Ольга Чигиринская, О. Дорошенко

Христианство

ХРИСТИАНСТВО В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

В настоящий момент почти треть населения Земли хотя бы номинально принадлежат к той или иной христианской конфессии. В Европе, долгое время бывшей колыбелью христианства, сейчас насчитывается свыше 300 млн христиан, в Латинской Америке – свыше 350 млн, в Северной Америке – порядка 250 млн, в Азии – около 300 млн, в Африке – примерно 400 млн, в Австралии – 14 млн.

Большинство из них (около 1 млрд) принадлежит к католической церкви, в том числе 17 млн католиков разных восточных обрядов; протестантов и верующих постпротестантских деноминаций насчитывается около 400 млн., около 200 млн. принадлежат к автокефальным православным церквам, и 70–80 млн – к так называемым «дохалкидонским» церквам (см. раздел «История»).

Всех этих людей объединяет более или менее глубокая вера в Бога Творца и Божия Сына Иисуса Христа (подробнее см. раздел «Догматика»), пройденный ими обряд крещения (см. раздел «Таинства») и намерение следовать определенным нравственным требованиям, которое опять же может воплощаться в их жизни сравнительно полно (см. раздел «Нравственное богословие»).

Христианство наряду с исламом и иудаизмом относится к так называемым авраамитским религиям, то есть религиям, зародившимся вследствие откровения, данного единым Богом вождю одного из семитских племен Аврааму. В основе христианского Предания лежит Предание иудейское, предыстория христианства неотделима от истории иудаизма.

В книге такого небольшого объема очень трудно рассказать даже об основных вехах в истории христианства, но авторы надеются, что книга станет путеводителем к другим книгам, более подробным и содержательным.

ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА

Рассказывать об истории одной из мировых религий ничуть не легче, чем рассказывать об истории мира. Начавшись в одной из крохотных провинций карликового царства, входящего в состав великой Римской империи, оно за триста лет покорило Рим, за тысячу – Европу, а в течение следующей тысячи лет распространилось на все пять континентов.

Однако то, что составляет смысл и суть христианского учения, заключается в жизни и смерти Человека, чье имя учение носит. Рассказывает книга и об истории ранней церкви, тех годах и веках, когда принимались особенно важные, основополагающие богословские решения. Но с каждым новым разделом повествование вынужденно становится все менее подробным, потому что приходится говорить о событиях все более масштабных. Например, если арианский раскол затронул только Средиземноморье (которое в глазах его жителей было, конечно, центром мира), то события Реформации выходят за пределы европейского континента, а экуменическое движение и вовсе охватывает весь мир.

Но все же средоточием христианства остается Иисус, а его колыбелью – маленькая страна, которую сегодня называют Израилем.

Многие отрицают историческое существование Иисуса на том основании, что о нем нет письменных свидетельств помимо Евангелий, написанных приверженцами христианского учения, а значит, людьми предвзятыми. Однако нужно заметить, что о многих исторических деятелях, чье существование не подвергается сомнению, письменных свидетельств еще меньше, а если отбросить свидетельства, оставленные последователями (как людьми предвзятыми), то придется отказать в существовании и Будде, и Конфуцию, и Сократу, и князю Владимиру.

Евангелие – исторический источник, повествующий о событиях, происходивших в совершенно конкретных местах, и нередко эти места можно локализовать «с точностью до миллиметра». Археологические раскопки в Иерусалиме открыли и купальню, где Иисус совершил исцеление в субботу, и каменный подиум, Литостратон, с которого Пилат объявлял приговор, и могилу первосвященника Каиафы, и памятную доску в Кесарии, оставленную Пилатом – хотя скептики сомневались в существовании и первосвященника, и префекта Иудеи (которого с легкой руки М. А. Булгакова мы привыкли называть прокуратором). Поэтому в нашем повествовании мы будем отталкиваться от того, что Иисус – реальное историческое лицо.

Жизнь и учение Иисуса из Назарета

Ближе к середине I века нашей эры в городе Антиохии, тогдашнем административном центре Сирии, появились люди, называвшие себя «христианами» (от греч . «христос», что означает «помазанник»). То, что название появилось ближе к середине века, не означает, что до того христиан не было – это значит, что до того они не нуждались в самоназвании, отделявшем их от остальных иудеев, верящих в единого Бога. Первые христиане были иудеями, как и тот, кого христиане считали своим Спасителем – Иисус (Иешуа) из Назарета. Именно его последователи называли Христом, переводя с еврейского на греческий слово «машиах» – «помазанник». Многие евреи верили в машиаха и в его грядущий приход. Но именно христиане исповедовали веру в то, что он уже пришел и что он и есть Иисус из Назарета.

Со временем к евреям, верившим в мессианство Иисуса, присоединились и язычники. Поэтому община должна была называться как-то по-другому, чтобы отличаться от общины иудеев. Среди верующих в Иисуса язычников был грек по имени Лука, врач, спутник еврея Шауля, носившего римское имя Павел. Именно в сочинении Луки «Деяния Апостолов» впервые встречается слово «христиане».

Кем же был Иисус из Назарета, чему он учил и почему одни евреи приняли его учение, а другие – нет? Для того чтобы это понять, нужно на два столетия углубиться в историю древнего Израиля.

Израиль был тогда понятием не географическим. Израилем называли себя евреи, исповедующие единого Бога, где бы они ни жили. А жили они в то время практически на всей территории Малой Азии, Персии и Египта. Некогда вавилонский царь Навуходоносор увел в плен сотни тысяч евреев. Потом его держава была захвачена еще более могущественной Персией. Часть евреев при этом вернулась в земли своих отцов и восстановила разрушенный Навуходоносором Храм Соломона. Другие так и остались на чужбине, но придерживались отцовских обычаев и религии.

После того как Александр Македонский завоевал Персию, населенные евреями Палестина, Иудея и Самария стали частью его империи. Но Александр прожил недолго, его соратники разделили империю между собой. Еврейские царства отошли к Сирии, которую получил во владение Селевк.

Антиох IV, один из потомков Селевка, вел линию на эллинизацию местного населения. Стремление навязать евреям греческий образ жизни привело к сопротивлению со стороны евреев и в конечном счете к восстанию Маккавеев. Восстание победило, и почти 120 лет Иудеей правила династия Хасмонеев, происходивших от священника Маттафии, чьи сыновья возглавляли восстание.

Несмотря на то, что восстание Маккавеев происходило под религиозными националистическими лозунгами, их потомки все-таки поддавались культурному влиянию эллинизма как в лучших, так и в худших его проявлениях. Правители Аристобул и Александр Яннай распинали своих политических и религиозных оппонентов, в частности – приверженцев фарисейского движения, отстаивавших чистоту веры отцов. В конце концов Хасмонеи погрязли в гражданской войне, не поделив власть, и один из них пригласил в страну римлян. В 63 году до н. э. в Иерусалим вступили войска Помпея. Последний из хасмонейских царей погиб от руки Ирода, который и стал царем, вассально зависимым от Рима.

Утомленные неправедным правлением, гражданскими войнами и иностранной оккупацией, евреи все надежды возлагали на старинные пророчества. В этих пророчествах говорилось о Праведнике, Учителе, Помазаннике Божием, который придет однажды, прогонит оккупантов и коллаборационистов и сделается истинным царем Израиля. Он будет ведом Богом, в нем будут сочетаться свойства царя и пророка. Он восстановит древние, праведные обычаи и истребит в Израиле всякий след язычества и языческого господства. Пророчества содержали ряд примет, по которым помазанника (машиаха, в эллинизированной передаче – мессию) можно будет узнать: он непременно должен происходить из рода Давида, самого любимого из царей, из «колена Иудина», то есть от Иуды (Иехуды), одного из двенадцати внуков Авраама. Его жизнь должна быть связана с Вифлеемом (Бетлехемом), «родовым» городом Давида.

Наиболее сильные ожидания с приходом мессии связывали члены движения «пурушим», что означает «щепетильные», «отделенные», «обособленные». Русскоязычному читателю больше знакомо их эллинизированное название – фарисеи. Эти горячо верующие люди посвящали много времени изучению и толкованию Писания и требовали, чтобы повседневная жизнь иудеев соответствовала религиозным идеалам в том виде, как эти идеалы понимали сами фарисеи. Они стремились распространить веру в единого Бога как можно шире, и именно их движение послужило к созданию многочисленных прозелитских общин. Фарисеи ждали прихода Помазанника и призывали приближать его исполнением заповедей Божиих.

Саддукеи были партией храмовых священников, которых поддерживали богатые землевладельцы и горожане. В Израиле священником мог быть человек, происходящий только из колена Левия (еще одного из 12 сыновей Иакова), причем в его роду не должно было быть женщин-иноплеменниц. Неудивительно, что храмовое священство за века такого «отбора» превратилось в своеобразную аристократию. Центром жизни и источником богатства этой аристократии был Иерусалимский храм и храмовые жертвоприношения. Однако саддукейское понимание роли Бога в жизни Израиля было не таким, как у фарисеев: Бог Авраама, Иакова и Исаака принадлежит только Израилю, ему нужно поклоняться только в Иерусалимском храме, поэтому Храм нужно всячески защищать и беречь, пресекать возможные гражданские смуты, дружить с Иродом и римскими властями, но при этом стараться блюсти ритуальную чистоту Такая позиция делала саддукеев и фарисеев противниками: саддукеи обвиняли фарисеев в придумывании новых правил, которых не было в Торе, «ересей» вроде веры в воскресение мертвых и в машиаха и в поддержке радикальной партии зелотов. Фарисеи, в свою очередь, обвиняли саддукеев в корыстолюбии и коррупции. И те, и другие обвинения были во многом справедливы.

Зелоты в свое время откололись от фарисеев, считая, что те недостаточно преданы делу национального освобождения. Это были люди, мечтавшие о возрождении правления Маккавеев, о независимом Израиле под водительством Бога. Наиболее радикальные из них практиковали прямой террор, убивая сборщиков налогов, римских чиновников и священников, подозреваемых в предательстве. Этих террористов называли по излюбленному орудию убийства сикариями (от лат. «сика», кинжал).

Наконец, была малочисленная, но духовно влиятельная община ессеев. Эти люди жили отдельно от всех, на берегах Мертвого моря, хранили свое учение в тайне, но охотно принимали к себе всех желающих, если те выдерживали трехгодичное испытание. Как и фарисеи, они ждали машиаха, но не политического, а духовного лидера, которого они называли Учителем справедливости. По их вере, машиах должен был заключить с людьми Новый Завет, более высокий и чистый, чем тот, который заключил с Богом от имени евреев Моисей.

По всей видимости, именно из среды ессеев вышел пророк, ставший в Израиле настолько популярным, что к нему на проповедь у переправы через Иордан ходили многочисленные толпы. Звали этого пророка Иоанном, и происходил он из рода священника Захарии. Ессеи практиковали омовение в проточной воде во отпущение грехов как знак покаяния – и Иоанн омывал людей, приходящих к нему на берег реки Иордан, за что и был прозван Хаматвилом, Омывателем (греческий перевод этого прозвища вошел в наш язык как Креститель, хотя это и не совсем верно). Многие верили, что он и есть обещанный машиах, но сам Иоанн отрицал это, говоря: «Я крещу в воде; но стоит среди вас Тот, Кого вы не знаете. Он следует за мной, но станет впереди меня. Я недостоин развязать ремень Его сандалий» (Ин 1:26–27).

На следующий день после того, как это было сказано, к Иоанну подошел молодой человек, его дальний родственник (их матери были двоюродными сестрами) Иешуа (Иисус) из Назарета (Нецрет). Когда он подходил, Иоанн сказал своим ученикам: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира. Это о Нем я сказал: «за мною идет Муж, Который стал впереди меня, потому что Он был прежде меня». Я не знал Его; но для того пришел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю» (Ин 1:29–31). Когда же этот молодой человек подошел и они обменялись приветствиями, Иоанн сказал: «Как это я буду омывать Тебя, если я недостоин? Это ты должен омыть меня». – «Омывай, потому что так надлежит нам исполнить всякую правду», – сказал Иисус, и Иоанн омыл его.

Согласно Евангелиям, на Иисуса в этот момент опустился белый голубь, а голос с неба произнес: «Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение!» (Мк 1:12).

Двое учеников Иоанна Крестителя, Андрей и, по всей видимости, Иоанн, сын рыбака Зеведея, увидев это и услышав свидетельство Крестителя, отправились за Иисусом. Согласно Евангелию от Иоанна, Иисус привел их в дом, где остановился, и провел с ними день в беседах. На следующее утро Андрей позвал своего брата Шимона, и Иисус, познакомившись с ним, переменил ему имя на Кифа – «камень» ( греч . Петр). Иоанн тоже привел своего брата, Иакова, а по дороге в Галилею к ним присоединились Филипп и Нафанаил.

Возможно, Андрей и Иоанн Зеведеев тоже раньше принадлежали к общине ессеев, и покинули ее вслед за Иоанном Крестителем. В основе их возможных разногласий с общиной явно лежали взгляды Крестителя. Ессеи не ходили проповедовать, они берегли свое учение только для тех, кто приходил к ним сам. Иоанн же утверждал, что получил откровение от Бога о скором приходе машиаха и должен «приготовить Ему путь».

Многие исследователи считают, что и сам Иисус принадлежал какое-то время к ессейской общине. На это указывает и то, что он прошел обряд омовения у Иоанна, и то, что преломление хлеба, завершавшее пиршество Тайной вечери, описано как соответствующий обряд ессеев. Сорокадневный пост, которому подверг себя Иисус, уйдя после крещения в пустыню, тоже вписывается в гипотезу о ессейском влиянии. Наконец, в Евангелии от Луки сказано, что Иисус читал в назаретской синагоге пророчество Исайи – одно из наиболее почитаемых ессеями.

Однако невозможно отрицать того, что образ жизни Иоанна и Иисуса категорически отличался от замкнутого образа жизни ессеев. Оба они стали бродячими проповедниками, а центральной темой их проповеди был скорый приход мессии и Царствия Божия.

Благодаря евангельскому свидетельству (как раз в это время происходила перепись населения), можно довольно точно установить год рождения Иисуса: 6-й или 7 год до н. э., незадолго до смерти Ирода Великого. Это выглядит довольно странно: Иисус Христос родился в 6 году до Рождества Христова. Что ж, хронология грешила неточностями, потому что единой системы летоисчисления не было.

Евангелисты указывают, что для переписи каждый должен был прибыть в то место, откуда он родом. Поэтому Иосиф и Мария, родители Иисуса, отправились в Вифлеем. Факт рождения Иисуса в Вифлееме впоследствии связывали с мессианскими пророчествами: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных. Посему Он оставит их до времени, доколе не родит имеющая родить; тогда возвратятся к сынам Израиля и оставшиеся братья их» (Мих 5:2,3).

Хотя Иисус родился в Вифлееме, жил он в Назарете, который находился в Галилее, а не в Иудее. Население Галилеи было смешанным, очень эллинизированным, что видно уже по именам апостолов Андрея и Филиппа. Южане, особенно из окрестностей Иерусалима, относились к галилеянам с презрением, была даже поговорка: «Из Назарета может ли быть что доброе?» Однако сравнительная веротерпимость галилеян не простиралась настолько далеко, чтобы принять мессианские притязания Иисуса: когда в назаретской синагоге он сказал, что пророчество Исайи написано о нем, местные жители хотели побить его камнями.

Поэтому Иисус много времени проводил в Капернауме, небольшом городе на Геннисаретском озере, так что евангелист Матфей даже называет Капернаум «Его» городом. Именно в окрестностях Капернаума была прочитана знаменитая Нагорная проповедь.

Капернаум был, как сказали бы сейчас, курортным городом – состоятельные люди покупали там дома, чтобы пережидать на прохладном озере жаркое лето, туда привозили больных. Там Иисус прославился как целитель, и, возвращаясь из Капернаума в свои города, люди рассказывали о новом пророке и чудотворце.

Как многие верующие иудеи, Иисус на Пасху посещал Иерусалим. Там у него возник конфликт с храмовыми священниками. Впервые это произошло, когда Иисус взял пастуший кнут и выгнал из храма менял, которые обменивали «нечистые» деньги языческой империи на «чистое» храмовое золото, которое можно было жертвовать (и, понятно, наживались на этом). Это деяние привлекло к нему много внимания и даже вызвало симпатии фарисеев. Один из ученых фарисеев по имени Никодим призвал Иисуса к себе для беседы. Иисус показал себя большим знатоком Писания, и поначалу фарисеи приняли его за своего. Действительно, кое-какие высказывания Иисуса похожи на учение авторитетного фарисейского наставника Гиллеля. Как и фарисеи, Иисус хорошо знал Писание и мог его толковать. Но с другой стороны, Иисус весьма горячо обличал высокомерие и мелочное буквоедство этих людей, влюбленных в Закон и ради него попирающих человечность. Воспитанный в семье плотника, с юности занимаясь тяжелым трудом, Иисус знал, что человеку, работающему от зари до зари, совершенно невозможно не то что выполнить, а даже запомнить свыше шестисот предписаний и запретов, которые фарисеи отыскали в Законе. «Вы связываете неподъемные грузы и взваливаете на спины простых людей, – говорил он фарисеям, – а сами и пальцем не хотите их шевельнуть».

Через год, во время следующей Пасхи, произошло окончательное размежевание между Иисусом и фарисеями: Иисус исцелил больного в купальне Бет-хасда (в синодальном переводе Вифезда). Это было в субботу, и фарисеи возмутились – ведь это нарушение закона Божьего. Когда же их возмущение передали Иисусу, он дал фарисеям ответ еще более дерзкий, чем возмутившее их исцеление: «Отец Мой, Господь, работает в субботу – и Я работаю». Так Иисус еще раз засвидетельствовал перед фарисеями то, что возмутило жителей его родного Назарета: что он Сын Божий и посланный евреям мессия.

Такого фарисеи, конечно, не могли вынести. Их враждебность по отношению к Иисусу превысила даже враждебность саддукеев, которым было достаточно, чтобы Он держался подальше от Храма.

Иоанна Крестителя тем временем схватили по приказу Ирода Антипы и заточили в крепости Махерон. Царь опасался причинять вред Иоанну и, по всей видимости, симпатизировал пророку, но в конце концов казнил его, подчиняясь настояниям любовницы. После этого многие ученики Иоанна примкнули к Иисусу.

На третий год своего общественного служения Иисус не ходил в Иерусалим и вообще в Иудею, но много путешествовал по восточному берегу реки Иордан и по северным областям, заходя в полуязыческую Самарию и языческую Сирию. В Иудею он послал двенадцать учеников, отобранных по числу колен Израилевых: Шимона-Петра и брата его Андрея, Иоанна и Иакова, сыновей Зеведея, Филиппа, бывшего сборщика податей Маттафию (Матфея), Фому, Иакова Алфеева, Бар-Толомая (Варфоломея), Фаддея, Шимона Зелота и Иуду Искариота. Ирод, услышав о новом пророке, начал опасаться, что этот человек поднимет против него народ, и без того возмущенный убийством Иоанна. Видимо, по этой причине Иисус из Капернаума перенес свою «штаб-квартиру» на другой берег Геннисаретского озера, в Вифсаиду Юлия, на территорию, не подвластную Ироду.

Впрочем, и там он уже не мог укрыться ни от восторженных поклонников, ни от соглядатаев Ирода и Храма. Да он, скорее всего, и не хотел скрываться. Именно там, в Вифсаиде, он впервые открыл ученикам свою дальнейшую судьбу: его предадут на муки, казнят, а на третий день он воскреснет.

Он снова отправил учеников на проповедь – теперь их было уже семьдесят. Сам он в третий раз посетил Иерусалим на праздник Суккот (Праздник шалашей, в синодальном переводе – Кущей). Фарисеи пытались настроить против него народ, создавая провокационные ситуации: например, когда он учил в Храме, к нему привели блудницу и спросили: нужно ли побить ее камнями или отпустить? Если бы Иисус сказал «отпустить», его бы обвинили в нарушении закона Моисея, если бы сказал «побить камнями», на него указали бы римлянам как на инициатора расправы без суда. Иисус сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». Этот и другие остроумные ответы только укрепляли авторитет Иисуса в народе.

Тем не менее оставаться в окрестностях Иерусалима было опасно. Иисус снова ушел на восточный берег Иордана и проповедовал там до следующей Пасхи.

Окончательно и бесповоротно судьба Иисуса решилась, когда он воскресил Элеазара (в синодальном переводе – Лазаря), брата Марии и Марфы, двух женщин из иерусалимского пригорода Вифания. Иисус и раньше воскрешал людей, но это было далеко от Иерусалима, на севере, в Галилее, так что все можно было списать на дикие слухи. На этот же раз чудо произошло буквально под носом у Храма.

Первосвященник Каиафа, услышав об этом, понял, что перед лицом опасности, исходящей от нового пророка, нужно объединиться на время со старыми неприятелями, фарисеями, и вместе найти способ покончить с Иисусом, пока его окончательно не принял как мессию народ. Будучи саддукеем, Каиафа не верил в приход мессии, но как политик понимал, что десятки тысяч иудеев ждут только знака, чтобы восстать против Рима, и что восстание это римляне подавят жестоко и кроваво. «Пусть лучше один человек умрет за народ, нежели погибнем мы все», – рассудил Каиафа.

Арестовать Иисуса в открытую было невозможно, его постоянно окружали толпы приверженцев, могли возникнуть беспорядки. Следовало дождаться момента, когда он окажется один или хотя бы среди небольшого числа последователей.

Для того чтобы следить за перемещениями Иисуса, нужен был человек в среде апостолов. И такой человек нашелся – Иуда Искариот. Он входил в ближайшее окружение Иисуса, ему даже доверяли хранить денежный ящик. Первосвященники не были уверены, что храмовая стража хорошо знает Иисуса в лицо, или же боялись, что один из учеников, похожий на Иисуса, отдаст себя в их руки вместо Учителя, поэтому Иуде поручили не только сообщить, что настал подходящий момент для ареста, но и подтвердить личность Иисуса условным знаком – поцелуем.

В последнюю перед Пасхой субботу 30-го года н. э. Иисус вступил в Иерусалим, сопровождаемый восторженной толпой. Он ехал на молодом осле, которого втайне приготовил ему один из приверженцев, люди махали ему пальмовыми ветвями и постилали перед ним на дороге свои плащи. Многие еще помнили воскрешение Лазаря и всю ночь просидели в Вифании возле дома Лазаря, где Иисус остановился на ночлег. Весь день ни фарисеи, ни стража не могли подступиться к нему. Вечером эллины – живущие в Иерусалиме греки-прозелиты – попросили своего знакомого, апостола Филиппа, провести их к Учителю – так многочисленны были люди, собравшиеся его послушать, что греки не могли протиснуться сами. Греки ожидали философских откровений, но услышали довольно мрачное пророчество о том, что Сын Человеческий должен умереть, чтобы дать плод, как зерно, брошенное в землю.

Иисус снова учил в Иерусалимском храме. Фарисеи, состоявшие в сговоре с храмовыми священниками, задавали ему провокационные вопросы, снова и снова пытаясь представить его нарушителем Закона Моисеева либо бунтовщиком против властей. И то и другое дало бы повод для тайного ареста. Иисуса спросили: нужно ли платить подати римскому кесарю? Если бы он сказал, что нужно – его назвали бы коллаборационистом и предателем народа, если бы сказал, что не нужно – донесли бы римлянам как на бунтовщика. В ответ на этот вопрос Иисус взял динарий и спросил: «Кто на нем изображен?» – «Кесарь», – ответили присутствующие. «Вот и отдайте кесарю – кесарево, а Богу – Божье». Как и три года назад, Иисус изгнал менял из Храма, и фарисеи, которые тогда хвалили его за это, не могли и в этот раз высказать недовольства.

Наконец наступил праздник. Иисус и двенадцать учеников вкушали Пасху в доме еще одного своего тайного приверженца. Восторженных толп вокруг не было, все евреи по обычаю находились в своих домах с семьями и участвовали в пасхальной трапезе. Никто, кроме двенадцати, не знал, в каком из иерусалимских домов нашел приют Учитель. Иуда понял, что настал его час, и после того, как Иисус подал ученикам хлеб и вино, ушел якобы для того, чтобы купить еще чего-то к празднику или раздать милостыню.

После трапезы Иисус отправился с учениками на Елеонскую гору в Гефсиманский сад. Они уже бывали там, Иисус учил там, когда вышел из Храма и произнес пророчество о разрушении святыни. Апостолы беззаботно расположились на отдых, а Иисус отошел в глубь сада и начал молиться. Петр и сыновья Зеведея, которые были ближе к нему, слышали часть этой молитвы.

Мрачное предсказание Иисуса о собственной смерти начало сбываться, когда в сад ворвались стражники. Иисус вышел к ним вместе с тремя учениками, и Иуда, выполняя уговор, поцеловал его как бы в знак приветствия.

Иисуса связали и повели на двор первосвященника. Там ему устроили допрос и срочно созвали заседание синедриона, верховного храмового суда. Закон запрещал созывать синедрион ночью, но Каиафа и его тесть Ханан торопились закончить дело до субботы – ведь в пасхальную субботу нельзя ни казнить, ни хоронить, а на казнь еще и требовалось получить разрешение от римского наместника Понтия Пилата, так что нужно было успеть все сделать в пятницу и привести приговор над Иисусом в исполнение одновременно с казнью трех разбойников, которую как раз назначили на этот день.

Одного за другим вызывали свидетелей, но всего, что те говорили, было недостаточно для смертного приговора. В конце концов первосвященник вытащил главный козырь. «Ты ли машиах? – спросил он. – Ты ли Сын Божий?» Иисус ответил: «Я, и скоро вы увидите Меня по правую руку от Бога, сидящим на облаках небесных».

Этого было достаточно. Каиафа разодрал на себе одежды в знак того, что богохульство произнесено, и Иисуса повели в гарнизонную крепость, чтобы Понтий Пилат утвердил приговор.

Тем временем Петр и Иоанн проникли во двор первосвященника. Это было нетрудно, потому что двор кишел людьми – как слугами первосвященника, так и просто любопытными. Трое из этих любопытных недавно слушали проповеди Иисуса и узнали Петра, ходившего за своим Учителем. «Смотрите, вот один из них, из тех галилеян, что смущают народ!» Петр в ужасе начал отрекаться: «Нет, нет, я никогда не знал его!»

Согласно евангельскому преданию, как раз после третьего отречения Пера прокричал петух, и Петр вспомнил, как накануне он клялся умереть за своего Учителя, а Иисус сказал на это: «Прежде, чем пропоет петух, ты трижды отречешься от Меня». Раздавленный стыдом, Петр бежал со двора первосвященника.

Иоанн остался наблюдать. Он был знакомым Каиафы и, видимо, надеялся на его заступничество. Он и стал свидетелем сцены запоздалого раскаяния Иуды. Видимо, Иуда никак не ожидал для своего Учителя смертного приговора, он думал, что дело ограничится арестом и заточением на некоторое время, возможно – бичеванием по иудейскому закону, но не казнью. Иуда бросил первосвященникам деньги, полученные за Иисуса, убежал из Храма и покончил с собой.

Обычно римский префект жил в приморском городе Кесария, построенном Иродом Великим. Это был небольшой, очень красивый город-порт, населенный в основном сирийскими греками и римскими военными. Многолюдный душный Иерусалим, на Пасху переполненный паломниками, по сравнению с Кесарией был сущим адом. Но префект был обязан присутствовать там во время праздников – именно в такие дни обстановка делалась особенно накаленной.

Когда Иисуса привели в римский гарнизон, Понтий Пилат, префект Иудеи, поначалу просто не мог понять, в чем тут дело. С точки зрения римского закона в словах и действиях Иисуса не было состава преступления. Называние себя сыном еврейского Бога не подпадало под римские законы о богохульстве, потому что еврейские священники сами отказались включить своего Бога в римский пантеон. Называние себя царем иудейским могло еще сойти за подстрекательство к мятежу, но Иисус не называл себя царем, а тонкости понятия «машиах» священники не могли или не посчитали нужным разъяснить. «Ты – иудейский царь?» – спрашивал Пилат. «Ты сам так говоришь», – отвечал Иисус. Свидетели явно были ангажированы. Пилат понимал, что дело шито белыми нитками и что так просто от него не отстанут. Будучи военным, он вряд ли хорошо разбирался в религиозных и философских вопросах. Зато он прекрасно разбирался в текущей политической обстановке. Если дошло до того, что храмовые священники объединились со своими старыми противниками фарисеями, значит, этого человека они боятся всерьез. Пилат наверняка слышал об Иисусе и его чудесах, его жена интересовалась этим человеком. Префект знал, что Иисус популярен. Он знал также, что Иудея – слишком взрывоопасное место, где мятеж может вспыхнуть из-за любой чепухи. Если он помилует Иисуса, те же люди, которые обвиняли этого бродячего проповедника в мятеже, могут спровоцировать мятеж сами. Виноват будет в любом случае он, Пилат. В общем, у префекта Иудеи были все основания рассматривать это дело как провокацию Храма, направленную против него лично.

И тут он нашел удачное решение. Ведь этот проповедник галилеянин? Значит, если он называет себя иудейским царем, он оспаривает власть своего господина, Ирода Антипы. Так пусть Ирод и решает, что делать с неугомонным пророком, правитель как раз сейчас в Иерусалиме.

Ирод Антипа, человек слабый, развратный и скорее равнодушный, чем жестокий, принял Иисуса с любопытством. Так, значит, вот этот пророк, которого он считал воскресшим Иоанном? Этот жалкий, измученный бессонницей, избитый человек в разорванной одежде так долго был причиной его беспокойства? Ирод задавал Иисусу вопросы, просил совершить какое-нибудь чудо, но Иисус молчал, не отвечая ни на одно из обвинений, которыми его продолжали осыпать. Наконец Ирод понял, что его страхи были напрасны: этот человек никакой не пророк и не чудотворец. Чтобы посмеяться над Иисусом, Ирод велел надеть на него поношенные царские ризы и отправить обратно к Пилату. Он больше не боялся, но и принимать на себя ответственность не хотел.

Пилату было лестно, что Ирод признал его власть над собой и первенство его юрисдикции. Придя в хорошее настроение, он сказал обвинителям: «Я не нашел в действиях этого человека никакого преступления, и Ирод тоже. Я его отпущу». – «Этот человек богохульник, и по нашим законам повинен смерти!» – возражали священники. «Мы приговорили его, ты обязан утвердить приговор!» Тем временем их доверенные люди возбуждали толпу против Иисуса. «Он не настоящий мессия! Он обманывал вас! Разве настоящий мессия позволил бы себя схватить, связать, избить? Над этим Иисусом во дворе священника издевались кто как хотел, а он молчал, как баран, – разве подлинный царь позволил бы так с собой обращаться, разве Бог не заступился бы за своего посланника? Сикарий Варавва, ожидающий сейчас приговора в тюрьме – вот кто настоящий герой! Варавва боролся за нашу свободу! Варавва убивал римлян! Потребуем ради праздника отпустить Варавву на свободу!»

Толпа шумела и требовала приговора. Пилат понял, что бунт действительно может начаться в любой момент. Он устроил Иисусу еще один допрос. «Ты царь иудейский?» – спрашивал он. «Ты сам так решил, или тебе это сказали другие?» – переспросил Иисус. «Я же не иудей, я в ваших делах не понимаю, – сказал Пилат. – Но твои соплеменники и священники твоего Бога отдали тебя мне. Объясни мне, за что? Какое преступление ты совершил?» – «Если я и царь, то не в этом мире, – сказал Иисус. – Ведь, будь я царем в этом мире, у меня было бы войско, и оно сражалось бы за меня сейчас. Но мое царство не здесь». – «Так все-таки, ты царь?» – «Ты сам говоришь, что я царь. Я родился и пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Каждый, кто жаждет истины, слушает мой голос». – «Что такое истина?» – хмыкнул Пилат и вышел к иудеям. «Этот человек по законам Рима ни в чем не виновен, – сказал он. – Но чтобы вы успокоились, я, так и быть, велю его наказать бичом».

Иудейское наказание кнутом предписывало наносить не больше тридцати девяти ударов, в три приема, по тринадцать за раз, и прекращать наказание, если человек начинает терять сознание. У римлян были другие нормы. Римское бичевание было настолько жестоким, что его запрещалось применять к гражданам Рима. Римский кнут представлял собой несколько полосок кожи, на которых были завязаны узлы. В эти узлы часто помещали металлические грузы или костяные острия, и при каждом ударе бич наносил кровавые раны. Пилат рассчитывал, что при виде такого тяжелого наказания толпа успокоится, но он ошибся. Народ еще крепче уверился в том, что Иисус – фальшивый мессия, обманщик. «Распни его!» – требовали люди. «Как это я распну вашего царя?» – спросил Пилат. «У нас нет царя, кроме кесаря!» – лицемерно ответили священники. Пилат прибег к последнему козырю. «Сегодня праздник, и я должен отпустить одного из приговоренных. Кого мне отпустить?» – «Варавву!» – закричала толпа. «Хорошо, я умываю руки, – сказал Пилат. – Отныне кровь праведника только на вас».

Он утвердил приговор, и Иисуса вместе с двумя другими приговоренными распяли на холме неподалеку от Иерусалима. «Если ты мессия, то сойди с креста!» – издеваясь, кричала толпа.

Над головами казнимых римляне обычно прибивали таблички с разъяснением преступления, за которое те были казнены. На табличке Иисуса Пилат велел написать: «Иисус – Мессия, Царь Иудейский». «Он не царь, он только самозванец, который называл себя царем! Вели исправить надпись!» – потребовали священники, но Пилат, довольный, что хоть здесь может поставить на своем, ответил: «Что хотел, то и написал».

Мучения, которые перенес Иисус во время бичевания и по дороге на казнь, были так велики, что он умер первым. Смерть двух других приговоренных пришлось ускорить: нельзя было оставлять их до субботы непогребенными. Иисуса должны были бросить в общую могилу с двумя разбойниками, но богатый фарисей Иосиф, тайный приверженец Иисуса, выпросил у Пилата его тело и поместил в гробницу, которую он приготовил для себя. Это было временное захоронение, по прошествии субботы тело должны были перенести. Но когда суббота кончилась и женщины, бывшие с апостолами – мать Иакова и Иоанна Саломея, Мария, двоюродная тетка Иисуса, Мария и Марфа, сестры Лазаря – пошли к могиле, чтобы умастить тело ароматическими маслами, они увидели, что могила пуста, а камень отвален от нее.

Здесь нужно сделать необходимую оговорку. До сих пор мы перечисляли факты, которые более или менее укладываются в современную концепцию научного объяснения всего происходящего. Даже воскрешения мертвых, совершенные Иисусом, можно объяснить, например, тем, что эти люди впали в летаргию, из которой Иисус их вывел. Но воскресение самого Иисуса этим объяснить уже нельзя. Перед тем, как снять его с креста, солдаты удостоверились в его смерти – проткнули грудь копьем. Из раны, как свидетельствует евангелист, вытекли «кровь и вода» – то есть кровь в сердце Иисуса уже начала сворачиваться, расслаиваясь на кровь и плазму. Это неоспоримый признак смерти.

Есть множество гипотез о том, что Иисус мог все-таки выжить после казни, в могиле прийти в себя, как-то отвалить камень, несмотря на свое физическое состояние, и покинуть могилу, но христиане верят не в это. Христиане верят именно в то, что Иисус Христос умер и воскрес из мертвых. Какое богословское значение имеет смерть и воскресение Христа, будет сказано в соответствующем разделе. Сейчас главное – обозначить эту веху.

Согласно Евангелиям, воскресший Иисус явился своим ученикам. Среди них в тот момент не было Фомы, который, придя позже, сказал: «Если не увижу Его своими глазами не дотронусь до Его ран пальцами – не поверю». Иисус появился на следующий день, и сказал Фоме: «Дай руку, коснись Моих ребер – теперь ты веришь? А те, кто уверует, не видев Меня, – особенно блаженны».

Иисус сказал, что появится еще в Галилее. Радостные, ученики отправились на родину.

Как-то раз Петр и Иоанн Зеведеев ловили рыбу в Тивериадском озере рано утром, но им не везло. Кто-то с берега крикнул: «Дети, есть ли у вас рыба?» – «Нет!» – крикнули те в ответ. «Закиньте сеть справа от лодки, и поймаете!» – крикнул человек с берега. Они закинули сеть и еле смогли втащить ее в лодку, так много было рыбы. «Это Господь», – сказал Иоанн. Петр бросился в воду и поплыл к берегу. Действительно, их ждал там Иисус. Когда подплыла лодка с рыбой, они начали готовить обед и поели вместе. В это утро произошло событие, которое в Западной церкви трактуют как основополагающее: Иисус трижды спросил Петра «Любишь ли Меня?» И когда Петр трижды ответил: «Ты знаешь, Господи» – сказал: «Паси овец Моих». Таким образом было установлено старшинство Петра над апостолами.

На праздник Пятидесятницы апостолы снова собрались в Иерусалиме. С ними была Мария, мать Иисуса, и другие женщины, а также братья Иисуса (видимо, сыновья Иосифа от первого брака). Они собрались, потому что поняли – наступило время действовать самостоятельно, как в то время, когда Иисус посылал их на проповедь.

На Елеонской горе, неподалеку от Гефсиманского сада, Иисус явился им снова – и у них на глазах вознесся на небо, напоследок попросив их: «Будьте Мне свидетелями в Иудее, Самарии и даже до края земли».

Ранняя церковь

Двенадцать самых близких учеников Иисуса пользовались в общине Его последователей наибольшим авторитетом, но теперь их осталось только одиннадцать: Иуда, предавший Учителя, покончил с собой. На его место при помощи жребия избрали Матфея.

В день Пятидесятницы произошло странное явление: в доме с закрытыми окнами и дверями появился сильный ветер и огонь охватил людей. Огненные языки повисли у них над головами, и ученики Иисуса ощутили прилив радости. Они высыпали на улицу и начали прославлять Бога на разных языках, так что прозелиты из разных стран, пришедшие в Иерусалим на праздник, слышали каждый свою речь. Петр обратился к народу с пламенной проповедью, в которой утверждал, что пришло время спасения Израиля, что Иисус был мессией, что он был распят и воскрес из мертвых во исполнение воли Божьей об Израиле и что это было предсказано пророками. Прежнего труса, отрекавшегося от своего Учителя трижды, было невозможно узнать, так что многие говорили: «Он пьян». Но были и те, кто уверовал и начал спрашивать: «Что нам делать?» Петр ответил, что нужно креститься во имя Иисуса Христа и Святого Духа и покаяться.

Обряд крещения (омовения) стал главным для христиан Иерусалима, чья маленькая община росла изо дня в день. Конечно же, она сразу навлекла на себя гнев все тех же храмовых священников и фарисеев. Апостолов несколько раз арестовывали, но до серьезных репрессий дело не доходило – община составляла уже несколько тысяч человек, и священники опасались беспорядков.

Однако фарисеи оказались более решительными. Их мишенью стал служитель (диакон) Стефан, пылкий полемист из эллинизированных евреев. Его пламенная речь возбудила страсти настолько, что его схватили, выволокли за город и без суда убили, побив камнями.

После этого храмовым священникам ничего не оставалось, как только перейти к решительным действиям. Возглавил репрессии молодой фарисей по имени Шауль (Савл). Вокруг него сплотилось нечто вроде добровольной фарисейской милиции. Эти люди врывались в дома христиан, хватали мужчин и женщин и волокли их в храмовую темницу. Община рассеялась по другим городам – не только иудейским, но и самарянским, галилейским и сирийским.

Шауль задумал большой процесс и, как сказали бы теперь, «собирал материал». Ему нужны были доказательства, которые убедят римского легата в Дамаске (на Пилата, враждебного Храму, рассчитывать не приходилось), что существует разветвленная многочисленная секта, оспаривающая власть кесаря. Он выпросил у храмового начальства документы, позволяющие ему именем Храма арестовывать и вести в Иерусалим на суд тех евреев, которые исповедуют веру в Христа. С небольшим отрядом охраны Шауль верхом отправился в Дамаск, но по дороге его поразила внезапная слепота. Ничего не видя, Шауль услышал голос: «Шауль, зачем ты гонишь Меня?» – «Кто ты?» – в ужасе спросил Шауль. «Я Иисус». – «Что же мне делать теперь?» – «Иди в Дамаск и узнаешь», – был ответ.

Охрана Шауля видела только, что их вождь внезапно упал с коня и говорил с кем-то незримым и неслышимым. Слепого, беспомощного, его повели под руки в Дамаск. Там он нашел приют в доме фарисея Иехуды. Через некоторое время к нему явился христианин по имени Анания, который помолился, возложив на него руки – и Шауль прозрел.

Ревностный гонитель христиан обратился в христианство. Он пришел в синагогу и начал рассказывать о том, что с ним случилось и проповедовать веру в Иисуса Христа. Его вчерашние соратники не могли вынести такого «предательства» и замышляли его убить, подкараулив у городских ворот, но друзья спустили его в корзине со стены.

Надо ли говорить, что обращение Шауля, который после этого стал называть себя римским именем Пауль (Павел), – многие иудеи носили двойные имена – вызвало грандиозный скандал в Иерусалиме. Причем не только среди иудеев, но и среди христиан, которым было трудно привыкнуть к мысли, что вчерашний их гонитель теперь один из самых горячих проповедников Иисуса-мессии. Павлу пришлось вернуться в свой родной Таре, пока не улягутся страсти. Затем Павел и Варнава отправились в Антиохию, третий по значимости город империи после Рима и Александрии. Там их застигло известие о начавшемся в Иудее голоде, и они стали собирать деньги в помощь иерусалимским христианам. Вот тогда-то, собственно, и сложилось самоназвание «христиане». Антиохийская община говорила на греческом, а не на арамейском языке, и называла Иисуса не машиах, а по-гречески – Христос.

Павел, мировосприятие которого в значительной степени оставалось фарисейским, а значит – проповедническим, стремился обратить в христианство как можно большее количество людей не только из еврейской диаспоры в империи, но и язычников. Он был римским гражданином, что облегчало дело проповеди. С другой стороны, присутствие Павла в Иерусалиме могло нервировать друзей и родственников тех христиан, которые пострадали от него до обращения, так что апостолы охотно согласились отправить его проповедовать.

Павел совершил три больших путешествия по городам Эллады и Малой Азии. Из его писем, включенных в Новый Завет, можно узнать, что христианские общины к 50–60-м годам I века были в Риме, Коринфе, Эфесе, Фессалониках. Погиб Павел во время гонений, устроенных императором Нероном. Как римский гражданин, он был не распят, а обезглавлен.

Гонения сопровождали раннюю церковь на протяжении всей ее истории. Римские власти были веротерпимы, но считали поклонение богам делом государственным. После нескольких мятежей в Иудее они привыкли к мысли, что иудейский Бог требует не поклоняться никаким другим богам. Что же послужило причиной жестоких и массовых гонений христиан?

Первые гонения организовывали, как мы уже знаем, иудеи. Идея мессии, который пришел не как вождь и победитель, но как страдалец, понесший кару за грехи людей, для многих оказалась не просто чужда, но даже оскорбительна. История Павла показательна именно в том плане, что гонения происходили, как правило, со стороны ревностных иудеев и носили все-таки спорадический характер.

В языческом мире ситуация с гонениями менялась от века к веку. Первые гонения со стороны язычников также были почти случайны и возникали скорее по причинам бытовым: например, Павла в одном из апостольских путешествий избили палками за то, что он исцелил одержимую служанку, болезнь которой приносила ее хозяевам доход от ее «пророчеств». Император Нерон, инициатор первых массовых гонений, просто нуждался в ком-то, на кого можно было свалить поджог Рима, совершенный по его приказу. На ту же роль могли выбрать и иудеев, но им благоволила жена Нерона, Поппея Сабина. Христиане пострадали тогда главным образом потому, что были самым безответным из меньшинств. Но со временем их отличие от иудеев становилось явным – и причина гонений изменилась. Рим был терпим к разным культам, кроме совсем уж людоедских, признавая даже право иудеев молиться только своему Богу и никаким другим. Но совсем не поклоняться никаким богам было нельзя – такой человек навлекал божественный гнев на общину, к которой принадлежал. Поклонение Богу, который лишен всяких внешних атрибутов и совершенно трансцендентен, которого невозможно изобразить, не укладывалось в языческом сознании. Такого Бога все равно что нет, поэтому при императоре Домициане (81–96) христиан начали судить за «атеизм».

К тому времени в Иудее вспыхнуло и было жестоко подавлено восстание 66–71 годов, поднятое зелотами и сикариями. Римские войска подожгли Иерусалим и разрушили Храм. Это резко поменяло соотношение сил между иудейскими «партиями» – теперь, когда не стало Храма и храмового священства, ведущая роль досталась фарисеям. Именно они стали центром консолидации еврейских общин, рассеянных по всей Римской империи. Синагоги, которые во время Храма были «вспомогательными» святилищами, стали настоящим центром духовной и общественной жизни еврейского народа. Жертвоприношения прекратились, евреям осталось Писание и молитва. И постепенно множество мелочных предписаний, которые регулировали жизнь фарисеев, стали регулировать жизнь всего еврейского народа в рассеянии. Отпал вопрос «надо или не надо соблюдать их» – остался только вопрос «как их соблюсти». Учителя (равви) целыми днями обсуждали, например, можно ли в субботний день сломать ветку, чтобы обмахиваться в жару. И люди с радостью выполняли эти предписания, несмотря на их сложность и многочисленность – это играло на чувстве национальной гордости, не давало забыть, что они – евреи, единственный избранный Богом народ.

Отвержение христиан в такой духовной атмосфере стало безусловным – ведь христиане призывали как можно шире общаться с язычниками и делать «избранным народом, царским священством» как можно больше людей. Это претило еврейскому патриотическому чувству. Христианам больше не давали права голоса в синагогах, их изгоняли из иудейских общин, вычеркивали их имена из родословных, обратившихся в христианство объявляли «мешумадим» – «уничтоженными», не просто мертвыми, а как бы никогда и не бывшими.

Это выводило христиан из-под закона о «разрешенных религиях», который распространялся на иудеев. При Домициане это положение дел окончательно утвердилось, и «государево око» обратилось на молодую религию, которую прежде считали одной из иудейских сект. Домициан не любил и иудеев, считал их смутьянами, обложил их специальным налогом – раньше евреи империи платили особую подать на Храм, теперь эта подать взималась в пользу Юпитера Капитолийского. Так император унижал евреев, заставляя их оплачивать содержание языческого храма. Разыскивая злостных неплательщиков этого налога, римские чиновники неоднократно хватали и христиан, и когда выяснялось, что иудеи не считают их своими, вступали в силу законы империи: каждый заподозренный в принадлежности к запрещенным религиям должен был исполнить обряд поклонения (возлияние вина или масла, возжигание ладана) перед каким-либо языческим божеством и – непременно! – перед статуей обожествленного римского императора. Если человек отказывался, следовала казнь за «атеизм», как правило, скорая и зачастую жестокая.

В те времена казнь была массовым зрелищем, и ради многотысячных толп, посещавших цирки и собиравшихся на площадях, выдумывались самые разнообразные кровавые спектакли.

При императоре Траяне христиан преследовали как членов тайных обществ – этот император запретил все тайные общества, в том числе и религиозные. Сохранились отчеты Плиния Младшего императору о том, как расследовались доносы на христиан. Из этих отчетов известно, что обыватели того времени думали о христианах, в чем их обвиняли: говорилось, что на своих собраниях христиане устраивают немыслимые оргии, упиваясь вином и наслаждаясь групповым сексом, что они едят хлеб, в который замешана кровь заколотого младенца. Плиний нашел все эти доносы ложными, но счел христианство «вредным суеверием» и казнил тех христиан, кто не захотел от него отречься. По его отчетам, это возымело эффект: языческие храмы снова наполнились, спрос на жертвенное мясо вырос. Сам Плиний не понимал, как можно всерьез, не боясь ни пыток, ни смерти, быть преданным какой-либо вере, и называл христиан безумцами.

Первым императором, который запретил христианство специальным законом, был государь-философ Марк Аврелий (161–180). Император Септимий Север (193–211) не преследовал христиан за их вероисповедание, но приказал наказывать за прозелитизм – обращение язычников в христианскую веру. При этих просвещенных императорах наибольшего размаха гонения достигли в провинциях. Кроме того, ненависть плебса к христианам часто приводила к погромам и убийствам без всякого суда и следствия. Минуций Феликс в диалоге «Октавий» так формулирует устами одного персонажа отношение толпы к христианам: «Из самых низших подонков собрались там невежды и легковерные женщины, которые из-за подверженности чужому влиянию, свойственной их полу, и без того попадаются на любую удочку: они образуют общую банду заговорщиков, которая братается не только при празднествах с постом и недостойной человека пищей, но и в преступлениях, подозрительное, светобоязненное общество, немое на людях и болтливое по углам; они пренебрегают храмами, как будто они могильщики, плюют перед изображениями богов, высмеивают священные жертвоприношения; глядят свысока – можно ли вообще об этом упоминать? – с сожалением на наших жрецов; сами полуголые, они презирают должности и звания. О невообразимая глупость, о безграничная наглость! Они считают нынешние пытки ничем, потому что боятся неизвестных будущих, потому что боятся умереть после смерти, а сейчас умереть не боятся. Ложная надежда на воскрешение утешает их и лишает всякого страха». Как видим, христианам вменяли в вину даже не какие-то конкретные пороки, а то что в их среде даже выходец из низов общества, даже женщина (существо в античном мире презренное) обретает достоинство, позволяющее презирать должности и звания и с отвагой смотреть в лицо смерти.

Среди христиан зародился культ мучеников. Нужно заметить, что греческое слово, переведенное на русский как «мученик», на самом деле дословно означает «свидетель». В первое время «свидетелями» называли всех, кто проповедовал Христа язычникам, впоследствии – тех, кто был за это свидетельство убит. Поскольку из казни часто делали массовое зрелище, многие люди бывали потрясены мужеством христиан, в том числе людей, которым мужество было «не положено по штату»: женщин, детей и рабов. Акт мученичества сам по себе становился проповедью и способствовал обращению множества людей. Очень показательна в этом смысле история сорока мучеников Севастийских. На тот момент христианство эдиктом императора Константина уже было разрешено в империи, но соправитель Константина Ликиний решил не соблюдать им же подписанный эдикт. В Малой Азии, находившейся под его юрисдикцией, в войсках служило довольно много христиан. В Севастии – городе на территории нынешней Армении – получили приказ о том, что все воины обязаны принести жертвы языческим богам. Один из отрядов местного гарнизона полностью состоял из христиан, давно уже исповедовавших свою веру в открытую. Они, естественно, отказались подчиниться приказу. Тогда в холодный мартовский день весь отряд загнали в скованное льдом озеро. На берегу поставили баню, где отрекшийся мог бы отогреться. Один из воинов, не выдержав мучений, побежал в баню, но умер, едва туда вошел – сердце не выдержало резкого перепада температур. Конечно, всеми участниками событий это было воспринято как Божья кара. И вот в какой-то момент один из охранников бросил оружие, сорвал с себя доспехи и одежду и вошел в озеро к остальным, чтобы дополнить отряд снова до ровного числа. Он не был христианином до этого момента, но обратился, видя несгибаемую твердость товарищей. В конце концов все сорок воинов были убиты палками, а тела их сожжены. Надо ли говорить, как это деяние потрясло окрестности и сколько обращений произошло вскоре.

Умножению числа христиан способствовали не только усилия проповедников и отвага мучеников. Были еще две причины, одну из которых можно назвать духовной, вторую – социальной.

Первая причина состояла в том, что античное язычество поразил глубокий духовный кризис. Образованные люди не могли всерьез поклоняться слишком любвеобильному Зевсу-Юпитеру, вору Гермесу, насильнику Нептуну и т. д. В высших слоях общества начали распространяться египетские и азиатские культы, тяготеющие к мистицизму. В простонародье больше внимания уделялось мелким местным богам, духам лесов и рек, суевериям, гаданиям, колдовству. Поклонение «отеческим богам» для многих сделалось формальностью, жестом. Осознание этого было настолько четким, что сложилась пословица: «Авгуры не могут смотреть друг на друга без улыбки». Авгурами назывались государственные жрецы-гадатели, вопрошавшие богов об успехе державных предприятий. Из поговорки понятно, что люди считали их действия почти открытым жульничеством. И уж конечно, сами императоры, будучи в большинстве своем людьми умными, прекрасно понимали, какова цена их «божественности».

Людей, испытывающих по-настоящему сильную духовную жажду, эта синтетическая пища насытить не могла. Восточные культы, вроде культа Митры, тоже вскоре исчерпали свою таинственность – и тогда внимание людей привлекал непознаваемый, трансцендентный, непостижимый Бог иудеев. Но иудеи, как было сказано выше, исчерпали мессианский запал и замкнулись в себе, пестуя национальную и религиозную исключительность. Таким образом человек ищущий, горячий с неизбежностью приходил к христианству.

Вторым, социальным, фактором было снижение рождаемости в Римской империи. Римляне, вполне развитая нация, широко пользовались разными способами контрацепции. Кроме того – сейчас не любят об этом вспоминать – повсеместно практиковалось убийство новорожденных, так называемое «оставление»: младенца выносили в пустынную местность за городом и оставляли умирать от голода и холода. Этот кризис назревал уже давно – еще Октавиан Август (I век до н. э.) назначил премию родителям за каждого невыброшенного ребенка, но эти меры ничего не давали: население Рима становилось все меньше год от года, оно пополняясь не столько за счет рожденных детей, сколько за счет получавших гражданство жителей провинций.

Христиане не только отказывались выбрасывать детей, но и часто подбирали и усыновляли выброшенных. Неудивительно, что они в конце концов стали в империи весьма многочисленным меньшинством, с которым уже нельзя было не считаться. К началу IV века христиан или сочувствующих им можно было встретить везде – в армии, в Сенате, в магистратах.

Перед лицом духовного кризиса и растущего влияния христиан некоторые императоры усиливали гонения – так сделал Диоклетиан, разумный и дальновидный правитель, многое сделавший для укрепления распадающейся империи. Он считал, что для этого необходимо укреплять власть императора, а значит, уничтожать все, что ставит под сомнение ее божественный авторитет.

Но в конечном счете христианство победило. Константин Великий под влиянием матери-христианки провозгласил свободу вероисповедания.

Имперская религия

Христианство превратилось в религию еще не официальную, но модную. Соответственно, его и постигла судьба любой моды – в церковь хлынули люди, настроенные духовнопотребительски. Им нравилось быть причастными к высшей истине, ловить отблески славы мучеников и пророков, рассуждать о Боге, смешивая христианство с пифагорейскими и неоплатоническими теориями.

Святой Августин, живший в это время, в своей «Исповеди» очень живо передает его атмосферу. В юности он сам попал в околохристианскую, как сказали бы сейчас, «тусовку», в «среду людей, горделиво бредящих, слишком преданных плоти и болтливых. Речи их были сетями дьявольскими, птичьим клеем, состряпанным из смеси слогов, составляющих имена: Твое, Господа Иисуса Христа и Параклета, Утешителя нашего, Духа Святого. Эти имена не сходили у них с языка, оставаясь только словесным звоном и шумом: истина не жила у них в сердце».

Императоры, которые после Юлиана Отступника все были христианами, спроецировали на отношения государства и церкви привычную им модель отношений императора и жреческой верхушки: жречество должно поддерживать императорскую власть божественным авторитетом, императоры – обеспечивать жречеству защиту. Один Бог, как оказалось, подходит для этой цели даже лучше, чем целый пантеон. Это было хорошо для консолидации империи, но плохо – для церкви, потому что покровительство императоров сплошь и рядом оборачивалось вмешательством в ее дела и политическим ангажированием епископата.

Перед церковью встала и другая проблема – как оказалось, многие положения веры разными учителями и епископами толкуются по-разному В эпоху гонений как-то было не до этого, а теперь встал вопрос о единстве веры, об авторитете Писания, о том, какие Евангелия можно считать аутентичными, а какие заслуживают меньшего доверия.

Первым большим разногласием стало разногласие между ортодоксами и приверженцами епископа Ария, который считал, что Иисус Христос – не Бог, не одно из лиц Троицы, но творение Бога, совершенный Человек, посредник между Богом и людьми. Чтобы устранить это разногласие, был созван собор в Никее (325 г.). Первоначально ариане имели более твердые позиции – им симпатизировал сам император Константин, они смогли добиться ссылки Афанасия Александрийского. И даже после того, как арианство было официально осуждено (II Вселенский собор, Константинополь), оно оставалось главным течением в готских и германских областях империи, а затем – в королевствах, от империи отколовшихся.

Ересей [1] было много (на одном только Константинопольском соборе осудили восемь), но между всеми ересями, как бы разнообразны они ни были, есть одна общая черта: последовательное исповедание этой ереси сводит на «нет» весь смысл христианства. Например, последовательное арианство приводит к тому, что Иисус – не Бог. Казалось бы, какая разница? Но если Иисус не Бог, значит, не рожден от Бога. Если же он не рожден, а сотворен – что мешало Богу сотворить точно так же совершенное поколение новых людей? В чем смысл искупления на кресте? Если же в нем нет смысла – нет смысла и в самом христианстве как таковом.

Эпоху Вселенских соборов (IV–VIII века) можно охарактеризовать как эпоху постоянного выяснения отношений между ортодоксами и еретиками. Причем далеко не всегда власти были на стороне ортодоксов. Вообще не стоит воспринимать ситуацию так, что ортодоксия – это просто вера большинства или вера, которую поддерживают власти: напротив, были периоды, когда и власти, и большинство склонялись в сторону ереси. Так было, например, с ересью монофелитов: при поддержке Папы, императора и Константинопольского патриарха она сделалась повсеместным учением. Однако упорство монаха Максима Исповедника и следующего Папы, Мартина I, привело к тому, что исповедание двух воль во Христе в конечном счете восторжествовало.

В этой борьбе ни еретики, ни ортодоксы не брезговали прибегать к мощи государственного репрессивного аппарата, если, конечно, предоставлялась такая возможность. Например, репрессии против ортодоксов со стороны императоров Константина V и Льва Исавра заставили вспомнить времена Диоклетиана. Размах пыток, казней и ссылок при Константине V был таков, что молва наградила его презрительной кличкой Копроним (на русский переводится примерно как Какашкин).

Впрочем, и ортодоксы не отличались терпимостью: Прокопий Кесарийский пишет о преследованиях еретиков при императоре Юстиниане (527–565): «…вся Римская империя была наполнена избиениями, и люди бежали из нее». Языческие культы были запрещены, на иудеев и еретиков накладывались многочисленные ограничения – им не разрешалось преподавать, владеть крупной земельной собственностью, занимать гражданские и военные должности. И без того ненавистная власть, сменив официальную веру на христианство, стала евреям вдвойне ненавистной. В Палестине в 529 году вспыхнуло восстание, в 555-м – еще одно.

Так христиане из гонимых стали гонителями. Впрочем, огромные массы людей, принявших христианство, были по сути дела равнодушны к нему

Раскол империи, раскол церкви

Падение Западной Римской империи привело к падению влияния Римской кафедры. Римские епископы, превращались в своего рода «свадебных генералов». Главной кафедрой империи сделалась Константинопольская, на втором месте по влиянию находилась Александрийская, за ней – Антиохийская. Но чем меньше становился политический вес римских пап, тем решительней были их претензии на вероучительный авторитет. Это упорство, выражавшееся порой в открытой конфронтации с Константинопольским престолом и императором, не могло не внушать уважения и во многом послужило основой последующего расцвета Римской курии.

Эту эпоху можно охарактеризовать и как эпоху монашества. Монахи, то есть люди, избравшие отшельнический образ жизни, существовали с самого зарождения церкви. Но именно с превращением церкви в учреждение массовое те, кто ощущал духовное горение, устремились из мира в аскетические общины, чтобы найти там тот героический дух, который раньше сопровождал повседневную жизнь христиан.

Роль мирян в церкви чем дальше, тем больше сводилась к роли безгласных слушателей. Если в IV веке Григорий Богослов писал (с неудовольствием), что в банях и на рынках спорят о том, сотворен или рожден Сын Отцом, то в VI–VIII веках богословские изыскания становятся исключительной прерогативой монашества и священства. Образ жизни священника и епископа тоже кардинально меняется: епископ уже не глава нескольких маленьких общин, где все друг друга знают, под его началом теперь десятки, а то и сотни тысяч людей. Он возглавляет церковный суд, решает дела о браках и разводах, о законных и незаконных рукоположениях в священники и диаконы, о ересях, об отлучении от церкви, а в империи, где еретики и отлученные сурово поражены в правах, это огромная власть. Такая власть поглощает человека целиком – и вот уже от епископа требуют обета безбрачия, а Трулльский собор даже возводит это в общее правило. Ну а если епископ должен вести фактически монашеский образ жизни, то не проще ли возводить именно монахов в епископы?

Под влиянием всех этих факторов монашеский образ жизни начинает рассматриваться чуть ли не как единственно приемлемый «правильно христианский» образ жизни. Мирянин представляется неполноценным, недоделанным христианином: повседневный труд оставляет ему крайне мало времени для изучения Писания, молитв и углубленных размышлений о Боге. В сельской местности, кроме всего прочего, миряне еще и неграмотны, в западных странах они плохо знают латынь и совсем не знают греческого, а значит, не понимают текстов Писания, которые читают во время литургии. В некоторых областях Галлии доходило до того, что приходилось заново перекрещивать людей, так как неграмотным было даже священство, которое крестило «Во имя Отца и дочери и Святого Духа».

Но труды миссионеров в северных «варварских» странах приносят свои плоды: франкские, британские и готские королевства, основанные на месте прежних провинций Рима, одно за другим принимают христианство. Если на Востоке христианство – официальная религия все еще огромной империи, то на Западе оно – своеобразный «клей», объединяющий множество разных народов и культур в подобие единого культурного пространства, «крещеный мир». На Востоке «языком межнационального общения» становится греческий, на Западе – латынь, причем это уже не «золотая» классическая латынь, а латынь «варварская». Хотя и греческий уже отнюдь не тот, каким говорили во времена Платона – знаменитый проповедник Константинополя Иоанн Златоуст вынужден писать и говорить фактически на разных языках.

Пути Рима и Константинополя расходятся все дальше не только в культурном, но и в религиозном плане. Вот на Западе в Толедо происходит собор (589 г.), на котором в чин богослужения вводят обязательное прочтение Символа веры на латыни. Для борьбы с остатками арианского влияния в латинский перевод после слов «от Отца» вводят дополнение «…и Сына». На Востоке это поднимает бурю: как они посмели ввести в Символ веры какие-то изменения?

Такого рода недоразумения накапливались со временем, к ним примешивались политические соображения – ив 867 году происходит первый крупный раскол: Константинополь объявляет Папу Римского Николая I отлученным от церкви.

Надо сказать, это отлучение не произвело на Папу большого впечатления: время, когда Римская кафедра пребывала в упадке, а по Латеранскому дворцу (папской резиденции) бегали волки, давно прошло. В 768 году королем франков – романизированных германцев – стал Карл Великий, сумевший объединить разрозненные королевства в сверхдержаву, получившую имя Священной Римской империи. После смерти Карла его держава опять распалась, но 44 года его правления сделали свое дело: римская кафедра стала высшим духовным авторитетом в западном мире.

Противостояние исламу, Крестовые походы, гонения на еретиков

Невозможно осветить в книге такого небольшого объема всю историю церкви, распространившейся к концу первого тысячелетия почти на всю Европу (включая Русь), всю территорию нынешней Турции и Северную Африку. Упомянем только самое судьбоносное событие, произошедшее к тому моменту: в Аравии зародилась еще в VI веке религия, получившая название ислам.

Репрессивная политика византийских кесарей принесла очень горькие плоды: равнодушная масса формальных христиан Сирии, Месопотамии, Палестины, Египта легко сдавала свои города и свою веру. В 638 году в руках арабов оказался Иерусалим, в 661-м – Дамаск, в 641-м – Александрия. В 711 году арабы и берберы вторглись в Испанию и дошли до Пиренейского хребта. Они прошли бы и дальше, если бы объединенное франкское войско не разгромило их при Пуатье.

К рубежу тысячелетия арабы отрезали от Византийской империи добрую половину ее владений. В конце концов, несмотря на нарастающее напряжение между Восточной и Западной церквами, вылившееся в 1054 году в новый церковный раскол, император Византии Алексей Комнин вынужден был обратиться к Западу за военной помощью. Папа Урбан призвал воинов Запада совершить вооруженное паломничество в Иерусалим.

Началась эпоха Крестовых походов. В ней были и мрачные, и светлые страницы, но для нас важнее всего отметить два аспекта: первый – это то, что именно во время Крестовых походов западный мир заново соприкоснулся с сокровищами восточной христианской духовной традиции: иконописью, гимнографией, философией. Да и не только христианской – через арабов Запад заново открыл для себя Платона, Аристотеля, Плотина, других дохристианских философов. Второй же важный аспект Крестовых походов состоял в том, что это было первое большое движение мирян, и первым мирянином, который был канонизирован (признан святым) после почти тысячелетнего перерыва, стал король-крестоносец Людовик IX, который известен в истории как Людовик Святой.

Если же говорить о мрачных страницах этой эпохи, то, пожалуй, самой мрачной была практика использования крестоносного движения в целях политических, имевшая место с самого начала: император Алексей Комнин рассчитывал вернуть себе отвоеванную Палестину и был крайне недоволен созданием там крестоносных королевств.

В плане политическом Крестовые походы завершились полным поражением – христиан в конце концов вытеснили из Святой Земли, все христианские королевства пали. Да и в плане идейном Крестовые походы тоже не увенчались успехом: во время 4-го похода низложенный император Исаак Ангел и венецианские купцы, вступив в сговор, фактически использовали крестоносное войско как наемников, призвав его войти в Константинополь и низвергнуть узурпатора Алексея Дуку. Закончилось это разграблением Константинополя и окончательным разрывом между Западной и Восточной церквами. Это не могло не дискредитировать саму идею. И все-таки трехсотлетнее крестоносное движение дало толчок тому, что зовется Возрождением.

Для Западной церкви долгая изоляция от восточной духовности была в каком-то смысле благом: в этой изоляции Запад смог выработать свою самобытную духовную традицию, давшую миру таких богословов как Ансельм Кентерберийский, Скотт Эриугена, Фома Аквинский и многие другие. На Фоме Аквинском нужно остановиться особо: его гений создал богословскую систему, не устаревшую и по сей день. Вклад Фомы Аквинского в развитие европейской цивилизации был косвенным, но очень важным: именно Фома «реабилитировал» познание вещного мира разумом. То, что у других церковных писателей носило зачастую характер интуитивного прозрения, он облек в безупречную форму силлогизма. Он указал, что изучать законы мироздания не только можно, но и необходимо: через понимание законов человек приходит к мысли о неизбежном существовании Законодателя. Так стремление познавать мир сделалось в западной культуре не просто дозволенным как в культуре ислама или конфуцианства, но похвальным, ценным, благим.

Надо сказать, что Фома Аквинский был уникальным гением по силе своего интеллекта, но не по образу мысли. Фома был членом доминиканского монашеского ордена, или, как правильней его назвать, ордена проповедников. Члены этого ордена много времени уделяли изучению богословия с тем, чтобы разъяснять истины веры простым людям, которые не понимали догматики и не читали Святого Писания. Умение говорить простым языком о сложных вещах, логически доказывая свою точку зрения, было целью обучения доминиканца. Фома просто был одним из лучших.

Говоря о доминиканцах, нельзя не вернуться к теме Крестовых походов и связей Востока и Запада. Не только свет восточного богословия пришел на Запад вместе с теми, кто возвращался из Святой Земли – одна из самых опасных ересей тоже пришла с востока именно в эту эпоху.

Эту ересь называли по-разному: павликианской, катарской, альбигойской, манихейской, богомильской. У нее было много названий и лиц, потому что единообразия учения еретики не придерживались. Суть же ереси сводилась к тому, что этот мир, считали манихеи, создан дьяволом, как тюрьма для заблудших душ, Христос же – бесплотный дух, посланный Богом для того, чтобы спасти людей из этой тюрьмы.

В годы кризиса христианства эта ересь распространилась необычайно, особенно в Италии и на юге Франции. Лень, равнодушие, безграмотность и корыстолюбие духовенства отвратили сердца людей от церкви, а жажда духовности бросала их прямиком в объятия еретических проповедников.

Вот для борьбы с этой ересью путем проповеди и был создан орден доминиканцев. К сожалению, не только проповедь стала инструментом борьбы с ересью. На Востоке позаимствовали и другой – государственные репрессии. Сейчас инквизиция стала притчей во языцех и как бы «фирменным знаком» католической церкви, хотя преследования за ересь начались не с нее, их, как мы помним, начал еще император Юстиниан.

XV век в жизни церкви ознаменовался двумя великими событиями. Первым из них был Ферраро-Флорентийский собор 1439 года, на котором была сделана серьезная попытка заключить унию (союз) между православной и католической церковью, преодолев полтысячи лет раскола. Вторым можно назвать рождение Мартина Лютера (1483), человека, которому суждено было начать движение Реформации.

Реформация и Контрреформация

Мартин Лютер первоначально был монахом августинского ордена. Его личностный кризис веры привел его к убеждению в том, что человек не может спастись молитвой и добрыми делами, а спасается «одной лишь верой». Стало быть, для спасения не нужны церковные институции, монашество, догматика, Соборы, Священное Предание – нужно «только Писание», «только вера», «только благодать Божья», «только Христос» и «только одному Богу слава» (Пять «только» – «Квинкве солас»). Свои воззрения Лютер сформулировал в «95 тезисах», которые в канун Дня Всех Святых он прибил к дверям замковой церкви в Виттенберге.

Тезисы Лютера нашли горячий отклик в сердцах людей. Католическая церковь как раз в это время пребывала в кризисе, коррупция в ней достигла небывалых масштабов, папский престол занимали одиозные Медичи и Борджа, практика выдачи индульгенций за добрые дела превратилась в открытую торговлю. Возвращение веры к евангельской простоте, которое проповедовал Лютер, охватило Германию, как пожар.

Настаивая на личном изучении Писания, протестанты переводили Библию на национальные языки. Богословие, как во времена Соборов, выплеснулось на улицы. Люди отказывались от икон, выбрасывали из храмов статуи и мощи святых, переплавляли драгоценные украшения для алтарей и раздавали их как милостыню.

Жан Кальвин, младший современник Лютера, возражал ему со всем пылом уроженца Пикардии. С точки зрения Кальвина, также опиравшегося на учение Августина, от которого отталкивался и Лютер, человек в этом мире вообще не решает ничего. Развивая теорию Августина о предопределении людей к спасению, Кальвин пошел дальше и настаивал на том, что как есть люди, предопределенные Богом к спасению, так есть и люди, предопределенные к проклятию еще до рождения. Спасение невозможно ни заслужить, ни купить, ни вымолить: ты либо предназначен к нему, либо нет. Те, кто предназначен, уже в этой жизни являют «плоды спасения» – им помогает Бог, а значит – сопутствует и удача, они веселы, доброжелательны, добры, словом, ведут себя как настоящие христиане. Но в этом нет никакой их заслуги – они ведь уже предназначены к спасению Богом, он и ведет их по жизни. Они должны в молитвах благодарить Бога за это. Если же человек обладает скверным характером, совершил преступление, беден – это значит, что он уже осужден Богом и жалеть его нечего. Поэтому в Женеве, где Кальвин приобрел огромный авторитет у отцов города, были введены жестокие законы против бродяг, нищих, актеров, проституток, музыкантов, словом, всех тех, кто мешал людям жить «христианской жизнью». Горожанам было также запрещено одеваться в нарядную одежду, танцевать, петь что-либо, кроме духовных гимнов, и читать развлекательные книги. Прошло три года – и горожане изгнали Кальвина из Женевы, но дух кальвинизма изгнан не был. Суровый ригоризм кальвинистов привлекал сердца именно жесткостью нравственных норм, неприятием компромисса.

Эти две протестантские деноминации зародились на континенте, а третья – англиканская – возникла не из чувства народного протеста, а в силу желания английского короля Генриха VIII жениться на красавице Анне Болейн. Недовольный тем, что Папа отказывался развести его с Екатериной Арагонской (Генрих требовал развода на том основании, что у Екатерины нет детей мужского пола), он в 1534 году провозгласил себя главой английской церкви и с удовольствием дал развод сам себе. Томаса Мора, выразившего протест против этого акта, Генрих заточил в тюрьму, а затем казнил по обвинению в государственной измене. Так в Англии по желанию короля утвердился протестантизм.

Католическая церковь не желала мириться с таким положением дел, и в ее недрах зародилось встречное движение – Контрреформация. На сей раз репрессивный аппарат инквизиции не оправдал себя – протестанты сами сумели поставить на службу государственный аппарат в тех странах, где правительства склонились на их сторону: в Скандинавии, ряде германских княжеств, Англии и некоторых швейцарских кантонах.

Католики оказались перед необходимостью уточнить и конкретизировать ряд положений веры, присутствующих в церкви, но не зафиксированных догматически. Для этой цели был созван Тридентский собор, который за несколько лет работы выработал окончательный канон Писания, учение о таинствах, догматическое учение о первородном грехе и чистилище.

Снова первостепенное значение приобрела борьба идей, снова потребовались люди, которые были бы не менее пламенными проповедниками, чем протестанты, способные порождать, распространять и поддерживать идеи.

Одним из таких людей был молодой испанский дворянин Игнатий Лойола. Будучи храбрым солдатом, он получил на поле боя тяжелое ранение, которое сделало невозможной для него военную карьеру. Когда Игнатий выздоравливал, он попросил что-нибудь почитать, чтобы отвлечься от мучительной боли, и в доме не оказалось ничего, кроме житий святых и «Жизни Иисуса Христа». Игнатий открыл для себя новый героизм. «Героизм этот отличен от моего, и он выше моего. Неужели я не способен на него?» – писал позже Лойола. Выздоровев, он совершил паломничество в Монсеррат, где посвятил себя служению Деве Марии. В тридцать три года он сел за парту вместе с десятилетними мальчиками – изучать латынь, чтобы стать доктором богословия и священником. Его целью было миссионерство.

Игнатий, как и Лютер с Кальвином, был человеком харизматичным, и вокруг него сформировался кружок друзей, которых он сумел заразить своими идеями. Они приняли решение идти в Святую Землю, а если по какой-то причине паломничество не удастся – отправиться в Рим и предоставить себя в распоряжение Папы. Так и случилось, и Павел III не только поддержал Лойолу, но и предложил ему иное поле деятельности: миссионерствовать не только среди сарацин или индейцев, айв Европе, забывшей о духе христианства.

Вскоре Лойола основал новый орден «Общество Иисуса», который в просторечии называют орденом иезуитов. Помимо трех обетов: бедности, целомудрия, послушания – его члены давали обет подчинения непосредственно Папе.

Лойола сумел наполнить орден тем духом героики и дисциплины, который покорил его друзей при личном знакомстве. Основным направлением деятельности ордена делается миссионерство и образование. Орден организовал по всей Европе (в том числе на территории нынешних Украины и Беларуси) широкую сеть учебных заведений, где мальчики из небогатых семей могли получить образование бесплатно. Множество иезуитов отправлялись в миссии в дальние страны, потому что уже началась эпоха Великих географических открытий: Лойола родился за год до того, как Колумб открыл Америку.

Миссии в Америку, Африку, Индию, Индонезию и на дальний Восток посылали и католики, и протестанты. К сожалению, миссионеры были не единственными европейцами, которые отправлялись в дальние края – рядом с ними, а то и впереди шли работорговцы, искатели сокровищ, охотники за удачей. Переселенцам нужны были земли, а не души, хозяевам плантаций и шахт – дешевые рабочие руки. Туземцев сгоняли с земель и обращали в рабство, истребляли в войнах, часто они просто гибли от непривычных болезней и вирусов, которые завезли европейцы, потому что у них не было к ним иммунитета.

Испания долгое время лидировала в колонизации. Ее короли рассматривали захват новых земель как свой христианский долг – ведь таким образом распространялась христианская вера в ее католическом изводе. Но очень скоро, при дочери Генриха VIII Елизавете I, Англия стала серьезным конкурентом Испании в борьбе за территории и господство на море. Английский протестантизм тоже шагнул за моря, причем не только в его англиканской «редакции»: пуритане (английские кальвинисты), которые подвергались преследованиям со стороны англикан, надеялись на новых берегах найти Землю Обетованную, где можно обрести свободу вероисповедания.

Среди протестантов продолжали множиться расколы и новые течения. Богослов Ульрих Цвингли проповедовал в Швейцарии, его учение отличалось и от кальвинизма, и от лютеранства, и было создано независимо от того и другого. Радикальное движение анабаптизма, участники которого признавали крещение только в сознательном возрасте, восторжествовало в Мюнстере в 1534 году. Наименее радикальные из анабаптистов сформировали менонитское движение, которое, впрочем, тоже не снискало симпатий большинства (в то время как все Нидерланды боролись против Испанской империи, меннониты отказывались вступать в войско, а это не могло встретить понимания в охваченной патриотическим подъемом стране). На стыке анабаптизма и пуританства возникло движение баптистов: они признавали только крещение в сознательном возрасте, как анабаптисты, но при этом не отрицали частной собственности. Баптисты также во множестве эмигрировали в Америку и стали активными миссионерами среди чернокожего и индейского населения. Поскольку они сами принадлежали не к угнетателям, а к угнетенному меньшинству, их проповедь была более искренней и близкой другим угнетенным.

Самым значимым событием – точнее самой большой катастрофой – в жизни Восточной церкви была гибель Византийской империи в 1453 году. Оплот православной церкви оказался в руках мусульман, и это не могли воспринять иначе как наказание за грехи, в частности за компромисс с католичеством – Ферраро-Флорентийскую унию. Православные сделались в исламской империи униженным меньшинством, которое победители называли «райа» – «стадо».

Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское после падения Византии стали самыми крупными государствами, где большинство населения было православным. Но Московское княжество имело патриарший престол с 1589 года, а в Киеве был только митрополит. Поэтому Москва все решительней претендовала на «духовное наследство» Константинополя, на право называться Третьим Римом.

С другой стороны, независимости Киевской митрополии угрожала католическая церковь. В 1596 году была заключена так называемая Берестейская уния – частная, в пределах Речи Посполитой, ратификация положений Ферраро-Флорентийской унии. Православная церковь Украины, сохраняя свою обрядность, язык богослужения и внутреннюю структуру, была подчинена римскому престолу. Такая ситуация была невыносимым унижением для национальной и религиозной гордости украинцев, и через 24 года православная иерархия была восстановлена, как говорится, «силовым порядком» – в Киево-Печерской лавре под охраной казаков был рукоположен в митрополиты патриархом Иерусалимским Иов Борецкий и поставлено несколько православных епископов.

В дальнейшем обострение отношений между католиками и православными Речи Посполитой вылилось в гражданскую войну 1648 года. Это была не первая и не последняя на территории Европы религиозная война – во Франции, в Ирландии, в Швеции, в Нидерландах и в Германии то и дело вспыхивали военные конфликты, в которых разделение по религиозному принципу добавлялось к разделению по политическому.

Богословского новаторства на Востоке в это время не было. Однако стоит упомянуть Григория Паламу, автора оригинального учения о божественных «энергиях», т. е. проявлениях, действиях Бога. Согласно Паламе, эти действия не являются чем-то отдельным от Бога, но в них проявляется вся полнота Божества.

Церковь в Новое время

В конечном счете католической церкви пришлось смириться с существованием протестантизма как с фактом. Мало-помалу религиозные войны утихли, сферы влияния были поделены: католики сохранили свое влияние в романской Европе, протестанты – в германской и скандинавской. Латинская Америка стала католической, к северу от Мексики были колонии Англии, а еще северней Англия и Франция делили Канаду. В России, которая стараниями Петра I добилась статуса империи, государственной религией было православие, Балканы пребывали под турецким владычеством, и православные жили там как пораженное в правах меньшинство. Филиппины были католическими, Индия находилась под английским влиянием. Из Китая и Японии христианам пришлось уйти.

Тем не менее, католические меньшинства в протестантских странах и протестантские в католических далеко не всегда сдавались на милость победителя. Волей-неволей господствующим церквам, поддержанным силой «госаппарата», приходилось вырабатывать какие-то правила отношения к инакомыслящим (чаще всего это отношение принимало форму примирения с фактом существования меньшинства) и жесткими мерами пресекать попытки обращать представителей большинства в свою веру.

Объясняется такой подход просто: вера играла все меньшее значение в личной жизни людей, но и все большее значение как фактор государственного регулирования их жизни. Это напоминало последние века одряхлевшего язычества: никого не интересовало, кому человек поклоняется, но почитание государственных богов было его обязанностью. Религия сделалась столпом государственности, короли объясняли свое положение божественным правом.

Но это право – как и сама королевская власть, и религия вкупе с ней – было поставлено под вопрос философами эпохи Просвещения. Они отрицали все – церковь и ее догматы, Писание, Священное Предание, чудеса и таинства. Новой религией стал скептицизм.

Но это не значит, что наступила эпоха вольномыслия. То, что разрешали себе интеллектуалы из правящих классов, запрещалось простолюдинам, которых жестоко наказывали за непочтение к святыням и в католических, и в протестантских странах. Если где и имело смысл искать живую веру, так это в маленьких общинах новых деноминаций, на которые продолжало дробиться протестантство. Несмотря на гонения и от католических, и от православных, и от официальных протестантских церквей, несмотря на сектантский дух, эти общины выживали и даже распространяли свое учение, особенно в Америке, где всегда были приграничные пустынные местности, в которых власти не могли достать диссидентов.

Такие события как американская война за независимость от Англии, Великая французская революция и наполеоновские войны положили начало процессу отделения церкви от государства в Европе, но в первую очередь это стало возможным в молодой стране – в Соединенных Штатах Америки. Принцип мультиконфессионализма и полной религиозной свободы для всех конфессий был впервые провозглашен именно там. «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью», – сказано в Декларации независимости США. «Религия каждого человека должна оставаться делом убеждений и совести каждого человека; и каждый человек вправе следовать ей так, как предписывается. Это право является по своей природе неотъемлемым правом», – писал Джеймс Мэдисон, четвертый президент США.

Именно в Штатах возникло религиозное движение, известное как ривайвализм, или «Пробуждение». В противоположность официальным религиозным институциям, видящим в христианстве в первую очередь кодекс морали и благопристойности, «пробужденцы» искали личной встречи с Богом, мистических откровений. Страну наводнили бродячие проповедники. Во многих общинах стремились получить «крещение Святым Духом», пережить то состояние, в которое впали апостолы на Пятидесятницу. Джон Уэсли, один из лидеров движения, описывает свое состояние так: «Примерно в 3 часа дня, когда мы продолжали молиться, сила Божья могучим образом сошла на нас, так что многие из нас громко кричали от изобильной радости, также падали на пол. Как только мы немного пришли в себя от страха и удивления, от присутствия Его Святого величия, мы в один голос произнесли: „Мы славим Тебя, о Боже, мы исповедуем, что Ты Господь”». Сторонников этого движения также называли «пятидесятниками». Из Америки это движение перекинулось в Европу.

Следующее религиозное течение, о котором следует упомянуть, это методизм. Как ответвление англиканства он зародился в Англии, но расцвел в Америке. Методисты разошлись с англиканами из-за отрицания священнической благодати, а точнее – из-за того, что утверждали, что все члены церкви ею наделены в равной степени. Таким образом священство и епископат в методистских общинах сделались функцией чисто административной.

Как мы уже упоминали, протестантизм оказался наиболее «урожайным» на новые течения и секты. Причем многие из них зашли в своем реформаторском рвении настолько далеко, что стали видоизменять или просто отрицать основные христианские догматы. Так, «Адвентисты седьмого дня» настаивали на том, чтобы соблюдать и ветхозаветные заповеди, заменив субботу воскресеньем. Основатель движения Уильям Миллер объявил, что конец света случится в 1843 году. Когда этого не произошло, он перенес его на 1844-й год, а потом его последователи заявили, что конец света уже состоялся и Иисус Христос приступил к следствию по делу всех людей.

В 1820 году некий Джозеф Смит основал церковь Святых последних дней, известную сегодня как мормонская церковь. Это учение уже фактически нельзя называть христианским – оно отрицает Никейский символ веры и включает в свой канон так называемую «Книгу Мормона» – плод фантазии отца-основателя. В 70-х годах XIX века Чарльз Тейл Рассел основал общество «Исследователей Библии», сегодня известное как секта «Свидетелей Иеговы». Члены этого движения называют себя христианами, но по сути дела их доктрина является крайним арианством: они отрицают богочеловечество Иисуса Христа. «Свидетели Иеговы» – самый известный, но не единственный случай того, как в погоне за древним благочестием община возродила древнюю ересь.

В XIX веке католическая церковь снова оказалась перед необходимостью уточнения догматики. Для этого созвали Ватиканский собор, где были приняты две догматические конституции: «Сын Божий», касающаяся отношений веры и науки, и «Пастор вечный» – о первенстве Римского престола и непогрешимости римского епископа в догматических вопросах, когда он провозглашает «с кафедры» догматическое учение.

XX век – отрицание и обновление

XX век стал последним веком существования государственно поддерживаемой церкви. После Первой мировой войны и череды революций в Европе не осталось стран, где не произошло бы отделение церкви от государства.

Первая мировая война принесла огромное разочарование во всех ценностях европейской цивилизации, в том числе и религии. Церковь казалась пережитком уходящего мира, и было довольно много желающих похоронить ее как можно быстрее.

Революция в России обещала людям свободу совести, но на деле это вылилось в преследования христиан всех конфессий. Казалось, возвращаются времена мученичества. Множество священников, пресвитеров и мирян приняло смерть за исповедание и распространение христианской веры в годы гражданской войны.

Две новые тоталитарные идеологии – коммунизм и национал-социализм – претендовали на полное владение умами своих адептов. В какой-то степени и большевики, и гитлеровцы допускали существование «ручной» церкви, но от члена партии требовалось в первую очередь полное подчинение партийной идеологии, с христианством несовместимой. То, что коммунисты при этом не допускали и формального членства в церкви, а нацисты скорее поощряли (но в «правильной» церкви и именно формальное), не играло ключевой роли.

В Германии, особенно в оплоте гитлеризма Баварии, был довольно высокий процент людей, принадлежащих к католической церкви, католики доминировали в Австрии, союзником Германии была Италия, диктатор которой, Муссолини, объявил себя приверженцем традиционных ценностей, в том числе религии, поэтому Гитлер не решался на открытую конфронтацию с Римом, но он не гнушался преследованиями «в частном порядке».

Так, например, когда в 1937 году Папа Римский Пий XI издал энциклику «Mit Brennender Sorge» («С глубочайшей тревогой»), осуждавшую нацизм и расизм (21 марта 1937 года текст энциклики прочитали священники со множества кафедр Германии), незамедлительно последовал ответный удар: все типографии, печатавшие энциклику, были закрыты, сотрудники – арестованы. Репрессиям за годы гитлеровского господства подверглись свыше 5000 католических священников и монахов, свыше 2000 православных, десятки тысяч мирян разных конфессий. Самой распространенной причиной репрессий была помощь евреям.

Святые и новомученики двух тоталитарных режимов послужили духовному возрождению в церкви. Подвиг таких людей, как Мария Скобцова, Максимилиан Кольбе, Эдит Штайн, Дитрих Бонхеффер, свидетельствует, что скептики начала XX века поторопились объявить христианство мертвым – оно живо или, если хотите, воскресло.

Послевоенная реальность: потеря в количестве, выигрыш в качестве

Вторую половину XX века многие считают временем духовного возрождения веры. Действительно, с исчезновением государственной поддержки исчезло и навязывание церкви роли официального идеологического аппарата, а следовательно оттуда ушел дух конформизма. Количество людей, посещающих храмы «потому что так положено», стремительно сократилось. Теперь у человека единственным стимулом для присоединения к церкви остается внутреннее убеждение.

Вторая половина XX века – это время появления множества интересных христианских писателей, принадлежащих к разным конфессиям. Расцветает новая христианская апология, отстаивающая истины веры перед лицом безверия, идеологии потребительства или голого рационализма. Эта апология чаще выражается в форме художественной и публицистической, нежели чисто богословской. Ее цель – не столько догматически или керигматически [2] просветить читателя, сколько «подвести его к воде», заставить самостоятельно задуматься о «вечных вопросах».

Эта апологетическая литература во многом сосредоточена на вопросах конкретного нравственного богословия, на том, как истина веры проявляется в жизни конкретного человека. Иногда она принимает фантастические формы, как в романах Дж. Р. Р. Толкиена и К. С. Льюиса, иногда ставит перед читателем нравственные вопросы в форме исторического или бытового конфликта, как в книгах Г. Грина или Ф. О’Коннор.

Самым значительным событием для послевоенного христианства был, пожалуй, Второй Ватиканский Собор. Для католиков наиболее важными результатами собора стали изменения в литургической практике церкви, в частности, введение богослужения на национальных языках и новая, более открытая, позиция в отношениях с некатоликами. Для приверженцев других конфессий это был призыв к прекращению многовекового противостояния, призыв к диалогу. На Соборе присутствовали наблюдатели от православных и протестантских церквей.

Современная реальность ставит перед церковью не только новые, но и хорошо забытые старые задачи – так, приток в храмы взрослых людей заставил вспомнить о возрождении бытовавшей в древней Церкви практики катехумената, то есть подготовки к крещению. Пересматривается роль мирян в жизни церкви, поднимается вопрос о роли церковной общины именно как общины, а не как клуба по интересам или просто какого-то случайного количества чужих друг другу людей, встречающихся в храме по воскресеньям.

Разные конфессии более или менее активно и успешно включаются в экуменический диалог, конечная цель которого – преодолеть тысячелетние расколы и вражду и на практике осуществить то, о чем молился Христос: «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин 17:20).

ДОГМАТИКА

Апостольское провозвестие

Догматические споры в массовой культуре нередко подаются как нечто вроде вражды лилипутов, которые никак не могли договориться о том, с какого конца разбивать яйца – с тупого или острого. Действительно, так ли уж важно, рожден или сотворен Христос? Одну природу имеет Он или две? Исходит дух от Отца и Сына или же только от Отца? Почему об этом так ожесточенно спорили, почему доходило порой до кровопролития?

Первоначально христиане почти не нуждались в догматике. Они довольствовались интуитивным пониманием истин веры, которое находило подтверждение в их мистическом опыте и переживании. Знание Христа считалось и продолжает считаться в христианстве несоизмеримо более значимым, чем «знание о Христе». Более того, выразить этот опыт оказалось непростой задачей – настолько новым и скандально непривычным он был. Интуиция, подтверждаемая намеками Учителя («Видевший Меня видел Отца», Ин 14:9) подсказывала невообразимую вещь: в лице Иисуса в мир сошел Сам Всевышний. «Он есть образ («икона») Бога невидимого, Первородный всего творения» (Кол 1:15), «в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол 2:9), – писал о Христе апостол Павел.

Для языческого мировоззрения в идее божества, посещающего людей и живущего среди них, не было ничего необычного, но при этом божество не унижалось до того, чтобы терпеть оскорбления от смертных.

Иное дело Израиль. Вся его история может быть описана как эволюция представлений о Боге в массовом сознании: от обычной племенной религии через морализм и теорию воздаяния в «книгах мудрых» до вершин мистического озарения пророков и их осмысления раввинами после Вавилонского плена. Бог Яхве, творец неба и земли, всего видимого и духовного мира, понимался как абсолютно трансцендентный, внеположенный сотворенной Им вселенной. «Человек не может увидеть Меня и остаться в живых», – такие слова (Исх 33:20) вкладываются в Его уста еще в раннем литературном памятнике, входящем в состав Торы (Пятикнижия). Ряд пророков, правда, говорит о его предстоящем посещении мира, но это посещение описывается как катастрофа: мир, не способный вместить Творца, гибнет, уступая новому, который сотворит Бог для жизни будущего века. «Пред лицем Его идет язва, а по стопам Его – жгучий ветер. Он стал и поколебал землю; воззрел, и в трепет привел народы; вековые горы распались, первобытные холмы опали», – эта песнь пророка Аввакума (3:3–6) и поныне поется на богослужении всех традиционных христианских конфессий.

Еврейскому Пятикнижию известны, однако, и совсем иные способы описания присутствия Бога: «И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, [и там Господь]» (3 Цар 19:11–12).

Таким богоявлением «в веянии тихого ветра» и воспринимался Христос уже первым поколением его учеников. Он – кроткий и смиренный Раб Господа, о котором пророчествовал Исаия: «не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда» (42:1–4), – и одновременно Сам Господь, Который «будучи в форме Бога… уничижил Себя Самого, приняв форму раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Флп 2:6–7). Для описания этого уничижения в христианском богословии так и закрепилось греческое слово, употребленное апостолом Павлом – кенозис , дословно – «опустошение», «истончание»: Бог, не изменяясь, умаляет себя, чтобы мир смог Его принять. Здесь нельзя не вспомнить еще один величественный образ Ветхого Завета – горящий и не сгорающий куст, из которого Моисею говорил Бог. Отцы христианской церкви увидят в нем образ Девы Марии, которая приняла в себя Бога своей человеческой природой и не только осталась жива, но родила Бога во плоти.

Требовалось время, чтобы систематически изложить это парадоксальное содержание веры языком, мало приспособленным для такой задачи. К тому же христиане долгое время не видели в этом необходимости. Лишь появление в церковной и околоцерковной среде учений, противоречащих первоначальному духовному опыту, заставило вступить в полемику и привести опыт в систему. Очень важно понимать, что разработка и закрепление догмата всегда были ответом на уже сложившуюся ересь. Этот процесс, продолжающийся до наших дней, начался уже в первые десятилетия и зафиксирован в Писаниях Нового Завета: когда возникло разногласие о том, нужно ли новообращенным язычникам делать обрезание и исполнять Моисеев закон, в Иерусалиме состоялся церковный собор, на котором победило мнение Петра: «Сердцеведец Бог дал им (язычникам. – Авт. ) свидетельство, даровав им Духа Святаго, как и нам; и не положил никакого различия между нами и ими, верою очистив сердца их. Что же вы ныне искушаете Бога, [желая] возложить на выи учеников иго, которого не могли понести ни отцы наши, ни мы? Но мы веруем, что благодатию Господа Иисуса Христа спасемся, как и они» (Деян 15:8—11).

Как видим, апостол не согласился предоставить решение вопроса об обрезании каждому в отдельности для себя. И обратим внимание на аргументацию: апеллируя к мистическому опыту обращенных язычников (дарование Святого Духа), Петр как решающий довод приводит спасение благодатью Иисуса Христа – ведь если бы исполнение закона спасало само по себе, то и приход Христа не был бы нужен.

Вот мы и дошли до главного вопроса христианской догматики: кем является Иисус из Назарета, мессия, основатель церкви и ее бессменный таинственный глава, и в чем заключается совершенное им спасение? Чем больше христиане размышляли над этими вопросами, тем больше было разномыслий и разногласий. Некоторые из высказываемых позиций при этом логически развертывались в учение, опровергающее само христианское учение о спасении, лишающее христианство в целом всякого смысла.

Рассмотрим это на примере учения александрийского епископа Ария (256–336) о сотворенности Христа. Время развития этого учения было весьма напряженным периодом в жизни как империи, так и церкви: после многолетних гражданских войн к власти пришел Константин, который дал христианам свободу вероисповедания. Церковь впервые вышла из подполья, и ее учение оказалось перед судом – уже интеллектуальным, а не уголовным – языческой общественности. Уже никто не обвинял христиан в том, что они устраивают тайные каннибальские оргии, но один из основных моментов учения церкви, учение о Троице, очень сложное и тонкое, порождало множество толкований и вопросов, и главный из них: как это – Бог един в трех лицах? Языческое сознание легко мирилось с многобожием или с неким Единым, которое меняет маски, как актер греческой трагедии. Язычнику было сложно понять, что Бог никоим образом не «состоит» из Отца, Сына и Святого Духа, что Он неразделим и един, но при этом Отец предвечно рождает Сына и изводит Духа Святого. Иудейское сознание, в свою очередь, настаивало на полном, абсолютном единстве Бога, на невозможности существования ни Сына, ни Духа иначе как в виде сотворенных сущностей.

Арий предложил то, что казалось ему удачным компромиссом: давайте верить, что Иисус – не Бог, а сотворенный Богом новый человек, Божий сын не по природе, а только по благодати, не «единосущный, а «подобосущный». Это не смущало вчерашних язычников арифметическими сложностями, а вчерашних евреев – посягательством на абсолютную монархию Бога. Это казалось приемлемым и приятным.

Но прежде чем похвалить Ария за такой удачный выход из положения, задумаемся вот о чем: если Сын, Он же Логос, сотворен Богом, а мы, в свою очередь сотворены Сыном-Логосом через Духа Святого, то получается, что Бог не сходил в мир, чтобы разделить с нами радость и боль Им же созданного бытия – он послал на линию фронта другого, сам же отсиделся в своей полной трансцендентности, в безопасном месте. Стоит ли такой Бог любви и доверия? Стоит ли любви и доверия Иисус, который (если Арий прав) лгал ученикам, что Он и Отец – одно? Вот и получается, что «удачный компромисс» обессмысливает христианство как целое, представляя Отца как нечто холодное и отстраненное, а Сына – как лукавого обманщика.

Пример арианства также хорошо подходит для развенчания еще одного популярного мифа о том, что якобы догмат о Троице является не более чем компромиссом христианства и язычества. Компромисс как раз предлагало арианство, и именно поэтому оно первоначально добилось симпатий большинства. Поэтому, говоря о догматах очень важно понимать, что догматические решения представляют собой не «среднее арифметическое» из мнений разных епископов и не найденный в ходе богословских дебатов компромисс, а именно такое изложение веры, которое не разрушало бы первоосновы христианства.

Священное Писание и Священное Предание

Теперь коснемся Священного Писания христиан. Как мы знаем, христианство генетически связано с иудейской традицией и его формы богослужения наследовали синагогальные, которые сложились в иудаизме к началу нашей эры параллельно храмовым, а после разрушения в 70-м году н. э. Иерусалимского храма пришли им на смену В Послании Иакова (2:2) к христианскому собранию даже применяется (в оригинале) слово «синагога». Обрывочные сведения в апостольских посланиях и раннехристианских памятниках свидетельствуют, что христианское богослужение, как и синагогальное, включало общие молитвы (произносимые делегированными лицами и подхватываемые всем собранием), пение и, как смысловой центр, – чтение Писаний.

В иудаизме священные чтения состоят из последовательно прочитываемого в течение года свитка Торы, разбитого на смысловые разделы по количеству дней. К ним тематически подбираются отрывки из Пророков (в это понятие в иудаизме входят не только книги, которые называются пророческими у христиан, но и написанные до вавилонской оккупации исторические – «Старшие пророки»). Соответственно и совокупность священных текстов, читаемых во время богослужения, называлась «Закон [3] и Пророки» – определение, не раз встречающееся на страницах Евангелий и апостольских Посланий.

Существовали и «другие отеческие книги», не входившие в этот очерченный богослужебным употреблением канон. Их состав не был жестко определен, поэтому отличался в разных местностях. Некоторые книги, не входившие в «Закон и Пророки», были равно авторитетны для всех иудеев. В первую очередь, это сборник песнопений «Хваления» [4] . Он был задействован и в храмовом, и в синагогальном богослужении, и в личной молитвенной жизни иудея, но не в чтениях, а в пении и молитвословиях (таким же образом он используется и в традиционных христианских церквах). У первых христиан его авторитет был особенно высок из-за содержащихся в нем мессианских прообразов, которые они видели исполнившимися в Иисусе и христианской церкви. Христос не раз ссылался на псалмы, а евангелист Лука (24:44) ставит их наравне с Законом и Пророками. Другой изначально важный для христиан источник из этой категории – эсхатологическая книга пророка Даниила, которую также упоминал сам Иисус (Мф 24:15).

Все изменилось после разрушения храма и нового рассеяния евреев. Для сохранения национальной и религиозной идентичности требовалось формирование нового канона, и одним из первых шагов на этом пути стало принятие общеиудейского канона в 90-е годы в Ямне. К «Закону и Пророкам» была окончательно добавлена третья часть, названная просто «Писания» (по-еврейски Хтувим ), признанная равной им по авторитетности и вдохновенности Богом. В этот раздел включили все книги, признававшиеся авторитетными в земле Израиля, хотя о некоторых шли споры. Книги, распространенные только среди евреев диаспоры, остались вне канона. С тех пор иудейская традиция говорит о трехчленной структуре канона – «Закон, Пророки и Писания» (по первым буквам – «ТаНаХ»).

Чтения Закона и Пророков в синагогах по традиции непременно сопровождались толкованием прочитанного. Оно было необходимо еще и потому, что их язык, древний иврит, в быту вытеснился арамейским языком и для многих стал мало понятен. Толкования могли быть как импровизационные (этим обычаем, согласно Евангелию от Луки (4:15–21), воспользовался Иисус, после прочитанного им в синагоге раздела Исайи возвестивший о начавшемся времени исполнения этого пророчества), так и в форме чтения уже записанных таргумов (расширенных переводов на арамейский с элементами толкований) и мидрашей (назидательных комментариев).

Подобным образом и в христианском богослужении после чтения Писания следовали проповеди, раскрывающие, как прочитанное исполнилось во Христе и церкви: «А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду» (Рим 15:4). Как и в синагогах, они могли заменяться или предваряться чтением записанных проповедей и посланий авторитетных учителей, в первую очередь, апостолов и их учеников. Однако в отличие от таргумов и мидрашей учение апостолов ставилось даже выше иудейских Священных Писаний, ибо те лишь предсказывали, а апостольские поучения свидетельствовали об исполнении предсказаний. Поэтому очень скоро об апостольских посланиях начали говорить как о Писаниях (2 Пет 3:15–16). С появлением записанных жизнеописаний и сборников речений Иисуса они естественным образом легли в основу богослужебного цикла чтений вместо Торы, оттесненной на второй план. Этому способствовали рост числа обращенных язычников и жесткие споры о необходимости для них соблюдать предписания Торы, а затем и окончательный разрыв с иудаизмом. Эти сборники получили названия Евангелий, то есть благовествований.

Возникла необходимость терминологически обозначить унаследованные от иудаизма и возникшие уже в лоне церкви Писания. Возобладала терминология, связанная с определением церкви как нового (обновленного) завета Бога с Израилем. Основанное на словах пророка Иеремии (31:31–33), выражение «Новый Завет» было употреблено Христом на Тайной вечере применительно к установленному таинству Евхаристии (Мф 26:28, Мк 14:24,1 Кор 11:25), поэтому не раз встречается в апостольских посланиях (2 Кор 3:6). По аналогии прежний завет-союз, заключенный Богом с Авраамом и его потомством, апостол Павел (Евр 8:13) назвал Ветхим, стареющим. Отсюда и священные тексты, относящиеся к периоду этих двух заветов, получили название Писаний Ветхого и Нового Завета соответственно. На практике они обычно именуются просто Ветхим и Новым Заветом, но следует помнить, что это условно-идиоматическое сокращение. В действительности слово «завет» означает не книгу, а союз, заключенный в обоих случаях задолго до появления первых писаний, а тем более до их кодификации.

Как и в иудаизме, понятие «канон Священных Писаний» первоначально означало список книг, читаемых на богослужении, и то, что в разных местностях он мог не полностью совпадать, не препятствовало церковному единству. Однако богословские споры IV века, инициировавшие составление общецерковного Символа веры, подняли вопрос и о едином каноне Священных Писаний, особенно новозаветном. Он уже воспринимался не только как правило для церковных чтений, но и правило веры, основной источник богодухновенных догматических истин.

Те из Писаний Ветхого Завета, которые сегодня принимаются всеми христианскими конфессиями, по составу соответствуют Ямнийскому иудейскому канону, о котором было упомянуто выше, но группируются иначе, в связи с чем и порядок ветхозаветных книг в христианской Библии отличается от иудейского.

1 . Пятикнижие Моисеево – иудейская Тора (принятые в христианстве названия книг: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие).

2.  Исторические книги. Под этим названием объединяются иудейские «Старшие пророки» (Иисус Навин, Судьи, Четыре Книги Царств) и часть Писаний, относящихся к историческому жанру (1-ю и 2-ю книги Хроник, или Паралипоменон [5] , Ездры и Неемии, первоначально составлявшие единое произведение, позднюю версию священной истории, а также свитки Руфи и Есфири). Они продолжают священную историю народа Израиля, начатую в Пятикнижии, до времени возвращения из вавилонского плена.

3.  Поэтические книги, или Книги мудрости (Учительные) из иудейского раздела Писаний: книги Иова, Псалмов («Псалтирь»), Притчей Соломоновых, Екклесиаста, Песни Песней.

4.  Пророческие книги. Иудейские «Младшие пророки» с добавленной книгой Даниила, входящей у иудеев в «Писания». Делятся (соответственно размеру) на трех великих (т. е. больших) – Исаию, Иеремию с примыкающей к ней книгой Плача Иеремии, Иезекииля – и двенадцать малых, в ранних перечнях объединявшихся в одну книгу – Даниил, Осия, Иоиль, Амос, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария, Малахия.

В католический канон, окончательно закрепленный на Тридентском соборе 1545 года, входят также книги из Септуагинты (греческого перевода Священных Писаний). Они были отвергнуты иудеями в Ямне, но издавна пользовавшиеся авторитетом у христиан. В ранних вариантах канона часть из них включалась в общий список для богослужебного использования, часть – в дополнительный для чтения оглашенным, готовящимся к крещению. Это исторические книги Иудифи, Товита, 1-я и 2-я Маккавеев, поэтические книги Премудрости Соломона и Иисуса сына Сирахова (бен-Сиры) и пророческая книга, приписанная Варуху, ученику Иеремии, с входящим в ее состав Посланием Иеремии (в древности обычно считалась частью книги Иеремии). Кроме этого каноническими считаются большие разделы в книгах Есфири и Даниила, существующие только в Септуагинте.

Протестанты во время Реформации объявили для себя авторитетными только книги, входящие в иудейский Ямнийский канон, полагая, что именно их называли Священным Писанием Христос и апостолы. Это утверждение далеко не бесспорно: слова «все (или всякое) Писание богдухновенно» апостол Павел относит именно к тем «священным письменам», которые «с детства знал» его ученик Тимофей (2 Тим 3:15–16), необрезанный сын язычника и иудейки-эллинистки, носившей, как и ее мать, греческое имя. Понятно, что речь, вероятней всего, идет о Септуагинте, включавшей и «спорные» книги. Так или иначе, протестантский канон Писаний Ветхого Завета совпадает с иудейским Танахом. В англиканских изданиях Библии книги, не входящие в иудейский канон (у католиков называются второканоническими, у протестантов апокрифами) помещаются в особый раздел между Писаниями Ветхого и Нового Завета.

Современный православный состав Библии включает сверх католического ветхозаветного канона 2-ю и 3-ю книги Ездры и 3-ю Маккавеев. Кроме того Послание Иеремии считается отдельно, поэтому общее количество книг в православных изданиях – 77. Однако каноническими из них традиционно называются те же 66, что и у протестантов. При этом не существует единого общеправославного мнения о степени богодухновенности «неканонических» книг.

В первые века христианства споры шли и о составе Писаний Нового Завета, окончательно утвержденном только в начале V столетия. Церковью изначально была отвергнута поздняя апокрифическая литература – и откровенно еретического характера, и просто сомнительная в плане историчности и соответствия первоначальному апостольскому преданию. Однако некоторые книги, читавшиеся на богослужениях в одних местностях, в других вызывали возражения, связанные не столько с содержанием, сколько с авторством, либо принадлежащим апостольским ученикам, либо приписываемым апостолам без достаточных на то оснований. В этот спорный перечень входили, с одной стороны, послания Иакова, Иуды, 2-е Петра, 2-е и 3-е Иоанна и Апокалипсис, в конце концов включенные в канон, с другой – Дидахе, послание Варнавы, «Пастырь» Ерма, два послания Климента Римского коринфянам, деяния Павла, апокалипсис Петра, евангелие Евреев. Лаодикийский собор 360–364 годов принял современный новозаветный канон, за исключением Апокалипсиса, каноническое достоинство которого было подтверждено позже.

Новозаветные писания сгруппированы в следующие разделы:

1.  Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Как уже говорилось, они представляют собой расширенный вариант апостольской керигмы, включая описание служения Иисуса Христа, подтверждающего Его мессианство, и пересказ Его речей. При этом много внимания уделено Его последним дням в Иерусалиме, казни и воскресению. Первые три Евангелия в библеистике принято называть синоптическими (от греческого «синопсис» – обозрение, по названию издания 1774–1776 годов, в котором И. Грисбах расположил их текст параллельными столбцами). В их содержании действительно много общего. По мнению большинства исследователей, Евангелие от Марка, записанное, как свидетельствует Папий Иерапольский (ок. 60–135), со слов апостола Петра и освященное его авторитетом, служило одним из источников для Матфея и Луки. Евангелие от Иоанна сосредотачивается на событиях, не освещенных синоптиками, и заметно отличается от них по стилю.

На первый взгляд, было бы логично составить из четырех источников единое жизнеописание Иисуса. Такую попытку действительно предпринял еще в середине II века апологет Татиан, и до V века его сводный текст, по-гречески известный как «Диатессарон», служил официальной версией Евангелия у сирийских христиан. Однако церковь предпочла сохранить их в первоначальном виде, где за незначительными расхождениями в деталях восстанавливается живая картина событий, а из различных ракурсов, в которых показан их герой (обещанный Царь Израиля у Матфея, Раб Господень у Марка, Человек у Луки, Бог у Иоанна), создается рельефный и выразительный образ Главы Церкви.

2.  Деяния апостолов . Это прямое продолжение Евангелия от Луки, составленное тем же автором, участником некоторых событий, о которых он пишет в первом лице. Охватывает страницы ранней истории Церкви от вознесения Иисуса Христа до путешествия апостола Павла в Рим на суд императора.

3.  Соборные послания апостолов : Иакова брата Господня, 1-е и 2-е Петра, 1—3-е Иоанна, Иуды. В западных изданиях, а также в православном круге церковных чтений они располагаются после посланий апостола Павла.

4.  Послания апостола Павла , расположенные не хронологически, а по размеру, в порядке убывания: Римлянам, два Коринфянам, Галатам, Ефесянам, Филиппийцам, Колоссянам, два Солунянам (Фессалоникиийцам), два Тимофею, Титу, Филимону. К ним примыкает послание Евреям, хотя версия этого анонимного послания, значительно отличающегося от стиля и метода изложения Павла, никогда не была общепринятой.

5.  Апокалипсис (Откровение) апостола Иоанна. По форме это послание семи азийским церквам, по содержанию – серия видений «в духе» об эсхатологических событиях, которые должны начаться «вскоре». То, что «Апокалипсис» заключает Новый Завет, связано с более поздним его включением в канон.

Таким образом, церковь утвердила общепринятый канон Священных Писаний, которые стали ядром и интегрирующим центром учения Церкви – Священного Предания.

Во-первых, новозаветные Писания фиксируют наиболее древнюю и авторитетную его часть – апостольское предание. При этом его вероучительные моменты вмещаются в Писаниях практически исчерпывающе – остальные дошедшие от апостольских или ближайших к ним времен элементы Предания носят в основном дисциплинарный и обрядовый характер.

Во-вторых, наряду с догматическими определениями Вселенских соборов Священные Писания считаются непогрешимой (безошибочной) вероучительной истиной. За другой литературой, даже авторитетной, даже если их автор канонизированный святой, такая безошибочность априори не признается. Практически каждое утверждение святых отцов подвергается анализу на предмет принадлежности к Преданию, то есть выражения «неповрежденного учения Церкви». Критерием является, во-первых, отсутствие противоречий с Писанием и догматами, во-вторых, принцип, сформулированный Викентием Лиринским (ум. ок. 450): «то, во что верили повсюду, всегда, все».

А вот некоторая неопределенность понятия Священного Предания (в отличие от Священного Писания) и его объема вела ко многим противоречиям и злоупотреблениям, что дало повод протестантам провозгласить лозунг «Только Писание» (Sola Scriptura), взятый, как это ни парадоксально, из католического Предания: «Только каноническое Писание служит правилом веры», – писал Фома Аквинский. Протестантская интерпретация этого тезиса предполагает в умеренном варианте полную ревизию Предания на предмет соответствия Писанию. В радикальном варианте он толкуется как полный разрыв с Преданием, отсутствие интереса к нему, построение вероучения и церковной практики с нуля на основании принципов, извлеченных из Писания. В обоих случаях общецерковное Предание, служащее обеспечению такого онтологически значимого свойства церкви, как ее единство, попросту подменяется собственным «преданием», противопоставляющим остальным христианам. Это и доказывает история всех протестантских деноминаций.

Но основная причина утопичности лозунга «Только Писание» – в его внутренней противоречивости. Ведь, как мы видели из истории становления канона Писания, и само понятие Писаний Нового Завета, и тем более, их состав – часть Предания церкви, без которого Писания попросту не существуют.

Споры времен Реформации и Контрреформации закрепили термин «Священное Предание» за теми текстами и элементами учения Церкви, которые не входят в Писание. Впрочем, тенденция к их противопоставлению существовала с самого начала кодификации канона Писания: тот же Викентий Лиринский говорил о Писании и Предании как «двух источниках вероучения». Еще раньше Василий Великий (330–379) в послании «О Святом Духе» называет апостольским Преданием «догматы и проповедания, переданные по преемству втайне», то есть устно. Но современное богословие возвращается к первоначальному пониманию Писания как части (главной и интегрирующей) Предания в широком смысле. Это соответствует употреблению слова «предание» в апостольское время: «Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом или посланием нашим» (2 Фес 2:15). Священное Предание в такой интерпретации понимается не как свод текстов или вероучительных положений, а как сама жизнь церкви, способ ее существования в постоянном процессе «передачи» – миссии, катехизации, научения. Реализацией этого «живого Предания» являются апостольское предание, зафиксированное преимущественно в Писании, и предание святоотеческое, состоящее преимущественно из толкования, усвоения и применения Писания.

Христологические догматы

Провозглашение в Символе веры единосущия Христа Небесному Отцу отнюдь не закрыло дебаты по вопросу: «Кто и как совершил спасение человека? Кто созидает Тело Церкви, будучи ее Главой?» – напротив, эти дебаты только обострились.

Как может человек быть одновременно и Богом? Как смертная женщина может родить Бога и не погибнуть? Был ли Богом уже зародыш в утробе Марии? Как сосуществуют две природы в одной личности? Да и что такое личность (вопрос, которым античная философия почти не задавалась)?

Константинопольский архиепископ Несторий (после 381 – ок. 451) учил о различии и четком разделении во Христе человеческой природы и личности с одной стороны и «Вседержителя Бога, живущего в ней как в храме» с другой. Понятия «Сын» и «Христос» прилагались при этом к синтетическому единству человека и Бога. Если Отец, Сын и Святой Дух в единой Божественной сущности Пресвятой Троицы нераздельны, то Богочеловеческое единство в воплощении Христа – относительно, членимо. Что из этого следует? Из этого следует вопрос: правомерно ли относить Божественные действия ко Христу как человеку и наоборот? Можно ли Младенца назвать предвечным, Бога – рожденным от Девы? Несторий категорически отрицал такую возможность.

Его позиция вступила в противоречие со сложившейся литургической традицией именования Матери Иисуса, вслед за Григорием Богословом, «Теотокос», то есть Богородица — Та, через Которую воплотился Бог. Несторий, признававший, что в Иисусе Бог с человеком был соединен от самого зачатия, не считал это слово ошибочным по сути, но, допуская в качестве поэтизма, говорил, в том числе в публичных проповедях, о его догматической неточности, предлагая взамен использовать более четкие термины «Богоприимица» и «Христородица». В раскаленной атмосфере непримиримого богословского спора между Несторием и Кириллом Александрийским сошлись две крайности, каждая из которых в своем логическом завершении искажала самую суть христианства – учение о Боговоплощении.

Несторий был более склонен к примирению (в частности подчеркивал, что не имеет ничего против термина «Богородица»), однако в полемике с Кириллом допустил ряд весьма сомнительных формулировок, обостривших ситуацию. На Эфесском соборе 431 года (III Вселенском) александрийская и антиохийская фракция заседали отдельно, низложив соответственно Нестория и Кирилла. Ситуация обострялась тем, что Несторий заседал с единомысленными ему антиохийцами, а папские легаты – с александрийцами, обозначив таким образом противостояние и по линии Рим – Константинополь. Император Феодосий II признал легитимность обоих решений, его же усилиями спустя два года было достигнуто примирение и подписано Согласительное исповедание. Однако это уже не могло предотвратить раскол. Оппозиционный блок объединил как крайних «несториан», чьи взгляды на разделение во Христе Божественного и человеческого начал были куда радикальнее, чем у самого Нестория, так и христиан сирийской традиции. Последние находились совершенно вне контекста спора грекоязычных церквей. Термин «Богородица», с которого все началось, был совершенно чужд их богословской парадигме. Поэтому он вызывал недоумение и отторжение (подобно тому, как сегодня настороженно воспринимается большинством протестантов), хотя они отнюдь не разделяли во Христе Божественную и человеческую личности и уж тем более не считали, что Бог с человеком соединился в Нем уже после рождения. Находясь на территории Персии, за пределами римо-византийской ойкумены и императорской власти, Сиро-персидская церковь, ныне известная как Ассирийская церковь Востока, дала прибежище гонимым несторианам, не принявшим Согласительное исповедание, и обособилась от остального христианского мира. Именно она понесет весть о Христе народам Средней Азии и Китая, продвинется далеко на Восток – в Индию и Китай.

Отпадение несториан повлекло за собой рост александрийского влияния, которое все чаще стало отождествляться с ортодоксией как таковой. Однако если антиохийская школа проявляла крен в сторону разделения во Христе Бога и человека, то александрийская – к их слиянию до поглощения человеческого Божественным. В равноправной дискуссии они уравновешивали крайности друг друга, но когда несторианство было объявлено ересью, традиция александрийская, лишенная сдерживающего фактора, дошла до собственного предела. Тезис Кирилла Александрийского «единая природа Воплощенного Слова» (от которого оппонентами был образован термин монофизитство , «единоприродничество») архимандрит Евтихий логически развил до утверждения, что Христос в Своем воплощении единосущен только Богу, но не людям.

Это открыто противоречило исконной вере церкви в то, что Христос объединил и примирил в Себе земное и небесное (Кол 1:20), став единственным посредником между Богом и человеком (1 Тим 2:5), Который «подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (Евр 4:15), а значит, «как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь» (2:18). Если Христос не единосущен людям, значит, Он и не боролся, и не страдал как человек. Но это превращает весь Голгофский подвиг и все Гефсиманское борение в недостойный фарс.

В горячке полемики с несторианами сторонники Евтихия не замечали, как далеко заходят их выводы. Эфесский собор 449 года, вопреки позиции Рима, провозгласил единую природу воплощенного Христа. Только спустя два года, на Халкидонском соборе (IV Вселенском) было принято исповедание веры, в равной мере осуждающее несторианские и монофизитские крайности: «Последуя Святым Отцам, мы согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в Божестве и совершенного в человечестве, истинно Бога и истинно человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по Божеству и того же единосущного нам по человечеству, во всем подобного нам, кроме греха, Рожденного прежде веков от Отца по Божеству, а в последние дни ради нас и ради нашего спасения, от Марии Девы Богородицы – по человечеству; Одного и того же Христа, Сына, Господа, Единородного, в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого, – так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и они соединяется в Одно Лицо и Одну Ипостась – не на два лица рассекаемого или разделяемого, но Одного и Того же Сына и Единородного, Бога Слова, Господа Иисуса Христа, как в древности пророки (учили) о Нем и (как) Сам Господь Иисус Христос научил нас, и (как) то предал нам символ отцов».

Парадоксальное по форме исповедание Христа истинным Богом и истинным человеком, в котором Божественное и человеческое начала соединены неслиянно (вопреки монофизитам) и нераздельно (вопреки несторианам), действительно выражало апостольскую и святоотеческую веру. Однако богословская полемика требовала более четких логических конструкций. Их построению способствовало терминологическое разграничение в Халкидонском символе слов «естество» (природа) и «ипостась» (личность).

В ранних произведениях христианских богословов эти понятия были синонимами. Но со временем произошло их разграничение – под ипостасью стали понимать то, что выделяет отдельного человека из всех остальных людей, индивидуума, «личность», а под природой – то, что, напротив, объединяет его со всеми остальными людьми, подводит под определение «человек».

Иисус – одна личность, но объединяет в себе две природы: природу Бога (чистое бытие) и природу человека – телесную, но одухотворенную.

Было бы ошибкой считать, что телом Иисус – человек, но душой (или разумом) – Бог. Нет, Иисус из Назарета – человек и телом, и душой, и разумом. Божественная природа в нем не является «составной частью» Его человеческой природы – и наоборот, Его человечность не входит в «состав» Его Божества. Иисус Христос как человек, как личность, имеет начало во времени, Логос как ипостась Троицы – не имеет, Он предвечен. И в то же время Иисус Христос-человек – воплощенный предвечный Логос.

Чтобы разъяснить, как это возможно, вообразим человека, которого зовут Иван Иванов. Он живет рядом с вами, обладает определенной внешностью, чертами характера, он ваш знакомый. И вот в какой-то момент этот человек начинает писать – книжку – допустим, у него была интересная жизнь, достойная описания. Он хороший рассказчик, у него есть писательский дар. Это не голая автобиография – это художественная книга, в ней есть элемент вымысла. И вот он дает вам прочесть эту книгу, в которой действует персонаж по имени Иван Иванов. Перед вами разворачивается жизнь Ивана Иванова с детства до настоящего времени. Иван Иванов, который действует в книге – персонаж. Вы узнаете черты и особенности реального Ивана Иванова – и в то же время это другой человек. Ваш знакомый Иван Иванов – старик, а персонаж книги – юноша. Ваш знакомый сед и даже лысоват, а персонаж книги – черноволос и курчав. Ваш сосед рассудителен и мудр, а персонаж книги – горяч и безрассуден. И в то же время вы безошибочно узнаете в юном персонаже своего пожилого знакомого, потому что костяк его личности остался тем же самым.

Иванов-персонаж и Иванов-автор даже существуют в разных реальностях, но все-таки это один и тот же человек.

Вот примерно так же соотносятся Бог Сын и человек Иисус Христос, примерно, потому что наша аналогия не полна: в отличие от книжного персонажа, человек-Иисус обладает свободой воли. И вопрос о воле человека Иисуса и ее свободе стал следующим догматическим камнем преткновения.

Появилось учение, утверждающее, что Христос, объединив в Себе Божественную и человеческую природы, обладал одной волей – Божественной, поглотившей человеческую (если бы наша аналогия с писателем Ивановым была полной, так и было бы). Это учение называлось монофелитским. Если крайнее монофизитство евтихианского толка неизбежно превращало в спектакль Голгофские страдания Христа, то монофелитство – Его Гефсиманское борение, Его слова, сказанные в добровольно подчиненном Богу человеческом желании избежать предстоящих мук: «Не моя воля, но Твоя да будет», – которые всегда служили для христиан примером и ободрением. Кроме того, утверждение, что во Христе человеческая воля растворилась в Божественной как что-то ненужное, ставило под сомнение ценность свободы человеческой воли, на которой традиционно строилась христианская теодицея («оправдание Бога»). Тенденцию к принижению этой свободы проявлял уже Блаженный Августин (354–430) в перехлестах полемики с пелагианством (см. раздел «Нравственное богословие»). Уже рассказывалось о том, какое развитие получили такие взгляды в эпоху Реформации, но монофелитство создавало для них предпосылки еще в VII столетии.

В конце концов на 6-м Вселенском соборе (680–681) было догматически провозглашено диофелитство и диоэнергизм во Христе: «И две природных воли или хотения в Нем, и два природных действия, неразлучно, неизменно, нераздельно, неслиянно, по учению Святых Отец наших, также проповедуем; два же природных хотения не противоположны, как говорили нечестивые еретики – да не будет! – но Его человеческое хотение последует (а не противостоит или противоборствует), лучше же сказать, подчиняется Его Божественному и всемогущему хотению».

Учение о двух волях и двух действиях во Христе снимает популярный вопрос критиков христианства «зачем Иисус молился Богу – ведь Он сам Бог, значит, молился Он самому себе?» По сути дела, люди, задающие этот вопрос, критикуют не ортодоксальное христианство, а монофелитство. Точно так же те, кто говорит, что Иисус, будучи Божеством, не мог по-настоящему страдать на кресте, по сути дела критикуют монофизитство, в простоте своей принимая его за ортодоксию.

Иисус, несомненно, мог молиться Богу Отцу, ощущая Его в своем человеческом сознании как иную ипостась Своего Божества, Его – как Рождающего, Себя – как Рожденного. Его волю он познавал Своим Божеством, Предвечным Логосом, с которым человеческий разум и душа Иисуса пребывали в постоянном таинственном общении. Он обращался к Богу как человек, и к Рождающему – как Рожденный, как Логос. Его молитва отличалась от нашей, по сути, только тем, что присутствие Бога Он ощущал постоянно, и то, что для большинства из нас загадка – знать волю Бога о себе – для Иисуса было открытой книгой. Оставаясь свободным, Он мог бы противиться этой воле. Но Он исполнил ее.

Последней христологической ересью, всколыхнувшей христианский Восток, стало возникшее в VIII веке иконоборчество . Опять вопрос, казалось бы, не относящийся непосредственно к христологии: «Допустимо ли изображать Христа и почитать эти изображения, если фактически на них отражена только человеческая Его природа?» – оказался формой постановки проблемы о полноте Боговоплощения, о возможности умозрительного расчленения в Нем Божественного и человеческого.

Иконоборчество (запрет на изображение Христа и святых или, в мягкой форме, на выражение перед ними знаков почтения изображенным на них лицам) для многих выглядело привлекательным. Во-первых, из политических соображений – ради взаимоотношений с набирающим силу и международный вес исламом. Из соображений духовных – потому что в народном благочестии почитание священных изображений стало принимать неуместные и соблазнительные формы, близкие языческому идолопоклонству Император Михаил Травл (ум. 829) писал Людовику Благочестивому, вероятно, не слишком сгущая краски, что неумеренные почитатели икон «поклоняются им и ожидают именно от икон себе помощи. Многие облекают их льняными покровами и делают их кумовьями при крещении детей, другие, принимающие на себя монашество, оставили прежний обычай, чтобы кто-нибудь из известных лиц при их пострижении получал волосы в свои руки, а кладут волосы на иконы. Некоторые пресвитеры и клирики соскабливают даже краски с икон и примешивают их к евхаристии. А иные кладут евхаристию на иконы и отсюда уже причащаются. Иные совершают евхаристию не в церквах, а в частных домах, и притом на иконах, которые служат вместо престола».

Конечно, такая практика вступала в вопиющее противоречие с ортодоксальным пониманием иконопочитания. Собор 787 года (VII Вселенский) четко отделил изображения как от лиц, на них изображенных («первообразных»), так и от материала, из которых они изготовлены, и который не являются объектом ни «почитательного поклонения» ( проскинезис , поклон), ни, тем более, «истинного поклонения ( патриа , служение), «которое подобает одному лишь Божескому естеству». Догматическое определение собора объясняло, казалось бы, очевидную вещь: «честь, воздаваемая образу, адресуется первообразному, и кланяющийся перед иконой кланяется ипостаси изображенного на ней». Поэтому изображение Христа по Его человеческой природе (которая только и имеет образ) изображает Богочеловека – не потому что на ней отражается и Его Божество, а потому что сама личность Христа является Богочеловеческой. Связь между образом и первообразом возникает в восприятии человека, и именно это делает возможным поклон перед образом адресовать тому, кто на нем изображен: «ибо сколь часто они чрез изображение на иконах видимы бывают, столько и взирающие на образы побуждаются воспоминать и любить первообразных им».

Тем не менее, слова Михаила Травла свидетельствуют о том, что догмат недостаточно усвоился массовым сознанием, которое увидело в нем только возвращение икон, но не учение о надлежащем отношении к ним. Описанные императором действия выражают не иконопочитание в понимании Собора, а именно рецидивы языческого идолопоклонства. В язычестве, в отличие от христианства, связь между изображением и соотносимым с ним божеством выглядит так: предмет-носитель изображения отождествляется с самим богом, наделяется его свойствами и служит инструментом магического на него воздействия.

В русском и других славянских языках ситуация осложняется еще и тем, что термины «латриа» и «проскинезис», противопоставленные VII Вселенским собором так же четко, как «природа» и «ипостась» Халкидонским, могут в равной степени передаваться словом «поклонение», создавая путаницу. Впрочем, проблемы, связанные с практикой иконопочитания связаны не так с отступлениями самих верующих от догмата, как с ошибочным восприятием со стороны. Это касается некоторых протестантских деноминаций, которые, подобно иконоборцам, отрицают украшение иконами мест богослужения и христианских жилищ, молитву и поклоны перед ними, но при этом, как правило, не разделяют иконоборческого мнения о принципиальной неизобразимости Христа.

Таким образом, в жестких спорах и противостояниях, осложненных непростыми отношениями между поместными церквами, личными амбициями участников и постоянными вмешательствами светских властей, на Вселенских соборах 325–787 годов сформировалось догматическое учение о личности Иисуса Христа. Эта личность всегда была центром христианского богословия и практики, поэтому важность правильного понимания роли этой личности и того, что она собой представляет, понятна каждому христианину Как видим, это отнюдь не вопрос о разбивании яиц с тупого или острого конца.

Христиане признают в установлении догматов Божий промысел и действие Святого Духа, говорящего в соборных решениях. Признаваемые выражением богодухновенной истины, догматы, принятые Вселенскими соборами, определили лицо христианской ортодоксии. Догмат является неотменимым учением, его нельзя пересмотреть какое-то время спустя и принять другой, более «прогрессивный». Нельзя также оставаться в лоне церкви и не признавать ее догматов.

В то же время историческое применение догматов сопровождалось рядом ошибок и просчетов, о необходимости соборного преодоления которых все чаще говорится в разных частях конфессионально разобщенного христианского мира. По причине этих ошибок и просчетов некоторые поместные церкви все еще находятся в состоянии раскола.

Однако это не означает безблагодатности, еретичности и погибельности этих церквей. Например, в случае с так называемыми дохалкидонскими церквами имела место не ересь, а трагическая ошибка: передать разницу между «естеством» и «ипостасью» в переводе на коптский или армянский язык оказалось непростой задачей. «Две природы в одной ипостаси» звучало как бессмысленный оксюморон «два в одном» и выглядело попыткой реабилитации несторианства. Мудрости же, проявленной отцами Халкидонского собора при формулировке догмата о двух природах во Христе (диофизитство), не хватило для его последовательного применения. Ярлык осужденного «монофизитства» прилепился к тем негрекоязычным христианам, которые не могли понять из путаных греческих объяснений, в чем состоит суть догмата. Схизма оказалась масштабной: церкви, отпавшие по причине обвинения в монофизитстве, составляют целое семейство: Армянская Апостольская, Коптская, Сирийская, Маланкарская церковь Индии, Эфиопская, Эритрейская. Они находятся в евхаристическом общении и считают себя Вселенской церковью, наследниками древней ортодоксии [6] , отвергнутой, по их мнению, на Халкидонском соборе. Сейчас ведется активный богословский диалог, направленный на восстановление евхаристического общения, однако тысячелетнюю разобщенность преодолеть нелегко.

ЦЕРКОВНЫЕ ТАИНСТВА

Смысл таинств

Апостол Павел в своих посланиях употребляет слово мистерион – по-русски «тайна» или «таинство»: «…тайну, сокрытую от веков и родов, ныне же открытую святым Его… которая есть Христос в вас, упование славы» (Кол 1:26–27). Именно этим словом обозначается то, что принято называть церковными таинствами.

К сожалению, этимология славянского «тайна» (от «таить», скрывать) может вводить в заблуждение: исходное греческое слово происходит от глагола со значением «учить, посвящать в знание», поэтому и относится в Писаниях Нового Завета к вещам, которые уже открылись или должны быть открыты. Впрочем, однокоренное слово «мистика» сегодня также часто воспринимается в совершенно противоположном ему смысле – как что-то чуждое человеческому опыту и закрытое от понимания, хотя в христианстве (как и за его пределами) под ним имеется в виду живое и непосредственное знание Бога, духовный опыт.

Рассказ о христианских таинствах приходится начинать с этой оговорки, потому что превратное понимание этого термина (которое можно встретить даже в популярной церковной литературе) как указание прежде всего на что-то происходящее невидимо и недоступное осмыслению может совершенно затуманить суть и значение сакраментологии [7] в христианской жизни и практике. Такое недопонимание – не редкость и среди самих христиан, что исторически обусловлено двумя факторами.

Во-первых, как уже было сказано в разделе «История», после прекращения гонений и превращения христианства в государственную религию началась клерикализация Церкви. Христианское большинство состояло уже не из людей, дорожащих своими убеждениями настолько, чтобы идти ради них на смерть, а из лояльных граждан, исповедующих общепринятую идеологию. Это привело к тому, что церковное служение стало восприниматься как исключительная прерогатива посвященных в него лиц, а не всего собрания – царственного священства (1 Пет 2:9). Слово «лаик» – член народа Божия (по-русски – «мирянин»), постепенно превратилось в технический термин для обозначения членов церкви, не несущих никакого служения, не включенных в клир. Вопреки самим богослужебным текстам, бережно сохраняемым церковью с древних времен, миряне постепенно начинают воспринимать самих себя не как участников богослужения, а лишь как присутствующих на нем и только принимающих таинства. При таком подходе неизбежно формируется отношение к таинствам как чему-то принципиально далекому от мирян.

Во-вторых, секуляризация общества привела к резкому снижению значения церковно-сакраментальной жизни как таковой. Прежде церковь, хотя и понимаемая как нечто внешнее, сосредоточенное в ведении духовного сословия, неизбежно сопровождала всю жизнь человека от крещальной купели до кладбища – сейчас же этими двумя встречами зачастую и ограничивается ее значение для многих «христиан».

В действительности под словом «таинство» христиане имеют в виду не скрытое или скрываемое, но открываемое, являемое: духовное действие Божественной благодати, невидимое по своей природе, становится видимым и здесь и теперь в конкретных человеческих действиях и материальных предметах.

В первом тысячелетии за словом «таинство» еще не был закреплен четкий терминологический смысл. Некоторые авторы, говоря о таинствах, имели в виду только крещение и евхаристию. Другие, напротив, могли применять это слово к монашескому постригу, погребению, помазанию на царство, освящению воды – обрядам и церемониям, которые сегодня таинствами никто не называет. Но постепенно возобладала тенденция относить его только к тем священнодействиям, о которых в той или иной форме имеются свидетельства в Писаниях Нового Завета, в практике самого Христа и апостолов, что давало основание говорить, хотя не всегда в строго буквальном смысле, что они установлены лично Христом. Окончательно концепция семи таинств была закреплена на западе в XII веке, но православная церковь, несмотря на разрыв общения и более чем сложные отношения с Римом, сразу же восприняла ее как соответствующую древнему Преданию.

Говоря о таинствах, мы будем рассматривать формы и процедуры их совершения. Но следует пояснить, что под таинством подразумевается не только определенное церковное священнодействие, но в первую очередь само состояние, в которое оно вводит и начало которого знаменует. Поэтому участие в таинствах из суеверных побуждений, без понимания их смысла считается в христианстве очень тяжелым грехом. Всего насчитывается семь таинств: крещение, миропомазание, исповедь, елеосвящение, брак, священство, евхаристия.

1. Крещение

Это единственное таинство, упомянутое в Символе веры (см. с. 151). Его смысл выражен там словами «для прощения грехов».

Говоря о том, что крещение «спасает нас воскресением Иисуса Христа» (1 Пет 3:21), апостол делает важную оговорку: под крещением имеется в виду не сам обряд погружения в воду, «плотской нечистоты омытие», который взятый в отдельности крещением не является, но «обещание Богу доброй совести». Не случайно и в латинском языке для обозначения понятия «таинство» закрепилось слово «сакраментум», означавшее у римлян священную клятву, воинскую присягу.

Несмотря на то, что и обещание – понятие, казалось бы, относящееся только ко взрослым людям, церковь издревле признавала крещение не только взрослых, но и младенцев, хотя в древности крещение детей, особенно до трех лет, рассматривалось скорее как исключение, чем правило. Основанием для этого служат слова Иисуса Христа: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мк 10:14–15). Заметим, что «приходить» сказано о младенцах, которых «приносили к Нему» (ст. 13). Вопреки мнению менонитов, баптистов и отделившихся от баптизма поздних протестантских течений (адвентисты, пятидесятники, харизматы), считающих, что младенцу чего-то недостает для принятия крещения, Христос учит, что недостает как раз взрослым: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное… Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного» (Мф 18:3,10). Имеется в виду интуитивное понимание младенцами своей нужды в Боге, вера (доверие) Ему: «Душа человека по природе христианка», – писал Тертуллиан (ок. 155 – ок. 220). В процессе взросления под воздействием первородного греха приходит ощущение собственной самодостаточности – и требуется интеллектуальное и волевое усилия для возвращения к детской вере, но уже на качественно новом, зрелом уровне (что и называется обращением к Богу). Дорассудочную, свойственную человеческой природе веру младенцев церковь считает достаточным основанием для того, чтобы преподать им крещение.

Однако вера имеет также аспекты, которые младенец проявить не может: волеизъявление на принятие крещение и обещание (клятва), выражение своей готовности сочетаться с Христом. Этот недостаток временно компенсируют родители-христиане, приносящие ребенка креститься и обещающие воспитать его в вере, чтобы в будущем сам мог подтвердить данные за него обеты. Поскольку в условиях массовой христианизации общества далеко не всем верующим родителям оказалась под силу эта задача, формируется и закрепляется институт восприемничества: от купели ребенка принимал уже не родитель, а опытный христианин, который и брал на себя ответственность за его обучение основам веры. Хотя поздний (ок. XIV в.) обычай предполагает наличие двух «крестных родителей», по церковным правилам восприемником считается только один – одного пола с ребенком. Принятие в качестве крестных неверующих или не способных выполнить свои восприемнические обязанности – такое же серьезное каноническое нарушение, как и крещение взрослых без оглашения (катехизации), то есть научения христианским основам и сознательного исповедания им Символа веры.

Согласно традиционным представлениям, в крещении человек также получает ангела-хранителя – в соответствии со словами псалма: «Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих» (Пс 90:11). Поэтому день крещения принято называть Днем ангела. Впрочем, из приведенных выше слов Христа следует скорее, что «свой ангел» (ср. Деян 12:15) есть у каждого человека с рождения. Возможно, речь идет о «духе человека» и о том, что он воскресает в крещении. Поскольку в христианском мире широко (но не повсеместно) распространяется традиция принимать в крещении новое имя в честь христианских святых, возникает понятие о «своем святом», имя которого ты носишь и к которому прежде всего обращаешься за молитвенной поддержкой [8] . Из-за обычая называть ребенка именем святого, празднование памяти которого приходится на день крещения, а само крещение совершать на восьмой день после рождения, часто путают понятия «именины», «день ангела» и «день рождения», а ангела-хранителя смешивают со святым, в честь которого ребенок был назван. Все эти моменты, однако, являются второстепенными и не должны затемнять основной смысл крещения: сочетание со Христом и воскресение (возрождение) в Нем как новое творение.

2. Миропомазание

Первая проповедь, которую произнес апостол Петр в день Пятидесятницы, заканчивается словами «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святого Духа» (Деян 2:38). Речь идет о трех взаимосвязанных, но четко различаемых последовательных действиях.

Покаяние ( греч . «метанойя» – перемена ума) означает ответ человеческой воли на Божественную благодать, готовность оставить греховную жизнь и присоединиться к церкви – сокровищнице даруемой Христом освящающей благодати. Вопреки доктрине некоторых неопротестантских конфессий, покаяние само по себе не возрождает человека, а лишь приводит его к возрождающему (Христовым воскресением) крещению и становится необходимым условием для его принятия.

Крещение, как говорилось выше, духовно восстанавливает («воскрешает») человека для «жизни во Христе».

Получение дара Святого Духа – следующая ступень на пути воцерковления. Согласно ясным свидетельствам книги Деяний апостолов, оно происходило после крещения через возложение апостолами рук на головы крещенных и молитву над ними: «через возложение рук апостольских подается Дух Святой» (Деян 8:18). Фактически речь идет о посвящении в первую – всеобщую – степень новозаветного священства, в сан лайка (мирянина).

Если власть совершать крещение дана любому христианину в силу его царственного священства, то даром возложения рук для возведение в новозаветное священство (как всеобщее, так и служебное, выделяемое в отдельное таинство) были наделены только апостолы, передавшие его затем своим преемникам – епископам (Тит 1:5).

Столь ранняя практика разделения крещения и запечатления Святым Духом дала основание в западной христианской традиции сделать его правилом. С расширением епархий, увеличением числа сельских приходов и в особенности с появлением обычая крестить детей вскоре после рождения, не приурочивая к дням массовых крещений (на западе это произошло гораздо раньше, чем на востоке), крещение стало совершаться пресвитерами в приходах-общинах, а конфирмация ( лат. «утверждение») – в массовом порядке при посещении их епископами, часто после довольно продолжительного времени. Особый смысл это разделение приобрело для младенческого крещения, превратившегося из исключения (в основном при угрозе жизни малыша) в правило. Конфирмация, происходящая в предподростковом возрасте, стала точкой личного исповедания веры, подтверждения авансом данных родителями и крестными обетов (в православной традиции такой точкой является первая исповедь).

Возложению рук для запечатления Святым Духом издавна предшествовало, по аналогии с ветхозаветными параллелями, помазание лба елеем (оливковым маслом), позже – миром, ароматической смесью особого состава. Это подчеркивало царское и священническое достоинство христиан и воспринималось как очень важный знак, поэтому само таинство в восточной традиции стало называться «миропомазанием». В римской традиции помазаний было два – одно совершал пресвитер сразу после крещения, второе – епископ непосредственно перед возложением рук. При размежевании крещения и конфирмации первое помазание стало восприниматься как предвестие второго.

На востоке же предпочли сохранить первоначальную связь этих таинств даже в новых условиях, когда епископ уже не мог присутствовать на каждом крещении. Поэтому миропомазание как бы разделилось на две части: епископ стал освящать миро, обозначая этим свое участие в таинстве, а само помазание им совершает пресвитер сразу после крещения. В отличие от западной традиции, крестообразно помазывается не только лоб, но и глаза, ноздри, уши, грудь, руки и ноги – в знак освящения мыслей, чувств, дел и путей.

Перечень семи таинств первоначально стал общепринятым на католическом западе. Разграничение в нем крещения и миропомазания выглядит логично и естественно. Однако в восточной традиции эти акты не просто совершаются вместе, но составляют одно чинопоследование, именуемое в богослужебной литературе единым таинством просвещения. Почему же была принята и прижилась западная концепция? Единственное объяснение содержится в изначальном, отмеченном еще в проповеди апостола Петра, принципиальном различии этих таинств, о котором всегда помнила Церковь: «Крещение и Миропомазание – два отдельные акта Крещения, хотя и соединенные самой тесной внутренней связью так, что образуют одно целое, неразрывное в отношении к их совершению» (Киприан Карфагенский, ок. 200–258). Крещение воскрешает к новой жизни, миропомазание (конфирмация) облекает силой Святого Духа на служение. Первое является персональной Пасхой христианина, второе – его персональной Пятидесятницей.

Как и посвящение в служебное священство, миропомазание первоначально проводилось в ходе литургии (основного христианского богослужения, на котором совершается таинство евхаристии). Следует иметь в виду, что слова «дар Святого Духа» в проповеди Петра и в чине миропомазания означают не «дар от Святого Духа», а «дарованный Святой Дух». Однако плодом таинства в христианской жизни является раскрытие в ней духовных даров (харизм), для каждого своих, направленных на созидание церкви: «Служите друг другу, каждый тем даром, какой получил, как добрые домостроители многоразличной благодати Божией» (1 Пет 4:10).

Лютеране унаследовали от католиков церемонию конфирмации как торжественного исповедания веры крещенными в младенчестве подростками и христианами, присоединяющимися из других конфессий. Однако она не считается у них таинством («средством благодати»), к которым причисляются только крещение и евхаристия (изредка также исповедь).

3. Исповедь

Итак, таинство крещения является со стороны человека завершением и подтверждением его покаяния и обращения к Богу, а со стороны Бога – возрождением человека к вечной жизни. Оно снимает вину за все грехи, сделанные прежде. Верующий получает благодатную поддержку для борьбы с грехом.

Однако практика очень быстро показала, что на пути этой борьбы в жизни подавляющего большинства христиан неизбежны падения и поражения. Как должна относиться церковь к грехам ее членов?

Существовало жесткое ригористическое мнение, засвидетельствованное даже в Священном Писании (Евр 6:4–6, 10:26), а много лет спустя отстаиваемое сектой монтанистов, согласно которому согрешивший навсегда утратил свой шанс на спасение.

Из такой позиции следовало искаженное представление о том, что Бог не способен на снисхождение. Кроме того, община, которая бы взялась всерьез придерживаться ее, рисковала остаться без прихожан. Поэтому приходилось сокращать перечень непростительных, «смертных» грехов до совершенно очевидных: убийство, прелюбодеяние, отречение от веры.

Так стремление сохранить чистоту церкви возвращало христиан к законническо-фарисейскому пониманию греха и заставляло закрывать глаза на слова Христа в Нагорной проповеди о том, что гнев на ближнего может стать равноценным убийству, взгляд на женщину с вожделением – прелюбодеянию, а простой обман или недомолвка – клятвопреступлению (Мф 5:20–37).

Более реалистичное и одновременно гораздо полнее соответствующее евангельскому учению о грехе понимание выражено в довольно позднем 1-м послании Иоанна: «Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Если говорим, что мы не согрешили, то представляем Его лживым, и слова Его нет в нас. Дети мои! сие пишу вам, чтобы вы не согрешали; а если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, праведника: Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и всего мира» (1:8–2:2).

Говоря об исповедании грехов, христиане имеют в виду прежде всего покаяние за них перед Богом и нелицемерную готовность их оставить. Однако с древнейших пор в церкви существовало понимание, что необходимо при таком раскаянии присутствие свидетелей: «Многие же из уверовавших приходили, исповедуя и открывая дела свои» (Деян 19:18), «Признавайтесь друг пред другом в проступках» (Иак 5:16). Некоторое время существовал обычай публичной исповеди, отмененный из-за различного рода злоупотреблений и соблазнов. Общепринятой стала практика исповеди священнослужителю (епископу или пресвитеру), но из древних источников известно, что в случае смертельной опасности исповедь друг у друга принимали и миряне. Этими прецедентами воспользовались старообрядцы-беспоповцы, которые, оставшись без священства, вернулись к мирянской исповеди. С другой стороны, в греческой практике право исповедовать имеет даже не каждый священник, а только те, кто засвидетельствовал свою духовную зрелость для совершения этого таинства.

Охарактеризовать суть исповеди проще «апофатически»: это не простое перечисление своих проступков с дальнейшим формальным «прощением» и не психотерапевтическая консультация. От опытного духовника [9] можно ожидать пастырских советов или действенных духовных упражнений (епитимий), но исповедь – это прежде всего осознание своей нужды в Боге и понимание того, что от Него отделяет. Когда православный священник перед началом исповеди говорит исповедуемому: «Вот, чадо, Христос невидимо стоит, принимая исповедь твою… я же только свидетель», – имеется в виду, с одной стороны, свидетельство перед Богом в исповеданных грехах, с другой – свидетельство кающемуся о том, что Бог, как обещал, прощает их и «очищает от всякой неправды». Впрочем, при явном отсутствии желания признать свои грехи, очиститься от них, исповедник имеет право и даже обязанность засвидетельствовать, что таинство не может быть исполнено. С другой стороны, и произнесенные священником слова о прощении грехов при лицемерной исповеди остаются всего лишь словами, добавляя к бремени нераскаянных грехов еще один, очень серьезный – легкомысленное отношение к таинству. Свидетельство исповедника – такой же внешний знак, как вода крещения и миро для помазания, которые при формальном подходе в лучшем случае не приносят плодов, а в худшем, при сознательной профанации таинства, ведут к осуждению.

Часто исповедь воспринимается в неразрывной связи с евхаристией – как обязательный «пропуск» для участия в ней. Такая связка между принципиально различными таинствами, имеющая мало общего с подлинной церковной традицией, сложилась относительно недавно, в XV–XVII веках, когда в условиях духовного упадка стала общепринятой противоречащая древним канонам и самому смыслу евхаристии практика редкого причащения мирян – от одного до четырех раз в год. Естественно, что к причастникам стали выдвигаться завышенные требования, в том числе исповедь за истекший долгий период. Неестественно, когда эти требования механически переносятся на более частое причащение. Во многих поместных православных церквах и в католической церкви верующие в настоящее время поощряются к причащению за каждым богослужением, а исповедуются по мере необходимости, но не реже, чем ежегодно. В Московском патриархате прежний порядок пока что сохраняется как норма, однако человек, серьезно стремящийся к частому причащению, со временем обычно получает у духовника благословение на менее регулярную исповедь.

4. Елеосвящение

Если цель крещения и исповеди состоит в духовном восстановлении человека, то таинство елеосвящения утверждает тесную связь духовного и физического здоровья. В Евангелиях на нее прямо указывает сам Христос, от Которого исцеленные не раз слышали: «Прощаются тебе грехи твои» (Мк 2:5–12) или «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин 5:14). Закономерно, что и в словах апостола Иакова, свидетельствующих о практике елеосвящения в древней церкви и служащих основанием для его совершения в последующие века, также говорится об этой связи: «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он соделал грехи, простятся ему» (Иак 5:14–15).

Возможно именно из-за упадка веры, которую апостол называет главным условием исцеления, в поздние времена распространилось переосмысление этого таинства как исключительно последнего напутствия умирающему. Более того, если человек после совершения над ним елеосвящения все же выздоравливал, это могло вызывать всевозможные суеверные вопросы: он воспринимался как «полуотпетый» или, по крайней мере, «почти монах».

В настоящее время такое извращенное понимание елеосвящения ушло в прошлое и на востоке, и на западе. Более того, в Московском патриархате в последние годы возрождается традиция общего елеосвящения, включаемого, по древним образцам, в чинопоследование всенощного бдения [10] как в Великий четверг перед Пасхой, так и в некоторые другие дни. Известно немало исцелений в результате совершения таинства (как и вообще «молитвы веры»), большинство из которых при желании можно, конечно, объяснить психологическими факторами, ведь и исцеления, совершенные Христом, не всех убедили в Его посланничестве, да и не преследовали такой цели. Что касается прощения грехов, то обычно считается, что при елеосвящении прощаются даже те, о которых больной не знал или забыл (но не утаил сознательно).

В восточной традиции елеосвящение иначе называется соборованием. Это связано все с той же цитатой из послания Иакова, где сказано, что желателен не один пресвитер, а несколько («собор»). Полный чин православного елеосвящения предполагает участие семи священников, каждый из которых после чтения очередных отрывков из апостольских посланий и Евангелий (посвященных как телесным исцелениям, так и, в первую очередь, духовному здоровью) произносит новую молитву и помазывает больного елеем. На практике в таинстве обычно бывает задействовано меньше пресвитеров, часто всего один (оно все равно действительно). Так что, несмотря на широкую распространенность термина «соборование», он носит несколько условный характер.

5. Брак

Если о других таинствах можно говорить как о прямо или косвенно установленных Христом, то брачный союз мужчины и женщины Он Сам охарактеризовал как существующее «от начала» Божие установление, в идеале призванное быть нерасторжимым единством: «Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф 19:6). Знакомая всем слушателям ветхозаветная цитата «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью» (Быт 2:24) звучала в Его устах как глубокая антропологическая тайна, что побудило и Его учеников использовать образ брака для выражения сакраментального единства между Христом и церковью. Мы неоднократно говорили о церкви, как Теле Христовом, но этот образ является производным от понимания церкви как невесты Христовой, соединенной с Ним взаимной любовью (под которой в христианстве понимаются не просто сентиментальные эмоции, но ответственность и обязательства, включая конкретные дела, в которых они проявляются): «В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши. Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга… Мы любим Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин 4:10–11, 19). В этой любви совершается брачный союз Христа и церкви, ведущий к их органическому, «телесному» единству: «Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее… чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна… Так должны мужья любить своих жен, как свои тела… Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» (Еф 5:25–32). Слово «тайна» в греческом оригинале – то самое «мистерион», которым обозначаются христианские таинства. Относясь к органическому единству Христа и церкви, оно одновременно характеризует и брачные отношения как его прообраз.

Понимание брака как изначально совершаемого Богом священнодействия объясняет, почему в первые века христианства церковная церемония бракосочетания не совершалась. В древней церкви дело ограничивалось совместным причащением жениха и невесты, свидетельствующим о том, что молодые становятся не просто одной плотью, но единой частью Тела Христова. По этой же причине брак долго не причислялся к церковным таинствам, так как субъектом его заключения выступала не церковь. И лишь когда активная христианская жизнь сконцентрировалась преимущественно в монашеской среде и возникла серьезная опасность пренебрежительного отношения к браку, признание за браком сакраментального статуса предотвратило этот перекос. Монашество в традиционных христианских конфессиях почитается и превозносится как «ангельское житие», но таинством не является.

Как было сказано, завершением, «воцерковлением» заключенного брака служило совместное причащение жениха и невесты – ив этом смысле приходится говорить о первоначальной нерасторжимой связи христианского бракосочетания с евхаристией. Однако и саму традиционную церемонию заключения брака христиане стремились провести с участием епископа или пресвитера. Впрочем, языческие песнопения и обряды, из которых эта церемония состояла, вызывали у служителей церкви суровое осуждение (в том числе, как это ни странно для нас сегодня звучит, и возложение венков на головы новобрачных), и единственный обычай, за которым они признавали духовное содержание и сами охотно его совершали – соединение правых рук жениха и невесты.

К IV–V векам, когда с христианизацией империи греко-римское язычество начало отмирать, осуждаемые прежде обычаи уже не воспринимались в контексте служения «иным богам», а превратились в народные традиции, наполняемые новым, христианским содержанием. Эпиталамы Гименею заменялись церковными гимнами – и постепенно складывался христианский вариант бракосочетания с участием священнослужителя, впрочем, еще многие столетия не являвшийся обязательным.

На рубеже X–XI столетий сложившаяся церемония христианского брака рядом императорских указов была объявлена обязательной. С этого времени в ее дальнейшем развитии и упорядочивании появляется тенденция к уподоблению ее чина литургии: вводятся библейские чтения, ектении, молитва «Отче наш». Логическим завершением этого процесса стало встраивание бракосочетания в литургию.

На западе становление чина бракосочетания шло приблизительно тем же путем, но с той существенной разницей, что уже в VI веке он включался в состав мессы. Однако римские брачные традиции заметно отличались от греческих, а вопрос о том, какие языческие обычаи стоит переносить в христианскую церемонию, решался применительно к местной специфике иначе. Поэтому обычай надевания венков, который на востоке со временем приобрел тайносовершительный смысл и дал таинству второе название «венчание», там был, в соответствии с раннехристианской традицией, отвергнут, зато получили развитие обряды, связанные с покрывалом невесты (от которого происходит фата). Обмен кольцами стал частью не обручения, как на востоке, а собственно бракосочетания [11] . При этом древнейший принятый церковью брачный обычай – соединение правых рук молодых священнической епитрахилью (столой) [12] – сохраняется и на востоке, и на западе. Но основное различие относится к богословскому осмыслению таинства. Если в византийской церемонии бракосочетания подчеркивается ее собственно христианская составляющая – воцерковление брака, освящение семейного союза как «малой церкви», то в латинской делается упор на само его заключение, обеты, приносимые не только Богу, но и друг другу. Отсюда по-разному решается вопрос о «совершителе таинства»: на востоке им считается священник, посвящающий новобрачных на их служение в христианской семье (чем и объясняется сходство чинопоследований брака и священнического рукоположения, на которое еще в XV веке указывал Симеон Солунский), на западе – сами жених и невеста, уделяющие таинство друг другу, так что тайносовершительным моментом считаются не какие-то слова или действия священника, а произносимые ими клятвы.

В XVII веке митрополит Петр Могила вводит в Киевской митрополии реформированный чин бракосочетания, где в привычный византийский обряд включалась присяга молодых по западному образцу. Этот синтез двух традиций, за которыми стояли два взаимодополняющих понимания процедуры церковного заключения брака, был признан настолько удачным, что вошел в практику и Московского патриархата (в несколько измененном виде), сохранившись до наших дней.

Поскольку бракосочетание, как и крещение с миропомазанием, предполагает принесение вечных обетов, легкомысленное или суеверное отношение к этим таинствам является особенно тяжелым грехом, влекущим серьезные духовные последствия. Венчание не гарантирует крепости семьи, напротив, церковное освящение брака требует от обеих сторон прилагать особые усилия для обеспечения этой крепости, для соответствия брачного союза его идеалу и предназначению, о котором говорилось выше. Никакого «развенчивания», как и «раскрещивания» церковь не знает [13] , хотя в ряде случаев брак может быть признан по факту распавшимся (в православии) или недействительным, ошибочно заключенным без учета выявленных позже препятствий (и в православии, и в католичестве), что дает возможность невиновной стороне вступить в новый брачный союз. Впрочем, не только в таких ситуациях, но даже для вдовцов церковь рассматривает новый брак как снисхождение к человеческим немощам и не особо его приветствует (1 Кор 7:8–9) из-за слабого соответствия христианскому пониманию брака как вечного, а не временного (только лишь «пока смерть не разлучит нас») союза, хотя в Ветхом Завете он не запрещался, а для бездетных вдов даже предписывался (ср. Рим 7:2–3, Мф 22:23–30). Безусловно не допускается в традиционных конфессиях повторный брак для овдовевших священнослужителей (1 Тим 3:2), равно как и брак для неженатых на момент принятия сана.

6. Священство

Всеобщее священство народа Божия, постулируемое в христианстве, не отрицает наличия в нем старших и младших, наставляющих и наставляемых. Апостолы, избранные самим Христом во время Его земного служения, в течение нескольких лет непосредственно управляли Иерусалимской церковью, решая в том числе и организационно-хозяйственные вопросы, но ее рост вынудил расширить руководящую коллегию помощниками (Деян 6:1–6). Их избрание описывается как синтез иерархического и демократического принципов: инициатива исходила от апостолов, они же, «помолившись и возложив на них руки», поставили их на служение, однако в самом избрании участвовало «все собрание».

В общинах, возникавших в результате апостольской проповеди по средиземноморским городам и регионам, также со временем, после первоначального «миссионерского» периода их существования, проводилось избрание кандидатов ( хиротония , буквально «рукоположение», то есть «голосование руками» – Деян 14:23), утверждавшихся затем апостольской молитвой с возложением рук ( хиротесия ), которое, как и возложение рук на крещенных, считалось не просто символическим знаком, но таинством, сообщающим духовные дары (1 Тим 4:14,2 Тим 1:6). Эти ставленники в ранних посланиях апостола Павла называются просто «предстоятелями в Господе» (1 Фес 5:12), которых, судя по множественному числу, было несколько человек в каждой общине. Позже, с ростом общин, они в соответствии с выполняемыми функциями дифференцируются на «блюстителей» и «служителей» (по-гречески – епископы и диаконы соответственно), также во множественном числе (Флп 1:1). Одновременно появляется упоминание «старцев» или «старейшин» (по-гречески – пресвитеры ) в качестве обозначения особого церковного служения.

Уже в послеапостольское время дальнейший рост общин привел к выделению из числа епископов-пресвитеров в каждом городе одного первенствующего, обеспечивавшего видимое единство христианской церкви в своей местности, даже если она, из-за большой численности, собиралась в разных местах. Вскоре определение «епископ» стало относиться только к нему. «Без епископа, – писал Игнатий Антиохийский (казнен в 107 г.), – никто не делай ничего, относящегося до Церкви. Только та евхаристия должна почитаться истинною, которая совершается епископом, или тем, кому он сам предоставит это. Где будет епископ, там должен быть и народ, так же, как где Иисус Христос, там и кафолическая Церковь. Не позволительно без епископа ни крестить, ни совершать вечерю любви». Фактически епископы стали залогом единства Церкви, которым в первое поколение христиан служили апостолы. Именно в этом смысле о них говорится как о преемниках апостолов, хотя апостолы рукополагали еще епископов-пресвитеров в раннем смысле.

Термин «пресвитеры» закрепился за помощниками епископа, образующими вместе с ним коллегию старейшин. Пресвитеры не возлагали рук ни на крещенных, ни на ставленников в священнослужители, а в евхаристическом собрании предстоятельствовали от имени и по поручению своего епископа, так что несколько собраний духовно составляли одно, возглавляемое епископом. Впрочем, антиохийская модель не сразу стала повсеместной: в Александрийской церкви пресвитеры еще долгое время сохраняли полномочия епископов апостольского периода и могли участвовать в рукоположениях. Но сама трехступенчатая структура служебного священства, сложившись на рубеже I–II столетий, без существенных изменений сохранилась до наших дней.

Епископ. Хотя сегодня часто воспринимается как своего рода церковный чиновник, координирующий приходскую жизнь относительно большого региона, смысл его служения в точности тот же, каким был при Игнатии Антиохийском. Посетив богослужение в любом храме епархии, мы услышим, как в молитвах поминается по имени ее правящий епископ. Это значит, что он, предстоя за литургией в кафедральном соборе или в одном из приходов, одновременно возглавляет ее и во всех остальных приходах епархии, где пресвитеры предстоят от его имени. Таким образом во всей епархии происходит одно евхаристическое собрание, хотя и в разных местах. Поскольку именно в таинстве евхаристии церковь проявляет и познает свою идентичность, полноценной единицей в управлении и организации церкви также является возглавляемая епископом епархия, а не отдельные приходы. Так реализуется формулировка Киприана Карфагенского: «Церковь в епископе и епископ в Церкви» (то есть епископ является видимым центром церковной жизни, но сама его власть связана с его служением Церкви и делегирована ему христианами как предстоятелю в евхаристии).

Будучи «руками Церкви», епископы рукополагают служителей церкви, выступая совершителями таинства священства. Епископа поставляют двое или трое епископов других епархий, выступая от имени поместной церкви. Пресвитеров и диаконов поставляет епископ, которому делегирована полнота церковности в границах епархии. Он же совершает хиротесию (возложение рук) низших клириков, так называемых церковнослужителей – особые степени мирянского посвящения (свещеносец, чтец, иподиакон). Предстоятель поместной церкви (в разных церквах может носить титул архиепископа, митрополита [14] , патриарха, Папы [15] ) сакраментально является таким же епископом, как и остальные, и его подавление предстоятелем не является очередной степенью священства (это касается и католического понимания папства как видимого предстояния во Вселенской церкви: Папа – епископ города Рима, а не особый иерарх над епископами).

В соответствии с древними канонами епископов в традиционных конфессиях избирают только из мужчин, причем неженатых. В Московском патриархате сложилась традиция, не имеющая силы канона, ставить епископами только монашествующих, поэтому если подходящим кандидатом оказывается священник, соблюдающий целибат, или вдовец, он предварительно принимает монашеский постриг. Приносимый обет послушания как обязательное условие на пути к епископскому сану становится дополнительным напоминанием о сути церковной власти, принципиальном отличии ее от светской: «цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий» (Лк 22:25–26).

Пресвитер. Помощник (заместитель) епископа, предстоящий в собрании от его имени. Но поскольку в этом предстоянии, реализующем всеобщее священство христиан, пресвитеры заметны в десятки и сотни раз чаще епископа, то именно за пресвитером закрепляется полуофициальное наименование «священник» (по-гречески – «иерей»). В пресвитерском рукоположении дается дар выступать совершителем всех таинств церкви, кроме поставления на священство, как служебное, так и всеобщее (хотя в восточной традиции, а в исключительных случаях и в западной, миропомазание фактически совершает пресвитер, но миро обязательно должно быть освящено епископом.

Диакон. Функционально занимает как бы промежуточное место между церковнослужителями и собственно священнослужителями. Диаконская хиротония дает благодать не на совершение таинств, а только на помощь пресвитеру в нем. Однако при богослужении диакон постоянно имеет дело с величайшей христианской святыней – евхаристическими Телом и Кровью Христовыми, поэтому диаконское поставление носит характер таинства и причисляет к священнослужителям.

Поставление во все три степени служебного священства [16] происходит во время литургии (в западной традиции – мессы), подчеркивая неразрывную связь священства с евхаристией. В зависимости от литургических обязанностей, возлагаемых на каждую из степеней священства, поставление в нее совершается в определенном месте богослужения, чтобы ставленник включился в него уже как служитель в новом сане.

Хотя епископ, свершающий поставление, олицетворяет в этом действии весь народ Божий, для действительности таинства он должен соответствовать каноническим требованиям, главное из которых – чтобы им соответствовали епископы, через которых он сам был рукоположен. Возникает цепочка рукоположений в истории, каноничность (законность) первых звеньев которой означает поставление их самими апостолами. Это называется апостольским преемством церкви. Подобным образом законностью поставившего их епископа определяется законность пресвитеров и диаконов, а для действительности других таинств, в свою очередь, требуется законность священнослужителей, через которых они совершаются. Поскольку протестантские деноминации, как правило, прошли через разрыв апостольского преемства, их священство историческими церквами не признается (хотя служения, соответствующие степеням священства, всем или некоторым, у них, конечно, есть), а значит, не признаются и остальные совершаемые ими таинства, кроме крещения, которое действительно и при совершении мирянином [17] . Без таинств же, особенно евхаристии, церковь не существует, поэтому историческими церквами протестанты воспринимаются как внецерковные христиане, организованные в общины по принципам, более или менее напоминающим структуру Христовой церкви, которой они отчасти причастны по вере и крещению.

Избрание ставленника из числа кандидатов, в первые века совершавшееся всем церковным собранием, по мере огосударствления церкви практически повсеместно перешло к вышестоящей иерархии, и только в последнее время в ряде поместных церквей намечается возврат к первоначальному порядку. Коллегиальность избрания, свидетельствующая о том, что вышестоящим органом церкви, несмотря ни на какие исторические деформации, остается ее собор, сохраняется при избрании предстоятеля поместной церкви, когда вышестоящих иерархов в ней попросту не существует. Сама эта коллегиальность может принимать разные формы. Процедура избрания православных патриархов достаточна прозрачна и соответствует современным представлениям о демократических нормах: в ней участвует весь епископат, а также избранные епархиальными собраниями представители пресвитерства и мирян от каждой епархии. Папу Римского избирает закрытый конклав кардиналов – церковных управленцев из разных областей мира, каждый из которых одновременно является титулярным служителем Римского диоцеза [18] , так что формально речь идет о выборе римскими клириками своего епископа. Кстати, кандидатом в обоих случаях может быть не только действующий епископ, но и пресвитер, и мирянин – естественно, после избрания недостающие у него степени священства должны быть восполнены.

7. Евхаристия

Это величайшее христианское таинство не случайно оказалось в конце списка. Издавна принято выделять его из общего ряда, подчеркивать его особое значение в жизни Церкви. Во-первых, как мы видели, любое таинство находит свое завершение и исполнение в евхаристии. Во-вторых, если прочие таинства совершаются в церкви и церковью, то евхаристия сама совершает церковь, становясь той единственной и единой мистерией, о которой писал апостол Павел: собрание верующих становится Телом Христовым.

Из всех таинств только совершение крещения и евхаристии Христос лично заповедал апостолам (по крайней мере, только об этом сохранилось упоминание в Писании и раннем Предании). И только евхаристию Он совершил своими руками. В ночь ареста, на пасхальной трапезе к обычным благословениям-берахам хлеба и чаши с вином Иисус присовокупляет загадочные слова, обращенные к ученикам: «Возьмите, ешьте: это – Тело Мое, за вас ломимое… Пейте из нее все: это Новый Завет в Моей крови». В изложениях событий Тайной вечери от апостола Павла и его спутника Луки, приводятся также слова, сказанные или повторенные Христом, возможно, уже после Его воскресения и являющиеся прямым указанием впредь совершать это таинство: «делайте это в Мое вспоминание».

Нет никаких оснований понимать слова о теле и крови метафорически. В Евангелии от Иоанна пересказывается беседа Иисуса с учениками задолго до описанных событий: «Истинно, истинно говорю вам: если вы не едите плоти Сына Человеческого и не пьете Его крови, не имеете жизни в себе. Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо плоть Моя есть истинная пища, и кровь Моя есть истинное питие. Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь во Мне пребывает, и Я в нем. Как послал Меня Живой Отец, и Я живу Отцом, – и ядущий Меня, он тоже будет жить Мною» (6:53–57). Буквальность этих слов шокировала многих учеников: «Какое тяжелое слово! Кто может его слушать?» – говорили они, и с той поры отошли от Учителя. На Тайной вечере Иисус с помощью хлеба и вина приобщал учеников к Своей живой (а не мертвой, отъятой от организма, как думают многие, слыша об этом таинстве) плоти и к крови, продолжающей течь в венах. Кровь в Библии считается вместилищем души, отождествляемой с жизнью. Поэтому причастие крови Христовой – то же самое, что причастие жизни вечной, Божественной жизни Христа. Апостолы невидимо, но реально стали с Ним одним телом. «Я виноградная лоза, вы ветви» (Ин 15:1–5).

Церковь изначально понимала евхаристию, совершаемую каждое воскресенье в память о воскресении Иисуса, а потом и ежедневно, как таинственную реальность, а не просто мемориальный обряд. «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова?» – риторически спрашивает учеников апостол Павел, напоминая: «Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор 10:16–17). Спустя почти столетие ему вторит Юстин Философ: «Ибо мы принимаем это, не так как обыкновенный хлеб или обыкновенное питье: но как Христос, Спаситель наш, Словом Божиим воплотился и имел плоть и кровь для спасения нашего, таким же образом пища эта над которой совершено благодарение чрез молитву слова Его, и от которой чрез уподобление получает питание ваша кровь и плоть, есть – как мы научены – плоть и кровь того воплотившегося Иисуса» (1 Апол 66).

Став главным христианским богослужением, евхаристия, тем не менее, никогда не включалась в суточный молитвенный круг как находящаяся вне времени, являющая реальность будущего века. Совершая ее, согласно заповеди, в воспоминание Христа, церковь, как это ни странно звучит, делает объектом этого воспоминания не только прошлое, но и настоящее, и будущее, говоря о нем как о свершенном: «Ныне, воспоминая эту спасительную заповедь и все, ради нас соделанное: распятие, погребение, воскресение на третий день, на небеса восхождение, сидение справа от Отца и новое во славе пришествие…» (литургия Иоанна Златоуста).

Печальным и трагическим парадоксом является то, что именно вокруг этого таинства христианского единения концентрируются самые серьезные не преодоленные разногласия между христианскими конфессиями, касаясь его богословского осмысления, а зачастую и формы. Трепетно относясь к евхаристии как величайшей христианской святыне, христиане настороженно относятся ко всему, что может исказить ее суть.

Из понимания евхаристии как таинства единения верующих со Христом и в Нем друг с другом следует недостаточность, половинчатость стремления к частому причащению отдельных христиан, а не всего прихода. Евхаристическое возрождение предполагает активное участие в таинстве (не только причащение, но, в первую очередь, осознанное «сослужение» своей мирянской молитвой) всех прихожан, превращающее их из «присутствующих на богослужении» в активных его участников. Этот процесс неуклонно ширится на протяжении последних десятилетий.

Выше говорилось о том, что каждое из таинств церкви получает свое завершение в евхаристии. А чем, в таком случае, завершается сама евхаристия, что служит свидетельством ее исполнения? Ответ содержится в словах, звучащих в конце православной литургии: «С миром выйдем – в имени Господнем» (подобными по смыслу формулировками заканчивается евхаристическое богослужение и в других конфессиях). Исполнением таинства оказывается сама христианская жизнь, не ограниченная рамками богослужения. Круг церковных таинств приводит нас к исходной точке – к церкви как таинству Богочеловечества, в исполнении не просто наивысшей заповеди ветхозаветного закона «Возлюби Господа Бога твоего всей душой, всем сердцем, всем разумением и всей крепостью и ближнего твоего как самого себя», но заповеди новой, осуществимой только в Христовой благодати, сообщаемой в евхаристии, Его, а не нашими силами: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15:12–13).

НРАВСТВЕННОЕ БОГОСЛОВИЕ

Благая весть

Мы привыкли назвать Евангелиями четыре книги, содержащие жизнеописание Иисуса Христа. В древности значение этого слова было другим: евангелием (благой вестью) называлась собственно проповедь христианского учения, которое в те времена делало особенное ударение на два момента: во-первых, Христос умер, чтобы искупить наши грехи, во-вторых, Христос воскрес, чтобы победить смерть. Жизнеописания Иисуса Христа должны были иллюстрировать эти две максимы, в которых для древних и заключалось евангелие, в переводе с греческого – благая весть.

Почему же смерть Иисуса за грехи людей и Его воскресение из мертвых воспринималась древними как «благая весть»? Для этого нужно сосредоточиться на понятии, которое непопулярно в наши дни – понятии греха.

Слово «грех» синонимично понятиям «порок», «плохой поступок», даже «преступление», но не тождественно им. Грех может проявляться в плохом поступке, а может и не проявляться, как бывает, например, с завистью или ненавистью. Грех может быть одновременно и преступлением, как воровство или убийство, но грехов, которые не подпадают под понятие преступления, все-таки больше. Грех может быть сопряжен с определенным пороком – пьянством или наркоманией, – но и увлечение вещами, здоровыми, полезными может быть греховным. Грех может сопутствовать некоторым эмоциональным состояниям – хотя, пожалуй, нет эмоциональных состояний, греховных по определению. Грехи неравнозначны по тяжести: нарушить слово – не то же самое, что украсть, украсть – не то же самое, что убить. Понятие греха может варьироваться от культуры к культуре в пространстве и во времени – современную одежду предки сочли бы греховной; древнегреческая женщина Ниоба похвалялась тем, что у нее есть семеро прекрасных сыновей и семь дочерей. С нашей точки зрения здесь нет ничего плохого, по крайней мере, ничего достойного смертной казни, но греческие боги рассудили иначе: Аполлон и Артемида перебили детей Ниобы по приказу своей матери, богини Латоны. С точки зрения древних греков, Ниоба сильно согрешила, хвастаясь, что у нее четырнадцать детей, в то время как у богини было только двое. Японские боги-перволюди Идзанами и Идзанаки решили сочетаться браком и, обойдя вокруг столпа, поприветствовали друг друга. Женщина произнесла приветствие первой, и небесные боги решили, что это грех, почему – миф не объясняет, но перволюди были за него наказаны: их дети рождались уродцами.

Словом, понятие греха очень трудноопределимо и в то же время реально, потому что каждый из нас переживал опыт осознания собственной греховности, называемый иначе муками совести. Нет, пожалуй, народа, который был бы не знаком с понятием греха – и в то же время нет народа, который не слагал бы легенд о «золотом веке», когда безгрешные люди жили, не зная горя.

Понятие греха предшествовало понятию преступления. С давних времен люди интуитивно ощущали, что убийство, воровство, нарушение обязательств, сексуальная невоздержанность не только причиняют людям горе и боль, но и нарушают какой-то высший, не людьми установленный порядок. За грех наказывали боги, даже еще когда людям были неведомы законы. Нередко боги наказывали за вину одного человека целую общину или народ. Чтобы отвести от людей беду, виновный должен был умереть. Ну а если его вина слишком велика и одной смерти мало? Или напротив – вина не так уж велика, а людьми разбрасываться нельзя? Тогда древние приносили искупительную жертву: вместо человека убивали животное, его кровью человека кропили – и он считался очищенным от греха. Такая жертва отличалась от благодарственных или просительных жертв богам: мясо животного не сжигали на алтаре, а хоронили в тайном месте.

В эпоху до появления закона отвести гнев богов считалось достаточным, но с появлением закона избавление от гнева богов не означало избавления от наказания людьми. Древние с самого начала различали грех и преступление: одно дело нарушить закон людей, другое – нарушить закон богов.

Иногда законы людей и законы богов вступали в противоречие. Древнегреческий драматург Софокл написал пьесу «Антигона»: семеро братьев, оспаривая отцовское наследство, вступили в войну и перебили друг друга. Правитель города Фивы, Креонт, запретил хоронить их под страхом смерти. Но оставлять человека без погребения – грех, и ночью сестра умерших, Антигона, пришла присыпать тела землей и принести богам жертвы. Ее схватила стража. «Как ты посмела нарушить мой закон?» – спрашивает Креонт. «Богам нужно повиноваться в первую очередь, людям – во вторую», – отвечает Антигона. Благочестивую девушку правитель велел похоронить заживо, но жители города понимали: правда за ней, а не за ним.

Впоследствии, в эпоху Возрождения, а особенно Просвещения, сама античность начала играть в сознании людей роль «золотого века», когда люди были свободны от догм, руководствовались в своих действиях соображениями разума, а не веры, и если даже были греховны, то по крайней мере не мучились этим.

Современные исследования античности легко развенчивают этот миф. Мировоззрение античных язычников – и греков, и римлян – было довольно мрачным. Поэт Гомер на состязании с Гесиодом произнес стих о том, что человеку лучше всего вообще не рождаться на свет, а если уж родился, то поскорее умереть. Гесиод не нашел, что возразить, и задал следующий вопрос: если так, то можно ли чем-то насладиться на этом свете? Слушать песни на пирах, пить и веселиться, – ответил Гомер. А о чем молить богов? – спросил Гесиод. О сильном теле и бодром духе, в этом счастье, – ответил Гомер. А что зовется счастьем? Жизнь без невзгод, услады без боли и смерть без страданий.

Но каждый понимал, что даже в такой вроде бы нехитрой формулировке счастья оно представляется совершенно недостижимым. Да и мимолетная радость, которую описывает Гомер, доступна не всем: множество людей не в силах себе позволить закатить веселый пир и напиться допьяна, распевая песни. Таков мир. Да и за гробом древних не ожидало ничего хорошего. Существование теней и призраков в царстве Аида было безрадостно. «Лучше быть на земле последним пастухом, чем царем в царстве мертвых», – сказал Одиссею вызванный им призрак Ахилла.

Что же делать, если жизнь тебя не балует веселыми пирами, а после смерти не ждет ничего хорошего? Учиться довольствоваться малым, говорили эпикурейцы. Заботиться не о том, каково тебе, а о том, каков ты, учили стоики. Терпеть и очищать свою душу, тогда после смерти она вернется в мир идей, откуда снизошла страдать в бренное тело (платоники) либо переселится в лучшее тело и обретет новую жизнь (пифагорейцы).

Во времена Просвещения люди восхваляли такое разнообразие античной мысли и порицали современный им христианский догматизм, но это лишь потому, что сами они выросли в христианском мире, и ощущение непреодолимой мрачности бытия их не тяготило. Современникам, которые приходили к философам за ответами на болезненные вопросы, это разнообразие было скорее мучительно – ведь оно означало, что никто из учителей не обладает гарантированной истиной.

С грехом тоже было не все так просто. Допустим, воровать, клеветать, убивать нельзя, чтобы не прогневить богов, но ведь боги и сами воруют, клевещут и убивают, как же они могут за то же самое карать людей, да еще и оправдывать их за взятку – жертву? Почему они после этого зовутся блаженными? Мудрецы учили, что боги и вправду блаженны, а рассказы о том, как Зевс блудил с чужими женами или как Афина, проиграв состязание, превратила соперницу в паука, выдуманы невежественными сказочниками. Но ведь других, более правдивых рассказов о богах почему-то нет, да и кто мог бы их сложить, кому открываются боги?

В общем, когда язычникам эллинизированного Средиземноморья рассказывали о Боге который стал человеком, умер за их грехи и, воскреснув, победил смерть – это была действительно хорошая новость (по-гречески – евангелие). Человек узнавал, что, как бы мало его ни любили люди, Бог его все равно любит; даже если эта нелюбовь от людей заслуженна – Бог все равно примет раскаянье и подарит прощение, он не посмотрит на твой социальный статус, не поинтересуется, гражданин ты или варвар, женщина или мужчина, свободный или раб. Люди в христианской общине примут тебя как брата. А после смерти ты отправишься в место, где тебя ожидает одна только радость. Поистине, поистине это была хорошая новость.

Сейчас смысл благой вести Евангелия непонятен многим именно потому, что за две тысячи лет это исходно мрачное мироощущение из европейской цивилизации практически ушло. Люди с рождения воспитаны в сознании того, что они сами по себе обладают некоей безусловной ценностью. И это дар христианства. Но, оставив себе дар, цивилизация пытается делать вид, что дарителя нет и никогда не было либо что это не дар, а завоевание, добытое в суровой борьбе и принадлежащее нам по праву победителя: дескать, темные попы учили человека, что он грешен и ничтожен, а потом пришли гуманисты и возвратили человеку былое величие. На деле же древнего человека не нужно было специально учить тому, что он ничтожен и грешен – 99 из 100 и так это ощущали очень остро; «попы» же научили человека тому, что он – возлюбленное дитя Божье, и только на эту почву гуманисты смогли в свое время опереться, объясняя человеку, что он хорош сам по себе.

Сейчас, прежде чем дать человеку «благую весть», приходится для начала сообщить ему «плохие новости» – объяснить, что он грешен и нуждается в прощении.

Первородный грех

Всем известна библейская легенда о запретном плоде, съеденном Адамом и Евой по наущению дьявола-змея. Оставив в стороне ее литературную форму, сосредоточимся на ее смысле: люди пребывали в блаженном состоянии и были бессмертны, но нарушили волю Бога и тем разрушили свое блаженство.

Вульгарное, народное богословие отождествляло грехопадение с сексуальным актом. Это неверно: человеческая сексуальность была создана Богом вместе со всей человеческой природой и ничего греховного сама по себе не несет. А вот страх перед сексуальностью, как и невоздержанность – уже плод грехопадения.

После того, как люди нарушили волю Бога, ни они, ни их потомки уже не могли вернуться в первоначальное блаженное состояние. Поэтому тот самый грех назван «первородным» грехом.

Получается, люди наказаны смертью, трудами и подверженностью болезням за то, что совершили когда-то их предки? Но ведь это несправедливо!

Это несправедливо, но нас и не наказывают за то, что совершили наши предки – беда в том, что в первородном грехе соучаствуем все мы. Каким образом? Очень просто: мы сами с раннего детства начинаем грешить, хотя бы по мелочам – и серьезность наших грехов с возрастом только увеличивается. Большинство людей на протяжении жизни удерживается от грехов, которых не согласно терпеть и человеческое общество: убийства и воровства; но в мире нет человека, который прожил хотя бы до десяти лет, ничем не запятнав своей совести. Если же человек во всеуслышание говорит, что ему не в чем себя упрекнуть, то люди вокруг него, как правило, очень даже находят, за что его упрекнуть и упрекнуть по справедливости. Потому что человек по-настоящему совестливый чем больше работает над собой, тем больше обнаруживает в себе недостатков, а человек самодовольный позволяет им распускаться пышным цветом.

Хорошо, пусть так, но справедливо ли за такие мелочи как зависть, гордость, даже злость, если они не проявляются в поступках, наказывать смертью?

Нет, несправедливо, но ведь за них и не наказывают смертью: они такие же симптомы утраты изначального блаженства, как и сама смерть. А изначальное блаженство состояние качественное, а не количественное: невозможно быть «почти блаженным», «немножко беременным», «слегка мертвым» – если это качественно иное состояние утрачено, оно утрачено полностью, как, например, жизнь полностью утрачена умершим. Именно чтобы подчеркнуть качественность и бесповоротность утраты блаженства, апостолы сравнивали эту утрату со смертью: «и вас, которые были мертвы во грехах и в необрезании плоти вашей, оживил вместе с Ним, простив нам все грехи» (Кол 2:13). Человек, утративший блаженство, так же не может вернуть его себе, как мертвец не может вернуть себе жизнь, более того, подобно мертвецу, он не способен даже захотеть этого.

Почему же Бог не дал людям вернуться в состояние первоначального блаженства? Это очень тонкий богословский вопрос. С одной стороны, Бог этого хочет. С другой стороны, Бог не может это сделать «явочным порядком». Странно слышать, что Всемогущий чего-то не может, но на самом деле Бог не может многого, и в частности, того, что невозможно или бессмысленно логически либо противоречит Его природе: не может исчезнуть, стать конечным существом, нарушить Свой замысел о человеке. Замысел же Бога о человеке включает в себя человеческую свободу, в частности свободу воли. Почему человек грешит? Потому что человек этого хочет; грехи, совершенные невольно, не являются грехами. Итак, человек хочет грешить; вернуть человека в состояние первоначального блаженства означает сделать так, чтобы он грешить больше не хотел, но это значит – нарушить его свободу.

Но ведь Бог и так нарушает нашу свободу. Мы вовсе не можем делать все, что хотим – мы не летаем, не способны убивать взглядом или воскрешать словом, не в силах преодолеть пределы своей телесности. Если Бог не стесняется нарушать нашу свободу в таких важных вещах, почему Он стесняется нарушить ее в такой мелочи? Тем более, когда от этого зависит наше спасение?

Значит, это вовсе не мелочь. Если задуматься, автономная воля – единственное, что делает нас отдельными личностями. Задумайтесь – если Вася полностью подчиняется Пете во всем, и даже в своих мыслях, то Вася уже как бы и не совсем человек, он всего лишь инструмент, эффектор Пети.

Но если первородный грех есть нарушение воли Бога – то до его совершения люди были как раз неавтономными личностями, эффекторами Бога, несвободными и не осознающими себя.

Это не так. Первым людям разрешено было делать ВСЕ, а запрещено – только ОДНО: вкушать от дерева познания. Они во всем были свободны, кроме одного – и пожелали преступить именно через это единственное. Если они смогли пожелать и преступить – значит, и во всем остальном они были свободны и автономны. Они просто не знали этого. Вот почему древо в легенде называется «древом познания добра и зла»: познав зло на себе, опытным путем, люди познали и добро – то, что они утратили; проблема в том, что у следующих поколений уже не было опыта познания этого всеобъемлющего добра, а чего нет – то нельзя и передать по наследству.

Первородный грех – это не «битая» хромосома, которая переходит от Адама ко всем его потомкам. Это отсутствие опыта блаженства, который Адам не смог передать потомкам, поскольку сам его утратил.

Искупление

Ситуация на первый взгляд кажется патовой: Бог не может насильно вернуть человека в состояние первозданного блаженства, потому что не может нарушить свободу воли человека, а человек не хочет в это состояние возвращаться, потому что не знает и не помнит его. Но поскольку это состояние качественное, Бог не может дать его человеку «попробовать», а потом отнять, чтобы человек сам решил, хочет он возвращаться в него или хочет продолжать и дальше грешить. Более того, когда человек уже согрешил, Бог не может вернуть его в прежнее безгрешное состояние, даже когда человек раскается и захочет в него вернуться. Если украденную вещь вернут, укравший все равно вор. Если убитый человек воскреснет, убивший все равно убийца. Более того, если бы Господь постоянно творил чудеса, воскрешая убитых, возвращая украденное или разрушенное имущество – люди погрязали бы в грехах еще больше: к чему сдерживать себя, если в конце концов все будет хорошо?

Беда не в том, что Бог – чистоплюй, неспособный терпеть рядом с Собой Свое творение, если оно хоть в чем-то несовершенно. Беда в том, что пока мы пребываем во грехе, мы неспособны терпеть рядом с собой Бога. Но тот, кто не может терпеть рядом с собой источник воды, рано или поздно умрет от жажды. Тот, кто не способен терпеть в себе источник Бытия, стремится к небытию, и неуклонно угасает, умирая сначала телом, а потом и душой. Грех уничтожает существо человека без остатка – вот почему его сравнивали с огнем, который без остатка уничтожает вещи.

Тогда почему бы Богу не освобождать от первородного греха всех младенцев с момента зачатия? Это не будет нарушением свободы воли: ведь пока человека нет, у него нет и воли, а с момента появления эта воля будет свободной от греха. Достаточно вырастить чистым одно поколение – и остальные будут рождаться блаженными.

Но это поколение людей должен будет кто-то вырастить. А все взрослые в мире – уже поражены грехом и иного существования себе не мыслят. Блаженные дети, рождающиеся у испорченных взрослых, будут возбуждать зависть и ненависть – ведь плохим людям свойственно ненавидеть хороших. Даже тем, кто их будет любить, их доброта, правдивость и доверчивость будет казаться безумием – недаром же у нас слово «блаженный» почти синоним слова «сумасшедший». Родители будут стремиться испортить их (конечно же, «ради их собственного блага»), а те, кто сумеет избегнуть этой порчи, вряд ли сумеют оставить потомство – их, «неприспособленных к жизни», ждет всеобщее отвержение и ранняя смерть.

Нет, нельзя обрекать целое поколение на такие муки. Падший человек лучше приспособлен к падшему миру, он чувствует себя в нем, как рыба в воде.

Остается единственный путь, который примиряет между собой сохранение свободной воли человека и возможность восстановления человечества из греховного состояния: Бог должен сам стать человеком, прожить жизнь человека – в полном согласии с Божьей волей – и умереть, как человек.

Почему умереть? Потому что один вечноживущий блаженный среди людей, может быть, сумел бы восстановить тех, кому повезло жить с ним в одно время, а как быть с остальными? Ведь люди обязательно умирают, и умерших с каждый поколением больше, чем живых. Неужели они обречены? Нет, Бог, разделив с людьми жизнь, неизбежно должен будет ради решения задачи разделить и смерть, чтобы спасти умерших.

Но непадший, безгрешный человек, а уж тем более воплощенный Бог, имеет источник бытия в себе самом. Значит, он не может умереть, как мы, от старости или болезни – ведь его тело совершенно подчинено его воле, оно не подвержено всеобщему распаду.

Значит, он умрет насильственной смертью. С учетом того, что мир действительно ненавидит хороших людей, желающих убить его будет предостаточно (что и подтвердилось в истории Христа).

И это еще не все. Помните, выше говорилось о том, что события нельзя обратить назад во времени, и вора нельзя сделать не-вором, а убийцу – не-убийцей? Даже раскаяние не поможет избавить от наказания: ведь искренне раскаивающийся человек хочет быть наказанным. Раскаяние, продиктованное страхом возмездия – неискреннее, фальшивое: человек боится не мук совести, не утраты своей чистоты, а того, что при наказании пострадает его тело.

Если человек совершил серьезное преступление, наказанием должна быть смерть. Но он ведь и так обречен смерти – ни один грешник не имеет в себе источника вечной жизни! Смерть, даже насильственная, всего лишь уравняет его с его жертвами и судьями: все они рано или поздно умрут. Наказание смертью имело бы смысл только в том случае, если бы он не был обречен умереть, а ему бы пришлось.

С другой стороны, как-то глупо наказывать человека, который раскаивается искренне, то есть просит для себя наказания. Получается, что, наказывая его, мы даем ему то, чего он хочет. Но ведь смысл наказания – именно в том, чтобы сделать с человеком то, чего он не хочет! Значит, искренне раскаивающегося преступника нельзя ни простить – справедливость требует, чтобы возмездие совершилось, его собственная совесть этого требует – ни казнить: этак ни в наказании, ни в раскаянии и смысла не будет.

Бог справедлив, это Его неотъемлемое свойство, Он по самой своей природе не может оставить преступление безнаказанным. Бог милосерден, Он любит людей, это тоже Его неотъемлемое свойство, он не может не помиловать кающегося.

Где же выход из этой двойной петли?

Есть одна старинная притча. Неважно, действительно ли такой факт имел место, но притча очень поучительна и хорошо иллюстрирует выход из описанной нами дилеммы. Когда русские осаждали горную крепость имама Шамиля, запасы были уже на исходе, и Шамиль отдал строгий приказ наказывать плетьми каждого, кто посмеет брать из зернохранилища больше установленной нормы. Приказ неукоснительно исполнялся. Однажды ночью в зернохранилище схватили человека, который попытался украсть немного зерна. Принесли огня – увидели, что вор – старая мать Шамиля. Имам оказался в том же положении, что и Бог: он не мог своей властью помиловать преступницу, это было несправедливо по отношению к другим голодающим осажденным. Но он не мог и подвергнуть ее наказанию: для кавказского мужчины это просто немыслимо. И тогда Шамиль объявил: как военачальник, он не может делать исключений – преступницу должны публично высечь. Но как любящий сын, он имеет право во время наказания прикрыть мать собой. И он действительно снял рубаху и встал позади матери, отдав своим солдатам приказ не щадить его и бить так, как били бы любого другого.

Шамиль в этом случае повторил искупительный подвиг Бога – невиновный, более того – наделенный властью законодателя и исполнителя законов, он ради сохранения справедливости принял на себя наказание, которое сам же установил. Поэтому вопрос «почему бы Богу не отменить наказание, раз уж он законодатель?» является глупым и праздным: взять и отменить наказание означало бы просто плюнуть в лицо всем жертвам преступлений и сделать раскаяние преступников совершенно бессмысленным актом.

Итак, воплощение Бога и искупление Им наших грехов – два неразрывно связанных действия. Чтобы восстановить нашу падшую природу, Бог сделался человеком, чтобы искупить наши грехи – умер, причем не просто умер, а принял самую жестокую и позорную казнь, какую только могли измыслить в Древнем Риме. В Средние века во время мистерий Страстей Господних, делался упор на мучительности наказания, принятого Иисусом. В древней церкви эту тему просто не надо было лишний раз подчеркивать, потому что казнь через распятие и наказание бичами были повседневной реальностью империи. Главным фактором устрашения для римлянина была не мучительность, а позорность: этим наказаниям не подвергали граждан Рима, только рабов и «варваров», это было предельное унижение, а не только предельная мука. Римляне поначалу считали христиан ненормальными именно потому, что те подчеркивали эту предельную постыдность, которую любой нормальный римлянин попытался бы скрыть. Для христиан же именно этот предельный позор как раз и был знаком полноты искупления человеческих грехов: ведь грехи-то бывают не только тяжелыми, но и позорными.

Очень важно помнить, что Христос умер не только за самые тяжелые и постыдные грехи: его смерть искупила все грехи человечества, от самых больших до самых малых. В этом смысле она была наивысшей, или даже лучше сказать, единственной очистительной жертвой. Все прочие, приносимые язычниками и иудеями – не более чем ее символ, провозвестие, ожидание.

Покаяние

Если Иисус умер за наши грехи, означает ли это, что можно расслабиться и грешить дальше? Некоторые критики христианства так и говорят: христиане считают себя вправе грешить, потому что их грехи заранее искуплены.

Чтобы разъяснить это, вернемся к притче о матери Шамиля. Если бы из всего произошедшего она сделала неверный вывод: «Мой сын меня любит, он меня и дальше будет прикрывать собой, поэтому мне можно и дальше воровать» – она была бы женщиной в высшей степени бессовестной и не заслуживающей никакого снисхождения. В христианстве такая постановка вопроса превращает почти любой грех в «грех к смерти» (см. ниже). И если бы христиане и в самом деле рассуждали подобным образом: «Ну Иисус уже умер за наши грехи, поэтому можно пуститься во все тяжкие» – они, конечно, не были бы вправе называться христианами.

Но можно представить себе и другой вариант развития событий: например, если бы дела в крепости пошли еще хуже и голод довел ее почти до безумия, то в этом состоянии она снова могла бы решиться на воровство. Тогда по внешнему выражению ее поступок остался бы тем же, но по сути был бы другим. Уже нельзя было бы сказать «бессовестная», скорее «безумная». Безумец ведь не отдает себе отчета в своих действиях.

К чему это мы? К тому, что самая распространенная причина, по которой христиане продолжают грешить – это неспособность отдать себе отчет в серьезности и греховности своих поступков. Например, св. Августин, обратившись к христианству, решил оставить блуд, но по причине разницы в социальном положении не мог вступить в брак с женщиной, с которой сожительствовал. И, разрывая отношения со своей подругой, он без всякой жалости сказал: так и так, ты блудница и язычница, я не могу с тобой оставаться, я теперь христианин, прощай.

Конечно, сейчас мы понимаем, что лучше бы он продолжал блудить, чем так бесцеремонно отвергал человека, но что блудить нехорошо, он уже понял, а что нехорошо гнушаться людьми из сословных предрассудков – до самой смерти так и не понимал, потому что это было «слепое пятно» его времени, разделение на сословия люди почитали естественным. Эта зашоренность тоже своего рода разновидность безумия.

Бывает и так, как описал в юмористической форме Лесь Подеревянский в пьесе «Павлик Морозов»: юное хулиганье, после пережитого чуда и покаяния, приносит клятву: «Учитель, мы не будем больше бить, кого мы раньше били, а будем только тех, кого ты скажешь» (перевод автора). До осознания того, что лучше вообще никого не бить, юноши еще не доросли.

Итак, человеческая природа испорчена настолько, что одного акта покаяния, как правило, мало. Он открывает перед нами только самые очевидные, всплывающие на поверхность наши грехи. Очистившись от них, мы обнаруживаем под ними вовсе не сверкающую белизну, а многолетние наслоения других грехов. И чем больше у человека развита привычка к осмыслению своих действий, чем сильней в нем нравственное чувство – тем больше «темных пятен» открывает он в себе. Впрочем, последнее касается не только христиан, это общий опыт человечества.

Бывает и так, что грех приобретает характер болезненного пристрастия, сродни наркомании. И это не обязательно связано со слабой волей – люди сильной воли тоже часто впадают в «привычные грехи», например, осуждают ближних за слабоволие, презирают их или, будучи облечены властью, сверх меры наказывают. Человек вроде бы и осознает этот грех, и кается в нем, и какое-то время борется, но проходит время – и он срывается.

Иудейские раввины, которым эта проблема тоже была знакома, в таких случаях говорили: значит, человек недостаточно сильно покаялся и Бог не простил ему этот грех. К сожалению, это объяснение перекочевало и в «популярное христианство». Но это недопустимо, потому что, во-первых, оно предполагает в Боге какой-то нравственный садизм, а во-вторых, ничего не объясняет по сути: зачем Богу понадобилось бы кого-то мучить подобным образом? Чтобы он в следующий раз «каялся искренне»? Но единственная мера искренности покаяния – твердое нежелание повторять этот грех в дальнейшем. Человек может испытывать его в момент покаяния и перестать испытывать какое-то время спустя. Это не значит, что он не искренен – это значит, что эмоциональные состояния человека изменчивы.

Посему осмелимся предположить, что в таких случаях Бог каждый раз прощает человеку повторяющийся грех и дает ему возможность, во-первых, испытать Божье милосердие на себе, а во-вторых – самому становиться милосердней к своим ближним. Это, так сказать, практическая иллюстрация к разговору Иисуса и Петра: «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: «до семи», но до седмижды семидесяти раз» (Матф 18:21–22).

Кроме всего сказанного, в нашем падшем мире бывают ситуации, когда просто невозможно не согрешить. Солдат вынужден убивать врагов: если он сложит оружие и попытается «не грешить», враги разорят его страну, убьют и поработят множество мирных жителей, и он будет в этом виноват. Соня Мармеладова становится проституткой, чтобы прокормить семью: ужасная реальность такова, что она не может спасти мать и сестер другим способом. Разведчик, попав в плен, обманывает врага: если он будет говорить правду, он погубит множество людей.

Так что единое искупление отнюдь не значит одного на всю жизнь покаяния, и осознание реальности Христовой жертвы для христиан не основание грешить, но повод грешить как можно меньше.

Десять заповедей

«Нравственный минимум» христианина и иудея изложен в библейской книге Исхода, гл. 20: «И изрек Бог все слова сии, говоря: Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого [рода], ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно. Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего » (Исх.20:1–18). Это так называемый Декалог или «Десять заповедей Моисея».

1. Первая заповедь утверждает абсолютное, полное и непреходящее единство и единовластие Бога. Создатель Вселенной – один. Источник бытия – один. Поэтому другие боги – в лучшем случае, игра воображения людей, оживлявшего деревья и камни, в худшем – злые духи, выдающие себя за объект поклонения. Поклоняться продукту своего воображения бессмысленно, поклоняться злым духам – вредно.

2. Вторая заповедь подтверждает и разъясняет первую: если объектом поклонения может быть только Бог, то создавать Его изображения для поклонения бессмысленно – Он трансцендентен, Он присутствует одновременно везде и нигде. Более того, само изображение может стать объектом поклонения, что совершенно недопустимо, потому что идол Бога – еще большее кощунство, чем идол языческий.

Тут возникает законный вопрос: «А как же иконы?»

Во-первых, на иконах не изображается Бог. Даже когда они изображают Христа, они изображают Его человеческую природу Икона Троицы изображает не Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа, но трех ангелов, в облике которых Бог явился Аврааму у дубравы Мамре (Быт 18). «Дедушка на облаке», которого часто можно видеть на гравюрах Гюстава Доре или картинах Микеланджело, изображает Христа «ветхого днями», существующего вне времени.

Во-вторых, христиане иконам не поклоняются. Христиане иконы почитают. Греческое слово «проскинезис», которым издревле обозначали отношение к иконам, обозначает предельное уважение, испытываемое человеком к человеку. Поклонение обозначалось словом «латрея».

Мусульмане довели вторую заповедь до совершенной стерильности, запретив создавать не только изображения святых, но и вообще любые. Господь отнюдь не требует от нас такого выхолащивания жизни. Вторая заповедь должна удерживать людей от идолослужения так же, как первая удерживает от язычества.

3. Третья заповедь запрещает произносить имя Божье по любому поводу, кроме одного – молитвы. Никому из нас не понравилось бы, если бы его окликали все время, по делу и не по делу. Обращение к человеку только по делу – признак уважения к нему. Бог достоин, конечно же, большего уважения.

Кроме того, имя – тоже своего рода икона, только словесная. Икону не вешают и не швыряют где попало, Божье имя не произносят попусту.

4. Четвертая заповедь напрямую велит нам посвятить Богу один день недели. Христиане сделали таким днем воскресенье в знак того, что Господь, воскресив Христа, завершил дело Творения и закон прежней, «ветхой» субботы над Ним и над Его церковью теперь не властен.

5. Пятая заповедь переводит нас из плоскости отношений с Богом в плоскость отношений между людьми, начиная с тех, кто для нас должен быть «первыми после Бога» – с родителей.

Казалось бы, эти отношения можно полностью «отдать на откуп» светскому закону – ведь в любом обществе необходимо запретить воровство, убийства, преступления против семьи и брака, этого требует разум. Но Богу было важно, чтобы отношения в обществе были делом не только разума, но и совести. Непочтение к родителям Он запрещает здесь не как преступление, а как грех, разрушающий грешника.

6. Шестая заповедь запрещает убийство. Радикальные протестантские движения трактовали ее как полный и абсолютный запрет на лишение кого-либо жизни, и на основании этого отрицали армейскую службу, суд, право на самооборону Такая трактовка вытекает из незнания оригинального текста Торы. Иврит, на котором написано Пятикнижие Моисеево, четко различает понятия «рецах» – «убийство», то, что в детективах называют «убийством первой степени», и «лехамит» – убийство на войне, при самообороне или защите других людей. Шестая заповедь запрещает именно «рецах».

7. Седьмая заповедь запрещает вступать в сексуальные связи, которые не могут быть освящены брачным союзом. Это в равной степени касается и гетеросексуальных связей, в которых одна сторона уже состоит с кем-то в браке или связана чем-то другим (близким родством, обетом безбрачия), и гомосексуальных связей. Отношения брака возможны только между мужчиной и женщиной – такого мнения держится большинство христианских деноминаций.

8. Восьмая заповедь запрещает воровство и грабеж, утверждает безусловное уважение к собственности человека как к продукту его труда.

9. Девятая заповедь показывает, как снисходителен Господь к нашей слабости. Он мог бы заповедать «Не лги» – и люди навсегда стали бы узниками этой заповеди, потому что жить в нашем мире и совсем не лгать невозможно. Но Господь безусловно запрещает лгать только в том случае, когда ложь напрямую повредит ближнему.

10. Десятая заповедь бьет в корень пяти предыдущих грехов. Убийство, кража, прелюбодеяние – вытекают в первую очередь из желания завладеть чужим. Исполняя десятую заповедь, ты без труда исполнишь шестую, седьмую и восьмую.

Смертный грех. Семь смертных грехов

Христианское нравственное богословие различает «грех к смерти» («смертный грех») и «грех не к смерти» («грех обыденный»). «Грех к смерти» означает, что человек, совершивший этот грех и умерший без раскаяния, погубит свою душу. Второй («грех обыденный») – что умерший после совершения такого греха очищается Богом и причисляется к сонму святых.

В Средние века разрабатывались подробные руководства для кающихся – «пенитенциалии», – в которых ученые богословы рассматривали сотни отдельных грехов, раскладывая их как бы по кучкам: это смертный грех, это не смертный. Сейчас принято опираться на более общее определение, восходящее к посланиям апостола Павла: «Ибо если мы, получив познание истины, произвольно грешим, то не остается более жертвы за грехи» (Евр 10:26). То есть смертный грех как бы уничтожает, аннулирует жертву Христа, в силу которой Бог прощает нам грехи, совершенные по нашей слабости. Человек, согрешающий смертным грехом, отвергает эту жертву сознательно.

Глядя со стороны, трудно сказать, смертно согрешил человек или нет. Ведь квалификация смертного греха требует соблюдения трех условий:

1) грех должен касаться серьезных материй;

2) совершаться с полным осознанием греховности;

3) совершаться с полным согласием.

Серьезными материями считаются нарушения Десяти заповедей, и это единственное из трех условий, о котором могут судить посторонние, а не сам грешник. Остальное – согласие и осознание – дело его разума и совести, и судить об этом может только Бог.

«А как же быть с язычниками и атеистами, которые не знают закона Моисея? – спрашивают критики христианства. – По-вашему получается, что они все обречены на гибель только потому, что не верили в единого Бога и не знали Моисеевых заповедей!»

Ну, во-первых, незнание Моисеевых заповедей сразу снимает вопрос о полном осознании греховности. А во-вторых, заповеди, начиная с четвертой, повторяют нравственный минимум, более или менее общий для всех народов. Как сказано у апостола Павла, «ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую» (Рим 2:14, 15).

А как же быть с «семью смертными грехами», которые обозначают не какие-то конкретные поступки, а скорее общее нравственное состояние человека: гордость, скупость, зависть, гнев, похоть, обжорство (пьянство), лень (уныние)?

Впервые в христианских текстах этот список встречается у св. Иоанна Кассиана Римлянина как список «коренных пороков», которые порождают все остальные грехи. Много позже, в эпоху Возрождения, возобновилась мода на античное, в том числе и на определенную симметрию чисел. Сколько всего церковных Таинств? Семь. Сколько прошений в молитве «Отче Наш»? Семь. Сколько слов (точнее, фраз) распятый Иисус сказал на кресте? Семь. Сколько ключевых христианских добродетелей? Семь: четыре человеческие – благоразумие, мужество, справедливость, воздержанность (взяты из античной философии) и три божественных: вера, надежда, любовь (взяты из послания апостола Павла к коринфянам, 13:13). Вот пусть смертных грехов тоже будет семь, для симметрии – и взяли список св. Иоанна Кассиана.

Таким образом, этот список является фигурой скорее поэтической, нежели богословской. Несомненно, перечисленные в нем пороки способствуют совершению разных греховных поступков, подталкивают человека к ним и мешают достижению святости и действию Божьей благодати. Но это ни в коем случае не значит, что если некий Η. Н. любит поесть или полежать на диване или завидует М. М., потому что М. М. купил себе машину, то он уже человек пропащий, смертный грешник и непременно попадет в ад. Св. Иоанн Кассиан предназначал этот список в первую очередь для работы над собой, к нему и надо отнестись соответственно.

Благодать Божья и свобода воли

В послании апостола Павла к Римлянам есть странные на первый взгляд слова: «А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (7:8)». Что это значит?

Мы уже говорили, что человек не может своими силами вернуться в первозданное безгрешное состояние. Первое препятствие к этому – искупление грехов – было устранено жертвой Христа. Второе препятствие – слабость человеческого естества, испорченного падением – исцеляется благодатью (по-гречески – харис, отсюда слово «харизма»).

Что такое благодать? Это действие Бога непосредственно в человеке, в его душе. Христиане верят, что Бог действует в душе примерно как хирург действует в теле – удаляет опухоли, сшивает сосуды, складывает кости, вынимает инородные тела.

Неверно представлять себе благодать чем-то вроде радиации, которая способна накапливаться, «оседать» на каких-то особых предметах, реликвиях, местах или людях. Этому неверному пониманию (увы, очень распространенному) способствует опять же неверное понимание греческого слова «энергия», которое как раз и означает «действие», но толкуется многими в том ключе, в котором они привыкли его видеть в школьном курсе физики: магнитная энергия, тепловая, электрическая. Раз существуют аккумуляторы для электрической энергии, отчего бы не быть аккумуляторам для Божественной? Вот иконы, мощи и другие реликвии как раз и являются такими аккумуляторами…

Это вульгарное, неверное понимание. Бог не «накапливает энергию» благодати в каких-то предметах и местах. Если продолжить аналогию с хирургом, Он может использовать какие-то предметы, места, даже людей как инструменты или помощников, но действует всегда сам.

Поскольку свобода действия Бога не ограничена практически ничем, невозможно перечислить все те способы, которыми людям посылается благодать. Но можно очертить главные из них – они называются таинствами. (Подробно о церковных таинствах рассказывается в соответствующем разделе.)

Но сам Бог не ограничен и не связан таинствами. Более того, при определенных условиях таинства являются безблагодатными – например, если таинство рукоположения совершить над некрещеным человеком, ему не передастся благодать священства, и все совершенные им таинства будут недействительны, через него не будет действовать Бог. Продолжая нашу аналогию – хирург не возьмет в руки нестерильный инструмент, чтобы не навредить больному.

В древности священник Пелагий учил, что каждый человек может уклоняться от греховных поступков, достаточно только доброй воли, благодать ему не нужна. Рассуждения Пелагия были вполне логичны: Бог не может сотворить чего-либо злого по природе, а значит, человек по природе добр. В первородный грех Пелагий не верил, он считал, что Адам просто подал потомкам дурной пример. Что же касается обыденного греха, то либо он происходит по необходимости – и тогда в нем нет вины человека, либо грех – дело злой воли человека, а от злой воли можно отказаться и переменить ее на добрую. Мы можем заставить себя поднять руку, сделать шаг, повернуть голову, значит точно так же мы можем управлять и своей душой. Бог не требует от человека невозможного, поэтому воздержание от греха – в человеческих силах.

На это, казалось бы, логичное учение можно возразить, даже не прибегая к чисто теологическому аргументу о бесполезности (если учение Пелагия верно) Христовой жертвы. Каждый из нас знает по себе, что совершение хорошего поступка часто сопровождается внутренней борьбой и требует определенного самопреодоления. Если бы следование добру было частью нашей природы, а первородного греха не существовало, то никакой внутренней борьбы и не было бы, творить добро было бы для нас так же естественно, как есть и дышать. Кроме того, если Пелагий прав, то человека нельзя хвалить за добрые поступки – мы же не хвалим себя за то, что едим и дышим. Мы просто следуем своей природе.

И наконец, Пелагий этого, конечно, не знал, но среди язычников у него был единомышленник, китайский философ-конфуцианец Мэн-цзы. Он тоже учил, что для человека творить добро так же естественно, как для воды – течь вниз. В эпоху Хань это стало официальным учением на долгие века. Результат? Китай прославился как страна самых безжалостных наказаний и жестоких пыток. Почему? Все по той же причине: если для человека следовать добру легко и естественно, значит, преступники не имеют никакого права на оправдание и снисхождение – у них не было никаких причин поддаваться искушениям, сама их природа требовала обратного. Более того, никакого понятия о «легких преступлениях» быть не может, и мелкий воришка, и убийца равно попирают не только человеческий закон, но и всю человеческую природу. Поэтому наказание должно главной целью иметь не исправление тех, кто уже испорчен (они безнадежны), а устрашение тех, кто еще не испортился. Отсюда и жестокость, которая самого Мэн-цзы привела бы, конечно, в ужас.

Пелагию резко возражал Августин Аврелий, епископ Гиппона. По мнению Августина, человеческая воля вообще мало что решает – важна в первую очередь благодать. То, что ты уверовал во Христа – не твоя заслуга: это Бог, Святой Дух, пробудил в тебе веру То, что ты делаешь добрые дела – это Бог производит в тебе желание их делать и дает силы. То, что ты удерживаешься от злых дел, а если не смог удержаться, раскаиваешься в них, это опять же Бог посылает тебе ясность разума, чтобы отличать добро от зла, и не посылает тебе искушений сверх твоих возможностей.

Сам Августин не дошел до той крайности, до которой развил его учение Кальвин: что есть люди, заранее предназначенные Богом к погибели. Но логически предопределение к погибели вытекает из учения Августина: ведь если все решает одна благодать и при этом в реальности мы имеем дело с людьми, которые грешат и совершают преступления, значит, Бог просто не послал благодать этим людям, приговорил их к погибели.

Истина, как обычно, посередине: благодать ниспосылается Господом каждому, но ответить на нее – дело человека. Такое совместное действие Бога и людей называется «синергия». Практика распознавания действий Бога и ответа на них приводит человека через синергию к тому, что называется состоянием постоянного пребывания в освящающей благодати, то есть святостью.

Благодать действует на людей по-разному и ощущаться может по-разному даже одним и тем же человеком в разные моменты жизни. Благодатью может быть вызвано и ощущение глубокой греховности, благодаря которому человек испытывает раскаянье, и обращение к Богу; и ощущение близости к Богу, покоя, радости, умиротворения, которым Бог поддерживает человека. Бывает, что благодать вообще не вызывает никаких эмоциональных переживаний в самом человеке, но очевидна окружающим. Например, на процессе Жанны д’Арк судьи, недобросовестные служители церкви, пытались выстроить против девушки обвинение в ереси. Ей задавали очень каверзные богословские вопросы, на которые мог бы правильно ответить только человек с богословским образованием. Но Жанна ни разу не сказала ничего, что можно было бы посчитать ересью. Например, один раз ее спросили, находится ли она в состоянии освящающей благодати. Это очень коварный вопрос: если ответить на него «да» – это значит, что ты обольщен дьяволом, потому что святой не станет называть себя святым. Если ответить «нет» – то откуда уверенность, что Жанна исполняет волю Бога, а не дьявола? Жанна ответила: «Если я нахожусь в состоянии благодати, пусть Бог сохранит меня в нем, а если нет – пусть дарует мне его». По этому ответу понятно и то, что Жанна находилась в состоянии благодати, и то, что она при этом никак его не ощущала.

Наконец, есть такие проявления благодати, как чудеса – события, необъяснимые с точки зрения науки. Несмотря на то, что чудеса производят на адептов, особенно новичков, наибольшее впечатление, церковь придает им как проявлениям благодати наименьшее значение. Чудеса, совершающиеся вокруг человека при жизни и после смерти, могут свидетельствовать о том, что он святой, но не всякую святую жизнь и смерть сопровождают чудеса. Погоня за чудесами, да и вообще за острыми переживаниями, категорически не приветствуется как духовная практика: она отвлекает от поиска проявлений благодати в повседневной жизни.

Вопрос человеческой свободы, упомянутый в разделе об искуплении, настолько важен, что заслуживает отдельного обсуждения. Как человеческая свобода уживается со всеведением и промыслом Бога? Многие считают, что это невозможно – если любое движение нашей души Богу известно, если о любом шаге Он знает наперед, то о свободе не может идти и речи. Мыслящие таким образом люди встречались и среди христиан, и среди неверующих, они называются детерминистами (с точки зрения неверующих детерминистов наши мысли и действия предопределены природными процессами).

Чтобы понять, что всеведение не исключает свободу, нужно понять две вещи, одну из которых достаточно сложно себе представить, другую – достаточно просто. Первое: для Бога нет нашего «прошлого» и нашего «будущего». Он находится вне времени и любое наше действие в любой момент для него происходит «сейчас». Поэтому никак нельзя сказать, что Он планирует нашу жизнь наперед: для Него этого «наперед» нет, вся полнота времен для Него слита в одном акте, в котором он деятельно соучаствует в единственное для Него настоящее мгновение (поэтому, например, нельзя сказать, что какое-то из лиц Троицы появилось «раньше»).

Наше воображение не в силах этого охватить, потому что мы – существа, протяженные во времени, и представить себе что-то вне времени можем весьма приблизительно. Вторая вещь, которую достаточно просто представить – это то, как Бог активно соучаствует в нашей жизни, не стесняя нашей свободы. Для этого нужно посмотреть (а если вы смотрели, то вспомнить) кинотрилогию Р. Земекиса «Назад в будущее». В первой части ее герой, Марти Мак-Флай, попадает в прошлое на 30 лет назад и должен содействовать встрече своих родителей, чтобы в будущем появиться на свет. Во второй части он снова попадает в прошлое, в тот же день, чтобы исправить уже собственное будущее. Попав туда, он видит себя-прежнего (для удобства назовем его Марти-1), устраивающего встречу родителей. Его задача – не попасться себе-прежнему на глаза и не испортить собственную работу, одновременно выполняя свое задание. Этот Марти-2 все знает о каждом шаге и даже о каждой мысли Марти-1, потому что Марти-1 – он сам, только вчерашний, и он просто помнит, что делал вчера. Он активно вмешивается в жизнь Марти-1, спасая того от местных хулиганов. Но при этом свобода Марти-1 не стеснена ничем и все свои действия он предпринимает самостоятельно, не зная о действиях Марти-2.

Примерно так же, но тоньше и глубже, Бог действует в жизни людей, утверждают христиане. И хотя это действие осуществляется порой в самых глубинах нашей души, оно не стесняет свободы этой самой души.

СИМВОЛ ВЕРЫ И НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫЕ МОЛИТВЫ

Апостольский Символ веры

Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли,

И в Иисуса Христа, Единственного Его Сына, Господа нашего, Который был зачат Святым Духом, рождён Девой Марией, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребён, сошёл в ад, в третий день воскрес из мертвых, восшёл на небеса и восседает одесную Бога Отца Всемогущего, оттуда придёт судить живых и мертвых.

Верую в Святого Духа, Святую Вселенскую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела, жизнь вечную. Аминь.

Молитва Господня (Отче наш)

Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твоё;

Да приидет Царствие Твоё;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого

(Во время церковной службы священник добавляет: «Ибо Твое есть Царство, и Сила и слава навеки»).

Ангельское приветствие

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между женами,

и благословен плод чрева Твоего Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Слава в вышних (Великое славословие)

Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения.

Хвалим Тебя, благословляем Тебя, поклоняемся Тебе,

славословим Тебя, благодарим Тебя, ибо велика Слава Твоя.

Господи Боже, Царь Небесный, Боже Отче Всемогущий.

Господи, Сын Единородный, Иисусе Христе,

Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца,

берущий на Себя грехи мира – помилуй нас;

берущий на Себя грехи мира – прими молитву нашу;

сидящий одесную Отца – помилуй нас.

Ибо Ты один свят, Ты один Господь, Ты один Всевышний, Иисус Христос,

Со Святым Духом, во славе Бога Отца. Аминь.

Краткое славословие

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Примечания

1

Ересь – от греч. «аиресис» – отклонение, разномыслие.

2

Керигма ( греч. «объявление, провозглашение, призыв, проповедь») – термин близок по смыслу к понятию «евангелие» – в буквальном значении «благая весть».

3

Не вполне точная греческая традиция перевода слова «Тора», правильнее – «Учение».

4

Греческий перевод – «Псалтирь», по названию струнного инструмента, в сопровождении которого традиционно пелись эти гимны (псалмы).

5

По-гречески – «дополнения». Имеется в виду, что в них повторяется рассказ о событиях, описанных в книгах Царств, с дополнительными подробностями.

6

Отсюда их общепринятое название – древневосточные православные церкви. Слово «православные» не означает их единства веры и евхаристического общения с православными церквами, стоящими на халкидонских позициях.

7

Учение о таинствах. От лат. «сакраментум» – «присяга».

8

В христианстве различается собственно молитва к Богу как источнику всякого даяния и молитвенные обращения к святым с просьбой «молите Бога о нас».

9

Духовник – то же, что исповедник, от древнерусского народного названия исповеди «дух» (отсюда выражение «как на духу», то есть как на исповеди, предельно откровенно).

10

Не путать с обычаем помазания елеем на утрени во время канона.

11

Впрочем, поскольку в общераспространенной православной практике обручение, вопреки его первоначальному смыслу, совершается непосредственно перед венчанием, эта разница не очень ощутима.

12

Широкая лента, как правило, с изображением крестов, служащая знаком пресвитерского сана (в латинской традиции концы свободно свисают с плеч, в византийской сведены и соединены застежками).

13

Существует, однако, понятие канонического развода – исключительно для тех случаев, когда обе стороны по взаимному согласию и не имея препятствий (в том числе несовершеннолетних детей) собираются принять монашество.

14

В Московском патриархате архиепископы (греч. «старший епископ») и митрополиты ( греч. «столичный») – почетные титулы, не отражающие реального старшинства в управлении среди епархий.

15

В Александрии и Риме.

16

При этом каждый пресвитер должен быть прежде поставлен в диакона, а епископ – в пресвитера.

17

А по католическому учению – даже некрещеным, действующим, однако, «в намерении Церкви», то есть вкладывающим в совершаемое действие смысл христианского крещения (с которым оно, конечно, должно совпадать и по форме).

18

Диоцез – церковно-административная территориальная единица в католической, англиканской, шведской и некоторых других церквях, во главе которой стоит архиерей (епископ или архиепископ).

Content

Ольга Чигиринская, О. Дорошенко
Христианство

ХРИСТИАНСТВО В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА

Жизнь и учение Иисуса из Назарета

Ранняя церковь

Имперская религия

Раскол империи, раскол церкви

Противостояние исламу, Крестовые походы, гонения на еретиков

Реформация и Контрреформация

Церковь в Новое время

XX век – отрицание и обновление

Послевоенная реальность: потеря в количестве, выигрыш в качестве

ДОГМАТИКА

Апостольское провозвестие

Священное Писание и Священное Предание

Христологические догматы

ЦЕРКОВНЫЕ ТАИНСТВА

Смысл таинств

1. Крещение

2. Миропомазание

3. Исповедь

4. Елеосвящение

5. Брак

6. Священство

7. Евхаристия

НРАВСТВЕННОЕ БОГОСЛОВИЕ

Благая весть

Первородный грех

Искупление

Покаяние

Десять заповедей

Смертный грех. Семь смертных грехов

Благодать Божья и свобода воли

СИМВОЛ ВЕРЫ И НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫЕ МОЛИТВЫ

Апостольский Символ веры

Молитва Господня (Отче наш)

Ангельское приветствие

Слава в вышних (Великое славословие)

Краткое славословие