашу жизнь: перед ним стояла молодая девушка, которую он принял за натурщицу.

— Я княжна Мдивани[264], — сказала она с певучим акцентом и чудесным апломбом юности. — Я скульптор.

Она думала, что в ателье Серта полно художников, и пришла попросить, чтобы ей помогли сделать рисунок для кубка, на который она получила заказ. Серта это позабавило, и он обещал сделать рисунок и принести его на другой день. Он застал ее в очень маленьком ателье, работающую над бюстом японского актера. Его сопровождал знатный самурай, которого любовь к актеру превратила в раба. Серт узнал, что она живет с отцом и сестрой в маленькой квартирке на бульваре Монпарнас. Каким образом оказалась она там? Это была одна из длинных и волнующих русских историй…

Русудана родилась в Тифлисе 7 июля 1905 года. Ее отец, генерал Мдивани, был военным атташе царя. Мать, полугрузинка-полуполька, вышла замуж в пятнадцать лет. Русудана была четвертой из пяти детей. Генерал вскоре был назначен губернатором Грузии[265], и вся семья переехала в огромный дом деда, потерявшего ногу во время войны с Россией. Дети по-царски воспитывались во дворце, где раздавались взрывы гнева и стук деревянной ноги старого деспота, который никогда не простил своему сыну-генералу то, что он служил России. За год до революции один американский турист явился к Мдивани, представившись журналистом, собирающим материал для репортажа. Его пригласили завтракать; потом дети, которых он очаровал, не давали ему уйти… он остался. Когда наконец настал момент расставания, иностранец, околдованный обаянием этой семьи, признался, что никогда не был журналистом. Он оказался одним из самых богатых людей Америки, владельцем больших нефтяных компаний и банковских счетов. Псевдорепортер дал Мдивани чек для тифлисских бедняков на такую огромную сумму, что те немедленно стали самыми богатыми бедняками в России. Он предложил увезти с собой двух старших сыновей Мдивани, пятнадцати и шестнадцати лет, чтобы помочь им со временем занять достойное положение в нефтяных компаниях. Мальчики плясали от радости, предвкушая приключения. Смеялись, плакали, обнимались и… исчезли с волшебником.

Со вздохом облегчения мать отпустила своих старших: они уже заставляли слишком много говорить о себе в городе, где их опасались, как чумы. Действительно, любимым развлечением детей Мдивани было совершать набеги и опустошать соседние дома. Никто не решался жаловаться на отпрысков губернатора, но все торопились запереть двери при их приближении. Буйство молодых Мдивани и их склонность считать себя всюду как дома росли из года в год. Они обожали друг друга, ругались как старьевщики и дрались до крови. В пятнадцать лет старшие были уже мужчинами, приставали к девушкам и посещали городских проституток…

Однажды все племя было в театре в губернаторской ложе под присмотром беспомощной гувернантки. Один из мальчиков слишком поздно заметил, что забыл цветы, которые хотел бросить на сцену примадонне, чтобы выразить свой пыл. Увидев шляпу Русуданы, украшенную венком из роз, он не долго думая сорвал его и бросил певице. Девочка пришла в ярость. Со взглядом убийцы она бросилась на брата и вонзилась в него зубами. Неслыханная драка разразилась в ложе. Размахивая стульями, дети изо всех сил колотили друг друга как дикари. Несчастная, почти затоптанная гувернантка, платье которой превратилось в лохмотья, забилась в угол… Потребовалось вмешательство дежурных пожарных, чтобы разнять дерущихся.

Можно понять, что толстая и миролюбивая мама, проводившая свою жизнь за рахат-лукумом и игрой в карты, легко согласилась на отъезд двух самых больших хулиганов!

Как только разразилась революция, мадам Мдивани, которая очень дорожила своим титулом княгини, должна была покинуть Россию с тремя младшими детьми. Им удалось сесть на последний итальянский пароход, плывший в Константинополь. Едва выйдя в море, они заметили, что совершили ошибку: второпях вместо кофра, в который старательно уложили серебро и все фамильные драгоценности, взяли сундук, набитый чем попало.

Все оцепенели от изумления. А потом решили не приходить в отчаяние, так как все же остался большой пакет акций кавказской нефти, который легко можно продать.

В Константинополе мать бегала по посольствам. У нее была страсть к официальным лицам и приемным, охраняемым привратниками. Что касается детей, избавившихся от гувернанток и гимназии, то они и не думали оплакивать утраченное великолепие их грузинских дворцов. Они были предоставлены сами себе в этом незнакомом городе, им было весело, как никогда. С утра они отправлялись исследовать его. Порт их зачаровывал: пароходы, кабачки с музыкой, доносившейся оттуда, запах моря, таинственные ящики, нагроможденные на пристани, снасти, тросы, такие тяжелые, что они не могли их поднять, набитые мешки, привезенные из Индии или Китая, перекличка разноязычных голосов — все это опьяняло, неудержимо притягивало. Они сумели быстро пленить матросов, которые вскоре не могли обходиться без них и делились с ними едой. С жадностью дети набрасывались на «рацион» новых друзей, так как мать не заботилась о пропитании своих отпрысков. Поглощенная официальными визитами, она почти совсем ничего не знала об их жизни. Заставляя торжественно объявлять о себе в салоне какого-нибудь посольства, княгиня и не подозревала, что ее дети усыновлены портовыми моряками.

Видя, как живут их новые друзья, Алек и Руси многому научились. Так, маленькому мальчику пришла мысль, что он должен зарабатывать деньги. Перебрав разные занятия, он остановил свой выбор на чистильщике сапог. Постепенно приобрел все необходимое: щетки, гуталин, крем, тряпки и прочее… Потом нашел выгодное место для своего нового промысла на углу двух людных улиц и ждал клиентов, а его сестра, с большим бантом на голове и в плиссированной юбке, зорко высматривала прохожих. Дела пошли как нельзя лучше, и монеты переполнили кошелек подростков, чья неотразимая улыбка побуждала клиентов к щедрости. Их соблазнила еще одна работа. Они расклеивали афиши кинотеатров и за это могли бесплатно посещать их.

Тем временем княгиня, завершив все свои визиты, получила визы и думала только о Париже. Уложив чемоданы, она с детьми тронулась в путь, оставив мужа в Константинополе, где он заканчивал продажу нефтяных акций.

Путешествие оказалось довольно сложным, так как мать, разделявшая с детьми страсть к кинематографу, останавливалась в каждом сколько-нибудь крупном городе, чтобы увидеть новый фильм. Деньги подходили к концу, и Алек решил, чтобы не уронить честь семьи, выдать себя за лакея и ехать третьим классом, в то время как дамы наслаждались в спальном вагоне. Экономия была тем более чувствительна в отелях, где мальчик, живший в комнате посыльного, сам чистил платье и обувь, что избавляло от необходимости давать чаевые слугам.

Так, переполненное впечатлениями от фильмов, маленькое племя добралось до Парижа, где поселилось в квартирке рядом с ателье Серта.

Немного времени спустя вся семья соединилась. Братья вернулись из Америки, а отец — из Константинополя, продав все акции. Чтобы отпраздновать счастливое воссоединение, открыли бутылку водки и устроили маленькое пиршество. Княгиня, демонстрируя радость, почти всю ночь распевала свою любимую арию из «Самсона и Далилы»[266]. В пять утра ей вдруг стало дурно, она легла на кровать, и через несколько минут ее не стало. Не успели даже вызвать врача…

Прежде чем испустить дух, она открыла окно и, вдохнув ночной воздух, повернулась к детям, чтобы сказать им: «Посмотрите, мои маленькие, как красиво небо…»

Старшие сыновья уехали в Соединенные Штаты[267], а генерал с двумя дочерьми поселился в «Отель де Версаль» на Монпарнасе. Они были подавлены горем. Вот в это время Руси и начала работать в своем маленьком ателье скульптора.

Когда вечером Серт рассказал мне о ее визите, я мгновенно ощутила какое-то предчувствие и странное стеснение в груди, удивившее меня. Множество женщин за все эти годы посещало ателье Серта, и это никогда не тревожило меня. Я даже сделала правилом: чтобы не мешать его работе, не приходить к нему без предупреждения. Сама мысль заподозрить его в неверности показалась бы мне смешной. Он никогда не давал повода ревновать его. К тому же ревность не была мне свойственна. Неведомая доселе тревога, которую я вдруг почувствовала, обеспокоила меня именно своей новизной. И когда через три-четыре дня я удостоверилась, что эти визиты продолжаются, то во что бы то ни стало захотела познакомиться с княжной, о которой Серт рассказывал так восторженно. Подъехав к ателье, я увидела молодую девушку, бежавшую, прикрывая лицо сумочкой. Я позвонила ей по телефону и попросила принять меня. Принесла в подарок большой шар из синего стекла. Она держалась очень просто… думаю, что из нас двоих более смущена была я. У нее, как обычно, находился японский актер и знаменитый влюбленный самурай.

Я пригласила Руси вместе с ее сестрой к завтраку и должна была очень настаивать, прежде чем она неохотно согласилась. Я сразу поняла, что в ней так обольстило Серта. Она была такой, какой он ее видел… очаровательной.

Первая встреча оставила меня в задумчивости и неуверенности. Мой завтрак не очень удался. Ее сестра Нина говорила за двоих, а Руси твердо отклонила мое приглашение на бал, который я давала через несколько дней. Они еще носили траур по матери. Зато она попросила нас с Сертом пообедать с ними в отеле «Риц», чтобы познакомить с отцом. У генерала Мдивани были вид и манеры вельможи. Нас покорила очаровательная естественная непринужденность, с которой они все себя держали.

Вскоре мы поехали на несколько дней к друзьям в Биарриц. Там, распаковывая вещи Серта, я случайно нашла в одном из его костюмов письмо, которое он написал Руси. С первых же строк все стало понятно…

В оцепенении я стояла, держа письмо в руках, чувствуя себя словно выпотрошенной, в то время как рассудок судорожно пытался за что-то зацепиться. Никогда в жизни не знала, что несколько прочитанных слов могут причинить такую боль. Нет, я не могла до сих пор вообразить, что слова способны схватить вас за горло, лишить жизни. Да, я предчувствовала несчастье, но отказывалась принять его как неизбежность. Даже сейчас с этими страшными листками в руках я не могла поверить в его реальность.

Несколько слов, быть может написанных в минуту безумия, способны ли они перечеркнуть двадцать лет любви? Да полноте же!.. Я сошла с ума!.. Надо взять себя в руки, спокойно посмотреть на вещи. Несколько фраз, вдохновленные литературой, ничего не доказывают.

Как только я вновь обрела дыхание, схватила карандаш и наспех, наискось написала на этом злосчастном письме, что все это невозможно, что он, конечно, ошибается, знаю, он любит по-прежнему меня; сложила листки и положила их в карман.

Войдя к себе в комнату и увидев себя в зеркале, я ужаснулась. Мое сразу осунувшееся лицо выражало что-то, чего я никогда на нем не видела… Это действительно был момент, когда становишься страшной и больной…

Мне понадобилась вся моя энергия, все, на что я способна, чтобы отстоять единственное на свете, что было мне дорого.

Раздумывая чуть спокойнее о всей этой истории, я мысленно видела такую обворожительную девочку в рабочем костюме в ее маленькой мастерской, потом в кроличьей шубке в ресторане «Рица», смеющуюся во весь рот, радующуюся и забавляющуюся, как щенок… Просто невозможно, чтобы беда пришла в облике такого восхитительного ребенка, сверкающего радостью жить. Руси и… несчастье… нет!.. Решительно это невозможно!

И разве я сама не привязалась к ней так, что уже почти хотела поскорее ее увидеть? По возрасту она как раз могла быть нашим ребенком и только что потеряла мать. Разве не могла она занять место в наших сердцах, не угрожая нашему счастью? Все, что я знала о ней, меня восхищало. Серт был безумцем, если отнесся к этому иначе. В итоге мне надо не столько защищать себя, сколько оберегать ее. Все это у него быстро пройдет, и он первый будет смеяться над своим порывом…

С возвращением в Париж жизнь пошла своим чередом. Никакого объяснения с Сертом по поводу этого письма у меня не было. Руси часто приходила ко мне, всегда веселая, неугомонная; рассказывала восхитительные истории о Тифлисе, о Константинополе словами, свойственными только ей, голосом звонким и чистым. Рассказывала о людях реальных и вымышленных ею. Она награждала их прозвищами, нежными или смешными, с незнакомыми созвучиями. Терлась о вас своей мордочкой, как жеребенок, курила одну сигарету за другой. Требовательная, ласковая, набрасывающаяся на еду с волчьим аппетитом, когда придется, переполненная фантастическими проектами, хохочущая и убегающая, оставляющая вас с головой, набитой ее выдумками.

Часто она читала мне маленькие поэмы, из которых после ее ухода я ничего не могла вспомнить. Она создавала их на языке, не похожем ни на какой другой, каждый раз вызывая к жизни персонажей со странными именами, со своим обликом, пристрастиями и особенностями… Каскад слов, подобных птичьему щебетанью, которые она шептала на ухо, сложив руки рожком, «иначе они улетят окончательно, даже прежде чем вы запомните их, и она их больше никогда не найдет».

Это была не импровизация, а настоящая поэзия, с ее собственной метрикой и очень точным музыкальным ритмом. Эта манера шептать слова, благодаря которой ее легкое и теплое дыхание чуть щекотало ухо, служила как бы посредником между человеком и природой.

Вы слышали журчание ручья, шелест листьев, тысячу звуков, обступающих вас на залитом солнцем поле или ночью в лесу, звуков сильных, быстрых, коротких, ясных, сливающихся с пятнами света, с глухим, успокаивающим, таинственным гулом, исходящим из чрева деревьев, со стрекотанием кузнечиков, сменой разных созвучий, колеблемых ветром, — так что вы уже и не знаете, с какой стороны они доносятся до вас, наполняя ваш разум и сердце радостью, горестями и любовью людей из сновидений…

С каждым днем я все больше любила ее. Только когда внезапно Руси решила уехать в Нью-Йорк, я поняла, что она бежит от Серта. У нее теперь было время убедиться, как сильны узы, связывающие его со мной, и, с другой стороны, понять, что игра, в которую они играют, слишком опасна. В итоге я была причиной расставания, и это меня глубоко опечалило.

Братья звали ее в Америку, сказала она, у нее будут там серьезные заказы. Надо думать о своей карьере… Жалкий предлог, который ни на минуту не мог обмануть меня. Причина этого внезапного решения для меня была очевидной. Боже! Как печален был этот отъезд… У нее не было почти ничего, кроме наполовину пустого большого чемодана, на дне которого я заметила плюшевую собачку.

За несколько минут до ужасного, бьющего по нервам свистка поезда я видела ее, дрожащую на гибельном сквозняке перрона… Тоска и мой обычный страх вокзалов сдавил мне горло. Я быстро сняла с себя меховое манто и накинула ей на плечи, прежде чем тронулся поезд.

Она вернулась только через год.

Глава пятнадцатая

Смерть Дягилева — Концерт в «Континентале» — «Отчет» Кокто — Смерть Руси

Сезон «Русского балета» в Лондоне подходил к концу, когда пришла телеграмма от Дягилева. Он просил, чтобы я как можно скорее приехала к нему. Я застала его полумертвым от усталости. После спектакля в день приезда я задержалась у ложи, разговаривая с друзьями. При виде бедного Сержа, который, спускаясь по лестнице, опирался на плечо маленького Игоря Маркевича[268], глубокая тревога охватила меня. Лицо Дягилева искажала боль. Скверный фурункул внизу живота не заживал. Врачи настаивали, чтобы он поехал отдыхать и серьезно лечиться. Но Серж в это время был занят только Маркевичем и решил повезти его в Байрейт послушать «Тристана и Изольду»[269].

Семнадцатилетний Игорь был его последним открытием. Со всем энтузиазмом и страстью, которые вкладывал в такого рода вещи, Серж решил сделать из него знаменитость. Он уже организовал в Лондоне концерт, на котором исполнялся только что законченный концерт для фортепиано Маркевича. Потом был устроен грандиозный прием в Ковент-Гарден[270], чтобы представить молодого композитора всем влиятельным лицам столицы. Все это имело внушительный успех, и теперь Серж мечтал только о том, чтобы повезти его в Германию. «Тристан» был одним из самых любимых произведений Дягилева. Он хотел, чтобы Маркевич услышал его в Байрейте, на священной земле Вагнера. Никакие доводы не могли убедить его отложить это паломничество. Он уехал с Маркевичем в Германию, а я вернулась в Париж.

Не прошло и трех недель, как я получила телеграмму из Венеции: «Болен, приезжай скорее». Я поехала тем же вечером. Я нашла Дягилева в постели в маленькой комнате отеля в Лидо. Несмотря на удушающую жару, его бил озноб. На него надели смокинг, так как не оказалось никакой другой теплой одежды. Возле него дежурили Серж Лифарь и Борис Кохно[271]. Меня сразил вид Сержа: по изможденному лицу струился какой-то нехороший пот. Только его красивые, ласковые глаза смогли улыбнуться, увидев меня. Рот сковывала гримаса страданий.

Я делала все невозможное, чтобы скрыть леденящую душу тревогу. Сердце сжалось, когда вдруг заметила, что он говорит о себе в прошедшем времени: «Я так любил «Тристана»… и «Патетическую»[272]… любил больше всего на свете… как? ты этого не знала?.. О, поскорее послушай их и думай обо мне… Мися… Обещай мне носить всегда белое… Я всегда предпочитал видеть тебя в белом…»

Я ушла, чтобы скрыть слезы и купить ему свитер. Когда около пяти вернулась, он уже настолько ослабел, что не мог поднять руки, чтобы натянуть его. Грузному телу Сержа было мучительно шевельнуться, и мы оставили его в смокинге. До десяти вечера я сидела возле Дягилева, стараясь отвлечь его от боли. Когда он задремал, оставила с сестрой милосердия, англичанкой, которую велела позвать и на которую, казалось, можно было положиться.

Вернувшись в отель «Даниэли», я в состоянии отупения не могла ни лечь, ни вообще что-то делать; сидела, ожидая сама не зная чего… В полночь позвонил Борис Кохно и сказал, чтобы я немедленно приезжала. Я застала Сержа в коме. В три часа утра его состояние так испугало меня, что я приказала послать за священником. Зная Дягилева, я была уверена, что, будь он в сознании, перед смертью он обязательно захотел бы позвать священника. Врачи уже были бессильны, и сестра не вызывала их.

Вскоре пришел толстый, полусонный и тупой католический священник. Первым делом он осведомился о национальности умирающего. Узнав, что тот русский, рассвирепел и заявил, что глупо было его беспокоить: он не станет причащать православного, и собрался уйти. Меня буквально разъярила такая узость взглядов перед лицом смерти, и в самых жестоких словах я выразила свое отношение к тому, как он выполняет свои обязанности. Надо думать, что брань тронула его больше, чем мои просьбы, так как он в конце концов наспех дал бедному Сержу отпущение грехов[273].

Эту бурную сцену у постели умирающего мои нервы не могли выдержать. В напряженной тишине, воцарившейся в комнате, я сидела обессиленная, почти в прострации. Вскоре началась агония Дягилева. Леденящее душу отчаяние овладело мною при мысли, что я бессильна вернуть его к жизни. Столько энтузиазма, великодушия и щедрости, столько любви в одном человеке, и он уходит, — а я не могу ничего, ничего сделать…

С восходом солнца сердце его перестало биться. Первый луч света осветил лоб Сержа в то время, как угасало его дыхание. Освещенное утренней зарей величаво засверкало море. Сиделка закрыла Дягилеву глаза, не увидевшие этого ликования света. И тогда в маленькой комнате отеля, где только что умер самый великий кудесник искусства, разыгралась чисто русская сцена, какую можно встретить в романах Достоевского. Смерть Сержа стала искрой, взорвавшей давно накопившуюся ненависть, которую питали друг к другу жившие рядом с ним юноши. В тишине, полной подлинного драматизма, раздалось какое-то рычание.

Кохно бросился на Лифаря, стоявшего на коленях по другую сторону кровати. Они катались по полу, раздирая, кусая друг друга, как звери. Две бешеные собаки яростно сражались за труп своего владыки. Мы с сиделкой, оправившись от удивления, с огромным трудом разняли их и заставили выйти из комнаты, чтобы сиделка могла заняться туалетом покойного.

Я шла куда глаза глядят. Скамейка на солнце… Не знаю, как долго я просидела на ней. Потом вспомнила о вапоретто, о гондоле, о кладбище… Найти для Сержа участок земли, это была страшная и последняя услуга, которую я могла оказать другу, более двадцати лет жившему в моем сердце[274].

У меня был чек, привезенный из Парижа. Я послала его баронессе д’Эрланже[275], которая в это время была в Венеции, и попросила ее предпринять все необходимое для похорон. В моем состоянии я сама не смогла бы заняться этим. Погребение было назначено на послезавтра. Когда я отправила чек, то поняла, что осталась без копейки. Вокруг не было никого, к кому можно обратиться. У бедного Сержа оказалось всего-навсего шесть тысяч франков, которые, естественно, я оставила мальчикам. К счастью, на мне была бриллиантовая цепочка… я решила заложить ее. Но по дороге к ювелиру встретила нежно любимую подругу[276], которая, мучимая дурными предчувствиями, решила вернуться в Венецию. Накануне, когда Дягилев был уже очень плох, она покинула город на яхте герцога Вестминстерского[277]. Едва яхта вышла в открытое море, она стала опасаться самого страшного и попросила герцога вернуться. Это было не так-то просто, потому что у круиза был определенный маршрут, который пришлось совершенно изменить, а это было крупное судно с большим экипажем. Я была счастлива, встретив ее. Она немедленно увела меня и была рядом на похоронах, прекрасно организованных Катрин д’Эрланже.

Зимой 1933 года я проделала абсолютно неожиданный музыкальный опыт. Марселль Мейер, очень талантливая пианистка, с которой я была давно знакома и которую особенно ценила за ее исключительную преданность молодым французским композиторам, находилась в трудном положении. Ее карьера складывалась не так блестяще, как Марселль того заслуживала. Верную исполнительницу композиторов Аркёйской школы[278], ее очень ценила небольшая группа знатоков, но она никогда не выступала перед широкой аудиторией, что необходимо для реноме концертирующей пианистки.

Размышляя о ее положении, в один прекрасный день я решила устроить для Марселль концерт, на котором мы будем играть на двух роялях. Естественно, никогда не выступая на публике[279], я хотела придать этому вечеру вид сугубо «любительский» и светский. Я рассчитывала на обширный круг моих знакомых, чтобы эта авантюра вывела на свет Марселль Мейер и принесла ей внушительную сумму денег. С этой целью сняла большой зал в отеле «Континенталь», заказала ужин и назначила чрезвычайно высокую цену на билеты.

Отбросив всякую скромность, надо сказать, что это был настоящий триумф. Зал, битком набитый потрясающе элегантной публикой; бесконечные автомобили, выстроившиеся перед входом в отель. Шоферы «больших домов» говорили, что после войны 1914 года они никогда не подумали бы, что подобная роскошь может еще существовать. Формула «полу-концерт, полу-ужин» оказалась находкой для такой публики; все были в прекрасном настроении.

К моему великому изумлению, я испытала не более тридцати секунд волнения, подойдя к роялю. Франсис Пуленк переворачивал мне страницы, а Серж Лифарь, научивший меня особенной тайне поклонов, твердой рукой подталкивал вперед каждый раз, когда занавес поднимался на неистовые «бис!». Несмотря на уроки Сержа и его одобрение, я чувствовала себя слишком неуклюжей.

Не знаю почему, Марселль Мейер отказалась играть на «бис». Мне пришлось это делать одной. После очень короткой паники я вдруг познала особое опьянение, когда почувствовала, что овладела публикой, которую, если можно так выразиться, держала в руках. В огромном зале «Континенталя» слышно было, как пролетела муха.

Произошло нечто феноменальное: где-то внутри себя самой я слышала музыку, которую играла… И в эти мгновения вспомнила слезы милого Форе, моего учителя и наставника, когда он узнал, что, выходя замуж, я навсегда отказываюсь от карьеры концертирующей пианистки.

Несмотря на всю свою избалованность, я никогда не получала столько цветов, как в этот вечер. Серт, который с первой минуты волновался больше, чем если бы ему самому пришлось играть, теперь улыбался как победитель! А Руси, — ей словно вновь стало двенадцать лет, так прыгала она от радости и бесконечно целовала меня.

Думаю, что превосходный ужин много добавил к успеху этого вечера, сбор от которого превысил все сборы, которые получали в этом году большие залы. Я была счастлива за Марселль и жалела только, что из-за чрезмерной скромности она отказалась в финале играть на «бис» (сославшись на то, что овации были адресованы мне, хотя она показала себя очень большой пианисткой). Может быть, ее исполнению не хватало немного эмоциональности, но она была привнесена мною: мы составили такой дуэт, что импресарио после этого вечера в «Континентале» сражались за нас.

Посыпались предложения ангажементов. Но после второго выступления в «Амбассадёре», на этот раз вполне «профессионального», перед полным залом, я остановилась, решив, что сделала для Марселль все, что могла. Ведь это только для нее я устроила концерт в «Континентале», о котором долго и много говорили, и от всего сердца старалась добиться ее успеха.

Разумеется, это для нее, а не для себя я хотела рекламы, которую всегда избегала! Я даже попросила большого друга Марселль Мейер, Макса Жакоба[280], написать о ней четверостишие для программы. Макс был очень великодушен и щедр: он не умел отказывать, если его о чем-нибудь просили. Он тотчас же написал два посвящения.

Несмотря на мои усилия держаться на втором плане, все говорили о «вечере Мизии», о «концерте Мизии», о «таланте Мизии».

«Пари-Миди» поместила восхитительную статью Жана Кокто, которую я привожу здесь, потому что она передает меня так точно, как ни один портрет, и представляется мне шедевром жанра отчета, который мало кто мог сделать так блестяще:

«Нужно воздать хвалу пылким и глубоким женщинам, живущим в тени мужчин. Женщинам, от которых исходят драгоценные волны, побуждающие к таинству творчества. Невозможно вообразить золотые потолки Хосе-Мариа Серта, солнечные миры Ренуара, Боннара, Вюйара, Русселя, Дебюсси, Равеля, пророческие прожектора Лотрека, кристаллы Малларме, игру лучей заходящего солнца у Верлена и сияющий восход Стравинского без того, чтобы не возник образ молодой тигрицы, в лентах и бантах, с нежным и жестоким личиком кошечки, Мизии Серт. Мизии, какой мы видим ее с эгреткой Шехеразады, восседающей в центре королевской ложи «Русского балета» и наполняющей своими флюидами театральные декорации и неистовые танцы, как когда-то наполняла залитые солнцем сады импрессионистов. Да, это в меховом или шелковом манто, в которое Поль Пуаре или Поль Ириб одели свою султаншу, крестную воздушной труппы Сержа Дягилева, мы узнали нашего друга. На ее веере знаменитое четверостишие Малларме. Я уверен, что из всех ее брачных контрактов и видов на жительство это бесспорно единственное удостоверение личности, спасенное этой полькой от восхитительного беспорядка, в котором погибли сокровища, мадригалы П.-Ж. Туле[281] и Поля Верлена.

После коротких привалов в квартирах, которые она сама отделывала и покидала, как птичка насест, мадам Серт живет на последнем этаже отеля «Мёрис». Когда я стал ее другом, она только что переехала из отеля в квартиру, похожую на фонарь, на набережной Вольтера. Гостиная была освещена на севере зелеными водами Сены, на юге — оранжевыми панно Боннара. Эти панно Мизиа разрезала на свой лад, чтобы они точно соответствовали стенам. Кричите: скандал! У нас есть догарессы и великие жрицы. У нас есть музы, мы имеем их в изобилии. Но как редки и необходимы для искусства, рискующего отрастить брюшко, женщины, настоящие женщины, которые приносят с собой в храм беспорядок со всеми своими платьями, ножницами и проч. «Ангелы летают, — пишет Честертон[282], — потому что безмятежны и не воспринимают себя всерьез». Мизиа своей любовью, лишенной почтения, беспрерывно месит тесто, не давая ему «затвердеть». Только большие художники, боящиеся роли идолов, благословляют это иконоборчество, подстегивающее жизнь, не разрешающее движению остановиться.

Их искусство кажется вдохновленным «Бедами Софи». Я слышал, как одному художнику, который жаловался на «беду», причиненную ему Мизией, Сати ответил: «Это наша вина, кошечка прекрасна, мой дорогой, прячьте ваших рыбок!»

Перед нами одна из тех женщин, в которых Стендаль находил гений. Гений ходить, смеяться, ставить на место, играть веером, садиться в экипаж, изобрести диадему. Этим гением Мизиа обладает в такой степени, что, когда я писал «Самозванца Тома», хотя вначале думал о Сансеверине[283], она непроизвольно для меня стала прообразом княгини де Борм.

Но когда я восхищался очарованием ложи в «Опера», куда наша кудесница завлекала Ренуара и Пруста — одного из деревни, другого из постели больного, — я не знал, что этот гений, туманный, воздушный, который выражается то в дерзости, то в сооружении китайских деревьев с ветвями из перьев и жемчужин, я не знал, повторяю, что этот гений способен расширить свои границы до настоящей гениальности, что наш гений жизни — попросту гениальная пианистка. Так как не только жизнь и нас, своих друзей, сумела она атаковать своим твердым кулачком, но и «Плейель»[284], из которого эта кошачья лапка извлекла прелюдии и мазурки Шопена, с их жемчужинами, тихими, бурными и веселыми, свойственными ее расе. Она околдовала нас в полном смысле слова, как это мог сделать только Андре Жид[285], когда иногда удавалось услышать из соседней комнаты его игру на пианино.

Едва сделав это открытие, я поделился им с Роланом Гарросом, большим любителем фортепианной музыки. С этой минуты мы добились, что она играла для нас с Гарросом между двумя его полетами.

Вчера вечером, сопровождаемая Марселль Мейер, мадам Серт согласилась появиться на эстраде.

У музыки плохая память, она забывает своих исполнителей, как вода графин, и каждый пианист накладывает на нее свой отпечаток. Советую тем, кто будет иметь счастье слушать Мизию, помимо удивления, которое они должны испытать, вспомнить бессмертные души тех, кого, как признается в своем восхитительном четверостишии Малларме, она вдохновляла и обогащала своим таинственным соучастием в их творчестве».

В последнее лето, когда я приехала в Венецию, надеясь застать там Руси, ее там не оказалось. Серт увез ее в круиз с несколькими друзьями. А я уже вызвала телеграммой отца Ржевского в Италию, надеясь, что он убедит Руси поехать в Швейцарию лечиться в клинике. Он немедленно откликнулся на мою просьбу, но Руси еще не вернулась. Когда Ржевский приехал, я была в состоянии, близком к депрессии. Он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь мне, и посоветовал причаститься в прекрасной доминиканской церкви. Ему надо было вернуться в свой монастырь. Через день я получила записку от Руси, которая просила дождаться ее.

Она действительно вскоре приехала, похудевшая, с вытянувшимся лицом, изнуренная. Я просто заболела от мысли, что с каждым днем она все больше чахнет. Когда мы вернулись в Париж, Руси уже почти не могла выходить, у нее не было даже сил вести машину. Днем ее навещали друзья, а вечером, оставшись одна, она звонила мне: «Приходи скорее». Она и слышать не хотела о сиделке. Так как Руси непрерывно курила и в полусне прожигала простыни, я вечно боялась, что она может по-настоящему поджечь постель. Поэтому почти всю ночь стояла возле нее на коленях, рассказывая всякие истории. Руси становилась настоящим ребенком и не уставала слушать меня до рассвета. Тогда она засыпала, и я потихоньку на цыпочках уходила.

Серт, по своей натуре никогда не признававший болезни, не отдавал себе отчета в серьезности ее состояния. Для него жизнь оставалась прежней, и он спокойно спал.

Между тем Руси менялась на глазах. Необходимо было положить ее в клинику, но как сказать ей правду? Невозможно. Ее сестры здесь не было. Тогда моя самая близкая подруга[286] согласилась прибегнуть к такой уловке: она убедила Руси, что сама должна как можно скорее поехать лечиться в Швейцарию, но у нее не хватает храбрости сделать это одной. Не сможет ли Руси по-дружески пожертвовать собой и сопровождать ее? Она притворилась больной, и бедная маленькая Руси поверила, что действительно спасает ее. Она долго объясняла мне цель этой поездки, которую надо немедленно предпринять, сказав, что я смогу навещать ее в Пранжэне и что Серт завтра же присоединится к ним.

Красота Руси была тогда сверхъестественной, но взгляд таким грустным, что не знаю, чего мне стоило остаться в Париже. Слава богу, она поверила в болезнь нашей подруги.

Я должна была сдержать душившие меня слезы, так как они тотчас же разоблачили бы наш заговор. Однако спустя несколько дней не выдержала и отправилась в Пранжэн. В клинике мне не разрешили увидеть ее. Так и не знаю, чье это было распоряжение. Два раза я возвращалась туда, но безуспешно. Мне говорили, что малейшее волнение может оказаться для нее фатальным. Последний раз, когда я позвонила из Парижа, подруга сказала: «Только чудо могло бы спасти ее». Я немедленно телеграфировала отцу Ржевскому, прося его срочно поехать в Швейцарию.

Я исповедалась и после этого поехала в Лурд[287]. Ничего не помню ни о своем отъезде, ни об этом отчаянном путешествии. Приехав, я купила свечу такую огромную и тяжелую, что понадобилось двое мужчин, чтобы отнести ее в Грот. В это мгновение невыносимая боль обожгла мне глаза. Я набрала пригоршню воды из источника и вымыла ею лицо…

Вернувшись в отель, чтобы расплатиться, я заметила странное расстройство зрения: прямые линии изогнулись и страшная боль сжала голову.

На другой день, вернувшись в Париж, я нашла телеграмму, что все кончилось. В гостиной меня ждали друзья. Я положила телеграмму в карман. Не слыша, не видя ничего, с сухими глазами, молча вышла из комнаты, легла и словно окаменела. Мне хотелось умереть.

Глава шестнадцатая

Письмо Серту

Венеция, вечная вдохновительница нашего успокоения[288]

Я пишу тебе сегодня вечером[289], пытаясь облегчить тоску, которая пять лет терзает меня. Так как ничто, понимаешь, ничто не может отвлечь меня от мысли о наших отношениях, на которых, пока жива, я не решусь поставить слово «конец».

Я мысленно вижу себя, приблизительно в возрасте твоей жены, в квартире на улице де Риволи, куда в первый раз тебя привел Форен. Это было в пору смятения, растерянности, когда по молодости я считала, что переживаю настоящую трагедию. Увы, эти последние годы открыли мне, как далека была я тогда от того, чтобы понять страшное значение этого слова… Как далек этот памятный день, когда, бросив все, не колеблясь, я поехала в Рим, чтобы больше не покидать тебя! Сколько воды утекло после нашего удивительного слияния перед чудом «Бориса Годунова»… твоя болезнь, война, наша женитьба… столько лет… твое творчество, становящееся все сильнее… моя жизнь… вся моя жизнь.

Каждое лето приносило то, что мы называли нашим словом «бабалль»: наслаждение путешествием, свобода быть вдвоем, радость обладания всем земным шаром, восход и заход солнца, неожиданная причуда, наслаждение любовью за задвинутыми шторами в жаркий полдень, каждый день новое небо… наслаждение счастьем. Да, это была наша «бабалль», и ничто на свете не заставило бы нас от нее отказаться. Она была священна. В первые солнечные дни автомобиль становился нашим домом, скользящим по жарким дорогам с чудесными остановками. Мы любили одни и те же вещи, и то же желание охватывало нас тронуться с места, вечно отправляться в путь…

Молодая девушка, почти ребенок, не зная тебя, постучала в дверь твоего ателье. Ты сразу же рассказал мне о ней. Она занималась скульптурой, и так как ее ателье находилось рядом с твоим, она пришла попросить совета. После этого ты видел ее каждый день.

Однажды в полдень я пошла к тебе в ателье и увидела, как оттуда вышла высокая, светловолосая девушка. Это была она. Я не сомневалась в этом, потому что первым моим побуждением было подбежать к ней. Но она уже закрыла лицо своей сумочкой и круто повернулась. Это было похоже на бегство.

Спустя некоторое время я нашла твое письмо… какое письмо!..

Мы вместе провели рождественские праздники… И колокола возвещали о твоей новой любви. Новая жизнь началась для тебя. Как передать мой ужас, эти душераздирающие минуты, когда я читала строки, смысл которых отказывалась понять, однако такой ясный, что причинял боль глазам? Во внезапном открытии страшной беды, в том, как падает пелена и вы остаетесь с глазу на глаз с катастрофой, есть чувство такого крушения, такого опустошения, с каким не могут сравниться руины самых больших городов. Видеть, как рушатся ваши дома, погребая все драгоценное, что накоплено за всю жизнь, ничто по сравнению с моральной пучиной, куда вы погружаетесь при внезапной гибели чувства, которое было смыслом существования.

…Сейчас, когда твоя жизнь вновь обрела обычное течение, позволь мне вообразить, что ты держишь мою руку в своей, и я рассказываю тебе о том, что тяжестью лежит на сердце. Да, я знаю, что ты тоже страдал. Но никогда не мог измерить то горе, то отчаяние, какое причинил мне, иначе не мог бы решиться нести за это ответственность. Боже, как это слово жестоко и почти всегда несправедливо! Мог ли ты быть ответственен за эту новую страсть? Куда только не ведут наши чувства? Кто поймет, что из любви к тебе я полюбила Руси даже прежде, чем ее узнала? Как только увидела ее, начался мираж…

Она была почти ребенком, а у нас не было детей. Она только что потеряла мать, я даже не знала своей. Как не полюбить ее? Как ни странно это может показаться, если и был враг, то им был ты, мужчина, от которого ее следовало защитить. Как можно было не растрогаться до слез этим несчастным отъездом в Америку… Ты помнишь легкое драповое пальто на ее зябких плечах, плюшевую собачку на дне пустого чемодана? И чувствовать, что причина этого бегства — ты, а я — причина этого расставания!

Говорила ли я тебе, что мне непереносимо отсутствие Руси? Как неловко ты прятал телеграммы!..

Ее возвращение принесло мне настоящее облегчение. Я не нуждалась ни в каком усилии, чтобы успокоить себя. Искренне верила, что нам не угрожает никакая опасность. Пришло лето, и с ним наша «бабалль»: Руси уехала со своей семьей… Много позднее я узнала, что она пришла к отелю «Мёрис», чтобы увидеть, как мы уезжаем. Она сама рассказала мне об этом. Спрятавшись за углом, она наблюдала, как шофер загружал в огромный лимузин наших собак, множество чемоданов и различный багаж, и все это казалось ей очень старомодным, старым-престарым… Руси уже воображала, каким будет ее отъезд с тобой в автомобиле «жиголо»[290].

Это было наше последнее лето вдвоем. Однажды вечером в Венеции я застала тебя, плачущего у окна… Ты плакал обо мне, потому что в мыслях уже бросил меня. Почему судьба пожелала, чтобы, вернувшись в Париж, мы застали ее опасно больной, в лихорадке, с распухшим горлом и высокой температурой?.. Бедная девочка говорила о жестоком гриппе, схваченном в Нью-Йорке, от которого она до конца не оправилась. Врач поставил диагноз: базетова болезнь и посоветовал поехать для консультации к известному специалисту в Швейцарию, в Берн. Не колеблясь я решила немедленно отвезти ее туда. Никогда Руси не была так восхитительна, как в эти две недели. Однако я чувствовала, что в глубине души она ревниво хранит какую-то тайну… и каждый вечер ее сумочка таинственно исчезает в ящике, который она по-детски запирает на ключ…

В кондитерской за чаем Руси сама решила доверить мне свою знаменитую тайну… Увы! Уже давно она не была для меня тайной, хотя до сих пор я отказывалась признаться в этом самой себе.

Она говорила без обиняков. Зачем золотить пилюлю?

— Он любит меня, и я люблю его, — просто сказала она, — я хочу выйти за него замуж. Он хочет того же.

— Ты уверена? — спросила я, стараясь говорить так же спокойно, как она. — Ты веришь, что он действительно думает жениться на тебе?

— Ты единственное препятствие к тому, чтобы мы соединились, — ответила она с жестокой прямотой своих двадцати лет. — Он больше не любит тебя. Зачем отрицать очевидное? Если тебе нужны доказательства, знай, что это он умолял меня вернуться из Америки, где я могла сделать очень хорошую партию. Он сказал, что умрет, если я не вернусь. Ты хотела знать, теперь — ты знаешь.

Я была так поражена нашим коротким разговором, что, вернувшись в отель, записала его, чтобы убедиться в его реальности. Может быть, я также надеялась, что, увидев эти слова на бумаге, так сказать, материализовав их, сумею изгнать их из моего сознания, где они плясали ужасную сарабанду. Уверена, ты поймешь, если я скажу, что ни мгновения не сердилась на нее. Бедная малышка была не виновата в том чувстве, какое испытывала к тебе. К тому же я находила вполне естественным, что она обожала тебя… может быть, даже еще больше полюбила ее за это.

Самое главное, знать, что ты сам чувствуешь. Это терзало меня, и я не переставала думать об этом. Зачем? Сомнений не было. Она не могла выдумать слова, которые пересказала мне: это были твои слова. Мне казалось, я слышу, как ты их произносишь. И однако, помню, унизилась до того, что сказала ей, что она ошибается, что ты ни минуты не думаешь меня покинуть. Ведь я уже слишком стара, чтобы меня можно было бросить. Кроме того, мы связаны церковным браком. Ты испанец. В твоей стране признают только церковные браки, и они нерасторжимы. Как может она вообразить, что ты обманешь церковь, чтобы порвать союз, которому больше двадцати лет, ты, воспитанный священниками в уважении к религии?..

…Но все это, я слишком хорошо отдавала себе отчет, не влияло на ее твердую уверенность в вашей любви. Может быть, она и слушала меня, но не пыталась понять. Для нее решение было принято, жребий брошен. Все, что я или кто-нибудь другой мог об этом сказать, — это лишь пустые, напрасные рассуждения. Была она и был ты. Остальное для нее не имело ни малейшего значения…

Ее спокойная уверенность победила: у меня хватило сил ответить, что, если ты действительно хочешь получить свободу, я слишком люблю тебя, чтобы пытаться удержать против твоей воли. Но я заранее ужасаюсь приговора света, злословия друзей по поводу участи, которую вы уготовили мне.

Когда мы вернулись в Париж, я прямо спросила тебя об этом. Каким образом тебе удалось меня успокоить? Я действительно поверила, что кошмар кончается. Время понемногу сгладит углы, приглушит страсти. Я так любила эту малышку, что у нее никогда не хватило бы храбрости причинить мне такое горе. Она сама откажется от тебя.

Увы! Вскоре жар и болезнь, которые, казалось, победило лечение в Швейцарии, снова набросились на бедного ребенка. Отцу, у которого она в это время жила, не удалось выходить ее.

Тогда я отвела Руси к ларингологу. Он сделал прижигание и попросил прийти на другой день для маленькой операции, после которой, я думала, с ней случится обморок в машине. Перепуганная, я привезла ее к нам и сейчас же уложила в постель, надеясь, что это только мимолетная дурнота. На следующий день ее состояние сильно ухудшилось. Врач, казалось, волновался, для консультации он пригласил профессора, который не успокоил нас.

Прибежали ее родные, они бросали на меня взгляды, полные упреков. Полубезумная от страха, услышала, как доктор, оперировавший Руси, сказал, что я не предупредила его о том, что у больной постоянный жар. Если бы он знал, уверял врач, он не сделал бы надрез, который мог вызвать в этом случае заражение крови.

Как мог этот человек иметь низость свалить на меня всю ответственность, дойдя до того, что уверял, будто предупредил об опасности, которую могла вызвать операция? Тогда в отчаянии я дала обет вернуть тебе, если ты захочешь, свободу, только бы Бог спас ее…

Весной она поправилась. Я помню, что мы часто уезжали тогда на уик-энд. Один раз мы повезли ее к морю… Помнишь ли ты маленькую девочку, сидевшую на чемодане возле своего дома под мелким дождем, ожидая нас?..

Когда настало лето, не возникло даже мысли о том, чтобы расстаться с ней. Надо было переделать сиденье большого автомобиля, предназначенное для нас двоих. Она еще не знала Италии.

Венеция… Под любым предлогом я оставляла вас вдвоем. Часто, притворившись усталой, рано возвращалась одна, чтобы потом у окна с отчаянно бьющимся сердцем поджидать вас. Я прекрасно сознавала, как рискую, но хотела верить, верить так сильно и непоколебимо, чтобы об эту веру разбилась ваша любовь. Ребячество? Быть может… Но я все еще надеялась. Она познакомилась с молодыми людьми своего возраста. Одна из новых подруг, с которой Руси особенно сблизилась, обручилась с юношей двадцати пяти лет. Я думала, что вся эта молодая компания заставит ее быстро забыть свое увлечение, которое могло быть только временным…

Во Флоренции произошел случай, последствия которого оказались для меня роковыми. Боже! Как жива она в моей памяти, эта спальня со спущенными жалюзи в послеполуденный зной, когда я в последний раз была твоей женой… Легкое поскрипывание вдруг обнаружило ее присутствие: она вошла на четвереньках, чтобы наделать меньше шума! Ты не рассердился. А вечером я почувствовала, что волнуешься из-за нее. Руси исчезла из отеля, и мы ждали ее в ужасающем молчании.

С этого дня между нами воцарилась драма, немая и неотвратимая. Она нас подстерегала, окружала, она нас больше не щадила. Слово, которое, я надеялась, ты мог еще произнести, чтобы спасти меня, ты не произнес. Жизнь внезапно потеряла смысл, превратилась в тревожное ожидание. Тебе надо было сделать выбор, и это почти сводило тебя с ума.

Вскоре Руси представила мне мужа своей сестры, американского адвоката Губериха, который, зная, что в принципе я согласилась расстаться с тобой, сказал, что, изучив дело, нашел способ развести нас, несмотря на испанские законы и церковный брак. Он также мог устроить тебе с Руси гражданский брак в Гааге. Так как я после Берна не затрагивала больше с ней этого вопроса, то думала, что ты договорился с этим господином. Как можно было вообразить, что без твоего согласия она поручила ему это дело?

Я ответила Губериху, так же как в Берне Руси, что, если ты этого хочешь, я слишком сильно люблю тебя, чтобы не желать тебе счастья, и готова сделать все, что нужно.

От меня он пошел к тебе в ателье. У меня не было сил ждать. Мне необходима была ясность, и я решила немедленно, вместе с Руси, тоже пойти к тебе.

…Ты на мгновение оторопел, увидя нас. Я сразу попросила Губериха посвятить тебя в его план. Я чувствовала, как в тебе поднимается гнев. Ты вспыхнул и закричал, что не согласишься на этот маскарад.

Руси забилась в угол комнаты. Но в ее взгляде маленькой покинутой девочки, несмотря на все, мерцал лучик победы… Интуиция подсказывала ей, что любовь одержит верх. И в то же время она слишком хорошо знала тебя, чтобы не чувствовать: твое сердце останется с той, которая уйдет. Я постаралась поддержать план Губериха и его аргументы. В итоге его проект позволял тебе получить Руси, не причинив вреда ее репутации. А я, поскольку наш церковный брак оставался нерасторжимым, могла надеяться и ждать, что ты вернешься. Руси была всего лишь избалованным ребенком, с которым пересеклась наша жизнь. Узы же, связывающие нас с тобой, слишком крепки, чтобы порваться навсегда…

На другой день я поделилась с тобой своими соображениями. И снова мысль, что ты оставляешь меня, причинила тебе боль. Помню, ты даже заставил меня поклясться не покидать вас никогда, что бы ни случилось! Находил все новые аргументы против развода. Но единственный, с которым я согласилась бы, — тот, что ты слишком любишь меня, чтобы расстаться, — его ты не назвал…

Мне надо было поехать в Гаагу, на место жительства Губериха, чтобы изложить свое прошение о разводе. Руси сопровождала меня. По совету адвоката я оделась почти как нищенка: кажется, это должно было снискать благосклонность судей… Долго ждала в мрачном зале с такими же несчастными женщинами, как я. На другой день мы вернулись в Париж.

Ты по-прежнему жил у меня, и старая привычка к доверию была так сильна, что ты советовался со мной о выборе обручального кольца и ее первого колье из рубинов.

Мы должны были вместе после предписанной законом отсрочки, для того что называют «попыткой примирения», предстать перед судьей. Непоправимое приближалось, и однажды, когда я зашла за тобой в ателье, ты сказал: «Послушай, еще есть время, если ты поклянешься, что я был мужчиной твоей жизни, единственным, которого ты любила, я не смогу тебя бросить, это невозможно…»

«Мужчина моей жизни»! Мне захотелось рассмеяться. После двадцати лет, прожитых в таком тесном общении, никогда не расставаясь, после всех чудовищных испытаний, через которые я прошла за последнее время, готовая отдать все за робкую надежду сохранить что-нибудь из этой любви!.. Как мог ты задать мне подобный вопрос? Неужели ты действительно нуждался в моих уверениях? Нет, язык не повернулся ответить тебе. Что могли сказать слова, если ты был уже так далек от меня?

Наконец настал день, когда надо было ехать в Гаагу. Руси поехала с нами… Быть может, позднее она поняла, какой жестокостью это было с ее стороны.

Помнишь ли этот зловещий зал, где нас заставили ждать — ты у одной стены, я напротив — в то время, как я боялась встретиться с тобой взглядом? Тусклый свет освещал голову судьи, спрашивавшего тебя, хочешь ли ты развестись со мной. Я до сих пор не знаю, твой ли голос ответил «да»[291].

А вечером мы обедали всей «семьей», с ней, ее сестрой и зятем-адвокатом. Ничто не могло избавить меня от этого трагического фарса. Думаю, ты даже не заметил, когда я встала и вышла, чтобы скрыть душившие меня слезы. Нет, ты ничего не заметил. Это она пошла за мной в туалет и нежно поцеловала меня. Помню в тот же вечер прогулку по темной площади и ощущение совершённого преступления. Я была и жертвой, и убийцей.

Ночь Руси провела в моей комнате. Наши кровати стояли рядом, я дрожала так сильно, что, думаю, она услышала, пришла и обняла меня.

— Не могу больше, — так люблю его… так люблю…

— Не плачь, — прошептала она, — мы будем оба любить тебя, мы никогда тебя не покинем: тебе мы обязаны нашим счастьем.

«Это правда, — пыталась я убедить себя, — это правда… И знаю, чтобы сохранить их привязанность, готова страдать еще больше, если только это возможно».

Но, как только мы вернулись в Париж, ты ушел с маленьким чемоданом, которому, казалось, стыдно сопровождать тебя якобы в ближайший отель, чтобы не удаляться от меня. Я верила всему, что ты говорил. Это было так естественно… Однако на другой день, когда я приказала отнести вещи, которые, считала, будут тебе необходимы, узнала, что ты прямо направился в отель «Лютеция», где она жила с отцом… Наверное, это называют «ложью во спасение».

Руси приходила ко мне много раз в день. Ты постепенно вновь обрел обычное спокойствие. Я же начала крестный путь, в бездну сожаления.

…Внезапно жестокий приступ печени приковал меня к постели в доме подруги[292], у которой я была в тот день. Помнишь ли, как ты навещал меня? Всегда занятый, торопился вернуться в ателье. Я не понимала, как ты можешь уйти, но физическое страдание почти отвлекло меня от моральной пытки. Когда мне стало немного легче, я узнала, что Руси приходила каждый день, но моя подруга отказывалась принять[293] ее и считала, что и я не должна с ней видеться. Я вознегодовала. Как смели меня разлучить с Руси, дать понять, что моя дверь закрыта для нее!.. У меня была только одна мысль: встать как можно скорее, чтобы увидеть Руси, покинуть этот дом, в который ее отказались впустить.

Моя бедная подруга, увидев, что я решила уйти, умоляла не рисковать, боясь рецидива болезни. Она смягчилась и даже разрешила пригласить Руси к завтраку. Я согласилась с условием, что она не позволит себе ни малейшего упрека. Наградив Руси всеми дарами природы, не могла допустить, чтобы дотронулись пальцем до моего идола. Одно ее присутствие умеряло мою тоску, давало смысл жизни. Она была своего рода зеркалом, как бы отражающим мою молодость. С ней я вновь обретала веселость. И как можно было не быть уверенной в ее любви, если она приняла от меня то, что я ей дала? Нужно было любить, чтобы согласиться на такую жертву с моей стороны. Мне была необходима ее любовь!.. Ведь она знала, как отчаянно я страдаю…

Ты знаешь персонажей, которых Руси изобретала, слова, какими она рассказывала выдуманные ею истории, блестящие, как золотые песчинки, источником которых было великолепие и нищета ее фантастического и беспокойного детства.

«Русудана — это имя означает «легкая», — говорил мне ты вначале. И часто эта фраза звучала в моем сердце. Не была ли она отблеском твоей любви?..

— Я вертелась, как собака, вокруг дома и не могла попасть к тебе, — сказала она, когда мы наконец увиделись с ней. — Да, я позавтракаю у твоей приятельницы с условием, что она хорошо меня примет и вкусно накормит.

Это было 14 июля. Стояла изнуряющая жара. Мы провели весь день вместе, и ты присоединился к нам перед обедом. Но пришли друзья, а в присутствии посторонних мы все теряли естественность. Между нами возникала какая-то неловкость.

Началось ужасное лето. Так как вы должны были поехать в Голландию, чтобы там пожениться, я уехала в Англию к герцогу Вестминстерскому. Огромный замок в Шотландии. Я ничего не знала о вас. Жизнь проходила в ожидании телеграмм. Я чувствовала, как постепенно чахну. В душе пустота.

Вы путешествовали тогда по Италии, и я должна была в сентябре присоединиться к вам в Генуе, чтобы вместе отправиться в круиз по Малой Азии. Я так торопилась увидеть вас, что, конечно, приехала раньше, чем вы…

Несколько недель целиком разделять вашу жизнь… какое воскрешение! Думаю, что мое чувство подобно тому, что испытывает утопленник, чудом вновь вдохнувший воздух жизни. Да, для меня это было вновь обретенное волшебство.

Но ты? Но она? Часто с тех пор я спрашивала себя: какое воспоминание могло остаться у вас об этом путешествии? О чем думал ты вечерами один в своей каюте? Не считал ли теперь героической жертвой великодушное предложение присоединиться к вам? Не превратился ли непроизвольный порыв в тягостную обязанность, диктуемую чувством долга?

Я старалась не слишком думать обо всем этом. Я была с вами. Втроем, совсем одни. Разве это не чудесно? И чего лучшего могла я желать, как не оставаться вечно рядом с вами?.. Мне надо было насладиться до последней капли этими днями, которые, как я с ужасом видела, уплывали вместе с водой за кормой. Я благословляла это маленькое судно, сделавшее, к моему счастью, своими узниками нас троих. Мое счастье могло быть только в тени вашего. Как бы я хотела быть уверенной, что смогу навсегда остаться в этой тени…

Но время неумолимо шло, и вскоре мы вернулись. Надо было начинать «каждодневную жизнь». Для меня это было еще неизведанное испытание. Вы поселились в отеле, куда я приходила ежедневно навещать вас. Однако мне не удавалось до конца постигнуть жуткий смысл этого «навещать вас». Казалось таким странным, почти смешным, что существует «у вас» и «у меня». Я еще способна была вообразить, что вы проездом остановились в этом отеле… Но нет, появились безделушки, разные вещицы, выбранные вами, постепенно создавая атмосферу вашего дома, и теперь во время моих «визитов» я почти чувствовала себя тещей или свекровью!

…Вопрос о вашем церковном браке оставался смутным. Я надеялась, что он перестанет вас мучить, но вдруг получила повестку из архиепископата. Пошла туда с любопытством, не представляя себе, чем вызвано это приглашение. Меня проводили в большую комнату, похожую на судебный зал. В центре сидел священник в красной мантии. Трое других, сидящие в стороне за столом, слегка приподнялись, когда я вошла. На столе лежала Библия. Меня попросили поклясться на ней, что буду говорить правду. Потом один из священников сказал, что беседовал с тобой и ты хочешь расторгнуть наш брак. Слезы выступили у меня на глазах, губы задрожали так, что я не могла проговорить ни слова. Он попросил не волноваться и сказал, что есть три возможности: признать причины, выдвинутые тобой для расторжения брака, категорически отказаться или, наконец, положиться на решение церковного трибунала.

Я ответила, что совершенно согласна с тобой и чтобы все было сделано по твоему желанию.

Тогда началась невообразимая сцена. Человек в красном заявил, что он прочтет твои показания.

Я едва поверила своим ушам: оказалось, ты женился на мне, чтобы обеспечить себя потомством, и только слишком поздно понял, что я не способна на это!.. Здесь священник пустился в очень ученое медицинское описание моих самых интимных органов, в то время как трое других разглядывали меня, а я не отрывала глаз от этой несчастной Библии…

После чего он спросил, признаю ли я все факты соответствующими действительности. Я немедленно согласилась, подписала все, что хотели, и поспешила уйти, с трудом удерживаясь от безумного желания расхохотаться…

Только на другой день меня охватило отчаяние. Было чувство, что все вокруг ранит. Даже вещи стали враждебными. Один мой жалостливый приятель решил, что лучше уехать из Европы, найти занятие, которое может отвлечь меня от навязчивых мыслей. Он познакомил меня с молодой русской женщиной, у которой был Дом моделей в Нью-Йорке, и дал огромные деньги, чтобы я помогла ей добиться успеха. В глубине души я была уверена, что ты никогда не примиришься даже с мыслью, что я буду жить в Америке и особенно что мне за это заплатили. Я посвятила тебя в этот проект, как бы расставив ловушку, чтобы увидеть твою реакцию.

Но все это показалось тебе таким естественным, что даже на пароходе по дороге в Нью-Йорк я спрашивала себя, понял ли ты, о чем я рассказала… Подумал ли ты хоть раз, что значит для меня приехать к людям, о которых я две недели назад даже не знала, согласившись на авантюру, глупую и бесполезную… и быть далеко, так далеко от вас!

Как раз во время этой невообразимой работы, состоявшей в том, чтобы всюду показываться и улыбаться людям, о каких забывала на следующий же день, я получила письмо: мне сообщали о вашем венчании в испанской церкви в Париже…

Много дней я не могла прийти в себя и поверить, что вы способны были сделать это, не предупредив меня…

Однако это было правдой. Но несмотря на все, мое сердце переполняла радость, когда пароход причалил в Гавр…

Знаешь, что сильнее всего удивило меня, может быть, за всю мою жизнь? Это то, до какой степени любовь может быть неуязвима и нерушима. Ее можно терзать, пытать, унижать, ее не взорвут мины, она всегда останется нетронутой и чистой под лохмотьями, которые жизнь надела на нее…

Знаменитое: «Ах нет! На этом поставлена точка» — всего лишь жалкий самообман, вспышка восставшего от чрезмерных страданий сердца, пытающегося убедить себя, что оскорбление способно покончить с любовью… Полноте! Оскорбление!.. Вот красивое слово! Оно весит ни на унцию больше, чем любое другое, по сравнению с мучительной, изнуряющей тяжестью любви…

…И когда я вновь встретилась с вами, мне казалось, что солнце снова освещает землю.

Однако ваша жизнь без меня постепенно складывалась, потихоньку, словно под сурдинку, так что я действительно не отдавала себе в этом отчета. Вы имели теперь квартиру, где каждый предмет напоминал вам что-то: путешествие, приключение, — к чему я была непричастна… Ваша кровать, например, поразила меня, один бог знает почему; увидев ее, я оцепенела, вдруг осознав до конца, что покинута, одинока, почти стара…

Как мог ты тогда понять мои чувства, ты, который, напротив, начинал новую жизнь? Как мог ты знать, что, вернувшись к себе, я плакала целыми часами, прикованная к телефону в слабой надежде еще раз услышать одного из вас, прежде чем ночь разлучит нас, как мне казалось, на целую вечность!

Такая терзающая грусть, такое болезненное уныние мало-помалу овладели мною, что я всерьез подумывала о самых абсурдных средствах, чтобы помочь себе.

Я снова поехала в Америку к знаменитому врачу, который ручался излечить от моей страсти с помощью гипноза! В последний момент меня охватила паника: я поняла, что буду в десять раз несчастнее, разлюбив вас… Да и могла ли упрекать вас за то, что сама разрешила, облегчила, почти благословила?

Нет, мое сердце ни за что не сетовало на вас. Но «другие» сводили меня с ума. Я дошла до того, что подстерегала взгляды глубоко мне безразличных людей, вплоть до косой улыбки портье. Я не могла разрешить, чтобы вас осуждали за то, что вы сделали со мной.

Всякое мнение о моем поведении ранило меня. Это никого не касалось, кроме нас троих: ваша любовь, мои переживания. Самый факт, что об этом говорили, казался грязью… О! знаю, у меня была ободрана кожа… Но что ты хочешь, это все, что осталось от любви, за которую я еще сражалась. И я вернулась из Америки в том же душевном состоянии…

Летом вы поехали в Испанию на новой машине — великолепном автомобиле «жиголо», о котором она так мечтала. Мы должны были встретиться позднее. Увы, через несколько дней после вашего отъезда я получила из Венеции телеграмму, что Дягилев умирает. Я приехала вовремя, чтобы провести последние два дня возле него. Но мне не удалось связаться с тобой по телеграфу. Я думала только об одном: если бы ты мог ко мне приехать… почувствовать тебя рядом в эти часы, когда одновременно с самым дорогим другом под гордым, сверкающим небом Венеции уходили двадцать чудесных лет нашей жизни.

Немедленно после похорон я уехала на яхте герцога Вестминстерского, стараясь убежать от стольких руин и такого отчаяния. Не могу подумать об этом путешествии, не вспомнив страшной тоски загнанного зверя. Не в силах заснуть, я шагала по палубе взад и вперед. Могла вздохнуть свободнее только в портах, в отелях, где имела бы шанс получить от вас телеграмму… В конце концов я настигла тебя в Болонье… в госпитале. Ты сломал запястье, и я могла провести три дня возле тебя. Я почти готова была видеть в этом несчастном случае благодеяние, которое судьба подарила мне!

…С тех пор прошло два года. Что последовало дальше, помню смутно. Долгая боль в сердце, делающая меня трусихой в собственных глазах: я чувствовала, что пришло время, когда мы должны отдалиться друг от друга, и была на это неспособна. Всякие мелочи подсказывали мне, что я понемногу ухожу из вашей жизни. Презираю себя за то, что не хотела этого признать. Дошла до того, что согласилась на путешествие втроем по Италии. Боже, как оно было плачевно, это путешествие! Я буду всегда гневаться на себя за то, что не хватило храбрости отказаться от этого безрассудства…

Другое путешествие шесть месяцев спустя, на этот раз без вас, уничтожило — впрочем, бесполезно — одну из моих самых красивых иллюзий. Я была тогда с подругой в Калифорнии[294], и мне пришла несчастная мысль повидать брата Руси, живущего недалеко от Голливуда в каком-то подобии мечети невообразимого уродства. Там, среди жалкого хлама, я вдруг нашла старые фотографии и кое-какие вещи, привезенные из Тифлиса, — все то, что она умела украсить всем великолепием волшебных сказок, всем ароматом чарующих историй, придуманных для меня… Внезапный конец миража! Все, что я воображала о беспокойном отрочестве этих детей, скитающихся по Константинополю, свободных от присмотра матери, опьяненной официальными приемами, вареньем из роз и итальянской оперой, свелось к этому уродливому голливудскому дому… С сжавшимся сердцем я думала только об одном — уйти, бежать, как можно скорее увидеть вас… Как всегда! Что я могла поделать? Несколько недель без вас, и меня охватила такая тоска, такое чувство пустоты, что исчезло всякое желание жить.

Едва спустившись на пристань, я попыталась дозвониться тебе. Так как это не удавалось, написала письмо.

Одно, наверное, из сотни писем, какие я писала и никогда не отправляла тебе. Почему судьба распорядилась так, что это было послано? Почему ей понадобилось, чтобы оно попало к Руси? В нем не было ничего, что я бы скрыла от нее, — самое обыкновенное письмо. Но я сразу увидела, что она рассердилась на меня. «Ты слишком любишь его, — сказала она с суровостью, какую я за ней не знала, — он того не стоит».

Что произошло? Я даже не хотела это знать… Какие сложности, жалкие отговорки и ложь соткали паутину этих последних месяцев, которые привели к трагическому финалу?

Теперь все кончено. Бог взял ее у нас. Знаю, что ты, как и я, не вынес бы объяснений о том, кто что сказал или сделал в эти последние недели.

Мы жили, настолько ослепленные болью, что в этот страшный туман нашей памяти некоторые из друзей могли вложить, что им угодно… Не все ли равно? Единственная истина заключена в наших сердцах, в твоем и моем. Но знаешь, почему я испытывала насущную потребность написать тебе это письмо? Из-за одной фразы, одной простой, одной только коротенькой фразы, которую ты произнес очень просто и которая так меня удивила, что я онемела, Ты, конечно, об этом не помнишь. О, это такая малость! Ты просто сказал: «В сущности, если бы ты действительно меня любила, то не позволила бы уйти!..»

На это я должна была когда-нибудь ответить. Теперь, когда это сделано, надеюсь, тебе никогда не придет в голову задать мне подобный вопрос…

Почему смело и великодушно не принять то, что я тебе дала, потому что любила?

Глава семнадцатая

Солемский отшельник — Реверди — Феномен Пикассо — Ответственность художника — Гибель Макса Жакоба — Последние годы Серта

Теперь, когда глаза не позволяют мне читать, играть и делать тысячу других вещей, цену которых я узнала с тех пор, как они стали невозможными, мне часто случается подолгу мысленно блуждать в прошлом. Занятие совсем новое, так как бездействие противно моей натуре. Я всегда интересовалась настоящим и будущим, а не тем, что уже минуло. На предшествующих страницах я пыталась объяснить, как моему сердцу никогда не удавалось согласиться, что любовь может иметь конец. Оно никогда не умело наслаждаться «сладким очарованием прошлого»…

В долгие часы вынужденных размышлений мне случалось выстраивать своего рода шкалу ценностей трех поколений, современницей которых я была. Как любопытна эта шкала в эпоху, когда мир движется все быстрее и быстрее! Вместе с этим ускорением родился неожиданный феномен: знаменитый суд истории, чей закон требовал столетий, чтобы вынести свой вердикт о подлинной ценности художника, тоже оказался затронутым этой болезнью акселерации.

Если понадобилось почти три века, чтобы отнести Эль Греко[295] к числу великих, целый век, чтобы увидеть нудность Буало[296], то пятидесяти лет уже оказалось достаточно для признания великих композиторов-роман-тиков, а картины импрессионистов появились на стенах музеев уже к концу лишь одного поколения…

Что же касается Пикассо, он стоил дороже Ренуара в том возрасте, когда еще сам не был уверен, чего хочет. Сегодня называют гением поэта, прежде чем он научится орфографии.

От этой стремительности, с которой движется время, родилась непостижимая возможность выстраивать шкалу ценностей с соответствующей быстротой. Двадцатилетние, даже с самым причудливым воображением, не могут представить себе количество «знаменитостей», превратившихся в пепел на протяжении моего существования.

Однако в этом торопливом веке еще есть люди, которые достигли зрелости, не получив тысячной доли заслуженного признания. Я в первую очередь думаю о таком поэте, как Пьер Реверди[297]. Знаю, что свет, который он ищет, никогда не был светом прожекторов. Однако произведения его опубликованы… А он остается почти неизвестным. В то время как книги Сартра[298] в первый же год их появления были переведены почти во всем мире.

Реверди предпочитал оставаться в тени и предаваться размышлениям. Его имя тем не менее однажды займет свое место на самой вершине шкалы.

Я познакомилась с ним в 1920 году. Совсем молодой, он был уже навсегда ушиблен жизнью. В нем, в котором глубоко христианское смирение причудливо соединялось с неистовым бунтарством, почти физически ощущались постоянные терзания души. Очень скоро мы стали друзьями… Не знаю, что привлекло его в моей неугомонной жизнеспособности. Быть может, он видел во мне воплощение удачи.

Тридцать лет протекло с нашей первой встречи. Я считаю Реверди одним из самых великих из ныне живущих поэтов.

Он обладает неширокой известностью, но подлинным талантом. Как ни странно это может показаться, я не уверена, что слава доставила бы ему радость: она — слишком броская одежда, а стало быть, на его взгляд, вульгарна. Восторг толпы не излечил бы от сомнений, постоянно терзающих сердце Реверди. Он всегда искал одобрение и восторг в самом себе. Вера инстинктивно заставляли его избегать рукоплесканий… Однако с самого начала нашего знакомства он, со свойственной ему добротой, придавал некоторое значение тому, что мне нравились его книги:

«Мне так хотелось поскорее узнать, как Вы отнеслись к моей книге, — писал мне Реверди. — Боялся, что она Вам наскучит. Она может наскучить, если не проникнуть глубоко в тот смутный и мрачный источник, из которого возникла. Счастлив, что она Вас тронула и что жизнь, ее породившая, и искренность, которая заменяет в ней талант, близки Вам. По Вашему письму я понял, что Ваша жизнь, такая блестящая, имеет и свои мрачные стороны и что горечь ведома и Вам. Думаю, что ничто на этом свете не способно избавить нас от них совсем. Вы почувствовали в эти мгновения истину, которая делает живой человеческую душу… Если мое посвящение попало в цель, то знайте, я написал его в момент глубокого внутреннего волнения утром в полумраке моей кельи[299]. Благодарю Бога, что оно Вам передало немного того чувства, которое рвалось к Вам из моего сердца…»

Я счастлива, что помогла Реверди осуществить его заветное желание поселиться в Солемском аббатстве. Он все реже и реже приезжал в Париж. В одиночестве и сосредоточенности он создавал свои поэтические произведения и продолжал познавать собственное сердце и Бога. Он был безгранично благодарен за то немногое, что он позволил мне сделать для него[300].

«…Я так люблю Вас, — писал мне Реверди из Солема. — Думаю о Вас с такой нежностью, о какой Вы и не подозреваете. Иногда одна сказанная Вами фраза, одно слово вновь звучат в моем сердце, и тогда вместе со счастьем приходит горечь от того, что я не могу Вас обнять, положить свою руку на Вашу, не могу Вас увидеть. Сколько раз я проклинал препятствия, которые разделяют нас, мою чрезмерную чувствительность. Мне чужд свет, мне трудно выносить людей, Вас окружающих, среди них я ощущаю себя глупцом. Вы несколько раз упрекали меня, что я так редко вижусь с Вами. Но Вы не думали, что мне хотелось, чтобы Вы были только со мной и что надо было бы сразу всем пожертвовать. Дорогой, нежно любимый друг, знайте, что в мою жизнь, которая не перестает быть скрытой пыткой, Вы принесли что-то тяжкое — счастье, а с ним и страдание, — так как нельзя по-настоящему любить не страдая, а Вы принадлежите к тем, кого я люблю до боли. По Вас тоскуют мои руки, губы, мое сердце. Вы — часть моей жизни…»

Я привожу здесь лишь короткие фрагменты из его писем, которые все вместе представляют собой значительное литературное произведение, поразительный урок человечности и душераздирающий пример того, что может уготовить жизнь для человека, не знающего никаких духовных компромиссов:

«Не умею писать без воодушевления, а я хотел бы, чтобы сказка, о которой мы говорили, была бы задумана в том состоянии духа, в каком я, в каком мы были, когда Вы меня об этом попросили. Отчего я не написал ее сразу перед поездкой в Гёзи! Моя добрая фея, Вы знаете, какое место занимаете в моем воображении и моем сердце… Поэтому я не хотел бы, чтобы в этой сказке сказалась горечь, поселившаяся в душе после этого несчастного визита, свидетельствующего о том, чего можно ждать от сильных мира сего… Подумайте, уже минуло два года нашему знакомству, которое для меня стало огромной поддержкой. Но несмотря на все муки, которых мне стоят поиски моего места в жизни, ничто не изменилось. Трудно произнести или написать, не притворяясь, слово «счастье»…»

Еще такое молодое, сердце поэта познало все бездны отчаяния. Возможно, это вместе с верой и талантом, каким одарил его Бог, позволило ему достигать в своем творчестве такой лучезарной красоты, которая сделает его бессмертным.

Он сразу же, познакомившись с Сертом, сумел понять подлинные масштабы его личности и его творений:

«Там, где сейчас находится его картина, — писал он мне по поводу собора в Виче, — она должна волновать еще больше. Надеюсь, вы оба счастливы. Это вершина, где можно немного отдохнуть… Я знаю об успехе Серта, знаю, что он был принят королем Испании[301]. Дорогая Мизиа, меня радует все, что приносит счастье Серту и Вам…»

«…Пусть одиночество не угнетает Вас. Во-первых, это не одиночество, это общение с Богом, и в нем с редкими друзьями, которые Вас особенно любят. Толпа и шум Парижа не помешали нам видеть и слышать друг друга. Здесь, в тишине, которую некоторые назвали бы мертвой (ее нарушает лишь чириканье птиц и пение монахов), я слушаю Бога и люблю моих друзей возвышенной любовью. Вы стали орудием Бога, позволившим мне жить жизнью, полной нежности и любви, единственной, которая для меня с этих пор возможна. Или умереть, иссушить себя, или жить одним светом. Было бы ужасно, Мизиа, покинуть мир с иссушенным сердцем — восхитительно и весело уйти из него от избытка любви…»

Да, Реверди действительно от избытка любви удалился от света, где слишком многое могло его смертельно ранить.

Однако, как всякому художнику, ему были необходимы камни и огни Парижа и друзья. К примеру, он не мог расстаться с Пикассо. С самых юных лет он был безгранично предан ему. Эти преданность и поклонение не омрачили никакие бури.

Судьба Пикассо сейчас, когда его жизнь, как и моя, вступила в свой последний этап, представляется мне типичной для того, что происходило в художественном мире начиная с войны 1914-го. Снобизм тех, кто, пожимая плечами, говорит о нем как об «огромном блефе», выводит меня из себя, если это возможно, еще больше, чем орды так называемых посвященных, сделавших из Пикассо всемогущего бога, чей малейший намалеванный в шутку на клочке бумаги рисунок вставляется в дорогую раму и вешается на почетное место в квартире его счастливых обладателей. И то и другое смехотворно. Но, увы, со временем стало так же и опасно. Слава Пикассо — возможно, единственная в истории, когда речь идет о живом художнике, — так велика, что в самой глубине Австралии или Оклахомы нет ни одного человека, умеющего читать, который не знал бы его имени. Эта слава налагает ответственность равного масштаба. Отдает ли он действительно себе отчет в размерах той ответственности, особенно перед молодежью, которая лежит на нем? Перед этой молодежью, потрясенной крушением всего, что ее приучили уважать и чтить… Молодежью, присутствовавшей при поношении ценностей, считавшихся бесспорными, при попрании всех элементарных моральных норм. Ни во что больше не верующей, но алчущей идеала и красоты, как это будет всегда со всеми молодыми в любую эпоху, пока существует жизнь…

Хотите того или нет, Пикассо — одна из очень редких «звезд», прошедшая через грохот разрушений последнего полувека, чья притягивающая сила не переставала расти. Как раз напротив. Для сотни тысяч интеллектуалов, разбросанных по всему миру, его имя сегодня представляет собой не только художественный стиль, но и мировоззрение, духовную или моральную позицию, — позицию, выходящую за пределы искусства, соприкасающуюся с философией и даже политикой. Невероятно, но, если вы поговорите с двадцатилетними, вы увидите, что быть за Пикассо не ограничивается предпочтением кубизма другой школе и живописи Пикассо — творениям любого другого художника. Вы очень быстро поймете, что это за предполагает и другие аспекты позиции по отношению к множеству проблем. Позиции, часто отрицающей и почти всегда расплывчатой, которую ее адептам было бы трудно определить.

В моей молодости нас было несколько десятков людей, любивших картины Боннара, стихи Малларме или балеты Стравинского. Сегодня не тысячи, а миллионы заявят вам, что они обожают Пикассо. Среди них ваш сапожник или господин, который пришел починить умывальник.

Я не вижу в этом подобии религии никакого зла самого по себе. Меня смущает и пугает то, что эти горячие адепты совершенно не знают заветов своего бога, потому что он сам никогда не стремился их определить. Поднимающаяся волна вознесла Пикассо на воображаемую вершину, освещенную светом, преломляющимся сквозь призму с многочисленными гранями, которые позволяют каждому видеть его под тем углом, который сам выбрал.

Однако Пикассо-человек и под этой волной неправдоподобной славы остается таким же уязвимым, как всякий подлинный художник. И это меня глубоко привязывает к нему. Я не поверю, что он никогда не знал сомнений, временами даже отчаяния. Между тем публика бросалась на все, что подписано Пикассо-гением, и никто никогда не уподобился мальчику из сказки Андерсена, который, несмотря на слепой восторг раболепствующей толпы, в своем детском простодушии воскликнул: «Король гол!» Пикассо во многих случаях это знал. Нельзя сделать 365 шедевров за год, а Пикассо случалось писать несколько полотен в день…

Я слишком сильно любила и ценила его неизменные хорошие качества, чтобы оскорбить его, считая, что он сам мог быть полностью удовлетворен некоторыми из своих бесчисленных произведений, за которыми гонялись, как за акциями Суэцкого канала.

Пикассо — человек нежный, чувствительный. Его совершенный вкус близок к чуду. Чтобы судить об этом, посмотрите на дом, который он выбрал на улице Гранд-Огюстэн. Я знаю мало таких прекрасных в своей простоте и благородстве домов.

Но этот человек, чье влияние пережило все потрясения, имеет одну безмерную слабость: ничто в его глазах никогда не стоило того, чтобы перенести пять минут принуждения, усилия и особенно скуки. Его молодость, как и Аполлинера, пришлась на время, когда запросто, с самым серьезным видом говорили: «Левое и правое, добро и зло, черное и белое представляют лишь внешнее различие, чисто условное…» Это время не только оказало на него влияние, но и повлекло по той дороге, которая немедленно привела его к сказочному успеху. Как сердиться на него за это?

Однако, рискуя показаться большей роялисткой, чем сам король, я обязана сказать: «В Пикассо заложено бесконечно больше, чем то, что он создал».

Быть может, я заставлю улыбнуться его ревнителей. «Чего еще требуете вы от человека, возвышающегося над самыми прославленными?» — скажут мне.

Я, знавшая его таким молодым, считаю, что он заслужил много больше, чем его жизнь, какой бы славой она ни была овеяна, но в течение которой, уверена, Пикассо-человек реализовал не все, что нес в себе.

Конечно, торговцы картинами и те, кто сами посвятили себя в сан жрецов его религии, нанесли ему огромный вред (подобно тому как «прустовисты» во многом вызвали отвращение к Марселю Прусту). Говоря о торговцах, я оставляю в стороне Розенберга[302], чей переезд в Америку предоставил Пикассо свободу самому заниматься продажей своих картин и отдал его, обезоруженного, в руки такого сорта друзей, благодаря которым вы делаете только большие и серьезные глупости…

Может быть, Розенберг копил своих «Пикассо» в подвалах, ожидая, когда цены на них увеличатся в десять раз, и извлекая их по чайной ложке. Но, во всяком случае, с поразительным чутьем он выбрал лучшие. Его выставки представляли публике дюжины полотен, искусно отобранных, выигрышно поданных благодаря рамам, тому, как они были повешены, обивке стен, служившей фоном, — словом, всему, что придавало им вид редкий и дорогой, в котором эти картины (несмотря на высокие цены, за них назначенные) безусловно нуждались. По крайней мере, определение достоинств произведений Пикассо оставалось еще делом кучки людей, которым они действительно нравились.

Увы! Вскоре после войны я пошла на одну из выставок в Музее современного искусства[303] на набережной Токио, где в огромном зале с голыми и холодными стенами висели без рам, на гвоздях или крюках, размещенные как попало в зависимости от размера или времени поступления, полотна Пикассо.

Едва я переступила порог этого зала, как настоящая тоска сжала мне сердце. Толпа зевак и торговцев мясом или овощами слонялась по залу, прыская от смеха перед какой-нибудь из этих несчастных, ничем не защищенных от идиотизма публики картин… У меня было ощущение какого-то кощунства. При виде этого издевательства я не в силах была сдержать слезы… Хранитель, похожий на персонажа Куртелина[304], ласково потрепал меня по плечу, сказав: «Полноте, полноте, моя славная дама, не расстраивайтесь так… Что бы вы сказали, если бы, как я, должны были оставаться тут весь день!»

Человек, создавший занавес к «Параду» и декорации «Треуголки», друг, битву которого с самим собой я наблюдала более тридцати лет, согласился на это!.. (Вдруг я вспомнила совсем маленькое полотно Пикассо идеального зеленого цвета, изображающее бой быков, для которого я нашла такую превосходную раму, что в течение многих лет оно представлялось мне самой драгоценной вещью на свете.)

Вскоре после посещения злосчастной выставки я почувствовала потребность пойти к Пикассо в его ателье на улице Гранд-Огюстэн. Мне надо было снова увидеть человека, друга, который выбрал меня свидетельницей на своей свадьбе и крестной своего первого ребенка[305]. Я пересекла большой выстланный плитами двор скромного и прекрасного особняка, который так шел ему, поднялась по одной из самых красивых лестниц Парижа, ведущей на площадку, где работал Пикассо. Он показал мне комнаты с высокими потолками и плафонами, поддерживаемыми огромными балками; «тайники», где находилось его сокровище: статуэтки — шедевры негритянского искусства, — простые предметы, вырезанные из материала, который отполировали века; и дальше, с детской радостью, ванну и умывальники, из кранов которых текла кипящая вода; как только он их открыл, мы немедленно оказались в паровой бане. (Этой деталью он особенно гордился с полным правом, если вспомнить, что в это время уголь и отопление представляли верх роскоши!)

Он снимал со стен картины и ставил их так, чтобы они были доступны моему слабеющему зрению… Их было несколько дюжин… Как бы мне хотелось сказать, что я восхищена ими!.. Как он был бы счастлив, если я бы ушла с одной из них!.. Увы, из всего того, что он сейчас делал, не было ничего, что я хотела бы видеть у себя, с чем могла бы жить. Я слишком сильно любила Пикассо, чтобы притворяться…

Когда он проводил меня до дверей и поцеловал, я увидела, что его большие светлые глаза затуманились слезами… Я бы все отдала, только если бы могла сказать ему: «Мне очень нравится эта картина…»

В машине я безудержно плакала над тем, чем это все могло бы быть…

Выставка с картинами без рам совпала приблизительно с тем временем, когда Пикассо вступил в коммунистическую партию[306]. Думаю, устав от настойчивых уговоров своего окружения, он в конце концов сдался и сделал это. Вообще Пикассо терпеть не мог принимать решения и ставить свою подпись под чем бы то ни было. Наверное, воспользовавшись редким днем, когда он был «в настроении», его уговорили подписаться под заявлением о приеме в партию. Быть может, он больше всех сам удивился, увидев в одно прекрасное утро свою фотографию и имя, занимавшие почти всю первую страницу «Юманите»[307].

Пикассо-коммунист, какое знамя для Советов! И что могло быть естественнее для них, как максимально эксплуатировать такое известное имя? Но здесь началась опасность. Пикассо был уже давно сам по себе знаменем. Для чего ограничиваться одной партией и становиться лучшим средством ее пропаганды? Что Пикассо был «левым» и даже «крайне левым», хвала за это Богу! Но сделать себя, художника, заложником самой жесткой доктрины?! Он скоро это понял. Однако огромная гиря, которая называлась Пикассо, была уже брошена на чашу весов.

Какая ужасающая ответственность! Сколько тысяч интеллектуалов, молодежи, жаждущей служить делу, последовало без малейших колебаний за тем, кем горячо восхищались?!

О своем решении Пикассо мог забыть, может быть, с той же легкостью, с какой его принял… Но другие, могли ли они позволить себе сделать то же?

Это сенсационное вступление в партию напомнило многим нашим друзьям Андре Жида. Я знала Жида с детства. После долгой и мучительной внутренней борьбы он пришел к тому, что истина (или то, что считал близким к ней) в коммунизме. Совершив путешествие в СССР[308], он понял значение и масштабы своей ошибки. И снова пережив жестокий душевный кризис, счел долгом немедленно опубликовать книгу[309], создание которой было для него настоящей Голгофой. Несмотря на то что он всегда оставался моим другом, я не чувствовала Жида близким себе. Его суровый протестантизм, его постоянная внутренняя борьба были противоположны тому, что привлекало меня. Для меня любовь — ослепляющее откровение, проявляющее себя с такой непреложностью, что тут не до споров. Но Жид — писатель, философ. Было бы глупо не признать значительность его творчества, и я особенно высоко ценю искренность во всем, что он делает.

В век, когда только и твердили об «ангажированности», возможно, было необходимо, чтобы мыслитель масштаба Андре Жида определил свою позицию по отношению к доктрине, которая была на пути к тому, чтобы перевернуть мир. Но Пикассо?.. Что он собирался делать на этой галере? Никто не может заставить художника размахивать политическим знаменем…

Я хорошо знаю, что сегодня принято, чтобы музыканты занимались архитектурой, художники — литературой, писатели — скульптурой и т. д. Что касается меня, я ненавижу это. Совсем не значит, что я не люблю блажи, но она должна иметь предел. Думаю, перейдя границы под таким предлогом, как эпатаж буржуа, часто оказываешься на краю пропасти. Если Пикассо забавляет, когда он говорит нескольким друзьям: «Я тоже могу написать пьесу», и сочиняет пятиактный фарс под названием «Желание, схваченное за хвост», не вижу в этом никакой беды и, наверное, сочла скорее занятным, если бы присутствовала при этом. Что нашелся издатель, напечатавший этот наивный, ученический фарс на роскошной бумаге, спекулируя именем автора, мне кажется довольно глупым (особенно потому, что Пикассо давно миновал возраст подобных развлечений). Но когда доводят «почему бы не драматург; почему бы не гончар; почему не?..» и т. д. до «почему бы не коммунист?», играть этим я решительно отказываюсь. Человек масштаба Пикассо несет по отношению к подрастающему поколению ответственность, которая находится в прямой зависимости от его славы.

Из этого не следует, что из-за известности я отказываю Пикассо в праве делать то, что он хочет, и развлекаться так, как ему нравится. Я всегда стою за полную свободу в любой области.

Но высокие предназначения предполагают и огромные обязательства. Потому что те, кто становится центром притяжения, непроизвольно и неизбежно увлекают за собой других. Вокруг таких, которых, как Пикассо, природа одарила частичкой света, собирается бесчисленное множество молодых людей, ищущих что-то, во что они могли бы верить. Вера (я не имею в виду религиозный смысл этого слова) — основная потребность человека. Каким кошмаром стал бы мир, состоящий из одних потерявших веру! И как при этом не видеть, что свобода исключительных личностей должна остановиться там, где она убивает способность мыслить у тех, кто верует в них?

Как ни странно может это показаться, я всегда видела в природе Пикассо цвета нежности, а в его палитре — все основные тона, чтобы писать любовь.

Есть вещи, которые требуешь только от тех, кого по-настоящему любишь. Таким было мое отношение к Пикассо. Его истинные друзья были и моими друзьями. Только с ними я могла говорить о нем. Не выношу тех, кто на него нападает, как и его так называемых защитников. Вы встретите людей, которые вам скажут: «Мизиа находит смешными тарелки Пикассо». Это неправда. Некоторые мне очень нравятся. И я считаю, что он совершил бы большую ошибку, если бы не создавал их, раз ему хотелось. Но убеждена, что, делая их, он не думал продавать их за триста тысяч франков. Я верю: если бы мы вместе ели на них вареную говядину и слуга разбил две или три тарелки, Пикассо очень смеялся бы. Но это вещи, которые я не пыталась объяснить «пикассистам»… как и многое другое.

Помимо Реверди Макс Жакоб был среди немногих, кто действительно знал и любил Пикассо. Бедный Макс Жакоб! Кроме четверостишия, которое он написал по моей просьбе для Марселль Мейер, среди бумаг, которые случайно сохранились у меня, я нашла его душераздирающее письмо, датированное 1944 годом. Несчастный, затравленный в своей деревне Сен-Бенуа, он доживал последние дни перед страшной смертью в Драней[310]:

«В отчаянии я зову на помощь… Ваша дружба так часто всплывает в моей памяти, что я осмелился огорчить Вас рассказом о моих бедах… Родной дом разграблен, разрушено все, что напоминало детство. Старшая сестра умерла от горя. Брат арестован… Я все вынес, безропотно покорившись проклятию, тяготеющему над моей несчастной расой! Но вот верх ужаса: моя самая младшая сестра, моя любимица, та, которую я называл «моя маленькая», арестована, заключена в тюрьму, потом в Драней. Это для нее я прошу Вашей помощи прежде, чем ее отправят в Германию, где она погибнет… Бедная знала только несчастье, ее единственный сын в сумасшедшем доме.

Дорогой друг, позвольте мне поцеловать Ваши руки, подол Вашего платья… Умоляю Вас, сделайте что-нибудь…»

Помню, читая это письмо, я плакала от жалости и негодования. Как горько, как больно, что на этого доброго, прекрасного человека обрушилась вся людская гнусность и злоба. В горе, которое я испытала, прочитав его письмо, было одно утешение: я убедилась, что сердце Серта не постарело ни на один год за все сорок лет, что я его знала. Как только я рассказала ему о письме Макса, он, не думая о неприятностях, которые может на него навлечь защита еврея во время немецкого террора, немедленно «нажал на все кнопки», чтобы помочь ему. Увы! Бедный Макс был отправлен в Драней, и приказ о его освобождении, которого Серт в конце концов добился, пришел слишком поздно.

Ни разу за эти четыре года испытаний я не видела Серта равнодушным к несчастью или несправедливости, какой бы национальности, расы или партии ни была их жертва. Как и в двадцать лет, он остался одним из тех, для которых имели значение лишь личные качества человека.

Реверди не ошибся, когда тридцатью годами раньше написал мне о Серте:

«Я знаю его жизнь и ценю ее. Благородство, скромность, горение и терпение в работе, величие этой работы делают из этой жизни прекрасную прямую — без трещин и зазубрин… Время, которое прошло, дорогая Мизиа, ничто по сравнению с тем, которое продолжается…»

В то самое время, когда умерла Руси, зрение начало покидать меня, и мгновенно после ослепительного света, казалось, я попала во мрак туннеля.

Ее короткая жизнь, с которой пересеклась наша, была подобна миражу. Теперь он рассеялся, оставив меня опустошенной, растерянной.

Я ни на мгновение не отдавала себе отчет, что этот мираж длился более десяти лет. Десять лет, когда Серт жил своей собственной жизнью, в то время как я только надеялась, ждала, любила — без него. Длинному сновидению, в котором увидела, как он ушел с прелестным ребенком, пришел конец. И я думала, что вновь обрету Серта, вновь увижу его сидящим в кресле напротив меня. Однако этого не случилось.

Сновидение не имеет времени. Невозможно узнать, сколько длился сон, в котором прожит целый роман, — двенадцать часов или несколько секунд. Но, во всяком случае, обычно пробуждаясь от настоящего сна, возвращаешься в привычный мир, и жизнь продолжается с той точки, на какой она остановилась: я была ребенком, который протирает веки, качает головой от удивления, таращит глаза, чтобы снова увидеть контуры своей спальни…

Итак, Серт был мужчиной под шестьдесят и он потерял свою жену…

Как поверить в реальность такого кошмара? Его жена, — ею всегда была я. Почему же его нет рядом со мной?

Да, он пришел. Очень нежный и по-прежнему являющийся центром жизни. Но он пришел повидать меня. Какой абсурд! Все еще существовало у него и у меня. Никогда, несмотря на то что он приходил каждый день из своего ателье, я не могла смириться, принять это…

Шли годы, жизнь доказала, что, возможно, он поступил правильно, оставив все, как было. Сколько раз, провожая меня после обеда вдвоем у «Максима», за которым мы увлеченно обсуждали какой-нибудь его проект или канделябры из горного хрусталя, он говорил: «Подумай, какими мы стали бы скучными, если бы превратились в старую супружескую чету, в домашних туфлях у камина!» Или по воскресеньям после завтрака у него, предлагая мне сигару, ставшую воскресной привычкой, он смеялся от всего сердца и говорил: «В сущности, мне весело только с тобой!»

Да, быть может, он прав. Но мысль о том, что я одна вернусь домой, куда он не придет ночью, мне всегда была ненавистна. Конечно, я хорошо знала, что на другой день он будет здесь. Но это не одно и то же. Для меня — человек, которого любишь, всегда живет под одной крышей с тобой. Я едва ли не предпочла бы не видеть его днем, но быть уверенной, что он проведет ночь в том же доме, где и я…

Смерть Руси оставила в нем глубокую пустоту, смешанную с тревогой, — следы религиозного воспитания сильно засели в его подсознании. Последние годы их супружества были омрачены гибелью брата, которого она обожала[311], ее болезнью, которую он старался не замечать почти до последних дней, и в конце концов потеря любимой женщины — все это жестоко потрясло его душу. Он сохранил своего рода культ Руси. Ненавидел все, что напоминало о смерти такого молодого существа. Мысль о смерти вообще была противна его натуре, против нее восставало его жизнелюбие. К счастью, работа помогла ему преодолеть этот кризис. Заказы сыпались. Талант и мастерство Серта действительно достигли своего расцвета. Он не покидал ателье и находил в усталости своего рода возможность бежать от навязчивых идей, владевших им в этот период его жизни.

Как раз в это время он начал огромную работу по новой отделке кафедрального собора в Виче. Это не только было главным созданием его жизни, но и сыграло в ней особую роль, так как он трижды принимался за него заново. Когда мы познакомились, Серт только что выставил первые панно, заказанные собором. Ему было тогда что-то около двадцати шести лет. Я не могу сказать, что мне очень понравился его первоначальный замысел — и Серт хорошо знал это, За долгие годы нашего супружества жизненный опыт должен был неизбежно обогатить его искусство и побудить заново начать работу, на которую ушли годы усилий. Серт принялся за нее со страстью и пылом, свойственными человеку, уверенному, что он достигнет своей цели.

Война в Испании уничтожила эту огромную работу: красные сожгли Вич.

Серта, в котором всегда бурлили новые замыслы, эта катастрофа привела к тому, что он в третий раз взялся за дело, убежденный, что выполнит его еще лучше! Таков был этот человек, достигший зенита карьеры, человек, которому предлагали миллион за миллионом за убранство дворцов и в котором, как считали многие современники, блестящий дилетантизм соединялся с огромным тщеславием. На самом деле в глубине души он терзался сомнением, неуверенностью, доходящими иногда до такого отчаяния, что он ставил под вопрос все свое творчество.

Мало кто знал эту черту человека, внешне казавшегося удовлетворенным, но который — сколько раз! — испытывал мучительную тоску, глядя на свое завершенное произведение.

Смерть Руси была для него моральным крушением. Только бьющий через край темперамент и вновь рождающаяся уверенность, что он может сделать что-то еще лучше, позволили Серту снова к концу жизни взяться за работу, с которой начинался его путь художника.

Разразилась война. Она, естественно, создавала непреодолимые препятствия для его затеи, так как в Париже он выполнял работу, которую надо было переслать в Мадрид. Но Серт признавал законы, какие сам себе устанавливал. Он не только не падал духом, напротив, трудности и катастрофы этих четырех лет стимулировали его и, возможно, увеличивали его ненасытное любопытство к жизни! Нет, он не был слеп или равнодушен к драмам, разыгрывавшимся перед его глазами. Напротив, помогал друзьям, оказывал услуги одновременно Франции и Испании, услуги, на которые никто другой был не в состоянии отважиться… Кисти продолжали приходить из Лондона, чистое золото — из Италии, холст — из Швейцарии, как будто никаких границ не существовало. Каковы бы ни были обстоятельства, лишения и угрозы, Серт продолжал работать. Разъезжал в огромных автомобилях, отправлялся, когда ему было нужно, в страны, где у него были дела, и приглашал друзей на роскошные обеды, к которым он их приучил. Серт являл своего рода чудо, вне времени и пространства. Уверена, что даже я не знаю, скольких он вытащил из тюрьмы, скольким помог избежать депортации или еще более страшной участи. Что касается тех, кто во время голода жил провизией, целыми грузовиками доставляемой из Испании, то они об этом не забыли!

Непрекращающиеся трудности, заботы и тревога, ставшие во время этой войны для всех каждодневными, незаметно приблизили его ко мне. Должна сказать, что благодаря Серту я не только не испытывала материальных лишений, но и не знала (он так хотел!), каких усилий ему стоило оградить меня от больших неприятностей.

Я родилась в Петербурге, мой развод не был оформлен во Франции, дипломатический паспорт, на который не имела права, я получила из любезности. Плюс ко всему — должна признаться — по всякому поводу опрометчиво говорила то, чего не следовало. Все это в годы оккупации могло привести к катастрофе, если бы Серт всякий раз не защищал меня. А я об этом и не догадывалась.

Его известность как художника и то, что он был членом дипломатического корпуса[312] большой нейтральной страны, позволяли ему играть в Париже исключительную роль. Благодаря этому он стал для Испании чрезвычайно важной персоной. У него происходили приемы и встречи, какие не могли иметь место в посольстве.

Живя во Франции около сорока лет, не переставая при этом много раз в году бывать у себя на родине, где его ждали все более и более частые заказы, — Серт внезапно стал играть роль первого плана.

Все помнят, как с умелой и дружеской помощью Ж. Жойара (тогдашнего директора национальных музеев Франции) ему удалось спасти коллекцию музея Прадо[313], великолепная выставка которой состоялась тогда в Женеве.

Закончив работу в ателье, он отправлялся на поиски сокровищ. Для него это было отдыхом и отвлечением. Радовался как ребенок, показывая каждое свое новое приобретение и говоря неправду о цене или о месте, где он его купил… Это составляло часть игры: удовольствие удивить меня.

Часто я проводила у него уик-энды или несколько недель. Он предоставлял мне одну из своих королевских кроватей, немного пугавших меня. Но я еще раз возвращалась под его крышу. И это было главным. Пышность его дома и неслыханное гостеприимство, какое во время этой ужасной войны мало кто способен был проявить, позволили ему создать у себя центр контактов, в равной степени полезных испанцам и французам. Многие из его коллег из посольства, среди которых считаю своим долгом назвать большого и верного друга маркиза де Ла Торре, регулярно приходили к утреннему завтраку.

…Еще была радость освобождения Парижа. Больше пятидесяти человек собралось у Серта на площади де ла Конкорд в утро шествия войск генерала де Голля. Раздавался свист пуль. Стреляли из Тюильри, из морского министерства. Не уцелело ни одно окно в квартире Серта. Спокойно облокотившись на перила углового балкона, задрапированного по торжественному случаю старинным бархатом, Серт ни на минуту не отрывался от зрелища, вызывавшего у него восторг. Пули, продырявившие стены и картины, должно быть, задели его голову, так как на макушке выступили капельки крови! Пол был усеян разбитым стеклом. Когда все кончилось, он повернулся, пытаясь собрать приглашенных, — некоторые спрятались, кто в шкафы, кто под кресла. Он попросил прощения, что эта несвоевременная пальба осмелилась прервать обильный завтрак, сервированный в столовой…

В последний год жизни Серт нашел время закончить для собора в Виче третий и окончательный вариант монументальных панно. Его деятельность в это время была фантастически разнообразна. Злые языки дошли до того, что заявляли, якобы он не мог сам выполнить все это. (Увы! Кто, кроме него, был способен работать с такими огромными пространствами?)

Он постоянно был переполнен новыми проектами. И ни один из них не оставался утопией. Каким бы экстравагантным, сумасбродным ни казался зреющий в нем замысел, знали, что он в состоянии реализовать его. Так, он хотел создать в Испании образцовый интернациональный университетский город, где обучали бы искусству и всем наукам. Курсы должны были вести выдающиеся ученые мира. Чтобы они могли не утруждать себя поездками в Испанию, должна была действовать система радиопередач с синхронным переводом (подобным тому, каким уже пользуются на больших интернациональных конференциях), чтобы студенты, каждый на родном языке, могли слушать лекции самых квалифицированных в своей области ученых.

Легко вообразить чрезвычайную важность и благородство этого проекта! Его реализация дала бы молодежи возможности, превосходящие самые прекрасные мечтания. В огромном городе, специально созданном для нее, со стадионами и самым усовершенствованным оборудованием, библиотеками, молодежь получила бы чудодейственный способ развития, какой цивилизация не могла создать со времен античной Греции.

В сознании Серта это не было химерой. В Мадриде он уже убедил влиятельных лиц в правительственных и финансовых кругах, какой необычайный престиж получит Испания, когда создаст этот город. Он станет величайшим этапом человеческих усилий в развитии мировой цивилизации.

Возможно, только Серт был способен задумать и осуществить начинание подобного размаха. Все было уже разработано, все главные трудности преодолены… Город обязательно появился бы на свет, если бы смерть не настигла Серта так преждевременно, в полном расцвете сил и в разгар работы.

За год до этого он перенес тяжелую желтуху, и врачи даже говорили о необходимости хирургического вмешательства. Но через несколько недель он встал на ноги, полный энергии, и даже упрямо отрицал, что болен. Во время последнего пребывания в Испании, когда Серт сам наблюдал за тем, как устанавливают его панно, известный барселонский врач (после консультации с лучшими хирургами) решил сделать операцию до торжественного освящения собора.

Накануне дня, когда он лег в клинику, Серт еще стоял на одиннадцатиметровой высоте, чтобы нанести последний штрих на свое панно…

Я же спокойно ждала в Париже, когда он, как только закончит работу, позовет меня, чтобы совершить давно задуманное путешествие. Хотя меня ни о чем не предупредили, много дней не имея от него известий, я стала мучиться предчувствием беды…

Эта операция оказалась для него фатальной. Он умер на следующий день, окруженный тремя своими сестрами, которые всю жизнь обожали его.

Меня, конечно, известили слишком поздно. Когда я приехала, он уже лежал в этом соборе, который только что закончил и где должен был быть погребен. Серт уехал из Барселоны в двадцать лет, чтобы приобрести мастерство и совершенствовать свое искусство. Судьба распорядилась так, что он вернулся туда, чтобы умереть, заканчивая свой огромный труд, и чтобы покоиться под сводами собора, над убранством которого трижды работал с неостывающим рвением.

Вместе с ним для меня исчез всякий смысл существования.

Послесловие

Мизиа пережила Серта на пять лет. Пять мучительных лет, полных разочарований, поражений, физической и моральной деградации.

Закат начался много раньше, задолго до конца. В сущности, он начался с того момента, когда Мизиа почувствовала, что проигрывает сражение, которое вела несколько лет. Сражение, где все было перемешано: и отчаянное желание сохранить Серта, и не потерять Руси, к которой действительно привязалась (когда после смерти Мизии открыли перламутровый медальон в форме сердца, висевший возле ее кровати, там с удивлением увидели фотографию Русуданы). Это сражение, как заметила проницательная Шанель, было искусной и опасной игрой, которую она проиграла, начав терять себя. Близкие к Мизии люди замечали, как менялся ее характер. Все сильнее проявлялось не знающее границ возбуждение и вместе с тем росли сухость сердца, горечь, не свойственные ей раньше. Еще при жизни Дягилева исчезал прежний энтузиазм к новому, что приходило в искусство, появилось равнодушие.

Со смертью Дягилева она потеряла такое важное для нее положение — положение визиря и тайного советника при султане.

Еще один раз ей удалось сыграть главную роль на концерте, который она якобы устроила для Марселль Мейер. Еще раз у нее появилась возможность утвердить себя как личность самостоятельно. Но она, как и в молодости, от этого отказалась.

В день, когда Серт с «маленьким чемоданом» ушел из их общего дома, она сломалась. Все чаще искала успокоение в морфии.

Последовала пора унизительных, отчаянных усилий не потерять Серта и Руси окончательно. Шанель всячески пыталась отвлечь ее, увозя с собой то в Голливуд, то в круизы на яхте Вестминстера или в его замок в Англию. Но верховая езда, псовая охота, теннис, рыбная ловля — все, чем наслаждалась Коко, — Мизии были неинтересны и скучны. А главное, ей надо было быть рядом с Сертами, разделять их жизнь, быть их постоянной спутницей. И вновь она проиграла, став им обоим в тягость.

Теперь ей досталась жалкая роль. В ее присутствии испытывали неловкость. Кокто сравнивал положение Мизии при Сертах с положением человека, который в переполненном ресторане стоит у столика и ждет, когда он освободится, и присутствие которого мешает есть, лишая аппетита.

Так как их постоянно видели вместе, по Парижу стали ходить упорные слухи о «браке втроем». Поль Моран в своей книге «Венеция» спустя годы писал: «Вспоминаю Хосе-Мариа Серта, развалившегося в кресле с его двумя женами, Мизией и Руси, у его ног». В 1933 году французский драматург польского происхождения Альфред Савуар[314], годами посещавший салон Мизии (говорили, он был когда-то ее любовником), не мог удержаться, чтобы не сделать эту ситуацию сюжетом своей пьесы «Мария», героями которой, что ни для кого, несмотря на вымышленные имена, не осталось секретом, стали Мизиа, Серт и Руси[315]. В «Марии» была сцена, когда все трио оказывалось в одной постели. На первом представлении разгневанная Мизиа вышла из зала посреди акта. Для Руси все это было невыносимо. В Испанию, где Серт построил для нее дом, она не приглашает Мизию; в Париже не принимает в присутствии друзей.

Но вот Руси умирает. Вместе с неподдельным (хочется думать) горем в Мизии воскресает надежда, что Серт вернется и вновь станет ее мужем. Серт не покидает ее до самой своей смерти. Он всячески помогает ей. Они видятся каждый день. Но он не вернется так, как хотелось Мизии. Она — не любовница, не жена. Она просто существует при нем. Мало того: во время войны Серт ждал развода жены германского посла в Испании баронессы Штохрер, чтобы жениться на ней. Щадя Мизию, он старался скрыть от нее свои планы. Но она не могла не узнать о них.

Беда настигает ее одна за другой. Умирает ее любимый брат Сипа. Она начинает терять зрение. Операция в Швейцарии не принесла успеха. Тщетно пытаются спасти второй глаз. Колетт, у которой были те же проблемы с глазами, в своем дневнике 1941 года восхищается тем, с каким мужеством и достоинством переносит Мизиа свою почти полную слепоту. Оставалось два утешения: пианино и миниатюрные деревья, которые она мастерила своими ловкими руками из кораллов и нефрита и продавала богатым американцам или дарила друзьям.

Перед самой войной тяжелый сердечный приступ приковывает ее к постели. В течение нескольких дней она находится, как пишет Серт сестре, между жизнью и смертью. Обеспокоенный, он откладывает свою поездку в Испанию.

Теперь большую часть времени Мизиа проводит лежа; ее навещают друзья: Шанель, Пикассо, Лифарь. Иногда, правда все реже и реже, она наведывалась к антикварам, иногда бывала на концертах. Но это была уже не та Мизиа, которая, как рассказывали, еще недавно заставляла смеяться весь Париж, когда после бурных оваций на премьере оратории Клоделя-Онеггера[316] заявила: «Ну вот, собрались самые большие зануды на свете: Клодель, Онеггер и Жанна д’Арк». Теперь руки, поднятые для аплодисментов, уже не опускались, когда слышалось ее громкое, на весь зал: «Какая скука!» Когда в «Театре де Шанз-Элизе» на первом после Освобождения концерте оркестра Консерватории Шарль Мюнх дирижировал «Весной священной», она, закутанная в соболя, громко и отчетливо выразила свое неодобрение, по залу пронеслось недоброжелательное «Тише!». С горечью она должна была признать, что и здесь потерпела поражение, потеряв роль высшего судьи в том, что касалось музыки.

Мизиа не только перестала занимать центр сцены. Но для нового поколения превратилась в осколок прошлого, возбуждала любопытство как исторический предмет, своего рода музейный экспонат.

Но настоящий конец наступил со смертью Серта. Он завещал ей свою квартиру, свою пещеру Али-Бабы, со всем, что в ней находилось, избавив ее тем самым от материальных забот. Квартира эта в доме 22 на улице де Риволи была в двух шагах от той, где она когда-то царствовала как жена Эдвардса, и очень близко от дома, где жила молоденькая Мизиа Натансон, квартира, полная теней и воспоминаний. Мизиа выбрала для себя самую маленькую спальню и велела обить ее черным и розовым шелком.

Она получила в наследство и секретаря Серта, сына дипломата Було Ристельхюбера[317]. Этот эрудированный, болезненный, странный, чрезмерно пристрастный к косметике молодой человек давно восхищался Мизией. Еще при жизни Серта он вел дневник, почти на каждой странице которого писал о Мизии: «…Можно говорить о комедии, о чрезвычайной ловкости, с которой она строит свою жизнь, о постоянной саморекламе, об игре, о чем угодно. Это не мешает мне безгранично восхищаться ею». Для Було все оправдывала, как он писал, ее великая любовь к Серту. Он был бесконечно предан Мизии. После смерти Серта навещал ее почти каждый день. У них было много общего: друзья, музыка, наркотики. С ним она познала последнюю романтическую дружбу. Мизиа испытывала огромное утешение, диктуя, вернее, рассказывая свою жизнь этому странному юноше, у которого был настоящий культ ее прошлого. Эти воспоминания так много значили для нее. Они воскрешали молодость и время, когда она наслаждалась властью. Диктуя свои мемуары, она вновь обретала главную роль.

Понимал ли этот чувствительный молодой человек, по вечерам записывавший ее рассказы, как искусно Мизиа лавирует, скрывая подлинные пружины, которые двигали ею, свои социальные амбиции и честолюбие, как и многое другое? Как стремится создать свой образ таким, каким ей хотелось предстать перед будущими читателями? Понимал ли он все это? Трудно сказать. Гораздо легче представить себе саркастическую мину Шанель, когда он читал ей, племяннице Мизии Мими, Габриэлль Дорзиа[318] и кому-нибудь из гостей старательно переписанные им страницы, а Мизиа, довольная, продолжала свою постоянную игру, капризничала и, смеясь, говорила: «О нет! Это совсем не то, что я хотела сказать!»

В 1947 году она совершила паломничество в Венецию. Фотожурналист Хорст рассказывал биографам Мизии, как она, почти совсем слепая, показывала ему в галерее Академии свои любимые картины, с какой страстью говорила о них, вспоминая все детали, которые не могла уже видеть. Когда он проводил ее в номер отеля, она бросила на кровать все оставшиеся у нее лиры и сказала Хорсту: «Возьмите, вы еще вернетесь сюда, мне они больше не пригодятся».

В Венеции Хорст снял ее в последний раз. Тонкая, изящная, хрупкая, трогательная — как не похожа она на сытую, довольную, избалованную Мизию-кошечку, какой мы видим ее на еще недавних фотографиях. И насколько прелестнее, утонченнее она на этом своем последнем снимке, одиноко стоящая перед старинным венецианским дворцом!

Венеция, эта «вечная утешительница», с какой она простилась навсегда, не принесла ей — в который раз! — успокоения.

А Париж готовил для нее новые мучения: равнодушие молодых, все растущую душевную и физическую усталость, болезни. Ей случалось падать на улице, и незнакомые люди помогали ей добраться до дома. И новые утраты: в 1949 году в автомобильной катастрофе погибла племянница Мими. Единственным прибежищем Мизии остались наркотики, которые верно вели ее к саморазрушению. Становилось все труднее и опаснее доставать их. Мизиа, теперь часто терявшая ощущение реальности, была уверена, что сама диктует законы, что ее привилегированное положение гарантирует ей безопасность. Тщетно Шанель умоляла ее быть осторожнее. Мизию уже ничто не могло остановить. Она стала безнадежной наркоманкой, не пытавшейся даже скрыть это. В Монте-Карло в аптеке громко требовала, чтобы ей продали морфий. Теперь за обедом в присутствии людей или бродя по Блошиному рынку, она не таясь кололась прямо через юбку. В один прекрасный день раздался звонок в дверь. На пороге стоял полицейский. Мизию арестовали, потому что ее имя нашли в списке тех, кто перепродает наркотики. Почти сутки она провела в камере с пьяными проститутками, бродяжками, наркоманками, пока не вмешались ее влиятельные друзья. Теперь она вздрагивала при каждом звонке в дверь. Но все больше и больше становилась зависимой от морфия. Перестала следить за собой, стала неряшливой, забывала о еде.

В сентябре 1950 года, вернувшись из Швейцарии, куда увозила ее Шанель, пытаясь оградить от опасности, Мизиа слегла и уже не могла подняться. Утром 15 сентября горничная вызвала ее приятельницу Дениз Мейер[319]. Та рассказывала биографам Мизии, что нашла ее в полном сознании, спокойно отдающей себе отчет в том, что умирает. «Знаешь, — сказала она Дениз, — жизнь вовсе не так прекрасна». Во второй половине дня приехали Шанель, Кокто, Клодель, который в тот же день записал у себя в дневнике: «Мизиа в бывшей квартире Серта. Она выглядит удивительно молодо. Она причастилась».

К вечеру Мизиа перестала говорить, дышала все отрывистее и труднее. Друзья уходили один за другим. Ночью она бесшумно отошла. Ей минуло в марте 78 лет.

Ранним утром приехала Шанель. Велела перенести Мизию в большую кровать Серта под балдахином и выйти всем из комнаты, Коко обмыла, причесала, загримировала ее, одела во все белое с широкой бледно-розовой лентой на груди, на которую положила белую розу. Когда Коко наконец разрешила войти, раздался возглас удивления: Мизиа никогда не была так прекрасна, даже на полотнах художников, влюбленных в нее. Это был последний дар, принесенный Шанель подруге, с которой ее так многое связывало.

Мизию отпевали в польской церкви на улице Камбон, совсем рядом с Домом Шанель. Похоронили ее на маленьком кладбище близ Вальвена, где покоился Малларме.

Н. Тодрия

Указатель имен[320]

Авриль, Сюзанн

Александра, королева Англии, жена Эдуарда VII

Альфонс XIII, король Испании

Ан, Рейнальдо

Андерсен, Ханс Кристиан

Ане, Клод

Анри, полковник

Ансерме, Эрнст

Апак

Аполлинер, Гийом

Аргутинский-Долгоруков, Владимир, князь

Арокур, Эдмон

Астрюк, Габриэль

Бакст, Леон

Барнс, Альберт Кумбс

Батай, Анри

Батон, Рене

Бах, Иоганн Себастьян

Бенкендорф, Д. А.

Бенуа, А. Н.

Бернар, Тристан

Бернстайн, Анри

Бертело, Филипп

Бетховен, Людвиг ван

Бибеско, Жорж де

Бланш, Жак Эмиль

Блюм, Леон

Боннар, Пьер

Брадле, Женни

Бреваль, Люсьенн

Бриан, Аристид

Буало-Депрео, Никола

Бурж, Элемир

Бутон, Лион

Бэйби Леон

Бюлов, Ганс фон

Вагнер, Козима

Вагнер, Рихард

Валери, Поль

Валлетт, Альфред

Валлоттон, Феликс

Вальдек-Руссо, Пьер

Ван Гог, Винсент

Ван де Вельде, Анри Клеман

Верлен, Поль

Вестминстерский герцог, Хью-Ричард-Артур

Вилли (Готье-Виллар Анри)

Владимир Александрович, великий князь

Владимиров, Петр

Воллар, Амбруаз

Вюйар Жан Эдуар

Галльени, Жозеф

Гаррос, Ролан

Геон, Анри

Гёзи, Пьер

Гийом, Поль

Гитри, Саша

Говилль (Годебска), Катрин де

Годебска, Ида

Годебска, Мари-Анн (Мими)

Годебска, Софи, мать Мизии

Годебски, Сипа

Годебски, Сиприен, отец Мизии

Годебски, Сиприен, прадед Мизии

Годебски, Франсуа

Годебски, Франц   Годебски, Эрнст

Голд, Артур

Голль, Шарль де

Готье-Виньаль, Луи де

Гранадос, Энрике

Греффюль, Элизабет де

Григ, Эдвард

Грис, Франсуа де

Гумберих, Чарлз

Гурмон, Реми де

Гюго, Виктор

Гюисманс, Жорж Шарль

Дамиа (Дамиен, Марица)

Дафф, Джульетта

Дебюсси, Клод

Дега, Эдгар

Доде, Альфонс

Доннэ, Морис

Дорзиа, Габриэлль

Достоевский, Федор

Дрейфус, Альфред

Дюма-сын, Александр

Дюран, Маргерит  Дюран-Рюэль, Поль

Дюрмер, Леви

Дягилев, Сергей

Жакоб, Макс

Жарри, Альфред

Жид, Андре

Жойар Ж.

Жуайян (Жоайан) Морис

Зарембски, Юлиус

Зием, Феликс

Золя, Эмиль

Ибсен, Генрик

Ириб, Поль

Кальметт, Гастон

Кан, Отто

Капюс, Альфред

Караман-Шиме де, князь

Каролюс-Дюран, Шарль

Карсавина, Тамара

Картье, Луи Франсуа

Карузо, Энрике

Кастеллан, Бонифас де

Кастеллан, Станислав де

Кесслер, Гарри фон

Клемансо, Жорж

Клинг

Клодель, Поль

Кокто, Жан

Колетт, Сидони Габриэлль

Коолюс, Ромен

Коппе, Франсуа

Костер, Мари де

Костер, Реймон де

Кохно, Борис

Ксанрофф, Ксавье

Куртелин Жорж

Лабори, Фернан

Ла Женесс, Эрнст

Лантельм, Женевьев

Ла Торре де, маркиз

Лафонтен, Жан де

Леблан, Жоржетт

Левассор, Эмиль

Леже, Алекси (Сен-Жон Перс)

Леконт де Лиль, Шарль

Летеллье, Март

Лист, Ференц

Лифарь, Серж (Сергей)

Лоран Мери

Луис, Пьер

Луше, Луи

Люнье-По, Орельен

Лядов, Анатолий

Мадам Симон (Полин Бенда)

Майоль, Аристид

Малларме, Стефан

Мало, Гектор

Мандель, Жорж

Мане-Руар, Жюли

Манци (Манзи), Мишель

Манье, Мари

Мария Павловна, великая княгиня

Маркевич, Игорь

Мата Хари

Матисс, Анри

Мдивани, Алекси

Мдивани, Давид

Мдивани, Захарий

Мдивани, мать Руси

Мдивани, Нина

Мдивани, Сергей

Мдивани (Серт), Русудана (Руси)

Мейер, Дениз

Мейер, Марселль

Мендес, Катюлль

Метерлинк, Морис

Микеланджело, Буонаротти

Мирбо, Октав

Мицкевич, Адам

Мольер, Жан-Батист

Монтескиу-Фезенак, Робер де

Монтё, Пьер

Моран, Поль

Моризо, Берт

Морозини, маркиза

Моттль, Феликс

Мусоргский, Модест

Мюнх, Шарль

Мюссе, Альфред де

Мясин, Леонид

Натансон, Адам

Натансон, Александр

Натансон, Альфред

Натансон (Годебска), Матильда

Натансон, Клэр

Натансон, Таде

Нижинский, Вацлав

Нобель, Альфред

Онеггер Артюр

Орик Жорж

Павлова, Анна

Падлу, Жюль

Палеолог, Морис

Паме

Панар Рене

Перивье, Антонэн

Пикассо, Пабло

Пикассо, Пауло

Поззи, Самюэль Жан

Порель, Жак

Преста

Пруст Марсель

Пуаре, Поль

Пужи, Лиан де

Пуленк, Франсис

Пульска (Нижинская), Ромоладе

Пурталес, Жаклин де

Равель, Морис

Рашильд (Валлетт), Маргарита

Реверди, Пьер

Режан, Габриэлль

Рейнах, Жозеф

Ренар, Габриэлль

Ренар, Жюль

Ренуар, Жан

Ренуар, Огюст

Ренье, Анри де

Ржевский, отец

Ривьер, Жере

Рипон, Гледис де

Ристельхюбер, Було

Роббиа, делла Лука

Робен, Альбер

Роден, Огюст

Розенберг, Поль

Ропс, Фелисьен

Рубинштейн, Ида

Руссель Кёр Ксавье

Руссо, Анри (Таможенник)

Савуар, Альфред

Саган, князь

Сад де, маркиз

Cалейран, Тапье де

Сартр, Жан Поль

Сати, Эрик

Сезанн, Поль

Сем

Сенкевич, Генрик

Cен-Санс, Камиль

Cерве Адриен, Франсуа

Серве Жозеф

Серве (Софья Фейгина) Софи, бабушка Мизии

Серве Франц

Серт Хосе-Мариа

Соре, Анри

Сорель, Сесиль

Стерн, Чарлз

Стравинский, Игорь

Таллейран (Гулд), Анна де

Террасе, Клод

Туле, Поль Жан

Тулуз-Лотрек, Альфонс де

Тулуз-Лотрек, Анри де

Уайльд, Оскар

Фалья, Мануэль де

Фаскаль

Феврие

Фегин, Жюли

Фейгина-Жильбер, Ольга, сестра бабушки Мизии

Фенеон, Феликс

Фицдейл, Роберт

Фокин, Михаил

Форе, Габриэль

Форен, Жан Луи

Хорст, Пауль

Хохлова Ольга

Честертон, Гилберт

Шабельская Мария

Шаляпин, Федор

Шанель, Габриэлль (Коко)

Шарко, Жан-Батист

Шарпантье, Жорж

Шевинье, Лор де

Шопен, Фредерик

Шуберт, Франц

Эдвардс, Альфред

Эдвардс, Жанн

Эдуард VII

Эллё, Поль

Эль Греко, Доменико

Энгр, Жан

Эрланже, Катрин де

Эрман, Абель

Эстергази, Фердинанд

Юсупова, княгиня

Примечания

1

Ренуар Огюст (1841–1911), Тулуз-Лотрек Анри де (1864–1901), Боннар Пьер (1867–1947), Вюйар Эдуард (1868–1940), Валлоттон Феликс (1865–1925) — французские художники.

2

Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) — композитор и дирижер, оказавший большое влияние на развитие мировой музыкальной культуры XX века. Мизии он посвятил «Три пьесы для струнного квартета». Равель Морис (1875–1937) — французский композитор, пианист и дирижер, посвятивший Мизии свои произведения «Вальс» и «Лебедь». Пуленк Франсис (1899–1963) — французский композитор и пианист, посвятил Мизии музыку к балету «Лани».

3

Малларме Стефан (1842–1898), Верлен Поль (1844–1896) — французские поэты-символисты.

4

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) — театральный и художественный деятель. Один из основателей в Петербурге объединения «Мир искусства» (1898) и журнала «Мир искусства» (1899–1904). С 1906 г. начинает пропаганду русского искусства за рубежом. В 1911 г. создает постоянную труппу «Русский балет Дягилева».

5

Кокто Жан (1889–1963) — «человек-оркестр», как его называют во Франции: прозаик, поэт, драматург, критик, эссеист, сценарист, художник, режиссер театра и кино. Член Французской академии. Мизиа послужила прообразом княгини де Борм, героини его романа «Самозванец Тома».

6

Пруст Марсель (1871–1922), — французский писатель, лауреат Гонкуровской премии. Мизиа послужила ему прототипом княгини Юрбелетьевой. Многие ее черты он использовал, создавая образ мадам Вердюрен с ее «кланом».

7

Клодель Поль (1868–1955) — французский писатель и дипломат. Член Французской академии.

8

Жид Андре (1869–1951) — французский писатель, лауреат Нобелевской премии.

9

Ужасный ребенок (франц.).

10

Моран Поль (1888–1976) — французский писатель и дипломат, член Французской академии. Автор памфлета «Я жгу Москву» (1924).

11

Бертело Филипп — французский дипломат. В своем особняке на бульваре дез Инвалид устраивал приемы, на которых бывали политические деятели, титулованные особы, артисты и писатели.

12

Бель-эпок («Прекрасная эпоха») — так называют во Франции период в ее истории, охватывающий конец XIX — начало XX в. до Первой мировой войны.

13

Ренуар Жан (1894–1979) — французский кинорежиссер, сын Огюста Ренуара.

14

Сиприен Годебски (1835–1909), скульптор, получавший заказы в разных концах света от Чили до Петербурга. В 1865 г. он женился на Эжени Софи Леопольдин Серве (1843–1872) — матери Мизии. Его дед был солдатом армии Наполеона. Отец, Франсуа Ксавье — автор легких комедий, фарсов, водевилей, либретто для опер и балетов, — эмигрировал со всей семьей во Францию, где с тех пор и жили все Годебски.

15

Дед Мизии бельгийский виолончелист и композитор Серве Адриен Франсуа (1807–1866) во время гастролей в Петербурге женился на девушке из богатой еврейской семьи, Софье Фейгиной (1820–1893), принявшей католичество. Ходили упорные слухи, что отцом одного из ее сыновей был Ференц Лист.

16

Форе Габриэль (1845–1924) — французский композитор и педагог, профессор Парижской консерватории.

17

Рекамье Жанн Франсуаз Жюли Аделаид (1777–1849). В ее салоне собирались выдающиеся люди Франции от политических деятелей до литераторов. Ее ближайшим другом был писатель и политик Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848). Бакст Лев Самойлович (1866–1924) — русский живописец и театральный художник, многие годы сотрудничал с Дягилевым. Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) — русский живописец, график, критик, идеолог объединения «Мир искусства». Европейскую известность ему принесли Русские сезоны.

18

Аргутинский-Долгоруков Владимир Николаевич, князь (1874–1941) — дипломат, любитель искусства, принимал участие в субсидировании выставки русских художников в Париже в 1906 г. и Русских сезонов. После 1917 г. был хранителем Эрмитажа. В начале 20-х гг. эмигрировал во Францию.

19

Режан Габриэлль (1856–1920) — французская актриса.

20

Серт-и-Бадиа Хосе-Мариа (1876–1945) — испанский художник, живший во Франции. Известен своими архитектурно-декоративными работами. Оформил несколько спектаклей в «Русском балете». Дягилев называл его «старым другом и единомышленником всех наших выставок и театральных выступлений». О его декорациях к балету Рихарда Штрауса «Легенда об Иосифе» (1914) А. Бенуа писал: «Грандиозная», «веронезовская декорация». И. Грабарь, видевший произведения Серта в 1924 г., отмечал «претенциозность» его искусства, «приблизительность рисунка, обманчивость знаний и умения».

21

Друзей русских (франц.).

22

Об этом свидетельствуют многочисленные письма Стравинского, Бакста, Сати, Кокто, Равеля, Орика и многих других. О том, как Мизии удалось, в частности, уладить ссору Дягилева с Пикассо из-за эскизов костюмов к балету «Пульчинелла», вспоминает режиссер «Русского балета» С. Л. Григорьев.

23

Мизиа даже пыталась помешать женитьбе фаворита Дягилева, танцовщика и балетмейстера Д. Мясина, на английской артистке «Русского балета» Вере Савиной (Кларк).

24

Сати Эрик (1866–1925) — французский композитор, на музыку которого были поставлены в «Русском балете» три спектакля.

25

Труфальдино — герой комедии итальянского драматурга Карло Гольдони «Слуга двух господ». Брут — древнеримский военачальник, друг Цезаря, принявший участие в заговоре против него.

26

«Я сама расскажу свою историю», — заявила Шанель. На что Мизиа остроумно заметила: «Но она уже написана. Тебе достаточно опубликовать свои бухгалтерские книги».

27

Мизиа и Шанель познакомились у французской актрисы Сесиль Сорель в мае 1917 г. Поль Моран записал у себя в дневнике: «Кокто рассказывает о вчерашнем неслыханном завтраке у Сесиль Сорель. Там были Бертело, Серт, Мизиа, Коко Шанель, которая решительно становится важной персоной».

Мизиа в главе о Шанель, опубликованной в книге Голда и Фицдейла, рассказывает о впечатлении, какое произвела на нее Коко: «За столом я сразу обратила внимание на молодую женщину, жгучую брюнетку. Хотя она не произносила ни слова, от нее исходило неотразимое обаяние. Она заставила меня вспомнить о мадам дю Барри (Графиня Жанн дю Барри, фаворитка Людовика XV, казненная в 1793 г.). <…> Она показалась мне неслыханно изящной и грациозной. Когда перед уходом я восхитилась ее очень красивым манто из красного бархата, отороченным мехом, Шанель немедленно накинула его мне на плечи, сказав с очаровательной непринужденностью, что будет счастлива подарить мне его. <…> Я не переставала думать о ней и на другое же утро отправилась в ее бутик на улицу Камбон. <…> Часы пролетели незаметно, как по волшебству, хотя говорила почти все время я одна. Мысль расстаться с ней была мне невыносима, и в тот же вечер мы с Сертом пошли обедать к Шанель».

Коко, что с ней случалось крайне редко, на всю жизнь сохранила благодарность Сертам: они открыли ей, воспитаннице монастырского приюта, новый мир, мир высокого искусства. «Если бы не Серты, я бы так и умерла дурой», — сказала она уже в поздние свои годы. Шанель оказалась на редкость способной ученицей. Ей нравился Серт, она называла его человеком Ренессанса. Как тонко заметил друг и конфидент последних лет жизни Коко, ее первый биограф Марсель Эдрих, Серт посвятил ее в искусство жить, в искусство, какое не было дано ей от природы. Но, наделенная врожденным вкусом, Шанель не скрывала от Мизии своего скептического отношения к нему как художнику.

Мизиа и Серт, как утверждала сама Шанель, «спасли ее от отчаяния», когда погиб Бой Кейпел, первый человек, которого она любила. Коко в свою очередь не раз приходила на помощь Мизии в трудные для той времена.

С годами они стали почти неразлучны. Начали ходить двусмысленные слухи об их отношениях. Друзья Коко категорически это отрицали. Напротив, те, кто близко знал Мизию, вполне допускали.

При всей привязанности друг к другу, в отношениях Мизии и Шанель существовали и подозрительность, и дух соперничества, особенно после того как Мизиа познакомила Шанель с Дягилевым, Стравинским и другими людьми из круга «Русского балета». Коко (хоть и сама она не лишена была коварства) раздражало постоянное стремление Мизии быть «открывательницей», ее склонность к интригам и манипулированию людьми. Она часто называла ее «мадам Вердюренски», намекая на вероломную героиню прустовского романа.

В 1921 г. после финансового неуспеха в Лондоне «Спящей красавицы» Шанель дала Дягилеву чек на крупную сумму, чтобы он мог расплатиться с долгами, поставив условие: об этом «никто не должен знать».

Биографы Мизии предполагают: Шанель знала, что ее подруга уверила бы Дягилева в том, будто это она уговорила дать ему чек. Более того, подозревая Мизию в вероломстве, она могла думать, что та в противном случае предпочла бы, чтобы он вовсе не получил его.

Когда Игорь Стравинский безответно влюбился в Коко, Мизиа, по-видимому, считая всех людей дягилевского круга своей собственностью, пыталась поссорить их.

28

«Наби» (на древнееврейском «пророк») — течение в живописи, возникшее во Франции в конце 80-х гг. XIX в., к которому принадлежали друзья Мизии Вюйар, Боннар, Валлотгон.

29

«Шестерка» — основанная в 1918  г. группа, куда вошли шесть молодых французских композиторов: Пуленк, Онеггер, Мийо, Орик, Дюрей, Тайффер. Вдохновителем и автором манифеста «Шестерки» — «Петух и Арлекин» — был Кокто.

30

Дебюсси Клод (1862–1918) — французский композитор.

31

Памятник Франсуа Серве открыт в 1871 г. в Алле.

32

Цецилия, святая католической церкви, покровительница духовной музыки. Давид — израильский царь, поэт, музыкант и пророк.

33

Мари-Анриэтт, жена Леопольда II (1835–1909), короля Бельгии с 1865 г.

34

Лукулл, древнеримский полководец, славившийся богатством, роскошью и пирами.

35

Дантон Жорж Жак (1759–1794), деятель Великой французской революции, один из вождей якобинцев.

36

Зарембски Юлиус (1854–1885) — польский пианист.

37

Серве Жозеф (1850–1885), бельгийский виолончелист и композитор. Страдивари — виолончель, изготовленная в мастерской знаменитого мастера смычковых инструментов Антонио Страдивари, или Страдивариуса (1644–1737).

38

Шиме, князь Караман (1836–1892) — бельгийский политический деятель, министр иностранных дел с 1884 по 1892 г.

39

Годебски Сипа (1875–1937), любимый сводный брат Мизии.

40

Лист Ференц (Франц, 1811–1886) — венгерский композитор и пианист.

41

Козима Вагнер — дочь Ференца Листа, вторая жена немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883). Бюлов Ганс фон (1830–1894) — немецкий композитор, пианист, дирижер.

42

Дюма-сын Александр (1824–1895) — французский драматург и романист.

43

Мюссе Альфред де (1810–1857) — французский поэт, писатель и драматург, член Французской академии.

44

Женский монастырь Сакре-Кёр находился с 1820 по 1904 г. в особняке, построенном в начале 30-х гг. XVIII в. С 1907 г. часть особняка, называемого до сих пор по имени купившего его в 1753 г. маркиза де Бирона «Отелем Бирон», занимал скульптор Огюст Роден. В 1911 г. он становится его единственным обладателем. С 1916 г. в «Отеле Бирон» помещается музей Родена.

45

Были сделаны Сиприеном Годебски.

46

Доде Альфонс (1840–1897) — французский писатель.

47

Лука делла Роббиа (1400–1482) — итальянский скульптор, впервые применивший технику майолики.

48

Каролюс-Дюран Шарль (1837–1917) — французский салонный живописец, член Академии изящных искусств, директор Римской академии. Шарпантье Жорж (1846–1905) — постоянный издатель Флобера и Золя и еженедельника «Ла Ви Модерн» («Современная жизнь»). Поззи Самюэль-Жан (1846–1918) — французский хирург-гинеколог, друг племянницы Наполеона I принцессы Матильды (1820–1904). Ропс Фелисьен (1832–1898) — бельгийский художник Его эротические гравюры иллюстрировали произведения Верлена, Бодлера, Гонкуров.

49

Эрман Абель (1862–1950) — французский писатель. Арокур Эдмон (1856–1941) — французский писатель.

50

На собраниях «Лиги Розы» по правилам, предложенным доктором Поззи, ее члены играли роли пациентов, которым надо было не только отвечать на вопросы о своих сексуальных пристрастиях, но и демонстрировать их.

51

Повесть французской писательницы графини де Сегюр, урожденной Софьи Федоровны Ростопчиной (1799–1874), о проказах и наказаниях маленькой Софи. Переведена на русский язык под названием «Приключения Сонечки» в 1864 г. В 1980 г. французский актер и режиссер Жан Клод Бриали снял фильм по повести де Сегюр.

52

На самом деле Мизии было восемнадцать лет. По свидетельству современников (и по фотографиям), в эту пору она была соблазнительной, вполне сформировавшейся девушкой с высокой грудью и цветущим чувственным личиком.

53

Существует другая версия бегства и пребывания Мизии в Лондоне. Артуру Голду и Роберту Фицдейлу Жак Порель, сын Габриэлль Режан, подруги Мизии, рассказывал со слов матери, что она бежала в Лондон с художником Фелисьеном Ропсом, адептом «сатанизма», который был на сорок лет старше ее. Об этом Режан узнала от самой Мизии, которая сказала ей, что стала любовницей Ропса. Во Францию она вернулась одна.

54

Адам Натансон, богатый польский банкир, эмигрировавший во Францию с русской женой и тремя сыновьями, Александром, Таде и Альфредом.

55

Нобель Альфред (1833–1896) — шведский инженер-химик, изобретатель динамита. Учредитель Нобелевской премии.

56

Серве Франц (1846–1901) — бельгийский виолончелист и композитор.

57

Ван де Вельде Анри Клеман (1863–1957) — бельгийский живописец, с 1890  г. посвятивший себя прикладному искусству, а с конца XIX в. — архитектуре.

58

Метерлинк Морис (1862–1949) — бельгийский драматург, поэт, эссеист. Нобелевский лауреат. Гюисманс Жорж Шарль (1848–1907) — французский писатель. Его роман «Там» опубликован в 1891 г.

59

Леконт де Лиль Шарль (1818–1894) — французский поэт, член Французской академии.

60

Моттль Феликс (1856–1911) — немецкий композитор и дирижер. С 1886  г. дирижировал вагнеровскими операми в Байрейте.

61

«Парсифаль» — последняя опера Вагнера (1882) по мотивам романа Кретьена де Труа (ок. 1130 — ок. 1191) «Парсифаль, или Сказки Грааля».

62

Мизиа и Таде сочетались браком 25 апреля 1893 г. Ей в марте исполнился двадцать один год, ему было двадцать пять лет.

63

Салон этой квартиры запечатлен на полотнах Эдуарда Вюйара «Салон с тремя лампами» и «Мизиа за пианино».

64

«Ревю Бланш» (1889–1903) — первый художественно-литературный журнал, издававшийся в Париже на правом берегу Сены, основанный братьями Натансон. Самый значительный и дольше всех просуществовавший из так называемых маленьких журналов, возникших во Франции в 1880–1990-е гг. (в большинстве случаев они переставали выходить через год-два). Название «Ревю Бланш» — «Белый журнал» — связано с пониманием белого цвета как синтеза всех цветов, как стремление объединить весь спектр духовных исканий эпохи. Один из современных французских журналистов утверждает, что «Ревю Бланш» был «общественной, художественной и литературной энциклопедией». В нем печатались только первые переводы произведений иностранных писателей от Толстого до Горького, от Джейн Остин до Оскара Уайльда, Марка Твена, Маринетти и многих других. Разумеется, французы — от Сен-Симона, Стендаля, Золя до Малларме, Верлена, Жида, Пруста. В журнале сотрудничали О. Мирбо, Ж. Ренар, А. Жарри, Т. Бернар, Г. Аполлинер и др. Таде был художественным критиком журнала. Дебюсси, под псевдонимом М. Крош, — музыкальным; Леон Блюм писал о литературе, театре и спорте. В «Ревю» печатались репродукции импрессионистов; с конца 1890-х гг. журнал оформлялся в стиле модерн. В нем появлялись рисунки Вюйара, Валлоттона, Синьяка, Редона. Анри Тулуз-Лотрек написал для плаката «Ревю Бланш» портрет Мизии на катке в шляпе с огромными перьями и с муфтой в руке. Она часто вместе с Таде читала рукописи, поступавшие в журнал. На рисунке, полном дружеского юмора, «Редакция «Ревю Бланш»» Пьер Боннар изобразил Мирбо и Анри де Ренье, Александра и Таде Натансонов, Феликса Фенеона, Жюля Ренара и Мизию, сидящую рядом за столом. Редакция «Ревю Бланш» была местом, где устраивались выставки Сера, Вюйара, и клубом, в котором встречались писатели, художники, музыканты. Многие из них стали друзьями Мизии.

65

Натансон Александр — старший брат Таде, бизнесмен и преуспевающий адвокат, финансировал «Ревю Бланш» при его основании и был в первые годы его директором. Младший, Альфред, — инициатор создания журнала, его литературный критик.

66

Валери Поль (1871–1945) — французский поэт. Блюм Леон (1872–1950) — писатель и политический деятель, в 1936–1938  гг. глава Народного фронта. Фенеон Феликс (1861–1944) — французский писатель и художественный критик. Геон Анри (1875–1944) — французский драматург. Бернар Тристан (1866–1947) — французский прозаик и драматург. Ренар Жюль (1864–1910) — французский писатель. Ренье Анри де (1864–1936) — французский писатель, член Французской академии. Мирбо Октав (1848–1917) — французский писатель и драматург. Жарри Альфред (1873–1907) — французский драматург. Ла Женесс Эрнст Леон (1874–1917) — французский писатель. Коолюс Ромон (1868–1952) — французский драматург. Воллар Амбруаз (1868–1939) — французский писатель и торговец картинами. Колетт Сидони Габриэлль (1873–1954) — французская писательница, член Академии Гонкуров и Бельгийской Академии. Кавалер ордена Почетного легиона. Вилли — псевдоним французского писателя и музыкального критика Анри Готье-Виллара (1859–1931).

67

Луис Пьер (1870–1925) — французский поэт и прозаик. Валери называл его «литературной совестью» Дебюсси.

68

«Пелеас и Мелизанда», опера Дебюсси (1902) по одноименной пьесе Метерлинка.

69

«Опера-Комик» — французский музыкальный театр Парижа. Здесь были впервые поставлены «Кармен» Бизе, «Лакме» Делиба и «Манон» Массне, оперы Р. Штрауса, Пуччини и других. Первое исполнение «Пелеаса и Мелизанды» состоялось 30 апреля 1902 г.

70

Мендес Катюлль (1841–1909) — французский поэт.

71

В греческой мифологии Менелай, царь Спарты, муж Елены Прекрасной. Палиссандр — древесина некоторых южноамериканских деревьев, из которых делают дорогую мебель.

72

В городе Байрейт в Германии в 1876 г. был открыт театр Вагнера, где исполнялись его оперы.

73

Бреваль Люсьенн — оперная певица.

74

Сен-Санс Камиль (1835–1921) — французский композитор, пианист, дирижер и музыкальный критик.

75

Люнье-По Орельен (1869–1910) — французский режиссер и актер. В 1893 г. открыл в Париже театр «Эвр» пьесой Ибсена «Росмерсхольм».

76

Так до 1925 г. называлась столица Норвегии Осло.

77

Григ Эдвард (1843–1907) — норвежский композитор, пианист, дирижер. Автор музыкальной сюиты к романтической поэме Ибсена «Пер Гюнт».

78

Озе — одна из героинь поэмы.

79

Герой одноименной трагедии Шекспира, действие которой происходит в Дании в королевском замке Эльсинор.

80

Таде Натансон купил дом в Вальвене (деревне неподалеку от Фонтенбло), где в маленьком доме на берегу Сены жил Малларме.

Как рассказывают Голд и Фицдейл, нынешний владелец дома Натансонов, парижский врач, нашел там висевший над камином рисунок Тулуз-Лотрека, изображающий его кузена Тапье де Салейрана, похожего на Дон Кихота в цилиндре и рединготе.

81

Валлетт Альфред, директор «Меркюр де Франс», литературного журнала, основанного писателями-символистами в 1889 г. Жена Валлетта — романистка Маргерит Рашильд (1860–1953).

82

Моризо Берт (1841–1895) — французская художница.

83

Игра слов: С.М. — S.M. — Stefane Mallarme (Стефан Малларме) и Sa Majeste (Его Величество). — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.

84

«Трубка» (отрывок из «Бреда»). — Примеч. Мизии Серт.

85

В эрмитажном каталоге западноевропейской живописи XIX–XX вв., изданном в 1983 г., портреты Мизии не числятся.

86

Барнс Альберт Кумбс (1873–1951), известный американский коллекционер преимущественно французской живописи.

87

Псевдоним французского поэта и художественного критика Гийома Владимира Аполлинария Александра Костровицкого (1880–1918).

88

Дюран-Рюэль Поль (1831–1922) — французский торговец картинами, владелец картинной галереи, основанной его отцом в 1833 г., издатель художественных журналов, сыгравший большую роль в признании импрессионистов.

89

Пылесос (англ.).

90

Гийом Поль (1893–1934) — французский художественный критик и торговец картинами.

91

«Треуголка» — одноименный балет на музыку Мануэля де Фальи, хореография Л. Мясина. «Русский балет», 1919 г.

92

«Парад» — балет композитора Э. Сати, балетмейстер Л. Мясин, оформление Пикассо. «Русский балет», 1917 г. Аполлинер в связи с этим спектаклем впервые ввел в о биход термин «сюрреализм».

93

Руссо Анри (1844–1910), французский художник-примитивист, до 1893 г. служивший в налоговой инспекции, отсюда его прозвище Таможенник.

94

Бланш Жак Эмиль (1861–1942) — французский художник и литератор, член Академии изящных искусств. В своем «Дневнике художника» вывел Мизию под именем Сони.

95

Ан Рейнальдо (1875–1947) — французский композитор, сочинения которого характеризуют лиризм и мелодичность.

96

Золя Эмиль (1840–1902) — французский писатель. Автор памфлета в защиту Дрейфуса «Я обвиняю» (январь 1898 г.), открытого письма президенту Франции Феликсу Фору. Генеральный штаб привлек Золя к суду за клевету. Писатель был приговорен к году тюремного заключения и штрафу в 3000 франков. До приведения приговора в исполнение Золя удалось уехать в Англию. Он вернулся во Францию приблизительно через год, после того как признание полковника Анри подтвердило его полную правоту.

97

Дрейфус Альфред (1859–1935) — французский офицер еврейского происхождения, приговоренный по ложному обвинению в шпионаже в 1894 г. к пожизненной каторге. Помилован в 1899 г., полностью реабилитирован в 1906 г.

На самом деле действительный виновник преступления, за которое был осужден Дрейфус, потомок старинного венгерского рода майор французской армии Фердинанд Эстергази передавал секретные документы французского Генерального штаба германскому военному атташе.

Полковник Анри, служивший в отделе разведки Генерального штаба, признался в 1898 г., что один из документов, доказывающих преступление Дрейфуса, был им сфабрикован. Посаженный в тюрьму, Анри покончил жизнь самоубийством в том же, 1898 г.

98

Лабори Фернан Гюстав Гастон (1860–1917) — французский адвокат, выступавший защитником Дрейфуса и Золя на их процессах. Клемансо Жорж (1841–1929) — французский политический деятель и публицист, премьер-министр в 1906–1909  гг. и в 1917–1921 гг. Член Французской академии. Выступал за пересмотр дела Дрейфуса.

99

Форен Жан Луи (1852–1931) — французский живописец, рисовальщик и гравер.

100

Рейнах Жозеф (1856–1921) — французский публицист и политический деятель, выступал за пересмотр дела Дрейфуса, написал семитомную историю этого дела.

101

Палеолог Морис (1859–1944) — французский дипломат. Посол Франции в России во время Первой мировой войны. Член Французской академии.

102

Коппе Франсуа (1842–1908) — французский поэт. Член Французской академии.

103

Манье Мари Луиз Жозефин (1848–1913) — французская актриса.

104

Лоран Мери (1849–1900) — возлюбленная и преданный друг Э. Мане последних десяти лет его жизни. Незадолго до кончины художника позировала ему для картины «Осень», которую завещала музею своего родного города Нанси. Малларме, близкий друг Мане, испытывал к Мери Лоран самую глубокую привязанность и поддерживал с ней отношения до конца своих дней.

105

Руссель Кер Ксавье (1867–1944) — французский художник.

106

Леблан Жоржетт — французская актриса, жена Метерлинка.

107

Бурж Элемир — французский писатель.

108

Террасс Клод (1867–1923) — французский композитор.

109

Картина «За столом у месье и мадам Натансон», где изображена Мизиа, вульгарная и толстая, на вид много старше своих лет. Она сидит, твердо поставив локти на стол, выпятив подбородок. Рядом с ней рассерженный Вюйар, высокомерный Валлоттон и напротив Мизии, спиной к зрителям, Таде.

Любопытно, что Пруст в своем романе «В поисках утраченного времени» несколько раз называет госпожу Вердюрен «Хозяйкой».

110

Я послала ему пластинку. — Примеч. Мизии Серт.

111

Ида Годебска. Равель, большой друг Иды и Сипы, посвятил им свою «Сонатину».

112

Мицкевич Адам (1799–1855) — польский поэт.

113

Мари-Анн Годебска, в замужестве Блак-Блэр, родилась в 1901 г., любимая племянница Мизии. Равель посвятил ей и ее брату Жану свое сочинение «Моя матушка гусыня». В юности Мари-Анн была одаренной поэтессой, в семнадцать лет написала поэму, которая вдохновила Сати на одно из его сочинений. Погибла в автомобильной катастрофе в 1949 г.

114

Сенкевич Генрик (1846–1916) — польский писатель. Лауреат Нобелевской премии.

115

Луше Луи (1872–1930) — промышленник.

116

Речи Фенеона во время процесса позднее были опубликованы.

117

Вальдек-Руссо Пьер (1846–1904) в 1899–1902 гг. премьер-министр Франции.

118

Панар Рене (1841–1908) — конструктор автомобилей, вместе с Левассором Эмилем (1843–1897) основал в 1886 г. «Товарищество Панар и Левассор».

119

Жена Эдвардса Жанн (1865 — после 1936 г.) — дочь знаменитого французского психиатра Жана Мартена Шарко. Известный русский издатель и журналист А. С. Суворин весной 1893 г. записывает в дневнике: «Дочь Шарко знает по-русски <…> брала уроки, читала Пушкина и Лермонтова <…> очень миловидная девушка». Ее брат Шарко Жан-Батист (1867–1936) — океанограф, исследователь Арктики. Погиб на своем специально построенном для экспедиции на полюс судне «Пуркуапа?», которое затонуло в 1936 г.

120

Лиан де Пужи — знаменитая кокотка начала XX века. Ей принадлежат мемуары «Мои голубые тетради», в которых она рассказывает о незадаче Мизии, пытавшейся вернуть Эдвардса, возбудив в нем ревность к Анри Бернстайну.

121

Робен Альбер (1847–1928) — известный французский врач.

122

Доннэ Морис (1859–1945) — французский драматург Член Французской академии. Батай Анри (1872–1922) — французский драматург. Его драма «Мольба о жизни» была последним спектаклем, показанным МХАТом Вторым (1936).

123

Бог из машины (лат.).

124

Мало Гектор (1830–1907) — французский писатель.

125

На самом деле Эдвардс был старше Мизии на шестнадцать лет.

126

Эдвардс родился в Константинополе в 1856 г. Его отец, Чарлз Эдвардс — англичанин, врач короля Фуада. Мать — француженка Эмили Капораль.

127

Развод Натансонов произошел в феврале 1904 г., Эдвардсов — в июле. В феврале 1905 г. Мизиа стала официальной женой Эдвардса.

Как утверждают Голд и Фицдейл, современники Мизии не расходились во мнении, что ее обольстили богатство, авторитет Эдвардса, сознание того, что с ним, которого миллионы сделали одним из некоронованных королей Парижа, перед ней откроются все двери.

О том, что Мизиа сделала свободный выбор, говорит и то, что все произошло вовсе не так молниеносно, как она рассказывает в своей книге. Она вышла за Эдвардса замуж спустя более двух лет после того, как стала его любовницей.

Через три года после развода с Мизией Таде в соавторстве с Октавом Мирбо написал пьесу «Очаг», в которой острая сатира на нравы, царящие в высших государственных кругах, соединялась с любовной интригой. В главных героях «весь Париж» без труда узнал не пощадившего себя Таде, Мизию и Эдвардса.

В пьесе миллионер Бирон уговаривает баронессу де Куртэн, бросившую его после того, как много лет она была его любовницей, вернуться к нему. На это она отвечает: «Я больше не продаюсь». Но когда ее муж, сенатор, которому грозит тюрьма за растрату казенных денег, знавший о связи жены с Бироном, умоляет ее любой ценой спасти его от тюрьмы с помощью любовника, она соглашается снова продать себя не только ради спасения мужа, но и соблазненная драгоценностями, яхтами, которые Бирон сулит ей. Пьеса кончается тем, что все это трио, да еще молодой человек, будущий любовник баронессы, отправляются на яхте Бирона в Венецию.

Во Франции «Очаг» был напечатан в 1909 г. и тогда же поставлен в «Комеди Франсэз» (в 1938 г. он вновь появился на парижской сцене). В России «Очаг» опубликован по рукописи, полученной от Мирбо, в 1908 г. в сборнике Товарищества «Знание». Имени Натансона как соавтора в этом издании нет. С тех пор пьеса неоднократно переводилась, но лишь в издании журнала «Театр и искусство», появившемся в том же 1908 г., стоят имена обоих ее авторов.

128

Маркиз де Карабас — персонаж сказки Перро «Кот в сапогах».

129

Плавучий дом (англ.).

130

Манци (Манзи) Мишель (1849–1915), специалист по хромотиполитографии, коллекционер, торговец картинами, и Жуайян (Жойан) Морис (ум. в 1930 г.), близкий друг Тулуз-Лотрека, торговец картинами, издали в 1905 г. отдельным альбомом 22 рисунка из серии «Цирк». В 1952 г. издательство «Ливр» выпустило альбом со всеми 39 рисунками этого цикла.

131

«Фигаро» — еженедельный сатирический журнал, основанный в 1854 г. С 1866 г. стал ежедневной политической и литературной газетой.

132

Кальметт Гастон (1858–1914) — директор «Фигаро», убит Анриэтт Кайо, женой Жозефа Кайо, премьер-министра Франции в 1911–1912 гг.

133

Гурмон Реми де (1858–1915) — французский писатель и литературный критик.

134

Ане Клод (1868–1931) — французский писатель.

135

Эллё Поль (1859–1927) — французский художник, получивший известность своими акварелями и особенно гравюрами. Сем (1863–1934) — французский художник, прославившийся остроумными и беспощадными карикатурами. Он называл фрески Серта огромными мыльными пузырями. Март Летеллье — знаменитая кокотка начала века, элегантностью которой восхищалась Коко Шанель.

136

Мюраты — потомки маршала Франции Иоахима Мюрата, мужа сестры Наполеона Каролин.

137

«Эмэ» — в названии яхты Эдвардс использовал игру слов: эмэ (aimee) — любимая и М.Э. — инициалы Мизии Эдвардс.

138

Эдуард VII (1841–1910) — король Великобритании с 1901 г.

139

Ренар Габриэлль (1879–1954), кузина жены Ренуара, с 1894 г. жила в семье Ренуаров, была няней, экономкой, моделью. Существует несколько ее портретов, написанных Ренуаром. В 1914 г. вышла замуж за американского художника Конрада Слейда.

140

Парижской коммуне 1871 г.

141

Литературный агент Мизии Женни Брадле рассказывала, что Мизиа показала ей несколько любовных писем Ренуара, спрашивая, следует ли опубликовать их в мемуарах. К сожалению, Брадле посоветовала не делать этого, потому что, как она считала, любовные письма старого человека к молодой женщине выглядят «очень глупо». Письма эти исчезли.

142

Дега Эдгар (1834–1917) — французский художник.

143

Мане-Руар Жюли, дочь Берт Моризо и Эжена Мане, брата Эдуарда.

144

Игра слов: merci — спасибо, merde — дерьмо (франц.).

145

Карсавина Тамара Платоновна (1885–1978) — русская балерина. В 1909–1914 и 1918–1929 гг. ведущая балерина «Русского балета».

146

Эгретка — женский головной убор с перьями и драгоценными камнями.

147

Мизиа ошибается: в оформлении «Шехеразады» Бенуа участия не принимал.

148

Лор де Сад, графиня Адеом де Шевинье, в ней видят один из прототипов герцогини Ориан де Германт в романе Пруста «В поисках утраченного времени».

149

Греффюль Элизабет, графиня де( 1860–1952) — друг Дягилева; играя важную роль в великосветской жизни Парижа, способствовала успеху всех его начинаний. Для Марселя Пруста, восхищавшегося графиней, она послужила одним из прототипов герцогини де Германт — персонажа романа «В поисках утраченного времени».

150

Леди Грей, с 1909 г. маркиза де Рипон (ум. в 1917 г.), фрейлина английской королевы. «Она была большим другом «Русского балета», первая, кого я полюбил в Англии, и первая, кто оценил нашу работу», — говорил Дягилев.

151

Эти качества, по-моему, так важны в женщине, что я никогда не могла иметь уродливых подруг. Часто говорят, что соседство непривлекательной женщины выгодно оттеняет вашу красоту. Мне это кажется абсурдом. В театре в моей ложе собирались самые красивые женщины. — Примеч. Мизии Серт.

152

Сад, маркиз де (1740–1814), французский писатель. Тридцать лет провел в тюрьмах за преступления на сексуальной почве. От его имени произошло понятие «садизм».

153

Великая княгиня Мария Павловна (1854–1923) — президент Санкт-Петербургской академии художеств с 1909 г. Великий князь Владимир Александрович (1847–1909) — сын Александра II. С 1876 г. президент Академии художеств. Президент комитета по организации художественных выставок в Париже (1906). Под его покровительством осуществлялись «Русские исторические концерты» (1907) и открытие Русских сезонов Дягилева.

154

Жены короля Эдуарда VII, дочери датского короля Христиана IX.

155

Нижинский Вацлав Фомич (1890–1950) — русский танцовщик и балетмейстер. В 1909–1913 и в 1916 гг. ведущий танцовщик и балетмейстер труппы Дягилева.

156

Джульетта Дафф. В интервью 1929 г. английской газете «Обсервер» Дягилев назвал ее «главной патронессой нашего нынешнего сезона».

157

Дамиа (Мариза Дамиен, 1892–1978) — эстрадная певица и актриса. Дебютировала в Париже в 1911 г. Ее называли «Сарой Бернар песни». Оставила сцену в 1949 г.

158

Картье — знаменитая французская ювелирная фирма, основанная в 1847 г., носящая имя своего основателя.

159

Бэйби Леон — в 1905–1932 гг. директор французской ежедневной политической газеты «Л’Энтрансижан».

160

Сорель Сесиль (1875–1966) — французская актриса, устраивавшая роскошные приемы в своем особняке на набережной Вольтера.

161

Мизиа, очевидно, имеет в виду время, которое во Франции называют бель-эпок.

162

«Дама от Максима» — пьеса французского драматурга Жоржа Фейдо (1862–1921). Первая постановка в театре «Нувоте» в 1899 г. Пьеса Фейдо и в наше время появляется в театрах на Бульварах.

163

«Ша Нуар» («Черный кот») — знаменитое парижское артистическое кабаре на Монмартре, основанное в 1881 г. художником Родольфом Сали (1851–1897). «Бог сотворил мир, Наполеон — орден Почетного легиона, а я — Монмартр», — говорил Сали. В кабаре выступали молодые поэты, музыканты, певцы, артисты. Здесь начинала карьеру известная певица «Мюзик-холла» Иветт Гильбер (1867–1944), одна из любимых моделей Тулуз-Лотрека. При кабаре Сали открыл «Театр теней». С 1882 по 1895 г. издавался выходивший каждую субботу журнал «Ша Нуар». Среди посетителей кабаре были Верлен, Рембо, Дебюсси, Тулуз-Лотрек, Мизиа и Таде Натансоны, Сати, Доннэ. В 1897 г. после смерти Сали кабаре прекратило существование.

164

Огюст Роден в жарких спорах о «Послеполуденном отдыхе фавна» в зрительном зале и в прессе в нескольких газетных статьях решительно встал на защиту балета, назвав его «шедевром».

165

«Послеполуденный отдых фавна» — одноактный балет на музыку Дебюсси по стихотворению Малларме. Сценарий, хореография и исполнение роли Фавна В. Нижинского. Художник Л. Бакст. «Русский балет», Париж, 1912 г.

166

Театр «Варьете» — основан в 1807 г. мадемуазель Монтасье (Маргерит Брюне, 1730–1820), известным театральным деятелем, на бульваре Монмартр. Театр мелодрамы, легкой комедии, водевиля, оперетты. Фредерик-Леметр играл там «Кина» Дюма-отца, Сара Бернар — «Даму с камелиями» Дюма-сына. На сцене «Варьете» выступали такие большие актеры, как Рэмю, Сесиль Сорель, Эльвир Попеско, Мишель Симон, Фернандель, Жанн Моро, Даниэлль Даррье, Жак Дюфило и др. Там сыграла одну из первых своих ролей Анн Парийо — Никита в знаменитом фильме Бессона. С 1991 г. «Варьете» принадлежит Жан-Полю Бельмондо, сыгравшему там в числе прочих ролей Сирано де Бержерака и Кина.

В годы, о которых говорит Мизиа, на сцене «Варьете» дебютировала великая эстрадная певица Мистангет (1875–1956), с огромным успехом шла «Парижская жизнь» Оффенбаха.

167

Парижские бульвары, тянущиеся от площади Мадлен до площади Республики. Наиболее фешенебельная их часть (бульвары Мадлен, Капуцинок, Итальянцев, с их кафе, ресторанами, магазинами) вошла в моду в 1750 г. как излюбленное место прогулок праздных парижан.

168

Мадам де Таллейран… — бывшая жена Бонни де Кастеллана, богатая американка Анна Гулд, вышедшая вторым браком за его кузена, герцога де Таллейрана.

169

Люинес де — одна из знатных старинных фамилий Франции. Самый известный из де Люинес, Шарль, был фаворитом Людовика XIII.

170

Монтескиу-Фезенак Робер де (1855–1921) — французский поэт. А. Бенуа назвал его «законодателем и арбитром подлинной элегантности». Послужил прототипом барона Шарлюса из «Поисков утраченного времени» Пруста и Пассавента из «Фальшивомонетчика» А. Жида.

171

Женни Брадле рассказала биографам Мизии, как спустя годы после смерти Пруста Мизиа однажды удивила своих гостей, заявив: «У меня есть куча писем Пруста, которые я даже не давала себе труда вскрыть». Когда раздались недоверчивые возгласы, она попросила свою племянницу пойти за ними. Мари-Анн принесла целую пачку писем, старательно перевязанную лентой. Мизиа спросила: «Кто-нибудь хочет взять их?» Мадам Брадле, страстно желающая их получить, постеснялась признаться в этом. Другие, менее щепетильные, унесли письма с собой.

172

Кроме «Потерянного попугая» Эдвардс написал по крайней мере еще одну пьесу для Лантельм, «Рикошетом», сюжетом которой послужила его победа над Таде Натансоном, превращенная им в легкую комедию. Пьеса была поставлена в «Театре де Капюсин», где роль Мизии (выведенной, разумеется, под вымышленным именем) играла сама Лантельм.

173

Лантельм Женевьев (1887–1911) — актриса. Дочь хозяйки борделя, главной приманкой которого она была. В 14 лет поступила в Парижскую консерваторию драматического искусства. Ее приглашали в «Комеди Франсэз», но она предпочла театры на Бульварах. Помимо красоты славилась своей сексуальностью, равной склонностью как к мужчинам, так и к женщинам. Эдвардс познакомился с ней весной 1906 г., когда она дебютировала в труппе Режан.

174

C любовником, актером Полем Ардо.

175

Вероятно, Мизиа, чтобы как-то отвлечься от терзаний, уехала в Кобур в Нормандию, где тогда находились ее друзья: Вюйар, Сем, Бернар, Люсьен и Саша Гитри. Она остановилась в «Гранд Отеле», в котором жил и Марсель Пруст. И там произошел случай, как будто специально созданный для бульварного фарса. О нем со злым юмором рассказал Пруст, не очень благоволивший к Мизии, в письме к Рейнальдо Ану (письмо это приведено в книге Голда и Фицдейла). За завтраком в ресторане отеля Мизиа увидела того самого Шарко, который несколько лет назад уговаривал ее стать любовницей Эдвардса. За другим столиком сидел сам Эдвардс с Лантельм и, наконец, из глубины зала ей улыбался Таде Натансон.

176

Эдвардс женился на Лантельм через четыре месяца после развода с Мизией в 1909 г.

177

Существует версия, что это был не портье, а давний обожатель Мизии писатель Ромэн Коолюс, который пригласил ее в Италию, а она его в свое ложе с купидонами. Проведя несколько дней с ним в Риме и Неаполе, Мизиа вернулась в Париж и больше не давала о себе знать, «разбив ему сердце», как сетовал Коолюс в письме к ней. Это была не единственная эскапада Мизии, чтобы, пробудив ревность Эдвардса, вернуть его. Лиан де Пужи рассказывает в своих мемуарах, что несколько дней в Баден-Бадене у Мизии был роман с драматургом Анри Бернстайном. На этот раз брошенной оказалась она. Бернстайн в ужасе писал Лиан, что не знает, как от нее избавиться. Мизиа постаралась отомстить, призвав в качестве рыцаря своего бывшего мужа Таде. Встретив Бернстайна, Натансон нашел способ оскорбить драматурга. В результате последовала дуэль, которая прекратилась, как только Таде увидел капли крови на руке Бернстайна.

178

Чистый лист бумаги (лат.).

179

«Бедекер» — известный путеводитель, названный по имени его составителя Карла Бедекера (1801–1859).

180

Сикстинская капелла — бывшая домовая церковь в Ватикане, знаменитая своей стенной и плафонной живописью. Построена в 1473–1481 гг. при папе Сиксте IV. Фрески работы Боттичелли, Перуджино и др. Все пространство стены над алтарем занято картиной Страшного суда Микеланджело, им же сделана роспись плафона.

181

Буль — мебель в стиле, созданном французским художником-столяром Андре Шарлем Булем (1642–1732).

182

Пещера, полная сокровищ, в которую попадает один из героев «Тысячи и одной ночи».

183

C 6/19 мая по 22 мая/4 июня 1908 г. состоялось семь спектаклей «Бориса Годунова».

184

Фокин Михаил Михайлович (1885–1957) — русский хореограф и танцовщик. В 1909–1912 и 1914 гг. работал в дягилевском балете.

185

Гитри Саша (1885–1957) — французский актер, драматург, режиссер театра и кино.

186

Майоль Аристид (1861–1944) — французский скульптор.

187

Сезанн Поль (1839–1906) — французский художник. Памятник Майоля Сезанну находится в саду Тюильри.

188

Орик Жорж (1899–1983) — французский композитор, входивший в объединение «Шестерка». В «Русском балете» на музыку Орика поставлены «Докучные» (1924), «Матросы» (1925), «Пастораль» (1926).

189

Речь идет о Вагнере, изображенном на листе бумаги, на котором написано письмо. — Примеч. Мизии Серт. Бош (Boche — франц. — презрительная кличка немцев).

190

Соге Анри (1901–1989) — французский композитор. Входил в группу музыкантов Аркёйской школы, возглавляемой Э. Сати.

191

Французский композитор Эрик Сати (1866–1925) жил неподалеку от Парижа в Аркёйе. На его музыку у Дягилева были поставлены балеты «Парад» (1917), «Чертик из табакерки» («Попрыгунчик», 1926), «Меркурий» (1927).

192

Матисс Анри (1869–1954) — французский художник и скульптор. Первая его работа как театрального художника состоялась у Дягилева: оформление балета на музыку И. Стравинского «Песнь соловья» (1920).

193

Гранадос Энрике (1867–1916) — испанский композитор, пианист, дирижер.

194

В концертном зале на улице Юйген.

195

Мизиа ошибается: битва под Верденом, когда французская армия под командованием маршала Петена отразила наступление немецких войск, пытавшихся прорвать фронт, происходила в феврале-декабре 1916 г. Премьера балета «Парад» на музыку Э. Сати (сценарий Ж. Кокто, хореография Л. Мясина, оформление П. Пикассо) состоялась в «Русском балете» 18 мая 1917 г. Письма же Сати по поводу «Парада» действительно относятся к моменту «разгара битвы».

196

«Парад» был первой работой Пикассо как театрального художника. Кроме того, он оформил для Дягилева еще четыре балета и сделал занавес к «Голубому поезду».

197

По-видимому, Сати в это время сочинял музыку к басням Лафонтена.

198

Лафонтен Жан де (1621–1695) — французский баснописец, драматург и поэт.

199

«Призрак розы» — балет по стихотворению Т. Готье, музыка К. Вебера, балетмейстер М. Фокин, художник Л. Бакст. «Русский балет», 1911 г.

200

Мясин Леонид Федорович (1895–1979) — русский танцовщик и хореограф. В 1914–1921 и 1924–1928 гг. танцовщик и балетмейстер «Русского балета». Поставил там 17 спектаклей.

201

Мария Шабельская, артистка балета. Выступала у Дягилева в сольных партиях в сезоне 1916/17 гг.

202

Художник Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) любил играть на скрипке. Отсюда выражение: «скрипка Энгра», т. е. заниматься непрофессиональной артистической деятельностью. Может быть, Кокто в данном случае, в свойственной ему в ту пору сюрреалистической манере, называл Бакста «какаду со скрипкой Энгра на голове», намекая на парик, который, по слухам, носил художник.

203

«Волшебная лавка» — балет на музыку Дж. Россини в оркестровке и аранжировке итальянского композитора, скрипача и дирижера Отторино Респиги (1879–1936) был поставлен у Дягилева в 1919 г. Л. Мясиным, художник А. Дерен.

204

Нижинский женился на Ромоле де Пульска (1892–1979), дочери известной венгерской актрисы Эмилии Маркуш, во время гастролей в Южной Америке в Буэнос-Айресе летом 1913 г.

205

Мизиа ошибается: никто из перечисленных ею артистов, кроме Нижинского, в американских гастролях «Русского балета» не участвовал.

206

Ромола, как свидетельствуют многие современники, действительно была против примирения мужа с Дягилевым. Но Мизиа несправедлива, когда утверждает, что она «предпочла для него сумасшедший дом». Нижинский действительно заболел психическим расстройством в 1919 г. и с тех пор часть жизни проводил в клиниках и санаториях для душевнобольных.

207

английского прозаика, поэта, драматурга, эссеиста Оскара Уайльда (1854–1900), приговоренного к тюремному заключению за гомосексуализм в 1895 г.

208

сославшись на то, что Нижинский пропустил один спектакль в Рио-де-Жанейро и тем самым нарушил контракт, Дягилев зимой 1913 г. известил его телеграммой, подписанной режиссером «Русского балета» С. Л. Григорьевым, что Дягилев в его «дальнейших услугах не нуждается».

209

Владимиров Петр Николаевич (1893–1970), русский танцовщик и педагог. В 1912–1925 гг. периодически выступал у Дягилева.

210

Весной 1914 г. М. Фокин вернулся в «Русский балет», поставил там до начала июня четыре спектакля, и на этом его сотрудничество с Дягилевым закончилось.

211

В 1916 г. Нижинский был приглашен принять участие в гастролях «Русского балета» в США. Как рассказывает С. Григорьев (правда, с чужих слов), его встреча с Дягилевым «прошла холодно и формально». Нижинский выступал как танцовщик и, кроме того, поставил балет «Тиль Уленшпигель» на музыку Р. Штрауса. Дягилев участия в постановке не принимал, и спектакля, который, по словам того же Григорьева, «провалился», даже не видел. Еще одна попытка к воссоединению с Нижинским в 1917 г. в Мадриде завершилась неудачей.

212

премьера балета на музыку Дебюсси «Послеполуденный отдых фавна» состоялась 29 мая 1912 г. в самом большом театре Парижа «Шатле». Русские сезоны проходили там с перерывами в течение десяти лет.

213

В 1909 г. Дягилев попросил Равеля сочинить музыку для балета «Дафнис и Хлоя». Композитор затягивал с завершением партитуры, и Дягилев в 1911 г. пригласил Равеля в Петербург, надеясь побудить его закончить работу. Композитор показал Дягилеву и Фокину фрагменты партитуры и получил, как пишет режиссер «Русского балета» С. Григорьев, «высочайшее одобрение». И все же к моменту отъезда Равеля партитура оставалась неоконченной.

В 1912 г. Фокин репетировал «Дафниса и Хлою». Дягилев, всецело поглощенный «Фавном», мало интересовался «Дафнисом» и, как казалось тому же Григорьеву, вообще отказался бы от постановки балета, если бы не боялся обидеть Равеля, к тому же уже были готовы декорации и костюмы Л. Бакста. Премьера «Дафниса и Хлои» состоялась 8 июня 1912 г. в «Шатле».

214

Оркестровая партитура симфонической поэмы «Вена» («Вальс»), посвященная Мизии и посланная Равелем Дягилеву в мае 1919 г., была отвергнута им. Под названием «Вальс» впервые осуществлена Б. Нижинской в 1929 г. в Монте-Карло в труппе Иды Рубинштейн. В 1951 г. Дж. Баланчин создал одно из своих лучших и самых глубоких произведений на музыку Равеля, «Вальс», в «Нью-Йорк сити балле». Это был один из редких случаев, когда Дягилев ошибся.

215

Падлу Жюль Этьен (1819–1887), французский дирижер, в 1861 г. основал общедоступные воскресные «Народные концерты классической музыки» («Концерты Падлу»), прекратившиеся после его смерти. В 1920 г. французский дирижер Батон Рене (1879–1940) создал «Ассоциацию концертов Падлу», продолжавшую их традицию.

216

Н. А. Римского-Корсакова (1844–1908), русского композитора, педагога, общественного деятеля, члена «Могучей кучки».

217

Лядов Анатолий Константинович (1855–1914) — русский композитор и дирижер. В антрепризе Дягилева в 1917 г. шел балет на его музыку «Русские сказки» (балетмейстер Л. Мясин, декорации и занавес М. Ларионова, костюмы Ларионова и Гончаровой).

218

«Весна священная» — картины языческой Руси. Музыка И. Стравинского, хореография В. Нижинского, оформление Н. Рериха. Первое исполнение 29 мая 1916 г. в «Театре Шанз-Элизе».

219

Астрюк Габриэль (1864–1938) — французский театральный деятель, музыкальный критик. Первый Русский сезон в Париже проходил под эгидой «Музыкального общества Астрюка и К°». В 1913 г., став директором нового «Театра Шанз-Элизе», пригласил туда «Русский балет» и разорился, так как кассовый сбор не покрывал расходы.

220

Монте Пьер (1875–1964) — французский дирижер. В 1911–1914 гг. принимал участие в Русских сезонах.

221

«Море» — три симфонических эскиза Дебюсси (1905).

222

«Царь Эдип» — опера Стравинского, премьера в Париже в «Театре Сары Бернар» в 1927 г.

223

Ансерме Эрнст (1883–1969) — швейцарский дирижер и композитор. В 1915–1923 гг. сотрудничал с «Русским балетом».

224

Кан Отто (1867–1934) — американский банкир, в 1910 г. председатель директората «Метрополитен-опера», организатор гастролей труппы Дягилева в США в 1916 г.

225

В Нью-Йорке в 1919 г. «Петрушка» был поставлен русским балетмейстером, танцовщиком и педагогом Адольфом Рудольфовичем Больмом (1884–1951), постоянным участником антрепризы Дягилева в 1909–1916 гг. В 1916 г. организовал в США труппу «Интимный балет». Судя по тону письма Стравинского, он намеренно искажает фамилию Больма. Декорации и костюмы к «Петрушке» в постановке Больма делал Джон Венгер.

226

В театре «Альгамбра», где в 1919 г. в Лондоне давал спектакли «Русский балет».

227

Фалья Мануэль де (1876–1946), испанский композитор и пианист. В июле 1919 г. в «Альгамбре» состоялась премьера его балета «Треуголка».

228

По свидетельству С. Лифаря, вторым сыном Дягилев считал русского композитора Сергея Сергеевича Прокофьева (1891–1953), балеты которого «Шут» (1921), «Стальной скок» (1927) и «Блудный сын» (1929) были поставлены в его антрепризе. А третьим сыном Дягилев называл Владимира Дукельского (псевдоним Вернон Дьюк, 1903–1969), американского композитора русского происхождения. В «Русском балете» в 1925 г. Л. Мясин поставил его «Зефира и Флору».

229

«Свадебка» — хореографические картины с пением. Музыка, сценарий и текст И. Стравинского. Поставлен в «Русском балете» в 1923 г. Хореограф Б. Нижинская, художник Н. Гончарова.

230

Рубинштейн Ида Львовна (1885–1960) — русская танцовщица и актриса. В 1909–1911 гг. и в 1920 г. участвовала в Русских сезонах. В 1928 г. организовала балетный сезон в парижской Опера при участии Бенуа, Б. Нижинской, Равеля, Онеггера. Стравинский написал для нее балет «Поцелуй феи» (1928).

231

Лифарь Серж (1905–1987) — французский танцовщик, хореограф и педагог, родившийся в Киеве, в 1923–1929 гг. солист труппы Дягилева.

232

Дягилев посмотрел все три программы, показанные Рубинштейн. Он писал Лифарю: «Затем дали балет Игоря (Стравинского «Поцелуй феи». — Н.Т.). Что это такое, определить трудно — неудачно выбранный Чайковский (балет Стравинского написан на темы музыки Чайковского. — Н.Т.), нудный и плаксивый, якобы мастерски сделанный Игорем (говорю «якобы», потому что нахожу звучность серой, а всю фактуру совершенно мертвой). Pas de deux сделано хорошо на чудную тему Чайковского — романс «Нет, только тот, кто знал свиданья жажду». Это единственное вместе с кодой жанра Аполлона («Аполлон Мусагет» — балет Стравинского, поставленный у Дягилева Дж. Баланчиным в 1928 г. — Н.Т.) светлое пятно».

233

Мизиа имеет в виду «Три пьесы для струнного квартета». Она писала Стравинскому: «Вторую пьесу я ненавижу, слышите, яростно ненавижу, да! да!»

234

Эдвардс умер 10 марта 1914 г. от гриппа, завещав свое состояние, в том числе «Театр Режан» и «Казино де Пари», своей последней любовнице, красавице Колонна Романо, которую много раз писал Ренуар.

235

Летом 1911 г. во время круиза на «Эмэ» Лантельм утонула в Рейне. Гибель ее вызвала много толков. Не только газеты, но и срочно опубликованные книги выдвигали разные версии ее смерти, от самоубийства до убийства. «Ла Депеш Парламантер» утверждала, прозрачно намекая на Эдвардса, что убийцей был человек атлетического сложения, хотевший получить свободу. Эдвардс подал в суд, процесс длился месяцы и кончился тем, что газета была приговорена к символическому штрафу в один франк. Но самые абсурдные слухи не переставали ходить по Парижу, вплоть до того, что обвиняли Мизию (которой, разумеется, не было на яхте), якобы толкнувшую соперницу за борт. Спустя почти двадцать лет после трагедии, в 1930 г. в газете «Аксион Франсэз» появилась статья «Безнаказанное убийство Лантельм» сына Альфонса Доде, Леона, где он без всяких околичностей утверждал, что это Эдвардс убил Лантельм. Доде мог не опасаться процесса, так как Эдвардса давно уже не было на свете.

Лантельм похоронили в фамильном склепе Эдвардсов на парижском кладбище Пер-Лашез. К несчастью, в газетах писали, что вместе с ней погребли ее драгоценности. Воры вскрыли могилу, но, застигнутые на месте преступления полицейским, бежали, бросив добычу. Аукцион в галерее Друо, где в течение двух дней продавались вещи Лантельм, начиная от мебели в стиле Людовика XVI, ковров, картин, книг и кончая бельем актрисы, привлек «весь Париж» и принес 750 000 франков.

Эдвардс считал, что его жизнь кончена. Он продал яхту, особняк, поселился на первом этаже в доме на улице Анжу, но продолжал показываться в обществе молодых женщин, став предметом насмешек и пересудов. Когда его увидели со знаменитой красавицей, оперной певицей Линой Кавальери, Форен ядовито заметил: «Надеюсь, что эта умеет плавать».

236

Мизиа и Серт обвенчались в 1920 г. в Париже в церкви Сен-Рош после двенадцати лет совместной жизни и через шесть лет после смерти Эдвардса.

237

28 июня 1914 г. в Сараево были убиты наследник австро-венгерского престола Франц-Фердинанд и его жена.

238

Мизии было в это время 42 года.

239

1 августа Германия объявила войну России, 3-го — Франции.

240

Бриан Аристид (1862–1932) — французский политический деятель; 11 раз премьер-министр, 15 раз министр иностранных дел. Лауреат Нобелевской премии мира.

241

Мандель Жорж (1885–1944) — сподвижник Клемансо, неоднократно министр в его правительстве, убит фашистской полицией.

242

Леже Алекси (1887–1975) — французский дипломат, известен как поэт под именем Сен-Жон Перс. Нобелевский лауреат.

243

Гаррос Ролан (1888–1918) — французский летчик, первым совершивший перелет через Средиземное море.

244

Галльени Жозеф (1849–1916) — военный губернатор Парижа в 1914 г. Друг Сертов.

245

Андре Жид в своем дневнике 3 июля 1914 г. подтверждает все рассказанное Мизией, но не без яда замечает, что, явившись в Красный Крест, застал там Сертов, «которые здесь, как и везде, немедленно заняли роли первого плана».

246

Ириб Поль (1883–1935) — французский художник испанского происхождения, издатель газеты «Ле Темуен».

247

Пуаре Поль (1879–1944) — известный французский кутюрье.

248

Гёзи Пьер — заместитель директора Опера.

249

Здание в неоклассическом стиле было заказано в 1670 г. архитектору Брюану Людовиком XIV для увечных воинов королевской армии. В центре его высится купол Собора инвалидов, воздвигнутый в 1679–1706 гг. строителем Версаля Жюлем Ардуэн-Мансаром, закончившим постройку Дома инвалидов. В собор в 1840 г. был перенесен прах Наполеона I. В настоящее время большое место в Доме занимает Военный музей.

250

«Мертвые петли» (англ.).

251

Так называли Клемансо.

252

Так называли во Франции короткометражные фильмы Чаплина 1914–1921 гг. Среди них только в одном действие происходит на войне: «На плечо!», во французском прокате «Шарло-солдат» (1918).

253

В переводе сохранены грамматические особенности написания Кокто.

254

Х.-М. Серт.

255

Кокто, по-видимому, имеет в виду графа Гарри фон Кесслера (1868–1937), немецкого дипломата, почитателя «Русского балета».

256

Кокто в эти годы жил в Париже на улице Анжу.

257

Стравинского.

258

Лейзэн — туристическая станция в Швейцарии.

259

Кокто имеет в виду свой сценарий балета «Давид», действие которого происходит в цирке. Перед войной он предложил его Дягилеву и Стравинскому, которые отвергли сценарий.

260

Псевдоним танцовщицы Маргареты Гертруды Зелле (род в Голландии в 1876 г., расстреляна во Франции 14 декабря 1917 г.). О масштабах ее шпионской деятельности существуют разные версии. Сам Ваагенаар, известный публицист, журналист, фотограф, автор документальных фильмов о Второй мировой войне, в своей основанной на множестве архивных материалов фундаментальной биографии Мата Хари (книга, плод тридцатилетних изысканий, вышла в 1984 г.), пришел к выводу, что ее вряд ли вообще можно назвать шпионкой.

261

В конце 1911 г. Г. Астрюк, ставший с 1905 г. импресарио Мата Хари, начал вести переговоры с Дягилевым о ее сотрудничестве с «Русским балетом». К этому времени с большим успехом у публики и прессы прошли выступления танцовщицы на сцене парижского мюзик-холла «Олимпия» (1905), в Опера де Монте-Карло, где она танцевала вместе со знаменитой Замбелли в «Короле Лахора» Массне (1906), в венском театре «Аполло» (конец 1906 — начало 1907 г.). В то время, когда Астрюк вел переговоры с Дягилевым, Мата Хари выступала на сцене Ла Скала, Прославленный итальянский дирижер Тулио Серафин, десятилетия спустя, вспоминая о выступлениях танцовщицы, называл ее «восхитительным созданием с неслыханным артистическим чутьем, настоящим серьезным художником, незаурядной личностью».

Весной 1912 г. Мата Хари приехала в Монте-Карло, где проходили спектакли «Русского балета», специально для того, чтобы подписать контракт. Предполагалось, что она исполнит партию Богини в «Голубом боге» — индусской легенде, которую ставил Фокин на музыку Р. Ана. В день приезда она встретилась с балетмейстером, Нижинским и Дягилевым, решительно заявившим, что он заключит контракт только после того, как она начнет работать. Но в тот же вечер танцовщица получила от него следующее письмо:

«Дорогая Мадам.

Мы кончили репетировать в половине первого ночи — поэтому я не пришел повидать Вас сегодня вечером. Очень сожалею, что мы не смогли немного поработать над танцем богини. Я с удовольствием навещу Вас во время моего пребывания в Париже».

По-видимому, больше Мата Хари с Дягилевым не встречалась. Но Бакст, занимавшийся оформлением «Голубого бога» и, кстати, уже предлагавший Мата Хари сделать костюмы для миланских выступлений (она отклонила его предложение), убедил ее, что ему необходимо для создания костюма Богини увидеть танцовщицу совершенно обнаженной. Любопытно: после «сеанса» у Бакста Мата Хари написала Астрюку, что теперь она «в курсе всех тонкостей переговоров» и что ее «напрасно заставили приехать» в Монте-Карло.

И все же в 1915 г. она вновь попросила своего импресарио добиться для нее контракта с Дягилевым. Но снова из этого ничего не вышло, как и в 1916 г. в Мадриде, где она пыталась встретиться с Дягилевым.

262

То ли Мизиа дает волю своей фантазии, то ли ее подводит память. В 1911–1914 гг. Мата Хари жила в фешенебельном пригороде Парижа Нейи, где у нее был особняк с большим садом, в котором она иногда танцевала обнаженной для избранных приглашенных. В 1915 и 1916 гг., приезжая в Париж, она останавливалась в «Гранд отеле», ав 1917 г. в «Палас-отеле» на Шанз-Элизе, где и была арестована 13 февраля того же года.

263

Это произошло в 1925 г.

264

Русудана Захариевна Мдивани (1905–1938). Насчет ее титула существует сомнение, не относится ли он к числу мифов, на которые были так щедры молодые Мдивани. Рассказывают, что, когда ее отца генерала Захария Мдивани по телефону называли князем, он отвечал: «Вероятно, вам нужен кто-нибудь из моих сыновей?» Старый Мдивани любил говорить, что он единственный в мире человек, получивший титул по наследству от своих детей. Мизиа могла убедиться в этом, навестив брата Русуданы в Голливуде.

265

По сведениям Голда и Фицдейла, он был губернатором Батума.

266

Из оперы Сен-Санса.

267

Там Давид Мдивани женился на знаменитой «вамп» немого кино Пола Негри (1901–1987), польке по происхождению. Младший, Алекси, позднее тоже переехавший в Штаты, женился на богатой наследнице из семьи Асторов, а когда он развелся с ней, чтобы жениться на еще более богатой Барбаре Хатгон, наследнице Вулвортов, его брат Сергей, спустя четыре года, стал мужем его первой жены.

268

Маркевич Игорь Борисович (1912–1983), французский композитор и дирижер. Родился в Киеве, в годовалом возрасте был увезен за границу.

269

«Тристан и Изольда» — опера Вагнера.

270

Ковент-Гарден… — английский музыкальный театр, открытый в Лондоне в 1732 г.

271

Кохно Борис Евгеньевич (1904–1990) — французский деятель балетного театра русского происхождения, критик, сценарист. С 1922 г. секретарь Дягилева.

272

Шестая симфония Чайковского.

273

Лифарь в своей книге о Дягилеве рассказывает, что, когда Дягилев был уже в бессознательном состоянии, отец Ириней из православной греческой церкви «прочел по церковно-славянски отходную».

274

Мизиа оставалась ему верна всю жизнь. В предисловии к каталогу выставки, посвященной Дягилеву, в парижском Музее декоративного искусства в 1939 г. она напишет: «Любовь вдохновляла тебя всю твою жизнь. Она была в тебе как лихорадка, которой ты заражал своих артистов…

Ты был прав: произведения, рожденные любовью, не погибают.

Те, которых сотворила твоя любовь, пережили тебя, продолжая в наших сердцах чудо твоей жизни».

275

Д’Эрланже Катрин, близкий друг Дягилева.

276

Коко Шанель.

277

Хью-Ричард-Артур, герцог Вестминстерский (1879–1953). Его роман с Шанель длился с 1924 по 1930 г.

278

Мизиа называет так группировавшихся вокруг Эрика Сати музыкантов, в частности «Шестерку», на которых он оказал заметное влияние.

279

В 1892 г. двадцатилетняя Мизиа выступила перед публикой на сцене «Театра теней» при кабаре «Ша Нуар» на вечере в честь сотрудника Сали, поэта, певца, композитора Мориса Роллина. Второе отделение концерта она открывала тремя вальсами Роллина. «Исполнение м-ль Годебска отличает редкая индивидуальность и эмоциональность», — писал репортер «Ревю Бланш».

280

Жакоб Макс (1876–1944), французский поэт, прозаик и художник.

281

Туле Поль Жан (1867-1920), — французский поэт.

282

Честертон Гилберт Кийт (1874–1936) — английский писатель.

283

Героине романа французского писателя Стендаля (1783–1842) «Пармская обитель».

284

«Плейель» — концертный рояль, сделанный на фабрике пианино и роялей, основанной в Париже австрийским композитором Игнацием Плейелем (1757–1831).

285

Он был талантливым пианистом-любителем.

286

Коко Шанель, которая отвезла Руси в Швейцарию и оставалась с ней до конца.

287

Городок в Пиренеях, где в 1858 г. будто бы произошло чудесное явление Богоматери двенадцатилетней девочке, Бернадетт Субиру, причисленной к лику святых. С тех пор Лурд стал местом паломничества католиков. Эмиль Золя посвятил ему свой роман «Лурд».

288

Венеция, вечная вдохновительница нашего успокоения — слова, высеченные на надгробии Дягилева. Как рассказывает Лифарь, они повторяют надпись, сделанную Дягилевым на первом листе тетради, которую он подарил Лифарю в 1926 г. для записей уроков Чекетти.

289

Письмо адресовано Х.-М. Серту. Начатое за два года до смерти Руси, оно было закончено и вручено ему полгода спустя после того, как он потерял свою вторую жену. — Примеч. Мизии Серт.

290

Мизиа, по-видимому, так называет маленькие спортивные машины, на которых обычно ездили молодые жиголо.

291

В конце декабря 1927 г. Мизиа была в Гааге разведена с Сертом. Через полгода в той же Гааге он сочетался гражданским браком с Русуданой Мдивани, а весной 1930 г. обвенчался с ней в испанской церкви в Париже.

292

У Шанель.

293

Шанель, по ее собственному признанию, была позднее покорена Руси.

294

Весной 1931 г. Мизиа сопровождала Шанель, приглашенную в Голливуд, чтобы одевать его «звезд» в жизни и на экране.

295

Эль Греко (1540–1614) — испанский художник.

296

Буало-Деперео Никола (1636–1711), французский писатель.

297

Реверди Пьер (1889–1960) — французский поэт, прозаик, эссеист. Обращенный в неотомизм (современный этап в развитии учения итальянского философа и теолога XIII в. Фомы Аквинского), поселился в Солемском аббатстве, изредка приезжая в Париж.

298

Сартр Жан Поль (1905–1980), французский писатель, философ, публицист, глава французского экзистенциализма.

299

В Солемском аббатстве.

300

В 1917 г. Реверди издавал маленький журнал «Нор-Сюд» (так называлась линия метро, связывавшая два художественных полюса Парижа, Монпарнас и Монмартр), публиковавший произведения двух новых течений дада и сюрреализм. Мизиа не только помогала деньгами новому журналу, но и уговорила своих друзей подписаться на него. Она также посылала ежемесячно чек Реверди, который позволял ему подолгу жить в аббатстве. В благодарность Реверди преподнес ей переплетенный томик своих стихотворений.

Шанель, которая познакомилась с Реверди в 1921 г. (их роман продолжался с перерывами несколько лет, но дружеские отношения сохранились до конца жизни поэта), нашла другой способ помогать ему: в тайне от Реверди она давала деньги издателям, чтобы они покупали его рукописи и выплачивали поэту ренту.

301

Альфонс XIII (1886–1941).

302

Розенберг Поль — владелец картинной галереи в Париже, друг и агент Пикассо, организатор его выставок в конце 1910-х–1930-е гг. В 1938 г. переехал в Америку.

303

«Осенний Салон» 1944 г. был целиком посвящен работам Пикассо: выставлялось 75 полотен и пять скульптур.

304

Куртелин Жорж (1858–1929), французский драматург, автор комедий и фарсов.

305

На свадьбе Пикассо с его первой женой, танцовщицей дягилевской труппы Ольгой Хохловой в 1917 г. и крестной его первого сына Пауло, родившегося в 1921 г., Поль Моран, не раз наблюдавший за Пикассо в обществе Мизии, уверял, что он испытывал к ней явную слабость.

306

Пикассо вступил в КПФ в 1944 г.

307

«Юманите» — ежедневная газета коммунистической партии Франции.

308

Андре Жид посетил СССР в 1936 г.

309

«По возвращении из СССР», 1936 г., где написал всю правду о том, что происходит в Стране Советов.

310

Макс Жакоб погиб в концентрационном лагере Драней в 1944 г., куда был заключен фашистами как еврей, несмотря на то, что еще в 1915 г. перешел в католичество.

311

В 1935 г. Алекси Мдивани погиб в автомобильной катастрофе по дороге из Франции к Сертам в Испанию. Через год разбился насмерть, упав с лошади во время матча в поло во Флориде, ее второй брат, Сергей Мдивани.

312

Во время Второй мировой войны Серт был назначен послом нейтральной Испании в Ватикане.

313

Прадо — национальный музей в Мадриде. Установить, о чем идет речь, не удалось. Возможно, Серт помог вернуть картины музея из Швейцарии в Испанию через оккупированную Францию таким образом, что они не попали в руки немцев. Но это лишь предположение.

314

Савуар Альфред (Альфред Познански, 1883–1934) — французский драматург, слыл авангардистом театров на Бульварах. Его пьесы, как отмечала критика, отличавшиеся блеском, остроумием и тонкостью, шокировали благонравную публику цинизмом и аморальностью.

315

Роль Мизии играла известная актриса, писательница и критик, долгие годы президент литературной премии «Фемина» Мадам Симон (Полин Бенда). В нее были влюблены и пользовались ее расположением многие выдающиеся люди, в том числе Леон Блюм, Саша Гитри, итальянский писатель, поэт и драматург Габриэле Д’Аннунцио, французский поэт и публицист Шарль Пеги и… французская поэтесса Анна Ноай, член Королевской академии Бельгии, удостоенная Большой премии Французской академии и ордена Почетного легиона. Мадам Симон была последней любовью автора знаменитого «Большого Мольна» Алена-Фурнье, погибшего в битве под Верденом. В 1985 г., когда ей было почти сто лет, потерявшая зрение, но сохранившая память и светлую голову, в интервью журналу «Мадам Фигаро», вспоминая о роли, которую играла в «Марии», она заметила, что «Мизиа в постели была нулем».

Гораздо более деликатно, чем Савуар, завуалированно (хотя для посвященных очевидно) и лестно для Мизии использует этот сюжет «брака втроем» Жан Кокто в «Священных чудовищах».

Но оба драматурга показали Мизию как женщину, наделенную даром страстно любить и отдать тем, кого любит, все и вся. В пьесе Савуара (кстати, первоначальное ее название — «Дарительница») Мария произносит фразу, которую Мизиа не раз повторяет в своих мемуарах; «Я все отдала мужу, даже женщину, которую он любит».

316

Первое представление оратории Клоделя-Онеггера «Жанна д’Арк на костре» состоялось в 1938 г. в Базеле. В Париже — в Национальном народном театре (Theatre National Populaire, TNP) в июне 1942 г.

317

Ристельхюбер Було — Мизиа сделала его основным наследником, а Було в свою очередь завещал все состояние художнику Полю Ульдасу, который стал таким образом литературным наследником Мизии. Сам Ульдас никогда не встречался с ней, но сохранил большую коробку с фотографиями Мизии и ее друзей, письмами Жида, Пруста, Стравинского, Кокто, Колетт, Вюйара, Боннара и др., адресованными Мизии и Серту и главой о Шанель из мемуаров Мизии. Все это он отдал Голду и Фицдейлу, когда они во второй половине 70-х гг. собирали материал для своей книги о Мизии Серт.

318

Дорзиа Габриэлль (1886–1979) — французская актриса театра и кино, которую называли «Петронием элегантности».

319

Мейер Дениз — жена Рене Мейера (1895–1972), французского политического деятеля, премьер-министра в 1953 г.

320

В указатель помимо имен собственных внесены косвенные упоминания родных и близких Мизии, например отец, бабушка, дедушка и т. д. Из комментариев — только те имена, которые имеют отношение к событиям из жизни М. Серт или к фактам и явлениям, о которых она рассказывает.

Content

Мизиа Серт
Пожирательница гениев

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Послесловие

Указатель имен

Примечания