Ольга Таглина

Илья Мечников

Жизнь Ильи Ильича Мечникова была необычайно насыщенной, богатой событиями и научными открытиями. Он является не только известнейшим биологом, зоологом, эпидемиологом, врачом, одним из основоположников сравнительной патологии, эволюционной эмбриологии, иммунологии, лауреатом Нобелевской премии 1908 года, он еще и философ, сумевший по-новому взглянуть на проблему старения и смерти, создатель новой науки – геронтологии. Великий физиолог И. М. Сеченов не случайно назвал Мечникова «гордостью русской науки», для этого были все основания.

Мечников был человеком мира. Он, родившийся в селе Ивановка близ Харькова и закончивший Харьковский университет, стажировался в университетах Гиссена, Гёттингена и Мюнхена, изучал эмбриологию в Неаполе, защитил докторскую диссертацию в Петербургском университете, был профессором зоологии Новороссийского университета в Одессе, работал в Париже в институте Л. Пастера. Эта невероятная география его жизни расширялась благодаря научным экспедициям. Так, например, готовя свою кандидатскую работу, летом 1864 года Илья Ильич отправился на остров Гельголанд в Северном море.

Поражает и разнообразие научных интересов великого ученого. Первые его работы посвящены зоологии беспозвоночных, эволюционной эмбриологии. Затем он обнаружил явление фагоцитоза и разработал теорию фагоцитарного иммунитета. Среди наиболее известных научных работ Мечникова – изучение внутриклеточного пищеварения у беспозвоночных животных, анализ сравнительной патологии воспаления, изучение невосприимчивости к инфекционным болезням, философские размышления о природе человека.

Мечников был блестящим бактериологом, смелым, а порой и жертвенным. В опытах, поставленных на самом себе, он доказал роль холерного вибриона как возбудителя азиатской холеры. Надо признать, что Илью Ильича трудно назвать «кабинетным» ученым, он всегда был в гуще событий.

Среди многочисленных наград и знаков отличия ученого – медаль Копли Лондонского королевского общества, степень почетного доктора Кембриджского университета, Нобелевская премия по физиологии и медицине 1908 года (совместно с Паулем Эрлихом). Илья Ильич был членом Французской академии медицины и Шведского медицинского общества.

Но что кроется за этими невероятно успешными результатами всей его долгой жизни? Каким был Илья Ильич Мечников в той реальности, которая продолжалась семьдесят один год и которая последовательно вместила его детство, юность, зрелость, старость? Что мы, живущие в XXI веке, можем понять в особенностях его пути, начавшемся в далеком 1845 году и завершившемся в 1916-м? Насколько мы можем разделить его взгляды о человеческой природе, о смысле жизни и смерти? Готовы ли мы понять, как возникало его оптимистическое мировоззрение, принять его успехи и поражения, осознать неповторимость его личности?

Вернемся в девятнадцатый век, в его середину – 3(15) мая 1845 года, когда появился на свет Илья Ильич Мечников. Родителями его были гвардейский офицер, помещик Илья Иванович Мечников и Эмилия Львовна Мечникова (урожденная Невахович). По отцовской линии Илья Ильич Мечников происходил из старинного молдавского боярского рода, идущего от Юрия Стефановича Милеску-Спэтару или же Спафария, внука энциклопедиста Николая Спафария. То, что среди предков Мечникова был знаменитый Спафарий (1636–1708) – дипломат, мыслитель, ученый, философ, трудами которого было положено начало развитию в Молдавии философии как самостоятельной науки, вероятно, сыграло свою роль и в философских способностях самого Мечникова.

Кстати, фамилия Мечников – и происходит от молдавского Спэтару, или «spadă are», «имеющий меч», «мечник». Сын Юрия Стефановича поменял фамилию Спэтару (Спафарий) на Мечников. Мечниковы осели вблизи Харькова. Отсюда и пошел дворянский род Мечниковых, в котором было много военных, «представителей же ученого сословия не отмечалось».

Эмилия Львовна, мать Ильи Мечникова, происходила из большой еврейской семьи. Ее отец, Лев Николаевич Невахович, переселился в свое время из Варшавы в Петербург. Будучи материально обеспеченным человеком, он занимался переводами немецких философов, был знаком с Пушкиным и Крыловым. Один из сыновей Льва Николаевича, брат Эмилии Львовны, обладал талантом художника-карикатуриста – он издавал известный во всей стране юмористический журнал «Ералаш». В семье Неваховичей, так же как и в семье Мечниковых, людей науки не было.

Впрочем, время для рождения будущего великого ученого было весьма благоприятным, поскольку для второй половины XIX века характерен расцвет наук; особенных успехов достигли в России химия и биология. В химии появились блестящие имена: А. М. Бутлеров, В. В. Марковников, Д. И. Менделеев, Н. Н. Соколов. Русские химики не только догнали своих европейских коллег в научных исследованиях, но и стали во главе новых научных течений. В биологической науке были еще в зените своей славы такие великие биологи как академик Петербургской Академии наук Карл Бэр, а в области медицины – Н. И. Пирогов. На смену им уже шли И. М. Сеченов, С. П. Боткин, А. О. Ковалевский, В. О. Ковалевский, К. А. Тимирязев – следующее поколение исследователей. Естественные науки, удаленные от политики, казались царскому правительству наиболее безвредными, им не отказывали в известном почете, открывали доступ в общую систему обучения. Позже Мечников вспоминал, что «в гимназиях относились благожелательно к научным стремлениям и не подавляли их усиленными требованиями по части классической премудрости. Греческий язык был вовсе устранен, а латынь свелась на маловажную формальность. Зато было введено преподавание естественных наук, привлекшее к себе особенное внимание молодежи». Молодежь того времени, к которой относился и сам Мечников, увлекалась «саморазвитием». Молодые люди читали не только «толстые» журналы, но и иностранные книги философского содержания.

Много интересного происходило в науке того времени: Роберт Майер и Гельмгольц сформулировали «закон сохранения силы», Кирхгоф и Бунзен открыли метод спектрального анализа, трудами Либиха, Бертло, Дюма создавалась органическая химия, в физиологии всеобщее внимание привлекали открытия Клода Бернара, Дюбуа-Реймона и Гельмгольца. В 1859 году были опубликованы работы Ч. Дарвина, в которых излагалось учение о естественном отборе.

Все это стимулировало стремление к науке, желание учиться и работать в университетах. В самих высших учебных заведениях в это же время происходили серьезные изменения. Профессоров, не занимавшихся научными исследованиями и читавших лекции только по учебникам, без лабораторных занятий, заменяли молодые ученые, способные увлечь студентов в область самостоятельного научного исследования. Передовая профессура не ограничивалась чтением университетских лекций, она много экспериментировала и старалась широко популяризировать достижения науки.

В начале второй половины XIX века широко распространяются идеи о прогрессивном значении естествознания, от которого подчас готовы были ждать даже решения социальных проблем. Так, Д. И. Писарев писал в 1864 году: «Естествознание составляет в настоящее время самую животрепещущую потребность нашего общества». Он уверял, что «скромное изучение химических сил и органической клеточки составляет такую двигательную силу общественного прогресса, которая рано или поздно – и даже скорей рано, чем поздно – должна подчинить себе и переработать по-своему все остальные силы». А великий русский химик Н. Н. Зинин говорил: «Довольно нам ходить на помочах у заграницы, пора нам создавать свою науку».

Это было время, когда в науку потянулись молодые люди из самых различных слоев общества: дворяне и разночинцы, гимназисты, военные, семинаристы и лицеисты. К. А. Тимирязев позже писал, анализируя этот период: «Не пробудись наше общество вообще к новой кипучей деятельности, может быть, Менделеев и Ценковский скоротали бы свой век учителями в Симферополе и Ярославле, правовед Ковалевский был бы прокурором, юнкер Бекетов – эскадронным командиром, а сапер Сеченов рыл бы траншеи по всем правилам своего искусства». Возможно, что и жизнь Ильи Мечникова сложилась бы совсем иначе, и был бы он простым учителем в Харькове.

Многое в судьбе Мечникова определяло не только общество, но и его семья. Семейная обстановка, окружавшая юного Илью, была теплой, его семья – среднего достатка – жила в своем небольшом имении Панасовке, Харьковской губернии. Отец, выйдя в отставку, занимался закупкой лошадей для армейских полков, а на Эмилии Львовне лежала забота о семье и воспитании детей. Семья была довольно большая – у Ильи Ильича были сестра и три брата, все старше его.

Так сложилось, что в самом начале сороковых годов XIX века гвардейский офицер Илья Иванович Мечников был вынужден покинуть столицу империи Петербург и вместе со всеми своими домочадцами отправиться в южные степи Харьковской губернии.

Дело было обыкновенное, как говорится, житейское. Азартный офицер жил не по средствам, любил карточную игру, в которой ему не везло. Проигрыши следовали один за другим, поэтому наследство, оставшееся от родителей, быстро исчезало. Нужно отдать должное Илье Ивановичу – в этот сложный момент своей жизни он прислушался к советам самого близкого человека – жены Эмилии Львовны.

Обеспокоенная судьбой детей, а их в то время было уже трое, Эмилия Львовна проявила рассудительность и твердость. Она предложила Илье Ивановичу подать прошение о назначении его на вакантное место ремонтера [1] двух гвардейских полков и после удовлетворения ходатайства настояла на немедленном выезде из Петербурга. Дом в деревне, куда переехали Мечниковы, был стар и неудобен, поэтому Илья Иванович выстроил новый. Здесь 3(15) мая 1845 года и родился самый младший, последний в семье ребенок – Илья.

Семья Мечниковых жила на доходы от сдачи в аренду части земель имения. Как и во всякой дворянской семье, дети были окружены гувернерами и занимались с учителями. Все братья были одаренными людьми и получили высшее образование.

Лев Ильич Мечников стал ученым и революционным деятелем, другом и соратником Гарибальди, Герцена и Бакунина. Его разносторонние интересы, безусловно, оказали влияние на младшего брата Илью, который с большим вниманием прислушивался к мнению Льва Ильича, интересовавшегося и естествознанием, философией, историей, этнографией.

Лев Ильич участвовал под руководством Гарибальди в национально-освободительной борьбе в Италии, был тяжело ранен. В разные годы он сотрудничал в «Колоколе» А. И. Герцена и в «Современнике» Н. Г. Чернышевского. Блестящее знание языков и чрезвычайно разностороннее образование позволили ему подойти к решению ряда глобальных проблем социологии и экономической географии.

Сейчас имена Ильи Ильича и Льва Ильича Мечниковых стоят рядом в энциклопедиях, в обзорах научной и общественной мысли второй половины XIX века.

Два других брата Ильи Ильича Мечникова были судебными деятелями. Николай Ильич служил присяжным поверенным сначала в Харькове, а затем в Одессе. Его дети одно время воспитывались в семье И. И. Мечникова, который, кроме того, отказался от своей доли наследства в пользу детей этого своего брата. Позже в «Этюдах оптимизма» Илья Ильич рассказывал о «двух братьях, почти одних лет, воспитанных под одинаковыми влияниями и в одной и той же среде», но таких разных. «Николай Ильич, – пишет Мечников, – безустанно посещал такие места, где можно было всего лучше веселиться. Источниками наслаждения служили ему карты, вкусная еда и женщины… Го нисколько не соблазнял пример младшего брата, вечно погруженного в книги».

Самый старший брат, Иван Ильич Мечников, был прокурором Тульского окружного суда, а затем председателем Киевской судебной палаты. Он прожил недолго и умер в 45 лет, его смерть послужила темой для знаменитой повести Льва Николаевича Толстого «Смерть Ивана Ильича». В «Этюдах оптимизма» И. И. Мечников так описывает свое посещение умирающего брата: «Сорокапятилетний брат мой, чувствуя приближение смерти от гнойного заражения, сохранил полную ясность своего большого ума… Он кончил тем, что примирился, говоря себе, что, в сущности, между смертью в 45 лет или позднее – лишь одна количественная разница». Иван Ильич Мечников относился к смерти философски, то есть был не просто крупным чиновником, он был человеком большого и ясного ума…

Илья с детства выделялся среди своих братьев не свойственным им интересом к природе, ее тайнам и законам. Учителя, занимающиеся со всеми детьми Мечниковых, поражались необыкновенным способностям и страстной любви к природе самого младшего из братьев. Илья сопровождал Леву в ботанических экскурсиях, увлеченно занимался ботаникой, составлял гербарий окрестностей имения и отлично знал местную флору. Он был настолько непоседлив, что мама называла его «господин Ртуть». Шалостям и выдумкам Ильи не было конца.

Однажды, когда мальчику еще не было и одиннадцати лет, он пережил тяжелый стресс. 20 июля 1856 года в имении Мечниковых готовились к именинам Ильи Ивановича. Илюша в этот день семейного праздника носился как угорелый по двору и по всему дому. А потом он убежал к пруду, стал ловить мелких рыбешек сачком, в какой-то момент, опуская сачок в воду, покачнулся и упал в пруд. Плавать он не умел, стал тонуть. Крики тонущего ребенка разнеслись по саду. К счастью, поблизости находился дядя, Дмитрий Иванович. Он вытащил Илью из воды в бессознательном состоянии. Ребенка привели в чувство, унесли домой и уложили в постель. Но через несколько часов «господин Ртуть» снова был на ногах. А поздней ночью случилась беда – кто-то из гостей бросил непотушенный окурок у конюшни. Огонь охватил сухое дерево и перекинулся на крытый соломой флигель, где спали дети. Сквозь дверь проникнуть в комнату уже не было возможности. Перепуганных детей едва успели вынести из огня. Так дважды в один день нервы Илюши Мечникова подверглись тяжелым испытаниям. Этот стресс оставил долгий след на всю его жизнь.

Уже в детстве научные занятия заменяли Илье обычные детские игры. Сверстники и братья становились слушателями импровизированных «лекций», на которых будущий ученый излагал итоги своих наблюдений.

* * *

Задолго до поступления в гимназию юный Мечников много знал о растительном и животном мире. Однажды студент-медик Ходунов, приглашенный к старшему брату Ильи в качестве учителя, прогуливаясь по саду, стал свидетелем интересной сцены. На лужайке чинно сидели малыши, перед которыми важно расхаживал Илюша. На носу у него красовались сделанные из проволоки очки, а в руках он держал лягушку, которая отчаянно дергала ногами. «Вы видите лягушку, – говорил мальчик. – У нее есть легкие, которыми она дышит. Маленькие лягушата не похожи на взрослых лягушек. Их называют головастиками, и они плавают в воде, как рыбки…» Детям нравились эти «лекции», сопровождавшиеся демонстрацией живых лягушек, рыбок и мышей. Чтобы еще больше заинтересовать слушателей, «профессор» объявил, что будет платить своим «студентам» по две копейки за лекцию, чтобы они не разбегались.

После начального домашнего образования для Ильи наступили годы учебы в харьковской гимназии. В процессе учебы он проявлял нестандартность мышления, которую нельзя было утаить. Например, учитель русской словесности Захар Петрович Парфенов с удивлением прочитал сочинение ученика Ильи Мечникова, но по достоинству оценил его. «Господа! – сказал учитель, обращаясь к классу. – В этом сочинении гимназист Мечников отрицает существование Бога… Что же мне делать, милостивый государь? Если я передам ваше сочинение в совет гимназии, вас немедленно исключат. Если я этого не сделаю, но совету станет известно содержание этой тетради, то я за потворство вам лишусь службы и моя семья останется без хлеба. Как прикажете мне поступить? Я, заботясь о вашем развитии, не стесняю вас казенными темами для сочинений, а вы посягаете на мой кусок хлеба. Стыдно!.. Я этого не заслужил. Возьмите ваше сочинение, я не передам его в совет. И надеюсь, что в классе не найдется ни одного мерзавца и дело умрет в этих стенах».

Ученики не подвели Захара Петровича, о содержании сочинения Ильи никто не узнал, но юный Мечников получил от своих гимназических товарищей прозвище «Бога нет».

По убеждениям Илья действительно был стихийным атеистом, во многом благодаря общению со студенческой средой и знакомству с произведениями прогрессивных естествоиспытателей и философов. Чтобы читать в подлинниках работы Фейербаха, Бюхнера, Молешотта, Илья Мечников активно изучает немецкий язык. Он знакомится и с запрещенными в России изданиями – «Колоколом» и «Полярной звездой» Герцена. В этом ему помогают братья его гимназического товарища, побывавшие за границей в годы, когда там наблюдался расцвет деятельности «первой волны» русской эмиграции. В дальнейшем Илья Ильич был лично знаком со многими деятелями революционного движения – М. Бакуниным, А. Герценом, В. Ковалевским, П. Лавровым.

Заложенное в детские и юношеские годы умение работать с научной литературой, страстность в постоянном стремлении знать о новинках в различных отраслях естественных наук сохранились у Ильи Ильича Мечникова до конца его жизни. В огромном эпистолярном наследии ученого постоянно встречаются упоминания о книгах и журналах, с которыми он работал в данный момент или собирался работать в ближайшее время. Все публикации Мечникова отличает блестящее знание современной литературы по изучаемому вопросу, активное цитирование работ, опубликованных на русском, французском, немецком, английском языках.

Старший брат Ильи Ильича, Лев Ильич, преследовался властями за участие в студенческом движении и в 1858 году был вынужден уехать за границу. Эти события совпали со временем учебы младшего Мечникова в харьковской гимназии и, несомненно, оказали серьезное влияние на его мировоззрение.

Илья был одним из инициаторов создания «Союза науки» – «священного» союза гимназистов, которые хотели жить не так, как их родители. Он предложил, чтобы каждый член союза взял на себя какую-нибудь отрасль знаний и представлял ее на тайных собраниях. Сам Илья взял на себя науку, которая вела борьбу с церковью и обращалась к природе и опыту как к единственному источнику истины, – материалистическую философию. В клятве, которую произнес Илья, вступая в «Союз науки», говорилось, что он обязуется относиться ко всему, что связано с наукой, как к святыне, все свои силы отдаст делу познания природы и не будет знать на этом пути ни лени, ни усталости.

Среди прочего, он решил перевести с французского языка на русский книгу Грове «Взаимодействие физических сил», в которой автор доказывал взаимное превращение разных видов энергии друг в друга. Работа была доведена до конца, и книга стала доступна всем членам «Союза науки», желавшим ее прочесть на русском языке.

Что же касается политики, то Мечников-младший не заинтересовался ею в такой же степени, как его брат. У него были другие интересы, основанные на его блистательном таланте экспериментатора. В будущем как друзья и соратники, так и противники научных концепций Ильи Ильича Мечникова отдавали должное его таланту исследователя, способного вести одинаково успешно наблюдения как в лаборатории, так и в природе.

Учась во втором классе харьковской гимназии, одиннадцатилетний Илья прочитал сочинение Г. Бронна «Отряды и классы животного мира» и, впервые увидев иллюстрации амеб, инфузорий и корненожек, решил посвятить себя изучению животного мира. С шестого класса он стал посещать лекции университетских профессоров, брать частные уроки у недавно приехавшего из-за границы молодого физиолога И. П. Щелкова, изучать «Целлюлярную патологию» Р. Вирхова.

В 12-летнем возрасте юный Илья приобрел микроскоп и занялся исследованием строения и развития одноклеточных организмов – инфузорий. Почему именно простейшие-инфузории? Его интересовали самые древние, «родоначальные» формы животных. Еще не закончивший гимназию, юный ученый провел свое первое научное исследование простейших и написал статью для «Бюллетеня Московского общества испытателей природы» – одного из престижнейших научных журналов страны.

Илья регулярно покупал новые книги, много читал, умел относиться к прочитанному критически. Однажды он приобрел учебник геологии и, ознакомившись с ним, написал рецензию, которую опубликовали в одной из московских газет. Именно с этой статьи началась научная публицистика Мечникова – иногда ироничная, иногда гневная, иногда спокойная, но разящая оппонента неопровержимой логикой фактов и всегда честная и принципиальная.

* * *

Об Илье Мечникове можно говорить, как о «человеке раннего созревания». Гимназия не удовлетворяла его рано проявившихся научных запросов. Еще учась в шестом классе, он отправился в Харьковский университет на лекцию по сравнительной анатомии, а по окончании лекции попросил у профессора разрешения работать под его руководством. Закономерный отказ Илью не огорчил, он все равно добился своего и получил согласие профессора Ивана Петровича Щелкова заниматься с ним в лаборатории.

Посещая вольнослушателем университет, гимназист Мечников постепенно накапливал знания, значительно более глубокие, чем те, которые получал в гимназии. Илья был в классе лучшим учеником. Он поставил себе цель окончить гимназию с золотой медалью.

На экзаменах Илья Мечников поразил педагогов зрелостью своего научного мышления, широтой знаний, умением анализировать факты. Его знания оказались значительно глубже знаний многих студентов университета. Отлично прошли и все остальные испытания. В официальном документе, полученном Ильей Мечниковым, было написано: «Юноша по степени своего умственного развития признан способным к университетскому образованию и награжден золотой медалью».

Илья мечтал о европейском образовании и доказывал на семейном совете необходимость поездки за границу, желая учиться в лабораториях западноевропейских ученых. Он мечтал взять там все, что может быть полезно для самостоятельной научной работы, и вернуться домой, чтобы своим трудом служить русской науке.

Эмилия Львовна понимала сына, одно только ее останавливало: она считала его слишком молодым для самостоятельной жизни за границей. Провожая Илью, вся семья плакала, и новоявленный семнадцатилетний путешественник также не сдерживал слез.

Лейпциг, куда направился Илья, встретил его неприветливо. Поток пассажиров вынес юношу на привокзальную площадь. С двумя чемоданами, растерянный, он стоял на мостовой, не зная, куда ему пойти. Какой-то молодой немец обратил на него внимание и предложил комнату в своей квартире. На следующий день Илья, накупивший книг, хотел вернуться в квартиру, но забыл адрес. Только глубокой ночью он, наконец, нашел нужную улицу и дом. В Вюрцбурге, где он собирался учиться, Илью ждали еще большие неприятности. Оказалось, что он приехал как раз в каникулярное время, когда профессора и студенты выехали на каникулы и в университетском городке царила необычайная тишина.

Это был удар – ждать полтора месяца до начала занятий. Илья решил немедленно вернуться домой на родину и с первым же поездом уехал в Россию. Так быстро и нелепо закончилось его первое путешествие.

Дома ему были рады, особенно радовалась Эмилия Львовна, которая и мечтать не могла о таком удачном, для нее, конечно, варианте развития событий. Все складывалось с ее точки зрения как нельзя лучше, вместо чужбины у сына есть родной дом и возможность учиться на естественном отделении физико-математического факультета Харьковского университета.

Сам Илья думал иначе, он хотел самостоятельно работать, мечтал о лаборатории, научных открытиях. И тут профессор Щелков предложил ему провести некоторые исследования.

Иван Петрович Щелков был прекрасным физиологом, профессором Харьковского университета и его ректором с 1884-го по 1890 год. Позже, с 1890-го по 1909 год он был ректором Варшавского университета.

Щелков недавно вернулся из-за границы, где занимался физиологией в Вене и Берлине. Он изучал кровоснабжение скелетных мышц, открыв явление так называемой рабочей гиперемии скелетных мышц, то есть усиления их кровоснабжения при сокращении. Профессор предложил Мечникову изучить одну из представительниц ресничных инфузорий для установления физиологической аналогии с мышечной тканью высших организмов. Илья охотно взялся за порученное ему дело. Сотни раз Мечников окрашивал инфузорий в яркие синие, красные и фиолетовые тона. В результате проведенных исследований Илья Ильич убедился в том, что никакой аналогии между мышечной тканью и органеллами инфузорий нет.

Щелков проверил выводы своего ученика и одобрил их. Так появилась первая экспериментальная научная работа Ильи Мечникова, которая была принята к печати и опубликована в 1863 году в «Мюллеровском архиве» в Германии. И сразу же молодой автор попал под огонь критики. Немецкий физиолог Кюне в пренебрежительном тоне пытался опровергнуть данные, полученные студентом Харьковского университета.

Вилли Кюне – немецкий физиолог и гистолог – был к тому времени почетным доктором медицины, автором научных трудов, посвященных гистологии нервной и мышечной системы, строению протоплазмы, физиологии органов чувств. Его критику нельзя был оставить без внимания. Мечников снова сел за микроскоп, перепроверил свои наблюдения и ответил мэтру, еще раз обосновав правильность своих выводов. Ответ Мечникова Вилли Кюне был опубликован в печати. Победа в первом научном поединке осталась за молодым студентом, который только-только приступил к изучению курса наук в Харьковском университете.

На первом курсе Илья детально изучил книгу Чарлза Дарвина «Происхождение видов», привезенную им из Лейпцига. Его привлекали взгляды автора, он разделял его мысли, восхищался его гением. Материалистические основы эволюционной теории Дарвина определили научное мировоззрение Мечникова в области зоологии, сравнительной эмбриологии и патологии, обусловив создание стройного учения о невосприимчивости организма к инфекции.

Молодой ученый осознал, что биология стоит накануне величайших открытий. Больше всего его поразило рассуждение Дарвина о том, что известное всем сходство зародышей организмов, при большом различии взрослых особей, подтверждает эволюционную теорию. Мечникову казалось, что изучение именно этой тематики будет наиболее результативным. При этом Илья Мечников не был обычным любознательным читателем и почитателем Дарвина, коих было немало. Он старался вникнуть в смысл каждой строчки сочинения великого английского натуралиста, он соглашался с Дарвином и спорил с ним.

Мечников написал рецензию на книгу Дарвина «Происхождение видов» и отправил ее в Петербург в редакцию журнала «Время». Этот журнал издавался братьями Достоевскими. В нем, среди прочего, печатались «Униженные и оскорбленные», «Записки из мертвого дома» и другие произведения Федора Михайловича Достоевского.

В статье студента Мечникова теория Дарвина подвергалась глубокому анализу. В сопроводительном письме в редакцию журнала Илья Ильич писал: «Прилагаю при сем свою статью о современной теории видов, я тем самым предъявляю полнейшее желание видеть ее напечатанною на страницах журнала «Время», если она будет признана достойной этого. Кроме того, покорнейше прошу редакцию уведомить меня о судьбе моей статьи».

Статья так и не увидела свет по целому ряду обстоятельств, не зависящих от Мечникова. Но в ней, безусловно, были весьма интересные мысли, свидетельствовавшие о том, что автор является глубоким исследователем, обладающим биологическим мышлением. Илья Ильич писал: «Мы… склонны думать, что стремление к быстрому размножению является следствием борьбы за существование, а не причиною ее, как полагает автор разбираемой нами книги… Живые организмы, стремясь сохранить себя на Земле, производят возможно большее число себе подобных. Быстрое размножение – это выработанный и испытанный прием организмов в борьбе за существование. Речь идет не о борьбе с себе подобными, а о выживаемости в тяжелых условиях внешней среды – погибают многие в этой борьбе, но число берет свое, многие выживают и совершенствуются, эволюционируют». Юный студент говорил с мэтром «на равных»! Он возражал против положения в теории Дарвина, гласящего, что борьба за существование совершается с тем большей силой, чем ближе стоят борющиеся организмы друг к другу в эволюционной цепи.

Дарвин пишет в своей книге: «Самая сильная борьба есть та, которая совершается между неделимыми одного вида, обитающими в одной и той же местности, употребляющими одну и ту же пищу и подверженных одним и тем же опасностям». Мечников замечает в этой связи: «Это мнение совершенно несправедливо, во-первых, потому, что и пища (организмы) размножается в такой же точно степени, как и употребляющие ее организмы, которые сами, в свою очередь, служат пищей другим существам. Во-вторых, это мнение несправедливо еще и потому, что, как всякому известно, общие опасности и препятствия не возбуждают борьбы между неделимыми, подверженными этим бедствиям, а, напротив, заставляют их соединиться вместе, в одно общество, для того чтобы совокупными, более надежными силами дать отпор представившимся препятствиям… Сходство организмов известных существ, наоборот, обусловливает отсутствие между ними борьбы…»

Споря с Дарвином, Илья Ильич, тем не менее, до конца своей жизни оставался самым горячим сторонником дарвинизма, активным продолжателем этого учения.

Учеба в университете шла легко, и в конце первого учебного года студент Мечников получил отличные оценки по всем предметам. А потом произошло неожиданное – Илья написал прошение на имя ректора: «Имея необходимость по домашним обстоятельствам уволиться из здешнего университета, имею честь просить ваше превосходительство сделать зависящее от вас распоряжение о выдаче мне документов. 1863 года, сентябрь 22 числа».

Это было совсем непонятно, почему лучший студент на курсе, бесспорно, талантливый, решил уйти из университета. Ректор возражал, но упрямый студент настаивал на своем, ничего никому не объясняя. И на заявлении появляется резолюция: «Выдать документы и исключить просителя».

Целый год упрямый Мечников учился самостоятельно, осваивая различные университетские курсы. Он практически не выходил из своей комнаты, заваленной книгами. Два раза в день дверь комнаты открывалась и Эмилия Львовна приносила сыну пищу. Было очевидно, что Илья работает на износ. Эмилия Львовна пыталась уговорить сына хоть немного отдохнуть, но тот неизменно отвечал: «Сейчас не время для отдыха».

А весной Мечников снова подал прошение на имя ректора Харьковского университета: «Желая в качестве вольнослушателя слушать лекции в здешнем университете, покорнейше прошу ваше превосходительство допустить к слушанию лекций четвертого курса физико-математического факультета по разряду естественных наук, прилагая при сем удостоверение, данное мне гг. профессорами». На прошении имелись подписи знаменитого химика Н. Н. Бекетова и других профессоров.

Илья блестяще сдал экзамены по ботанике, химии, минералогии и геологии, физике и физической географии, сельскому хозяйству, зоологии, сравнительной анатомии и физиологии. Фактически за два года он завершил курс университета. Теперь нужно было получить звание кандидата, а для этого необходимо представить самостоятельную научную работу.

Университетский совет ходатайствовал перед министерством просвещения о назначении Мечникову стипендии для продолжения научного образования за границей. После довольно длительного путешествия по инстанциям прошение совета вернулось с краткой резолюцией министра: «За неимением средств отказать».

Тогда Илья обратился за помощью к родным. Он хотел поехать в экспедицию на остров Гельголанд для сбора материала для научной работы. Эмилия Львовна без колебаний благословила его на вторую поездку за границу, понимая, что она не будет похожа на первую. Несмотря на то что материальное положение семьи было тяжелым, любимому Илюше выделили необходимые средства.

Гельголанд поразил Мечникова изобилием морских животных. Это был настоящий Клондайк для зоолога. Для работы Илья Ильич предпочитал те дни, когда сильные волны выбрасывали на берег глубоководных обитателей моря. В любую ненастную погоду болезненный и худощавый юноша, весь вымокший до нитки, бродил по берегу, выискивая животных.

Поскольку денег было немного, Илья недолго пожил в гостинице, после покинул ее и поселился у рыбака, отказавшись от обеда и кофе. Он фактически голодал ради того, чтобы подольше побыть на Гельголанде, завершить научные исследования, пополнить коллекции животных.

Мечников писал домой матери: «Милая мама… Я думаю остаться на острове еще целый месяц, по прошествии которого я поеду (желаю поехать) на десять дней в Гиссен, где будет от 17/5 до 25/13 сентября собрание натуралистов и врачей со всей Европы… Это собрание слишком заманчиво, чтобы я не предпринял всевозможных средств для того, чтобы посетить его, кроме большой пользы от совещания с ученейшими людьми, я имею возможность заниматься в богатейших коллекциях профессора Лейкарта, что очень важно для довершения моих работ на морском берегу, которые продолжают идти очень успешно. Для приведения в исполнение моего горячего желания воспользоваться такими сокровищами я должен прожить лишних три недели на Гельголанде, сделать путешествие в Гиссен и обратно и прожить в Гиссене десять дней на ту сумму с которой я думал протянуть до 24/12 августа… Я питаюсь, чем Бог пошлет, издерживая 30 копеек на еду… Сбереженные деньги с прибавлением моей запасной суммы (которую я берег для первоначальной жизни в Петербурге) составляют достаточный капитал, на который я могу доставить себе столько пользы…»

Зная, как волнуется мать о его здоровье, Илья заранее успокаивает ее: «Ради Бога не сочти описание моей новой жизни за жалобу или ропот; наоборот, я так счастлив, имея в виду столько пользы, и еще тем, что я не могу упрекнуть свою совесть в бесполезном растрачивании денег, добытых любовью и заботой, что в такой обстановке я готов бы находиться почаще. Пожалуйста, не вообрази также, чтобы я занятиями расстроил свое здоровье; даю тебе честное слово, что до сих пор у меня даже ни разу голова не болела. Да я и не верю, чтобы занятиями можно расстроить здоровье: я видел много ученых немцев, которые кулаком вола убьют. Вообще я умоляю тебя быть насчет меня совершенно спокойной, тебе и без меня много тяжелых забот, а я теперь поставлен в такие хорошие условия, что, кажется, печалиться нечего. Крепко целую твои ручки и остаюсь любящий тебя Ил. Мечников. Пиши, пожалуйста, чаще. Я так дорожу каждым твоим словом!»

5 сентября большая группа зоологов прибыла с Гельголанда в Гиссен на съезд естествоиспытателей. Днем позже приехал в Гиссен и Мечников. Там в сентябре 1864 года он выступил на общегерманском съезде биологов и врачей с двумя научными докладами. Илья оказался самым юным участником этого научного собрания. Доклады были приняты весьма тепло, Мечникову аплодировали.

Спустя некоторое время, по рекомендации знаменитого хирурга Н. И. Пирогова, молодому ученому была предоставлена государственная стипендия для ведения научно-исследовательской работы в лучших европейских лабораториях, в частности для стажировки у видного немецкого зоолога Рудольфа Лейкарта.

Профессор Лейкарт разрешил Мечникову посещать в его отсутствие лабораторию и работать в ней. Илья Ильич намеревался выяснить вопросы, которые заинтересовали его еще на острове Гельголанд при изучении круглых червей – нематод. Дело было в том, что исследуя размножение некоторых круглых червей, Мечников открыл у этих животных ранее неизвестное науке явление гетерогении, то есть чередование поколений с перемежающимися формами размножения. Поколения, ведущие паразитический образ жизни, как было известно, являются гермафродитами, а формы, свободно живущие вне организма-хозяина, как обнаружил Мечников, оказались раздельнополыми. Это открытие имело серьезное значение: оно проливало свет на связь между явлениями размножения нематод и образом их жизни. Было очевидно, что скромное открытие Ильи Ильича Мечникова выходило за пределы простой регистрации нового факта, оно носило характер обобщения в главном направлении развития эволюционной теории.

Профессор Лейкарт заинтересовался исследованиями Мечникова, но он считал, что поскольку открытие сделано в его лаборатории, то он тоже имеет к нему отношение. Лейкарт предложил Мечникову работать сообща. Илья согласился. Постоянная работа за микроскопом привела к тому, что у Мечникова заболели глаза, но Илья Ильич упорствовал и продолжал наблюдения. Он довел себя до того, что после нескольких минут работы с микроскопом в поле зрения надвигалась красная пелена и застилала все предметы. Пришлось на время оставить работу.

Пока Мечников восстанавливал зрение, профессор Лейкарт успел написать и опубликовать статью по материалам его исследования. Илья Ильич с удивлением обнаружил в «Геттингенском вестнике» статью о нематодах, в которой уважаемый профессор подробно излагал все, что сообщил ему Мечников, а также и то, что, видимо, успел сделать за это время сам. Илья Ильич читал – и не хотел верить своим глазам. Статья была подписана одним Лейкартом, с подробным указанием всех его научных и государственных чинов. Только в самом низу страницы, набранное петитом, сиротливо стояло примечание: «В работе по данному исследованию профессору помогал кандидат Мечников».

Илья Ильич был возмущен до глубины души, он пытался встретиться с Лейкартом, объясниться с ним, но тот уклонялся от всяких встреч и разговоров на щекотливую тему. Тогда Мечников написал статью, в которой страстно изобличал Лейкарта в присвоении чужого открытия. Статья была напечатана в «Архиве анатомии и физиологии». Понятно, что работать дальше с Лейкартом было невозможно и оставаться в Гиссене не имело смысла. Нужно было выбирать новое место для продолжения научных работ.

* * *

Разногласия с Р. Лейкартом послужили одной из причин переезда Мечникова в Италию. Здесь на Неаполитанской биологической станции он познакомился с Александром Онуфриевичем Ковалевским.

Трудно было себе представить людей, более разных по характеру и темпераменту, чем Мечников и Ковалевский. Александр Онуфриевич, тихий, застенчивый, сосредоточенный, был весьма сдержанным человеком, он казался почти скрытным. Илья Ильич, наоборот, был весь как ртуть, активным, пламенным, жизнь обычно кипела в нем ключом. Но как только они встретились на одной из пригородных станций Неаполя, сразу почувствовали взаимную симпатию.

В то время Илье Ильичу было 20 лет, а Александру Онуфриевичу – 25. Они оба строили планы дальнейших научных исследований. Это было знакомство единомышленников, которое перешло в плодотворное многолетнее сотрудничество и дружбу.

Оба исследователя дополняли друг друга, содействуя быстрому достижению результатов начатых исследований. А задачи стояли поистине впечатляющие – внедрить эволюционный подход в эмбриологию, найти промежуточные звенья между беспозвоночными и позвоночными, доказать сходство их эмбрионального развития на его ранних этапах.

Мечников и Ковалевский были теми двумя «молодыми зоологами», имена которых, по оценке К. А. Тимирязева, «стали достоянием европейской науки и в течение полувека продолжали и продолжают составлять гордость русской науки».

Тот же К. А. Тимирязев, характеризуя развитие естествознания в России в 60-е годы XIX века, писал: «В самом начале шестидесятых годов в Петербурге стали распространяться слухи о появившемся в Харькове Wunderkind\'e, чуть не на гимназической скамье уже научившемся владеть микроскопом и даже печатающемся в иностранных журналах. Это был будущий Илья Ильич Мечников».

Влюбленные в науку, Мечников и Ковалевский помогали друг другу советом и критикой. Оба работали в это время над родственными проблемами, оба с энтузиазмом относились к эволюционной теории Дарвина и способствовали утверждению и развитию дарвинизма.

Ковалевский занимался изучением зародыша ланцетника и обнаружил, что начальные стадии развития этого зародыша очень схожи с таковыми у многощетинковых морских червей. Оказалось, что по развитию зародыша ланцетник напоминает скорее беспозвоночное животное, чем позвоночное. Это открытие имело огромное значение, именно оно позволило позже Ковалевскому и Мечникову создать теорию зародышевых листков – одно из блестящих доказательств единства животного мира.

Илья Ильич так писал о работе Ковалевского в своих воспоминаниях: «Ланцетники, переполненные яйцами и семенными телами, по нескольку дней живали в его банках. Обеспокоенные, они быстрыми движениями всплывали, чтобы затем как можно скорей снова зарыться в песок, выставляя оттуда лишь свою головную часть тела. Но из всего этого ничего не выходило, и ланцетники, выведенные из нормальной обстановки, отказывались метать икру. Наконец однажды, уже ночью, Ковалевскому удалось найти несколько оплодотворенных яичек в одной из банок. Он не засыпал всю ночь, и тут-то ему представилась изумительная картина. Яйцо, разделившись на целый ряд сегментов, превратилось в пузырек, одна половина которого углубилась в другую. Вскоре поверхность зародыша стала покрываться мерцательными волосками. Овальный зародыш закружился внутри яйцевой оболочки и, прорвав последнюю, выплыл в виде личинки».

Тщательное изучение личинки ланцетника и морской звезды привело к важнейшим открытиям: Ковалевский установил связь между двумя царствами животных – позвоночными и беспозвоночными. В этот период жизни двух товарищей по науке исследования Ковалевского по своему значению превосходили то, что делал Мечников. Крупнейшие научные открытия Ильи Ильича Мечникова были еще впереди.

Начиная с 1865 года А. О. Ковалевским и И. И. Мечниковым были опубликованы многочисленные работы по зародышевому развитию беспозвоночных, ошеломившие тогда весь научный мир. Этими работами была не только показана общность принципов развития позвоночных и беспозвоночных на основе учения о зародышевых листках, но и разработан ряд основных закономерностей образования из яйца многоклеточных организмов.

Ковалевский показал на ланцетнике, асцидиях, а в дальнейшем на многочисленных других животных закономерности дробления яйца и образования из него сначала однослойного, а затем двуслойного зародыша, его полостей и будущих органов. Причем эти закономерности оказались поразительно сходными как для беспозвоночных, так и для позвоночных.

Мечников исследовал закономерности зародышевого развития – развития зародышевых листков, образование кишечника и полостей тела – у насекомых, ракообразных, головоногих моллюсков, иглокожих, паукообразных и других беспозвоночных животных.

Эти работы обоих ученых окончательно доказали единство и общность всего животного мира и дали образцы применения эволюционного учения в области эмбриологии. Именно эти исследования открыли путь для филогенетических построений на основе принципа параллелизма между происхождением и родством животных форм и их зародышевым развитием.

Нередко заслугу создания специального, филогенетического направления в дарвинизме целиком приписывают Эрнсту Геккелю. Опираясь на идеи, впервые высказанные Ч. Дарвином и Ф. Мюллером, Геккель в 1866–1872 годах сформулировал свой «основной биогенетический закон». Исходя из этого закона и своей же «теории гастреи», немецкий ученый разработал целую систему гипотетических построений и родословных «древ». В действительности он использовал при своих построениях открытия других ученых, и в первую очередь А. О. Ковалевского и И. И. Мечникова. Геккель стал «крестным отцом» этих открытий, дав различные названия обнаруженным стадиям развития животных и их гипотетическим предковым формам (бластула, гаструла, бластея, гастрея и т. д.).

Эти поспешные построения Э. Геккеля вызвали у Мечникова большое недоверие, окончательно укрепившееся после проведенных им блестящих исследований эмбрионального развития губок и кишечнополостных. Сам же он уверенно шел по выбранному пути. В 1867 году – в 22 года, Мечников – магистр зоологии, а в 1868 году, когда его товарищи только окончили университет, он уже доктор зоологии. Обе диссертации были защищены им в Петербургском университете.

В магистерской диссертации Мечников, опираясь на проведенные в Средиземном море наблюдения, проследил развитие головоногого моллюска Sepiola. В докторской диссертации он тщательно исследовал историю развития ракообразных из рода Nebalia. В обеих работах автор стремился проследить общие закономерности формирования зародышевых листков у разных типов беспозвоночных и доказать их сходство с развитием зародышевых листков позвоночных.

Уже после защиты магистерской диссертации, в 1867 году, Мечников вместе с Ковалевским за работы в области эмбриологии беспозвоночных был удостоен премии имени классика русской и мировой эмбриологии, петербургского академика Карла Бэра. В том же году Илья Ильич был избран доцентом Новороссийского университета в Одессе, а через год доцентом Петербургского университета. В 1870 году, в 25-летнем возрасте, Мечников вторично получил премию имени Бэра за выдающиеся исследования в области сравнительной эмбриологии.

Еще в первую поездку в Италию в 1865 году Мечников познакомился с великим физиологом Иваном Михайловичем Сеченовым, жившим в то время в Сорренто. «Мы вышли, – вспоминал Илья Ильич, – совершенно очарованные новым знакомством, сразу признав в Сеченове "учителя"».

А Сеченов так писал о первом знакомстве с молодыми учеными: «Помню, как теперь, из жизни в Сорренто апельсинный сад вокруг домика (villa Grehan), в котором мы жили, и его террасу, на которой в один прекрасный день появились два очень молодых человека знакомиться с нами. Это были – будущая гордость России Илья Ильич Мечников и Александр Онуфриевич Ковалевский».

В дальнейшем знакомство Мечникова с Сеченовым превратилось в творческую дружбу, хотя Мечников и был моложе Сеченова на 16 лет.

В 1867 году Илья Мечников получил докторскую степень Петербургского университета, где затем преподавал зоологию и сравнительную анатомию. В Петербурге, вскоре после приезда, Илья Ильич познакомился с профессором ботаники Андреем Николаевичем Бекетовым и был принят в его семье. Открытый и общительный Мечников легко сходился с людьми.

Семья Андрея Николаевича Бекетова была поистине чудесной! Три девочки, дочери Бекетова, задавали тон всей жизни домочадцев. Они любили слушать сказки, которые Илья Ильич тут же для них придумывал. Племянница Бекетова – скромная, тихая Людмила Васильевна, выступала в роли утешительницы и примирительницы в детских играх. Как хорошо было Мечникову в кругу этой семьи!

Сам же он вел жизнь куда менее приятную. Лаборатории для работы не было, Илья Ильич ютился в неотапливаемом музее, между шкафами с зоологическими коллекциями, занимался, не снимая пальто. Жил Илья Ильич в тесной квартире на Васильевском острове. Экономия денег для научных целей вынуждала его вести самому хозяйство. Все шло из рук вон плохо. Прибирать в комнате и готовить обед просто не было времени. Илья Ильич ходил в какую-то третьеразрядную столовую. Денег не хватало для удовлетворения самых насущных нужд.

Мечников стал подрабатывать – читать лекции в Горном институте. В легком пальто, без калош шел по холоду на лекции. Студенты Горного института мало интересовались зоологией, Илья Ильич понимал, что работает ради денег.

Позже в одной из своих научно-популярных книг Мечников поведал «Историю ученого, бывшего пессимистом в молодости и ставшего впоследствии оптимистом», историю о себе. Ученый писал: «…Он был крайне нервен, и это, с одной стороны, помогало ему в работе, а с другой – служило источником множества бедствий. Он стремился поскорее достигнуть цели, и встречаемые по дороге препятствия сильно склоняли его к пессимизму. Так, сознавая свои способности, он считал, что старшие должны помогать его развитию. Но, видя равнодушие, довольно естественное и особенно распространенное среди людей, уже достигших цели, молодой ученый пришел к заключению, что против него интригуют и что хотят подавить его научные силы…

Малейшее оскорбление самолюбия, колкость со стороны товарища – все это повергало нашего пессимиста в самое тягостное настроение. Нет, не стоит иметь друзей, если это служит поводом к постоянным глубоким уязвлениям! Лучше забиться в какой-нибудь угол и жить спокойно среди своих научных занятий.

Молодой ученый обожал музыку и часто посещал оперу. Между прочим, ему запала в душу ария из «Волшебной флейты»: «Будь я мал, как улитка, забился б я в свою скорлупку!»

К усиленной нравственной чувствительности присоединялась не менее повышенная и физическая. Всякие шумы, как свист паровика, выкрикивания уличных продавцов, лай собак и так далее, вызывали в нашем ученом крайне болезненные ощущения.

Малейший просвет среди ночи мешал ему спать. Неприятный вкус большинства лекарств делал применение их для него невозможным.

"О! тысячу раз правы философы-пессимисты, – говорил он себе, – утверждая, что неприятные ощущения несравненно сильнее приятных!.."

Это, вероятно, достаточно достоверный портрет, многое говорящий об особенностях характера Мечникова.

Илья Ильич тяжело переносил свое одиночество в большом, шумном Петербурге, и семья Бекетовых стала для него тем миром, в котором он отогревался душой и оживал.

Однажды, заметив, что Мечников не приходит в гости вот уже неделю, Бекетовы встревожились и отправили к Илье Ильичу Людмилу Васильевну, выяснить, что с ним случилось. Людмила Васильевна отправилась на Васильевский остров и нашла Мечникова больным и охрипшим. Бекетовы забрали Илью Ильича к себе для экстренного лечения. Людмила заботливо ухаживала за больным, беседовала с ним, живо интересовалась всем, что его волновало.

Через две недели Илья Ильич поднялся и вернулся в свою каморку на Васильевском острове. Мечников выздоровел, но заболела Людмила Васильевна, и Илья Ильич, в свою очередь, с большой заботливостью отнесся к ней. Он писал о беде, постигшей племянницу Бекетова: «Прежде здоровая молодая девушка сильно простуживается в одном из северных городов. "О, это неважно, – говорят доктора, – грипп теперь везде свирепствует, и никому его не избежать. Немного терпения и спокойствия – и все пройдет!" Но грипп не проходил, а привел к общему ослаблению и видимому исхуданию. На этот раз врачи нашли небольшое притупление в верхушке левого легкого. «Несомненно, есть кое-что, но ввиду отсутствия наследственного предрасположения нет причины к серьезным опасениям».

Но грипп привел к катару верхушки левого легкого, начался туберкулез.

Теперь Илья Ильич все свое свободное время проводил у Бекетовых, рядом с больной. Постепенно между ними возникла глубокая симпатия, перешедшая в любовь.

Илья Ильич много писал о Людмиле Васильевне в письмах к матери, и для Эмилии Львовны не было секретом, что любимая ее сына тяжело больна. Понимая, на что идет ее Илюша, связывая свою жизнь с обреченной девушкой, она советовала ему быть осторожным и благоразумным.

Илья Ильич отвечал матери на ее предостерегающие письма: «Именно то обстоятельство, что я долго знал Людмилу, прежде чем прийти к мысли на ней жениться, может тебе показать, что существуют шансы в пользу моего беспристрастного отношения к ней и отсутствия слепого увлечения. Она меня весьма любит, и это не подлежит сомнению, как ты, наверное, сама узнаешь, если познакомишься с нею. Я ее также люблю весьма сильно, и это уже составляет весьма основательный фундамент для будущего счастья, хотя, разумеется, я не могу тебе поручиться, что мы во что бы то ни стало будем весь век жить голубками. Какое-то розовое, беспредельное блаженство вовсе не входит в мои планы относительно отдаленной будущности.

А я никак не могу сообразить, почему было бы лучше, если бы я стал ждать, пока у меня разовьется мизантропия – вещь, на которую я оказываюсь весьма способным. Ты, пожалуйста, не подумай, что если я не мечтаю о розовом счастье, то это означает, что я не ощущаю счастья вовсе… Я очень люблю Людмилу, и мне весьма хорошо с нею…»

Илья Ильич попросил согласия родителей на брак, и оно было получено. Но даже радость, всегда сопутствующая свадьбе, не смогла улучшить состояния здоровья невесты. У нее даже не было сил на своих ногах пройти расстояние от экипажа до алтаря в церкви. Бледную, с восковым лицом Людмилу внесли в церковь в кресле. Священник пожелал молодым счастья. Так началась супружеская жизнь Ильи Ильича Мечникова.

Он отчаянно боролся за жизнь своей любимой. Для этого были нужны деньги, много денег. Илья Ильич делал все, чтобы их заработать, – преподавал по-прежнему в Горном институте и университете, до глубокой ночи сидел за переводами до тех пор, пока острая боль в глазах не заставляла его отложить работу на несколько часов. Беспокоить родных в Панасовке он не мог, поскольку им самим жилось не сладко.

Несмотря на лечение, Людмиле с каждым днем становилось хуже и дальнейшее пребывание в Петербурге могло оказаться гибельным для нее. С огромным трудом Мечников добился командировки и в конце января 1869 года увез жену в Италию.

В Италии Людмиле стало лучше, и успокоенный Илья Ильич возобновил научную работу. Но к началу учебного года он должен был вернуться в Россию, а о возвращении в Петербург супруги не могло быть и речи. Решили вызвать в Италию ее сестру, Надежду Васильевну.

Илья Ильич, озабоченный поиском денег, надеялся, что Сеченов поможет продвинуть его кандидатуру на кафедру зоологии в Медико-хирургической академии в Петербурге. Но получить кафедру в академии для Мечникова было очень трудно. О проблемах, которые возникли в связи с этим, Иван Михайлович Сеченов так писал Илье Ильичу: «На кафедру зоологии в нашей академии Вы могли быть представлены мною лишь в субботу на прошлой неделе, то есть 3 мая… Единственным Вашим конкурентом явился Брандт, представленный от имени Бессера, Мерклина и К°. Предложил я Вас в ординарные или по крайней мере исправляющие должность ординарного, жалованье в обоих случаях 3 тысячи в год, напирая на полезность привлечь Вас исключительно на сторону академии. При этом я имел в виду еще то обстоятельство, что Вашей статьей в «Отечественных записках» Вы создали себе для будущего не совсем приятное положение в университете – преждевременно сожгли позади себя корабли».

Дело в том, что Мечников позволил себе раскритиковать «Труды первого съезда естествоиспытателей» в журнале «Отечественные записки». Он писал в своей статье, что «Труды съезда», как кривое зеркало, исказили состояние русской науки. На брошенные Илье Ильичу обвинения со стороны задетой им группы ученых он написал ответное письмо, в котором настаивал на справедливости своих выводов и защищал право научной критики: «Что касается того, будто я на основании мнения о зоологическом отделе «Трудов» судил о всем томе «Трудов», то на это должен возразить следующее. Тот факт, что в «Трудах» напечатаны статьи, переставшие до появления «Трудов» быть в науке новыми, мною доказан относительно нескольких отделов. Содержание же работ рассмотрено мною только в пределах зоологии. При этом я взял обе самые большие статьи, рассчитывая, что и этого достаточно. Если же понадобится разобрать и другие, то я не премину это сделать…»

Подвергнув «Труды» справедливой критике, Мечников закончил статью в «Отечественных записках» указанием на то, что «Труды» не отражают действительного положения русской науки: в них нет работ выдающихся русских ученых – Менделеева, Сеченова, Зинина и других.

В общем, ситуация была непростой и ожидать ответных теплых чувств от раскритикованных коллег было нельзя.

В ожидании лучших времен, решив уйти из университета, Илья Ильич принял предложение совета университета о командировке за границу. Мечников прекрасно знал причины столь великой щедрости начальства: оно сочло более удобным избавиться от него на время, пока разрешится вопрос о замещении вакансии профессора зоологии.

Илья Ильич вернулся к жене и вместе с ней поехал к морю, в Виллафранка. Он снова много работал и ждал письма от Сеченова.

Письмо пришло. Оно было длинным и грустным:

«Пишу Вам, мой милый, добрый, хороший Илья Ильич, с страшно тяжелым чувством: с одной стороны, я все-таки чувствую себя перед Вами виноватым, что втянул Вас в дело, которое кончилось неудачей, а с другой – все еще не могу прийти в себя от чувства негодования и омерзения, которое вызвала во мне вчерашняя процедура Вашего неизбрания. Дело происходило следующим образом. Я предложил Вас, как Вам известно, в ординарные; комиссия, разбиравшая Ваши труды, тоже предложила Вас в ординарные, а когда отчет ее был прочитан, я снова заявил конференции, что Вы желаете баллотироваться только в ординарные.

Вслед за этим и по закону и по разуму следовало бы пустить на шары вопрос о Вашем избрании, а между тем президент академии, а вслед за ним Юнге и Забелин, предводители партии молодой академии, потребовали вдруг предварительного решения следующего вопроса: нуждается ли вообще наша академия в преподавателе зоологии в качестве ординарного профессора?

Это подлое и беззаконное заявление в связи со слухами, начавшими доходить до меня в последнее время (об этих слухах я Вам скажу после), сразу выяснило для меня положение Вашего дела: достойная партия молодой академии не желала Вас принять в свою среду, но вместе с тем не хотела положить на себя срама забаллотировать Вас.

Под влиянием этой мысли я стал протестовать против незаконности и неуместности (так как мое предложение Вас в ординарные не встретило ни малейшего возражения) предложения президента, сколько во мне было сил, и при этом руководствовался следующим соображением: уж если гг. профессора решили не пускать Вас в академию, то пусть они по крайней мере публично позорят себя, провалив Вас на баллотировке. Так как предложение президента было в самом деле незаконно, то и пущено было на шары Ваше избрание.

Все положили шары в ящик; доходит очередь до Юнге; он начинает кобениться, говоря, что при этой баллотировке смешаны разом два вопроса. Ему возражают, что все, кроме него, решили баллотировку, стало быть, ему одному кобениться нечего; тогда он встает и произносит следующий торжественный спич: "По научным заслугам г. Мечникова я признаю его не только достойным звания ординарного профессора, но даже звания академика, но, по моему убеждению, нашей академии не нужно зоолога – ординарного профессора, а потому я кладу ему черный шар".

И вообразите себе злую насмешку судьбы – его-то именно шар и провалил Вас, потому что он был 13-м черным против 12 белых.

Верьте мне или не верьте, но вслед за этой подлой комедией меня взяло одну минуту такое омерзение, что я заплакал. Хорошо еще, что успел вовремя закрыть лицо, чтобы не доставить удовольствия окружающим меня лакеям. Вслед за Вами выбрали Сорокина за особенные заслуги в ординарные, а потом провалили Голубева и выбрали в ординарные же Заварыкина. Нужно Вам заметить, что вакантных ординарных профессур было две, и на обе заранее были готовы кандидаты.

В заключение спектакля гг. достойные члены нашли совершенно необходимым предложить в звание адъюнкта зятя нашего достойного начальника.

Простите же меня еще раз, что я позволил себе ошибиться, как ребенок, насчет моральных свойств большинства моих почтенных товарищей, но вместе с тем посмотрите, в какую помойную яму попали бы Вы, будучи избраны. Говорить перед этим собранием о том, чтобы Вы читали по крайней мере по найму, я не имел положительно слов и, признаюсь Вам откровенно, не возьмусь и впредь, потому что отныне нога моя не будет в конференции.

После заседания на вечере у Боткина Якубович старался доказать мне, что я проиграл оттого, что вел дело непрактически и не заискивал в Вашу пользу у таких господ, как Herr Забелин и К°.

Может быть, он и прав, но Вы, конечно, не обвините меня в том, что я не насиловал ни своей совести, ни своих убеждений ради доставления победы Вашему делу. Да, признаюсь, до самого последнего времени мне и в голову не приходило, чтобы Вас могли провалить.

Только за неделю до Вашего избрания Зинин сказал мне, что старики (и это он соврал) не хотят Вас в ординарные, что было бы, впрочем, не опасно, так как их меньшинство, и вместе с этим сделалось известно, что Сорокин представляется за ученые заслуги в ординарные. Мне тотчас же пришло в голову что последнее обстоятельство представляет уловку заместить одну из вакантных кафедр и уменьшить тем шансы Вашего избрания. Но Вы понимаете, что из-за этих намеков останавливать дело было бы безумно.

Ради бога напишите мне скорее, чтобы я уверился, что Вы не сердитесь на меня. Когда я успокоюсь, то поговорю о Вашем найме с Хлебниковым. Не сердитесь же, ради бога, на меня.

Будьте здоровы, счастливы и не забывайте искренне преданного Вам И. Сеченова. Вашей жене от меня низкий поклон».

Реакционеры из Медико-хирургической академии не нуждались в Мечникове, о котором знал уже весь ученый мир. Имена Мечникова, Ковалевского и Сеченова произносились с уважением во всех странах. И только чиновники принимали все меры к тому, чтобы помешать научной работе замечательных деятелей русского естествознания.

Мечников не был допущен в Медико-хирургическую академию; вскоре оттуда вынужден был уйти и Сеченов. Ковалевскому приходилось довольствоваться скудным существованием в Неаполе.

После письма Сеченова научная работа Ильи Ильича приостановилась – он не мог избавиться от тревоги за ближайшее будущее. Обычно утром Мечников отправлялся к берегу моря и на лодке вместе с рыбаком ловил морских животных. В последние же дни он бесцельно бродил по прибрежному песку или, забравшись на скалу, подолгу сидел, закрыв глаза.

И тут пришло еще одно письмо из Одессы, от Льва Семеновича Ценковского.

В 1865 году, с открытием Новороссийского университета, Ценковский был приглашен туда в качестве профессора ботаники. В Одессе он принял деятельное участие в основании Новороссийского общества естествоиспытателей, по его инициативе была основана Севастопольская биологическая станция. Сколь велика и значительна была научная деятельность этого знаменитого ученого, столь высоки были и его душевные качества – скромность, деликатность, доброта и гуманность.

Ценковский сообщал Мечникову, что он приглашается ординарным профессором зоологии в одесский университет на место ушедшего в отставку Маркузена. Избрание единогласное, с просьбой немедленно после каникул приступить к чтению курса.

Это было спасение!

Мечников поспешил успокоить Сеченова, написав ему письмо. «Я нарочно пропустил целые сутки со времени получения Вашего милого, горячего письма, мой милый, честный, хороший Илья Ильич, – сообщил Сеченов в ответном письме от 3 декабря 1869 года, – чтобы самому не разгорячиться и ответить Вам по возможности рассудительно.

Плану Вашему перейти в Одессу я сочувствую по двум причинам: нам с Вами, людям непрактическим, не умеющим уживаться с партиями, жить в архипрактическом Петербурге вообще трудно; притом же до меня доходили в последнее время слухи, что в университете (Петербургском) работает против Вас очень сильная партия, а вы знаете, что насолить человеку у нас вообще умеют. Единственное неудобство выселения из Петербурга заключается разве в том, что через это уменьшаются для Вас шансы попасть в Академию наук, но и туда ведь избирают не люди, а партии.

Что же касается возможности нам видеться, то вот мои соображения по поводу этого вопроса: в академии я не останусь – это положительно, – потому что быть хоть и невольным участником в процессе погружения ее в болото не имею ни малейшей охоты; с другой стороны, в одной Одессе нет физиолога, стало быть… Я вполне сознаю, что шансов на это очень мало, так как министр народного просвещения меня недолюбливает, но ведь я и не придаю этой мысли ничего иного, как значение проекта, мечты.

Дело мое с академией, вероятно, покончится в августе будущего года, поэтому действовать теперь и даже говорить об этом было бы преждевременно. Для меня было бы, однако, очень важно рекогносцировать тамошнюю местность, поэтому-то я и сообщаю Вам мои мечты, как другу, заинтересованному в деле, и лицу, от которого должен пойти почин его. А как я буду рад выйти, наконец, из сотоварищества с такими лицами, как Herr Забелин и К°! И теперь мне до такой степени тошно встречаться с ними, что я не хожу более на конференции, тем более, что часто приходилось подписывать свое имя под очень некрасивыми решениями.

Нужно ли говорить, что Ваше письмо было для меня действительно отрадой при моем теперешнем душевном мраке! Поверьте честному слову, что оно осветило и ободрило меня; особенно радовался я Вашему решению не идти теперь ни на какие соглашения с нашей достохвальной академией. Признаюсь откровенно, этот вопрос страшно лежал у меня на душе: с одной стороны, думаю, вопрос этот важен для человека, потому что без денег он сядет на мель, а с другой – идти к тем же самым господам с новым предложением было бы просто омерзительно…

До свидания, мой милый, добрый, хороший Илья Ильич, желаю Вам всякого благополучия и прошу не забывать самым искренним образом преданного Вам, любящего Вас и уважающего И. Сеченова. Вашей жене низко кланяюсь».

Из Виллафранка Мечников часто писал Александру Ковалевскому. В одном из писем он сообщал об улучшении здоровья Людмилы Васильевны: «Жене моей лучше, но все же она, я думаю, еще не скоро сможет зимовать в России, даже в Одессе».

Однако вскоре жене Мечникова стало хуже, и Ковалевский получил грустное письмо: «Усилившаяся болезнь жены (кровохарканье и проч.) заставила нас совершенно неожиданно уехать отсюда в Швейцарию. Доктор объявил, что ей нельзя переносить здешний летний сухой и жаркий воздух. У нас все уложено, в час мы уезжаем… Долго ли пробудем в Швейцарии – это будет зависеть главным образом от состояния моей жены».

Но к началу учебного года необходимо было возвращаться на родину. Вместе с женой Илья Ильич выехал к ее родным в Москву, а затем в Панасовку.

Эмилия Львовна сделала все от нее зависящее для облегчения тяжелого состояния своей невестки. В Панасовку были вызваны лучшие врачи из Харькова, однако ни заботы, ни самый тщательный уход и лечение не помогали. На семейном совете было решено, что Людмилу надо снова отправить в Швейцарию вместе с сестрой.

Перед отъездом в Одессу Илья Ильич получил письмо от Сеченова. Иван Михайлович ушел из академии, прекратил научную работу и тяжело переживал вынужденное бездействие. События последнего года отразились на здоровье Сеченова. Он чувствовал себя бесконечно усталым и разбитым. Оказавшись не у дел, Иван Михайлович пытался «подновить свои знания» и мечтал о посещении лекций в Петербургском университете или о том, чтобы «приткнуться к лаборатории Овсянникова» (профессора физиологии в университете).

И вот крупнейший физиолог обратился к своему другу, не менее выдающемуся ученому Дмитрию Ивановичу Менделееву с просьбой дать ему какую-нибудь научную тему. Менделеев предложил Сеченову поработать с азотисто-метиловым эфиром. Но работа у Ивана Михайловича не ладилась. «Слишком много вкусил я от физиологии, чтобы изменить ей», – с горечью говорил Сеченов.

Илья Ильич начал трудную кампанию за привлечение Сеченова в Одессу. В этой связи Иван Михайлович писал Мечникову: «Я к Вам, в свою очередь, с просьбой. В Цюрихе есть студентки из Одессы, и они получили письма с известиями, что я имею намерение перейти в Одессу и что меня не выберут там, так как у Соколова, который не хочет этого, огромная партия. По этому случаю я и прошу Вас, насколько только могу усиленным образом: не предпринимайте никаких мер против всего; затем не принимайте близко к сердцу, если меня провалят. Пусть меня не выберут по интригам – это, Вы знаете, не может ни оскорбить меня, ни опечалить, но уж если выберут, то пусть выберут свободно, наперекор интриге. В такую среду я пойду с величайшим удовольствием».

Но Мечников всюду, где только можно, горячо ратовал за избрание коллеги и друга профессором одесского университета. «Я вполне убежден, – писал Илья Ильич в заявлении на имя декана физико-математического факультета, – что в лице Сеченова наш университет приобретает себе как превосходного преподавателя, так и одного из лучших современных ученых. Отличная репутация Сеченова в России и за границей достаточно известна и членам факультета, вследствие чего я считаю совершенно излишним приводить здесь отзывы о нем специалистов… Работы г. Сеченова пользуются всеобщей известностью».

Уже после того, как факультет и совет университета избрали Ивана Сеченова ординарным профессором физиологии, министерские чиновники не пожелали утвердить это избрание и чинили всевозможные препятствия его переезду в Одессу. Для оправдания своих действий они выдвигали нелепые доводы. Один из них заключался в том, что Сеченов имеет степень доктора медицины, а это дает ему право занимать профессорскую должность лишь на медицинских факультетах; естественное же отделение физико-математического факультета Новороссийского университета требует звания доктора зоологии. И якобы на этом основании Сеченов не может быть утвержден профессором в Одессе.

Тогда Мечников внес предложение удостоить профессора Сеченова почетного звания доктора зоологии без представления диссертации. Факультет и совет университета предложение Ильи Ильича приняли. Сеченов получил степень доктора зоологии.

Но это отнюдь еще не было победой. Товарищ министра народного просвещения Делянов направил секретное письмо на имя попечителя Одесского учебного округа Голубцова, в котором предупредил его о неприятностях, грозящих университету с приходом «опасного и вредного для молодежи человека», каким считался Иван Михайлович: «Сеченов имеет репутацию отъявленного материалиста, который старается проводить материализм не только в науку, но и в самую жизнь. Не будучи специалистом по части физиологии, я не смею судить об ученых достоинствах г. Сеченова, которые я оставляю в стороне, так как они признаны учеными корпорациями, но вменяю себе в обязанность обратить внимание Вашего превосходительства на вышеозначенную сторону репутации г. Сеченова и покорнейше прошу Вас сообщить мне: можете ли Вы иметь уверенность, что преподавание г. Сеченова в Новороссийском университете и близкие его отношения к юношеству не будут иметь вредные последствия на его нравственное развитие и не повлияют вредным образом на спокойствие университета?»

Невзирая на секретное письмо, по сути дела приказ не допускать Сеченова в Одессу, Илья Ильич сумел отстоять кандидатуру «опасного» профессора и перед попечителем Одесского учебного округа.

Сеченов в письме к Мечникову писал: «Видите, что я был прав, мой милый, добрый, хороший Илья Ильич, не предаваясь иллюзиям относительно утверждения моего выбора г. министром; его сиятельство изволил найти, что мое назначение потребует особенных издержек, за разрешением которых нужно еще обратиться в государственный совет. Там это дело затянется, канет в вечность, и внешние приличия будут соблюдены таким же самым манером, как Ваше неизбрание в Медико-хирургическую академию. Разница, однако, в наших положениях есть, и я пользуюсь ею. Сегодня же отправлю письмо к Вашему ректору со следующим формальным заявлением: «Чтобы избежать необходимости обращаться в государственный совет за особым кредитом по случаю моего определения, я готов поступить в университет не только на жалованье экстраординарного профессора, но даже доцента, притом с каким угодно званием». Это решение я прошу принять в основу будущих действий по моему делу и прошу поспешить с этими действиями. И эта попытка будет иметь, конечно, отрицательный результат, но когда придумают новый предлог, можно будет найти и против него средства…

Недели через две перестану читать лекции в академии и переселюсь в лабораторию к Менделееву, чтобы учиться химии. Если дело пойдет на лад, то я останусь, может быть, у него с год. А затем… затем у меня в руках одним оружием будет больше для борьбы за существование в профессорском звании».

Бесконечная волокита продолжается…

* * *

Тем временем из-за границы приходят тревожные вести от сестры Людмилы Васильевны. Болезнь наступает. Илья Ильич решил отвезти жену на Мадейру. С большими проблемами, но Мечникову все же дали отпуск и средства на командировку. Уже после отъезда Мечниковых на Мадейру, Сеченова, наконец, утвердили профессором физиологии в Новороссийском университете.

Путешествие через Европу и Атлантику оказалось чрезвычайно тяжелым. Шторм преследовал судно, на котором ехали Мечниковы. Людмила Васильевна страдала от качки и морской болезни. Мадейра же была прекрасна – горы, покрытые свежей зеленью лесов, кристально прозрачные водопады, голубое небо и яркое солнце.

Людмила Васильевна чувствовала себя на Мадейре относительно хорошо, но для научной работы Ильи Ильича обстановка сложилась крайне неблагоприятно. Скалистые открытые берега Мадейры не давали зоологического материала для исследований. А в письмах из России университет и Московское общество испытателей природы, субсидировавшие поездку Мечникова, справлялись о ходе научной работы. Что мог им ответить Илья Ильич…

На Мадейре ученый написал статью «О возрасте вступления в брак». В ней он связывал возрастающее количество самоубийств с увеличивавшимся разрывом между наступлением половой зрелости и временем вступления в брак.

Пока Мечниковы жили на тихой Мадейре, в Европе происходили крупные политические события. Война Пруссии с Францией закончилась поражением французов. Император Наполеон III и его армия оказались в плену у немцев. Враги Франции осаждали Париж. Восставший народ провозгласил Парижскую коммуну. Немцы были остановлены у ворот Парижа и не смогли занять город. Все лучшие люди в Европе с восхищением следили за героической борьбой коммунаров с объединенными силами интервентов и версальцев.

Близкая Илье Ильичу семья Ковалевских оказалась вовлеченной в события, происходившие в Париже. Сестра знаменитого русского математика Софьи Васильевны Ковалевской Анна Корвин-Круковская и ее муж Виктор Жаклар стали видными членами Коммуны. Владимир Онуфриевич Ковалевский и его жена, Софья Васильевна, а также Александр Онуфриевич Ковалевский с волнением следили за судьбой близких им людей. Вместе с ними и Илья Ильич Мечников близко к сердцу принимал борьбу коммунаров.

К началу учебного года Надежда Васильевна приехала на Мадейру сменить Мечникова у постели больной, а он вернулся в Одессу – работать. Но попал, как говорится, с корабля на бал. В Одессе шли свои университетские бои.

Не успел Иван Михайлович Сеченов приступить к чтению лекций, как разыгрались события, вовлекшие его в борьбу с реакционной частью профессуры. В университете открылась вакансия по кафедре химии. Факультет избрал на это место известного химика Вериго, но совет университета не утвердил эту кандидатуру на основании того, что Вериго был поляком.

Друг Мечникова, профессор Ценковский, стал протестовать, его поддержал Сеченов, не остались безучастными к этому делу и студенты. В совет было подано заявление Ценковского с просьбой об отставке. По городу ходили слухи, что то же самое собираются сделать Сеченов и Мечников. Это было бы большим ударом для университета.

Ценковский покинул университет, и Сеченову одному пришлось на своих плечах вынести серьезное столкновение с реакционной группировкой университетской профессуры. Сеченов Иван Михайлович писал письма в Петербург и получил для Вериго рекомендации от Менделеева, Бутлерова и других выдающихся химиков. С огромным трудом ему все-таки удается добиться утверждения на кафедре Вериго.

Тем временем назрел новый, еще более серьезный конфликт. На лекции профессора истории славянского законодательства Богишича произошел инцидент. На одной из скамеек в аудитории сидел некий студент по фамилии Бэр. Сидел он, облокотившись на парту, положив голову на руки. Профессор, известный своей грубостью, не преминул грозно прикрикнуть: «Вы что, в кабаке? Если не умеете себя вести прилично, то можете идти вон!»

Студент поднялся со скамьи и попытался извиниться, но Богишич не дал ему сказать ни слова, прервав криком: «Вон!», и, разъярившись, начал топать ногами. Студенты перестали ходить на лекции Богишича и потребовали от него извинения. Начальство, желая уладить дело миром, посоветовало профессору переговорить со студентами, было объявлено, что такого-то числа после лекции Богишич даст объяснения. На лекцию пришел почти весь университет, но Богишич не явился. Студенты потребовали его удаления из университета.

«За это-то великое преступление, – писал Иван Михайлович Сеченов, – закрыли университет на все время суда над бунтовщиками, что продолжалось три недели».

Все эти большие и малые события, разыгравшиеся в далекой Одессе, становились известными на Мадейре из писем Сеченова и очень волновали Илью Ильича.

«Зачинщиков» студенческих беспорядков – студентов Желябова и Белкина – исключили из университета и выслали по месту рождения. Андрей Иванович Желябов, как известно, стал впоследствии одним из вождей революционной организации «Народная воля».

Вернувшись в Россию, Мечников быстро включился в университетские дела и снова возобновил борьбу за привлечение в университет лучших русских естествоиспытателей. Он стал настойчиво звать в Одессу Александра Онуфриевича Ковалевского. В письме к нему Илья Ильич писал: «С «гражданской» точки зрения Ваше присутствие здесь будет иметь большое значение: мы здесь можем что-нибудь делать только в том случае, когда «нас» будет несколько человек; чем больше, тем лучше. Будучи же в Киеве совершенно уединенным, Вы не в состоянии ничего поделать в совете. Если бы Вы были здесь, то вся наша компания уже могла изобразить собой силу… Приезжайте же, милый Александр Онуфриевич, и отведем вместе душу».

Мечников снова много общается с Сеченовым. Иван Михайлович в своих воспоминаниях обращал внимание на высокую талантливость и сердечность своего молодого друга: «Насколько он серьезен и продуктивен в науке – уже тогда он произвел в зоологии очень много и имел в ней большое имя, – настолько же жив, замечателен и разнообразен в дружеском обществе… Сердце у него стояло в отношении близких на уровне его талантов. Без всяких средств, с одним профессорским жалованьем, он отвез свою первую жену на остров Мадейру, думая спасти ее, а сам в это время отказывал себе во многом и ни разу не говорил об этом ни слова».

* * *

22 апреля 1873 года Илья Мечников похоронил жену. Он был на грани полнейшего душевного расстройства, уничтожил свои бумаги – ценнейшие труды и документы. Мечникова охватила глубокая депрессия.

Сеченов писал ему в эти дни: «Ради самого Создателя, берегите себя, милый, дорогой Илья Ильич. Поверьте слову, что от Вашей деятельности в университете будет зависеть уже не процветание здешнего естественного факультета, а спасение его: теперешние руководители так и тянут университет в сторону уездного училища, а я, по сущности своей природы, сделать против этого ничего не могу, тогда как у Вас в руках есть страшное средство обуздывать гадин – насмешка. Умоляю Вас еще раз быть благоразумным и беречь себя».

Но Мечников уже держал в кармане пузырек с морфием и был близок к самоубийству. Он дважды пытался покончить с собой, но остался жив. Ему хотелось умереть, однако судьба распорядилась иначе. Илье Ильичу было всего двадцать восемь лет, и впереди, как оказалось, были еще долгие десятилетия борьбы, поражений и успехов, яркой и плодотворной жизни.

Спасала Мечникова работа. Почти вся его 11-летняя профессорская деятельность в России, за исключением нескольких месяцев петербургской доцентуры 1868–1869 годов, связана с развитием Новороссийского университета. В Одессе Илья Ильич сразу занял видное положение, как в университете, так и в общественной жизни города и быстро приобрел популярность.

Один из учеников и сотрудников Мечникова, микробиолог Бардах, впоследствии так писал о нем: «Великолепный лектор, излагающий самые сложные, запутанные вопросы науки с удивительной ясностью, – он славился своей чрезвычайной простотой, доступностью и главным образом своей любовью к учащейся молодежи… Весь – движение, с характерным жестом правой руки, отставленной немного вбок; бурным потоком льется его страстная речь, освещаемая и демонстрациями, и рисунками; цветные мелки так и мелькают в руках – и вот на доске прекрасный наглядный рисунок по истории развития какого-нибудь червя или асцидии. Чрезвычайно картинное изложение. Блестящие неожиданные сравнения, выхваченные прямо из жизни, поражающие своей меткостью и образностью. Его слова захватывают и поднимают на, казалось, недосягаемые высоты научной мысли, знакомят с последним словом биологии, но слово это проходит через его острую глубокую критику».

Для характеристики Мечникова в период его жизни и работы в Одессе интересны замечания и оценки И. М. Сеченова: «Из всех молодых людей, которых я знавал, более увлекательного, чем молодой И. М., по подвижности ума, неистощимому остроумию и разностороннему образованию я не встречал в жизни. Насколько он был серьезен и продуктивен в науке – уже тогда он произвел в зоологии очень много и имел в ней большое имя, – настолько же жив, занимателен и разнообразен в дружеском обществе. Да и сердце у него стояло в отношении близких на уровне его талантов… Был большой любитель музыки и умел напевать множество классических вещей; любил театр, но не любил ходить на трагедии, потому что неудержимо плакал».

Илья Ильич был искренне озабочен проблемами развития университетской науки и естествознания, он писал докладные записки в совет Новороссийского университета, например записку «Об усилении ученой деятельности преподавателей описательных естественных наук в русских университетах». Ученый писал о том, что университеты становятся вровень с Академией Наук и являются центрами передовой научной мысли: «В настоящее время уже невозможно смотреть на С. – Петербургскую Академию наук как на главный (и даже единственный) центр научной деятельности в России. В настоящее время у нас… столько ученых, что их не вместить и в несколько академий. Нет никакого сомнения, что если предлагаемые меры будут введены в употребление, то научная деятельность по естествознанию расширится у нас весьма значительно. В таком случае недалеко от нас то время, когда нашим молодым ученым окажется вовсе не нужным отправляться в немецкие университеты и когда они будут ездить за границу уже с полной подготовкой для самостоятельных научных исследований». В другой докладной записке Мечников пишет: «Все развитие естествоведения за последнее время показывает нам, что именно университетские профессора (за немногими исключениями) двигали науку вперед».

Илья Ильич имел все основания говорить о важности совмещения университетской профессурой научной и преподавательской деятельности. Сам он личным примером показал, как это делается. Ученик Мечникова Л. М. Безредко писал в своих воспоминаниях: «Учитель по природе, он умел подходить к молодым, сеять в их душе любовь к экспериментальной работе; он умел приободрить начинающего в минуты разочарования и сдержать его в случае не в меру разыгравшейся фантазии. Он это делал незаметно, без боли для молодого самолюбия, с отеческой улыбкой своих мягких снисходительных глаз».

В первые годы работы в Одессе, не оставляя своих зоологических разработок, Мечников написал серию статей, посвященных анализу дисгармоний человеческой природы, с позиций антрополога-дарвиниста рассматривая проблемы воспитания детей, а также, как уже упоминалось, возраста вступления в брак. Эти статьи полны пессимизма, поскольку сказывались личные переживания, связанные с болезнью жены. Позднее Илья Ильич назвал эти работы «грехом молодости» и видел в них «дань юношескому пессимизму». Тем не менее, они оставили след в формировании его мировоззрения и явились одними из первых исследований в области антропологии, выполненных с эволюционных позиций.

* * *

После смерти первой жены Илья Ильич находился в состоянии депрессии, чувствовал себя одиноким и жил совершенным аскетом, понимая, что в уже сложившийся распорядок его жизни, отданной служению науки, может войти только такая спутница жизни, которая понимает и разделяет его научные интересы.

В доме, где жил Мечников, поселилась семья Белокопытовых, в которой среди пяти братьев и трех сестер младшего поколения выделялись две старшие пятнадцатилетние девушки-близнецы – Катя и Оля. Ученик Ильи Ильича, В. И. Шманкевич, преподавал у них в гимназии естественную историю. Он и сообщил, что Оля интересуется этим предметом. Тогда Мечников предложил давать девушке уроки зоологии, на что она с восторгом согласилась.

Случилось так, что Илья Ильич увлекся своей ученицей и в конце концов добился от родителей согласия на свадьбу еще до окончания Ольгой гимназии. Их свадьба состоялась 14 февраля 1875 года, когда жениху было 29 лет, а невесте всего 16. В жизнь Мечникова пришла не просто любящая жена, но и верный соратник, помощник, ассистент, а впоследствии и биограф.

Ольга Николаевна Мечникова оставила потомкам документ, ставший наряду со «Страницами воспоминаний» самого Мечникова и его эпистолярным наследием основным источником, из которого биографы черпают сведения о жизни этого великого ученого. Она вела откровенную и непредвзятую хронику его жизни.

Интересны письма Ильи Ильича к Ольге, написанные им в первые годы совместной жизни. Мечников во всем приобщал жену к своей жизни, делился мыслями, вводил в свои занятия. Послания Ильи Ильича к Ольге полны подробностей участия ученого в борьбе за отстаивание своих интересов и интересов прогрессивно настроенной профессуры и студенчества.

Спокойной жизнь Ильи Ильича Мечникова никогда не была. Несмотря на свою аполитичность, он находился под наблюдением одесской жандармерии. В одном из отчетов полковника Першина, начальника жандармского управления Одессы, написано: «На стороне профессора политической экономии Посникова, партия, которую я назову либеральной, оказались: Мечников, профессор зоологии, человек крайних убеждений, невозможный ни в каком учебном заведении;… профессор физики Умов – также человек крайних воззрений, с насмешкой отзывающийся по поводу панихиды о в бозе почившем государе императоре».

1 марта 1881 года в Петербурге рядом с Летним садом прогремел взрыв, прервавший царствование Александра II. В Петербурге, Москве, Киеве, Одессе начались политические процессы. Студенты Новороссийского университета выступили против террора, начавшихся погромов и полицейского надзора. В ответ последовали аресты. Не осталась в стороне от событий и профессура. Многие, в том числе и Илья Ильич, «человек крайних убеждений, невозможный ни в каком учебном заведении», выступали в защиту студентов, попавших в полицию. Мечников так писал о событиях, последовавших после убийства царя: «Они чрезвычайно приостановили все университетские отношения… Очень многие постановления совета кассировались высшей властью, видящей во всем вопреки действительности крамолу».

В университете появляется новый ректор – С. П. Ярошенко – «более вредный с точки прения интересов университетской свободы». Позднее Илья Ильич отметит в своих воспоминаниях: «Этими выборами была решена моя участь, и я сразу понял, что искусно организованное реакционное течение выбросит меня из университета».

Несмотря на то, что Мечников старался быть подальше от политики и часто повторял: «Наука – вот моя политика», законы общественной жизни были сильнее его желаний. Поэтому в реакционных кругах его, по словам О. Н. Мечниковой, считали «красным и чуть не агитатором».

Уйдя из университета, ученый занялся семейными проблемами, возникшими после смерти родителей жены и старшего брата. На профессорское жалованье, полученное при выходе в отставку, он построил школу в имении Белокопытовых.

Со временем Илья Ильич решил устроиться на должность земского энтомолога в Полтавской земской управе. «В те времена, – вспоминал ученый, – насекомые производили значительные опустошения на юге России, и мне пришлось заняться вопросом о мерах против этой беды». Еще за два года до ухода из университета, летом 1880 года, Мечников, находясь в сельской местности Киевской губернии, узнал, что злаки сильно страдали от жуков (Anisoplia austriaca), причинявших большой вред всему краю.

«Близко принимая к сердцу такое бедствие, – писала в своих воспоминаниях О. Н. Мечникова, – Илья Ильич придумывал, как бы помочь ему. Несколько лет до этого, случайно заметив на окне большую мертвую муху, всю поросшую плесенью, по-видимому, причинившей ей болезнь и смерть, он спросил себя: нельзя ли бороться с вредными насекомыми, распространяя на них искусственные эпидемии? Теперь он вернулся к этой мысли и усердно занялся ее разработкой. Найдя на трупах жуков (Anisoplia) грибок мюскардину, обволакивающий их своими нитями, Мечников успешно стал заражать здоровые особи этим грибком. Сначала он проводил свои опыты лабораторным путем, впоследствии же граф Бобринский предоставил ему для этого опытные поля. Результаты оказались очень ободряющими, и он передал разработку прикладной стороны вопроса молодому энтомологу Красильщику. Илье Ильичу же работа эта послужила исходной точкой для исследований инфекционных болезней».

Очевидно, что гениальный взлет мысли Мечникова в этой работе не исчерпывается тем, что она послужила исходной точкой для исследования инфекционных болезней. По сути, это была основа учения об антибиотиках. Работая над вопросами борьбы с вредителями сельского хозяйства, он одним из первых в науке разработал и применил биологические методы защиты посевов.

Обстоятельства не позволили Илье Ильичу поработать над развитием энтомологии, однако этот пример показывает, каким универсальным биологом он был.

Неожиданно полученное женой Мечникова небольшое наследство позволило семье отправиться на Средиземное море – в Мессину. Именно там Илья Ильич провел цикл наблюдений, которые стали основой сформулированной им фагоцитарной теории.

Позже он вспоминал: «В Мессине совершился перелом в моей научной жизни. До того зоолог, я сразу сделался патологом. Я попал на новую дорогу, которая сделалась главным содержанием моей последующей деятельности».

Свое первое наблюдение, проведенное в 1882 году в Мессине и явившееся вехой в медицинской науке, Мечников описал очень красочно: «В чудной обстановке Мессинского пролива, отдыхая от университетских передряг, я со страстью отдался работе. Однажды, когда вся семья отправилась в цирк смотреть каких-то удивительно дрессированных обезьян, а я остался один над своим микроскопом, наблюдая за жизнью подвижных клеток у прозрачной личинки морской звезды, меня сразу осенила новая мысль. Мне пришло в голову, что подобные клетки должны служить в организме для противодействия вредным деятелям. Чувствуя, что тут кроется нечто особенно интересное, я до того взволновался, что стал шагать по комнате и даже вышел на берег моря, чтобы собраться с мыслями. Я сказал себе, что если мое предположение справедливо, то заноза, вставленная в тело личинки морской звезды, не имеющей ни сосудистой, ни нервной системы, должна в короткое время окружиться налезшими на нее подвижными клетками, подобно тому, как это наблюдается у человека, занозившего себе палец.

Сказано – сделано. В крошечном садике при нашем доме, в котором несколько дней перед тем на мандариновом деревце была устроена детям рождественская «елка», я сорвал несколько розовых шипов и тотчас же вставил их под кожу великолепных, прозрачных, как вода, личинок морской звезды. Я, разумеется, всю ночь волновался в ожидании результата и на другой день, рано утром, с радостью констатировал удачу опыта. Этот последний и составил основу «теории фагоцитов», разработке которой были посвящены последующие 25 лет моей жизни».

Этот опыт стал началом новой эры в понимании и изучении защитных приспособлений организма, которые обеспечивают его невосприимчивость к инфекциям, т. е. иммунитет к ним. До Мечникова господствовало представление о ведущей роли в иммунитете микробов и других чужеродных тел. Мечников же в многочисленных опытах выяснил огромную, подчас ведущую роль макроорганизма в его борьбе с инфекциями. Он поставил многочисленные опыты, чтобы изучить процесс возникновения невосприимчивости у кроликов к микробу свиной холеры, к возбудителю краснухи свиней, к возбудителю сибирской язвы у голубей и крыс. Во всех случаях было доказано решающее значение фагоцитоза в процессе освобождения организма от проникших в него микробов.

Мечников доказал, что активные клетки организма – лейкоциты – в результате своего взаимодействия с микробами или с их продуктами – токсинами или, наконец, с другими неживыми чужеродными телами специфически изменяют характер и направление своей активности, «меняют свою реактивность». Образно выражаясь, они мобилизуют свои силы и меняют уровень напряжения и активности в соответствии с особенностями и силой «вражеского нападения». «Реакция фагоцитарных клеток, – писал Илья Ильич, – совершается вследствие их чувствительности».

Идеи Мечникова активно критиковали, особенно немецкие ученые во главе с Кохом. Его называли «романтиком», изобличали в воображаемом витализме, считали, что он приписывает природе такие несусветные «чудеса», которые ей не присущи. Но Илья Ильич упорно доказывал свою правоту.

Новыми экспериментами он опровергал аргументы противников или давал более правильное толкование их встречным опытам, если они были верны, или вносил уточнения в свои взгляды, если этого требовали новые факты. В конце концов ученому удалось доказать, что чувствительность лейкоцитов к микробам является результатом положительного химического притяжения – хемотаксиса, которое при некоторых обстоятельствах может стать отрицательным.

Поистине гениальная прозорливость Мечникова, его глубокое творческое толкование единства происхождения всей организации животных и вытекающей отсюда общности в их жизнедеятельности помогли ему понять связь между внутриклеточным пищеварением и полостным. Он увидел связь между деятельностью блуждающих амебоидных клеток, овладевающих частицами хвоста головастика и обрывками его мускулов, и деятельностью таких же блуждающих клеток крови – лейкоцитов, «набрасывающихся» на микробы и другие чужеродные тела.

Многократно повторяя и видоизменяя свои опыты, ученый окончательно убедился в закономерности этих процессов. Представим себе прозрачные, как ключевая вода, плавающие личинки морской звезды Bipinnaria. Илья Ильич вонзает в туловище личинки тончайшую стеклянную палочку, имеющую вид заостренной трубочки. Наружный конец он отламывает. Заноза оказывается в полости тела личинки. Микроскоп обнаруживает «волнение», возникшее среди амебоидных клеток. Они «набрасываются» на чужеродное тело и образуют заслон из лейкоцитов. Лейкоциты изолируют стеклянную палочку и делают ее безвредной, но их пищеварительные соки не могут ее переварить.

Одно ясно: травма вызвала массовый прилив амебоидных элементов в области раны. Затем возникла целая изолирующая стена. Отсюда один шаг к идее – прилив крови и скопление мигрирующих клеток по соседству с местом поражения есть реакция организма против постороннего агента.

Болезнь – борьба между этим агентом и подвижными клетками. Удачный исход борьбы – показатель иммунитета организма.

У своего друга А. О. Ковалевского Мечников увидел в аквариуме лаборатории тусклых дафний. При изучении выяснилось, что они заполнены спорами грибка Monospora bicuspidata. Илья Ильич провел опыт и проследил, как иглообразные споры грибка, словно иголки, проходят через стенки пищеварительного тракта и проникают в полость тела дафнии. Как же будет «защищаться» раненая дафния против проникших в нее «врагов»?

Микроскоп дает возможность наблюдать, как разыгрываются «драматические события» в теле рачка-дафнии. Прежде всего, лейкоциты, циркулирующие в большом количестве в теле дафний, совершают «бурный» натиск на «непрошеных гостей». Вокруг каждой споры грибка, как ранее вокруг занозы в личинке морской звезды, скапливаются лейкоциты. Они обволакивают и изолируют каждую спору. Но этого мало. Ведь споры грибка – не стекло. Лейкоциты дафнии заглатывают их путем внутриклеточного пищеварения, и от спор не остается и следа. Поле битвы очищено. Убирать трупы врагов, по остроумному выражению ученика и продолжателя Мечникова, Безредко, не приходится. Дафния «победила» споры грибка, хотя она тоже микроскопична. Ранее мутная, она светлеет и снова «здравствует» до очередной инфекции.

Но этот счастливый для дафнии исход бывает не всегда. Если вражеских сил (в данном случае спор грибков) окажется больше, чем их могут одолеть образующиеся в теле дафнии лейкоциты, то те споры, которые не поглощены лейкоцитами, успевают прорасти в грибки, и общая инфекция приводит к гибели дафнии.

Таков образный пересказ, близкий к изложению самого Мечникова и его ближайших продолжателей о нескольких интересных экспериментальных эпизодах. Но именно эти эпизоды помогли ученому раскрыть ход процессов, лежащих в основе его бессмертного учения о фагоцитозе. Значение фагоцитарной теории заключается прежде всего в том, что закономерности, рассмотренные в экспериментах, подтверждаются в основных чертах на высших животных и на человеке. Велико значение этой теории в медицине. Она по-новому раскрывает сущность воспалительных процессов как защитных приспособлений организма, лежит в основе борьбы с инфекциями, объясняет рассасывание тканей при явлениях регенерации.

* * *

В 1886 году вместе с двумя своими учениками – Н. Ф. Гамалеей и Я. Ю. Бардахом – Илья Ильич организовал первую в России (и вторую в мире) бактериологическую станцию, в задачи которой входили прививки против бешенства вакциной, предложенной годом ранее Луи Пастером. Позже на станции были проведены прививки скота против сибирской язвы.

В 1887 году Мечников посетил ряд западноевропейских лабораторий и остановил свой выбор на предложении Л. Пастера работать в его новом институте, который правительство Франции построило специально для исследований великого ученого-микробиолога.

Знакомство с Луи Пастером изменило всю жизнь Мечникова. Илья Ильич так вспоминал свою первую встречу с великим микробиологом: «Придя в маленькую лабораторию барака, расположенного в так называемом Латинском квартале Парижа (на улице Воклена), наскоро устроенного для предохранительных прививок против бешенства, я увидел дряхлого старика небольшого роста с полупарализованной левой половиной тела, с проницательными серыми глазами, с седыми усами и бородой, в черной ермолке, покрывавшей коротко остриженные волосы с проседью. Поверх пиджака на нем была одета широкая пелеринка. Болезненно бледный цвет лица и утомленный вид подсказали мне, что я имею дело с человеком, которому осталось жить недолгие годы, быть может, лишь несколько месяцев».

Пастер принял Мечникова очень радушно и тотчас заговорил об особенно интересовавшем Илью Ильича вопросе – о борьбе организма против микробов. «В то время как мои молодые сотрудники очень скептически отнеслись к вашей теории, – сказал Пастер Мечникову, – я сразу стал на вашу сторону, так как я давно был поражен зрелищем борьбы между различными микроскопическими существами, которых мне случалось наблюдать. Я думаю, что вы попали на верную дорогу».

Увлеченный вопросом о предохранительных прививках против бешенства, которые тогда еще находились в первой стадии практического применения, Пастер повел Мечникова присутствовать при их выполнении. Он останавливался на малейших подробностях, отчаивался при малейшей неудаче, утешал детей, плакавших от боли, причиняемой впрыскиванием, совал им в руки медные деньги и конфеты. Мечников видел, что Пастер всем существом своим предан делу и что страстность его натуры не уменьшилась с годами.

Общаясь с Пастером, Мечников не переставал ему удивляться. Вот зарисовки некоторых впечатлений Ильи Ильича:

«На другой день Пастер пригласил меня с женой к обеду у него, в его квартире в Нормальной школе. Видя его необыкновенную простоту в обращении, мне не пришло в голову, что обед будет носить сколько-нибудь парадный характер. Поэтому я был уверен, что, надевши черный сюртук, я окажусь одетым вполне подходящим образом. Каково же было мое удивление и смущение, когда, поднимаясь по лестнице, я встретил расфранченных дам и кавалеров во фраках. Я тотчас же собрался вернуться домой, чтобы надеть фрак, который случайно оказался у меня, ввиду того, что я только что перед Парижем участвовал в Международном гигиеническом конгрессе в Вене.

Пастер стал меня успокаивать, а для того чтобы я почувствовал себя непринужденно, он сам пошел переодеться и надел сюртук. Обед и послеобеденное сидение прошли в оживленной беседе, так что мое смущение совершенно улеглось».

Отмечает Мечников и преклонение великого ученого перед орденами. Впрочем, Луи Пастер в последние годы жизни больше всего интересовался не наградами, а результатами прививок против бешенства и судьбой основанного им института. Строительство института обошлось слишком дорого, когда оно было закончено в 1889 году, осталось совсем немного денег из подписной суммы на его содержание. Отсюда заботы Пастера о поиске новых источников доходов.

Мечников вспоминал: «Не будучи в состоянии сам продолжать работу, Пастер нередко подымался в мою лабораторию, расспрашивал о моих занятиях и предавался воспоминаниям о прошлом. Свое воодушевление и необыкновенную энергию он старался вложить в своих учеников и сотрудников. Он никогда не отравлял скептицизмом, столь свойственным достигшим апогея своей славы ученым, а, наоборот, всегда поддерживал дух и надежду на успех. Когда Ру [2] удалось получить яд дифтерийной бактерии, Пастер все время побуждал его как можно скорее и энергичнее приняться за предохранение животных от дифтерита. Озабоченный успехом института, он очень поощрял работавших в нем, надеясь обеспечить этим будущность излюбленного им учреждения.

Так как в то время, о котором я говорю (начало девяностых годов), бактериология разрабатывалась повсюду с лихорадочной поспешностью, Пастеру было трудно самому следить за движением науки, и он часто обращался к кому-нибудь из нас, особенно когда к нему являлись посетители. Я помню, он как-то раз прислал за мной, когда у него сидел какой-то совершенно в науке не известный, но очень важный доктор из Мексики. Я застал его в кабинете Пастера рассевшимся в кресле, с огромной золотой цепочкой и необыкновенно самоуверенным видом. Он явился с проектом нового лечения одной очень распространенной инфекционной болезни и был крайне удивлен, что Пастер никогда не слыхал о его методе. "Как странно, – сказал он, – что, в то время как мы в Мексике очень осведомлены о ваших открытиях, вы, г-н Пастер, совершенно не знакомы с моими работами". Разумеется, из предприятия мексиканского эскулапа ничего не вышло, и теперь даже трудно припомнить, в чем заключалась его система лечения».

Пастер был весьма открытым человеком и его осаждали всевозможные посетители, обращавшиеся к нему с самыми невероятными просьбами и предложениями. Его забрасывали письмами, на которые он отвечал с ангельским терпением.

Илья Ильич отмечал, что «старость Пастера не была счастливой». Несмотря на почитание, которое окружало его в семье, и на бесконечное уважение и преданность со стороны всех соприкасавшихся с ним, он все же считал свою роль незавершенной и вечно мучился, нередко даже без достаточного к тому повода.

Надо отметить, что Мечников был первым, кого Луи Пастер пригласил работать в только что созданный им институт. Он предоставил русскому коллеге лабораторию, в которой тот принялся за продолжение исследований по фагоцитарной теории. Э. Ру, друг и соратник И. И. Мечникова, в своем письме по случаю 70-летнего юбилея Ильи Ильича писал: «Естественным было для Вас направить свои шаги к лаборатории Пастера, и не менее понятно то, что Пастер встретил Вас с распростертыми объятиями, ведь Вы приносили ему не более и не менее как доктрину иммунитета».

В начале жизни в Париже Мечниковы не порывали связей с Россией. Они каждое лето проводили в своем имении Поповке, Илья Ильич ездил в Петербург, Киев, Одессу. Но постепенно жизнь в Париже входила в свое русло, и такие поездки стали редкими. Теперь уже лето Мечниковы проводили в Севре, под Парижем, где приобрели дачу. Сюда же они окончательно переехали в 1903 году. Илье Ильичу исполнилось тогда пятьдесят семь лет. Чем старше он становился, тем более жизнеутверждающим и радостным становилось его мироощущение. «Чтобы понять смысл жизни, – говорил ученый, – надо прожить долго; иначе находишься в положении слепорожденного, которому говорят о красоте красок».

* * *

Мечников плодотворно работал в Париже, в то время, как его коллеги в России были в значительно худшем положении. Из письма профессора Н. В. Сорокина было видно, что условия работы ученых на родине мало изменились: «Вы, я думаю, очень удивитесь, получивши от меня письмо, глубокоуважаемый Илья Ильич, но что делать! Без нужды я не решился бы беспокоить Вас своей просьбой… В прошлом году исполнилось тридцать лет моей профессорской деятельности… Недавно, в феврале месяце, по случаю студенческих беспорядков, г. попечитель взъелся на меня за сочувствие к молодежи… И вот начались всевозможные мелочные придирки, которые в конце концов довели меня до того, что я собираюсь выйти в отставку. Зная из газет, что у Вас в Париже устроился русский университет и что в нем собраны лучшие силы России из числа людей, ищущих научной истины, я бы считал себя счастливым, если бы и мне можно было примкнуть к обществу русских лекторов. Знаю, что отрываю Вас от дела. Стало быть, невыносимо приходится, если решаюсь обращаться к Вам».

Русский университет в Париже был организован в начале XX века группой ученых, по тем или иным причинам покинувших царскую Россию. Университет в изгнании находился под специальным наблюдением особого отдела департамента полиции Российской империи. Тайный полицейский агент донес весной 1901 года своему начальству в Петербург, что ряд «бывших профессоров русских университетов, не ограничиваясь своей антиправительственной деятельностью в России, решили организовать в Париже при посредстве Мечникова «Свободный русский университет», имеющий целью развивать учащуюся молодежь в политическом смысле».

В другом донесении отмечалось, что выдающиеся русские эмигранты придают серьезное значение деятельности группы профессоров – организаторов университета. Одними из главных организаторов «Высшей русской школы общественных наук» в Париже были Илья Ильич Мечников и Максим Ковалевский. Последний в 1887 году был уволен из Московского университета за «отрицательное отношение к русскому государственному строю».

В делах охранки имелась характеристика и второго организатора университета – Мечникова: «Мечников Илья Ильич, бывший профессор Новороссийского университета. В 1882 году демонстративно, в числе других, вышел из состава профессоров названного университета. Выехав затем за границу, он вошел там в сношения с эмигрантами».

В личном деле Ильи Ильича, заведенном в департаменте полиции, есть сведения об одном из эмигрантов, с которым опальный профессор имел связи. В справке значится: «Эмигрант Лазарев сносился с бывшим профессором Мечниковым, которого успел склонить, по предварительному соглашению с лондонскими революционерами, устроить в Париже отделение Лондонского революционного фонда для снабжения денежными средствами эмигрантов, имеющих намерение отправиться в Россию»

В Париже за Мечниковым было установлено негласное наблюдение. Когда же Илья Ильич выезжал в Россию, за ним неотлучно по пятам следовал филер. Мечников приехал в Киев, он, естественно, побывал у своих друзей – профессоров Киевского университета. Немедленно летит шифрованная телеграмма в Петербург о том, с кем встречался Илья Ильич. «Имею честь сообщить вашему превосходительству, что в Киеве был непродолжительное время бывший профессор Илья Ильич Мечников, который отношениями своими более соприкасался с профессорами университета – медиками Подвысоцким и Морозовым, которые представляют людей либерального направления…» Далее следует справка, где жил Мечников, куда и когда уехал. В донесении отмечается, что «учащаяся молодежь и большое число студентов провожали Мечникова», указываются некоторые фамилии.

Илья Ильич прибыл в Петербург. Не успел он выйти из вагона, как за ним увязался некто в гороховом пальто. Петербургский градоначальник приказал: «Установить за деятельностью и сношениями Мечникова бдительное секретное наблюдение, о результатах которого немедленно уведомлять департамент полиции».

Министр внутренних дел Сипягин писал министру иностранных дел Ламздорфу по поводу «Высшей русской школы общественных наук» в Париже, президентом которой был Мечников: «Хотя по существующему законоположению французские власти, быть может, и лишены возможности воспрепятствовать открытию «Свободного русского университета», но, с другой стороны, едва ли можно признать соответственным существование в столице дружественной державы школы, деятельность которой направляется главным образом во вред русскому правительству».

Попытки русского правительства сорвать открытие университета не удались, новое дело продолжало жить. Мечников читал в университете лекции по микробиологии, неизменно собиравшие большое количество слушателей.

В 1902 году Илья Ильич Мечников был избран почетным академиком Российской Академии наук. Это было запоздалое признание его научных заслуг. К этому времени имя Мечникова стало известно всему миру. Его приглашали делать научные доклады во многие страны Европы и Америки. Но Илья Ильич не хотел прерывать ни на один день своей исследовательской работы. Надо было так много сделать, а годы шли так быстро, что не хотелось тратить драгоценное время на поездки и визиты.

Особенно настойчиво приглашали Мечникова американцы. В 1904 году в Соединенных Штатах, в городе Сент-Луис, должна была состояться международная выставка. Организаторы выставки в рекламных целях хотели пригласить на открытие возможно большее количество европейских знаменитостей. Мечников от приглашения отказался. Тогда настойчивые американцы решили предпринять обходный маневр. Они обратились к доктору Ру с просьбой подействовать на несговорчивого русского ученого. Письмо Ру написали не устроители выставки, а по их настоянию это сделал американский астроном Ньюкомб. Он просил Ру уговорить Илью Ильича приехать в Америку. Мягкосердечный француз обещал свою помощь: «Несколько дней назад я получил письмо от знаменитого американского астронома Ньюкомба, который просит быть его ходатаем перед Мечниковым, чтобы он выступил в Сент-Луисе в 1904 году с несколькими крупными лекциями на американской выставке. Американские ученые и комитет, во главе которого стоит Ньюкомб, просят Мечникова выступить на тему о бактериологии и предупреждении болезней. Меня просят ходатайствовать как можно настоятельней перед Мечниковым и добиться его согласия. Лекторы, которые уже согласились, перечислены в списке, при сем прилагаемом. Выставочный комитет дает каждому лектору сумму в пятьсот долларов для оправдания дорожных расходов. Я, конечно, знаю, что поездка скучная, но трудно обратиться к кому-нибудь другому, когда вопрос стоит об иммунитете и предупреждении болезней. В этой области Мечников – общепризнанный чемпион».

Но Илья Ильич не поехал в Америку. Он был слишком занят, чтобы в качестве выставочной знаменитости фигурировать в Сент-Луисе.

Пастеровский институт постоянно нуждался в денежных средствах. Многие исследования требовали дорогостоящего оборудования и животных для экспериментов. Сколько унижений приходилось переносить ученым, чтобы получить у спонсоров деньги.

Однажды в институт Пастера пожаловал миллионер Бишофсгейм. Мечников встретил богатого посетителя. Он подумал, что, быть может, у миллионера появились какие-нибудь великодушные планы по отношению к институту, и с величайшей любезностью стал показывать гостю научные лаборатории. Это было горячее время для Ильи Ильича, и он ни за что бы не оторвался от проводимых им опытов, если бы не маленькая надежда на материальную поддержку институту. Что ему стоит подарить научному учреждению, которое бьется за здоровье людей, какие-нибудь несколько десятков тысяч франков.

Бишофсгейм был доволен вниманием, проявленным со стороны всемирно известного ученого. Он стал расспрашивать Илью Ильича о денежных ресурсах института. Мечников очень обрадовался такому завершению утомительной прогулки с миллионером и рассказал ему, что институт находится в бедственном положении: «Нам не на что его содержать». Для иллюстрации состояния института Илья Ильич привел такой факт: когда Бишофсгейм зашел в кабинет Мечникова, в нем находился Лаверан. Ученый просил Мечникова, занимавшего тогда пост заместителя директора института Пастера, отпустить средства для покупки нового прибора – микротома, стоившего каких-нибудь сто пятьдесят – двести франков. «И несмотря на то, что Лаверан – знаменитый ученый, я мог только обещать ему похлопотать о изыскании соответствующей суммы, до того мы стеснены в средствах», – рассказывал Илья Ильич богатому посетителю.

Не успел Мечников рассказать об этом, как Бишофсгейм вытащил из кармана двести франков и попросил принять их для института на микротом. Миллионер, сделав при этом широкий жест рукой, сказал: «Каждый раз, когда у вас окажется подобное затруднение, прошу обращаться ко мне…»

В письме к Ольге Николаевне Мечников завершил эту историю такими словами: «Бишофсгейм перехитрил меня и оставил в дураках. От такого архимиллионера, как он, я рассчитывал получить не 200, а 200 000 франков. При случае расскажи эту смешную историю Ру…»

Но ничего смешного в этом, конечно, не было.

* * *

Проработав в Пастеровском институте 28 лет, Илья Ильич так и не принял французского подданства, хотя и постоянно представлял Францию на различных научных конгрессах и съездах. Исключительное внимание он уделял приезжающим к нему учиться русским медикам и биологам. Свыше тысячи соотечественников прошли обучение и стажировку у Мечникова в Пастеровском институте, и среди них почти все русские бактериологи того времени.

В научном мире активизировались исследования в области иммунитета, стали появляться работы, выводы которых не укладывались в стройную концепцию Мечникова. Р. Кох – признанный авторитет в области бактериологии – выступил с заявлением, что после открытия губительного действия сыворотки крови на болезнетворные бактерии фагоцитарная теория должна уступить место гуморальной.

Сторонники гуморальной теории иммунитета получили мощную поддержку после опубликования работ П. Эрлиха. В этой борьбе мнений Мечников оказался в роли «защищающегося». Но дискуссия шла с переменным успехом. Еще в 1901 году Илья Ильич писал: «Часто думают, что изложенная мной теория основным образом противоречит теории боковых цепей, или приемников, «рецепторов» Эрлиха. Я не могу с этим согласиться… Обе теории могут дополнять друг друга, но вовсе не противоречат по существу». Мечников оказался прав. В 1908 году И. И. Мечникову и П. Эрлиху была присуждена Нобелевская премия за исследования по иммунитету, что было самым наглядным подтверждением правоты русского ученого.

Но награды не влияли на научную активность Мечникова, он много экспериментировал, изучал природу таких заболеваний, как холера, сифилис, туберкулез, работал в очаге эпидемии холеры в Бретани, ставил многочисленные опыты на животных, прибегал даже к самозаражению, чтобы проверить свои предположения в отношении действия болезнетворных бактерий. Илья Ильич старался все свое время посвящать науке, он тяготился частыми приемами, посещениями гостей, официальными церемониями, делая исключение только в отношении съездов и конгрессов. На них он активно выступал, отстаивая свои взгляды, пользовался любой возможностью с трибуны поделиться результатами новых опытов, стараясь постоянно держать руку на пульсе науки.

В Париже Мечников сделал еще одно открытие, по своей важности, пожалуй, не уступающее фагоцитарной теории, но оцененное позднее. Его вечные оппоненты, сторонники гуморальной теории, тщательно изучили выработку организмом антител к микробам. Илья Ильич сделал следующий шаг: доказал, что антитела вырабатываются не только к микробам, но и к любым чужеродным клеткам. Эти антитела ученый назвал цитотоксинами. Трудно сказать, почему он не продолжил исследования – возможно, не видел практического применения своему наблюдению. Мечников счел открытие интересным, но не более того. (А через полвека медицина вплотную занялась аутоиммунными заболеваниями, при которых цитотоксины разрушают клетки собственного организма.)

Подходя с самых различных, часто совершенно неожиданных сторон к роли фагоцитов в жизни человека и животных, Илья Ильич давно заметил, что не все они имеют одинаковое строение и повадки. Одни фагоциты специализируются на борьбе с микробами, другие нейтрализуют яды микробов – токсины. Первые было принято именовать – микрофагами, вторые – макрофагами.

Мечников занялся изучением роли макрофагов. Его давно интересовала проблема атрофии отдельных органов у животных, например, куда исчезает хвост головастика? Илью Ильича это превращение головастика в лягушку занимало уже давно. Еще в Панасовке, сидя на берегу заросшего густой зеленью пруда, юный Илья думал о странной судьбе головастиков, из которых вырастают лягушки. И вот через полвека возник тот же вопрос. Тайна хвоста головастика была, наконец, раскрыта.

Оказалось, что фагоциты – макрофаги – пожирают хвост головастика. Систематически, клетку за клеткой, они уничтожают ненужный лягушке хвост. Мечников пошел дальше по пути научного исследования. Причина уничтожения целых органов или частей органов часто связана с деятельностью фагоцитов, которые съедают ослабевшие клетки этих органов.

От изучения атрофических процессов в связи с деятельностью макрофагов Илья Ильич перешел к проблеме старости. Известно, что седые волосы чаще всего – печальное «преимущество» старых людей. Почему человек седеет? Цвет волос определяется красящим пигментом, зерна которого в определенный момент становятся добычей макрофагов-фагоцитов. Набитые зернами пигмента, эти макрофаги становятся подвижными и покидают волос – человек седеет.

Макрофаги не только вызывают поседение волос у человека в старости, но также рассасывают и разрушают кости; они же разрушают нервно-мозговую ткань, ткани почек, сердца, печени, мышц. Фагоциты еще при жизни человека, оказывается, берут на себя роль могильщиков. Микрофаги спасают человека от болезней, а макрофаги к старости ускоряют его гибель.

Мечников сделал гениальное обобщение. Он заявил, что не только старость, изменяя физически и химически клетки, отдает их на съедение макрофагам, но что к аналогичным результатам приводят также алкоголизм, сифилис, различные инфекционные болезни, отравляющие и ослабляющие своими ядами ценные элементы организма. Склероз сосудов – грозная болезнь – считается нормальным явлением для старого человека. Мечников же считал, что не может быть физиологического «нормального» артериосклероза. Старость – это тоже недуг; со старостью нужно и можно бороться, старость надо отодвинуть.

«Человеческая жизнь свихнулась на полдороге, и старость наша есть болезнь, которую нужно лечить, как всякую другую», – говорил Илья Ильич.

Мечников занялся поисками «яда старости».

В кишечном канале здорового человека находится сто двадцать восемь триллионов самых различных микробов. Их сравнительно мало в тонких кишках, но толстые полны ими. Треть человеческих испражнений состоит из микробов! Эти микробы не могут не влиять на жизнь и здоровье человека. Врачи знают, какая опасность может возникнуть, если содержимое кишок попадет в брюшную полость. К счастью, микробы кишечника в обычных условиях лишены возможности путешествовать по нашему организму. Но можем ли мы сказать то же самое в отношении ядовитых продуктов жизнедеятельности микробов? Яды всасываются через стенки кишок и проникают в кровь. Кровь, насыщенная ядами кишечника, омывает в течение многих лет важнейшие органы человека и, ослабляя их, тем самым дает возможность макрофагам выполнять свою разрушительную работу. Старость есть отравление организма.

«Предположение мое о роли кишечной флоры (кишечных микробов) в обусловливании старости уже не есть гипотеза, как прежде, а научно установленный факт, – писал Мечников. – Систематические исследования, выполненные за последние годы в моей лаборатории, поставили вне всякого сомнения вредное влияние индола, фенола и масляной кислоты (продуктов кишечного гниения и брожения) на самые ценные ткани нашего организма… Род человеческий унаследовал от своих предков как толстые кишки, так и условия, благоприятствующие развитию богатой кишечной флоры. Он терпит, следовательно, неудобства этого наследия. С другой стороны, у человека мозг необыкновенно развился, а с ним и умственные способности, обусловливающие наше сознание старости и смерти. Наше сильное желание жить находится в противоречии с немощами старости и краткостью жизни. Это наибольшая дисгармония человеческой природы».

Изучая продолжительность жизни животных, Илья Ильич составил такую таблицу долговечности: лососи живут до 100 лет, щуки – до 267, карпы – до 150, черепахи – до 175, жабы – до 36 лет.

Среди птиц долго живут попугаи – до 117 лет, вороны – до 70, дикие гуси – до 80, страусы – до 30–45, коршуны – до 118, орлы – до 104, соколы – до 162 лет.

Среди млекопитающих предел продолжительности жизни также весьма различен. Так, слоны живут до 150 лет, лошади – до 40, быки – до 30, овцы – до 14, козы – до 27, собаки – до 22, кошки – до 12, кролики – до 10 лет.

Мечников считал, что верхний предел жизни человека значительно больше ста лет. Для подтверждения этого он собрал огромный материал о людях, достигших преклонного возраста. Илья Ильич говорил: «Во всяком случае, невозможно считать чистой утопией проекты сделать старость легко выносимой, а также продлить человеческую жизнь. И тем более, что нет недостатка в примерах долговечности».

В своих исследованиях Илья Ильич приводил многочисленные случаи исключительного долголетия. В 1724 году в Венгрии умер крестьянин Петр Кдартен, которому было 185 лет. Его старшему сыну было 155 лет, а младшему 97 лет. В 1670 году в Йоркшире умер Г. Дженкинс – 169 лет. Некий Томас Парр прожил 152 года трудовой крестьянской жизнью. В 120 лет он вторично женился на молодой вдове. Сын от этого брака дожил до 123 лет. Парр пережил девять английских королей. Приглашенный к королевскому двору, он умер от излишеств в пище и питье. Его анатомировал знаменитый английский ученый Гарвей, открывший кровообращение. В протоколе вскрытия отмечалось отсутствие каких-либо старческих изменений в органах.

В Норвегии в 1797 году умер Йозеф Суррингтон на 160-м году жизни. Упоминают в научной литературе об англичанине Томасе Карне, который, согласно официальным записям в церковных книгах, родился в 1588 году, а умер в 1795 году – следовательно, прожил 207 лет.

Член Французской медицинской академии Генио, проживший 103 года, в своей книге «Чтобы жить сто лет» живо рассказал о замечательном примере долголетия нескольких поколений одной семьи.

«31 июля 1554 года кардинал д\'Арманьяк увидел, проходя по улице, плачущего на пороге своего дома восьмидесятилетнего старика. На вопрос кардинала старик ответил, что его побил его отец. Удивленный кардинал пожелал увидеть отца. Ему представили очень бодрого старика 113 лет. Старик объяснил кардиналу, что побил сына за неуважение к деду мимо которого он прошел, не поклонившись. Войдя в дом, кардинал увидел там еще одного старика – 143 лет».

Ведя борьбу за продление жизни человека, Илья Ильич в 1903 году выпустил свое первое философское сочинение – «Этюды о природе человека». В этой книге Мечников писал: «Поколение, к которому я принадлежу, легко и быстро усвоило основы положительного мировоззрения, развившегося главным образом вокруг учения о единстве физических сил и об изменяемости видов. Но в то время, как естественно-историческая сторона этого мировоззрения отвечала всем требованиям мышления, его прикладная часть, относящаяся к человеческой жизни, казалась все менее и менее способной удовлетворить стремление к осмысленному и обоснованному существованию.

Огромные успехи медицины во второй половине прошлого века подали надежду на лучшее будущее. Человеческое существование, каким оно является на основании данных наличной природы человека, может радикально измениться, если бы удалось изменить эту природу. Раз старость будет излечена и сделается физиологической, то она приведет к настоящему, естественному концу, который должен быть глубоко заложен в нашей природе».

Приводя древний буддийский афоризм «Рождение есть страдание, старость – страдание, болезнь – страдание, смерть – страдание», Мечников пишет: «Медленно и постепенно, следуя от частного к общему, наука отважилась приступить только к наименее трудному из четырех, то есть к болезням… Научная медицина развивалась очень медленно, но в настоящее время она достигла такой ступени, что человечество может гордиться ею».

Чтобы уберечься от страшной холеры, оказалось достаточным кипятить пищу и избегать соприкосновения с испражнениями больного. «Черная смерть» – чума – в XIV веке унесла почти треть населения Европы. Теперь эта болезнь сошла в разряд бедствий, борьба с которыми сравнительно легка. Наука говорит: «Уничтожайте крыс и мышей и остерегайтесь предметов, где мог притаиться чумной микроб, и все будет прекрасно».

Пастер нашел путь борьбы с болезнетворными микробами. Пользуясь открытием Николая Пирогова, медицина применила методы профилактической гигиены: не стало страшной госпитальной гангрены. Одна капля раствора ляписа в глаза новорожденным уменьшила больше чем вдвое количество слепых. Дифтерия, убивавшая детей, была обуздана Ру и другими товарищами Мечникова.

Так обстояло дело в борьбе с болезнями. Медицина увеличивала среднюю продолжительность человеческой жизни. И неудивительно, что Илья Ильич спрашивал: «Не пора ли начать борьбу и с самой старостью?»

«Наш возраст – это возраст наших артерий, – повторяет Мечников известный афоризм и добавляет: – В старческой атрофии мы всегда встречаем одну и ту же картину: атрофию благородных и специфических элементов тканей и замену их гипертрофированной соединительной тканью… Другими словами, старость – это борьба между благородными и простыми элементами нашего тела. Говоря «борьба», – пишет Мечников, – я не употребляю метафоры. Дело идет о настоящей битве в самой глубине нашего организма». Фагоциты пожирают ослабевшие наиболее ценные клетки тела, и вместо них появляется соединительная ткань. А причина ослабления клеток – в ядах толстых кишок.

В кишечнике человека живет несколько видов микробов, вызывающих гниение белков и дающих в результате гниения ядовитые вещества – индол, фенол и его производные. Эти микробы хорошо развиваются в щелочной среде, тогда как кислота их убивает. Мечников пришел к выводу, что бактерии, которые в результате своей жизни образуют кислоту – бактерии молочнокислого брожения, – должны помочь изгнать опасные гнилостные микробы из кишечника.

Ученый не оставил без внимания то обстоятельство, что почти у каждого народа имеется свое национальное кушанье, содержащее в себе полезные микробы молочнокислого брожения.

В Египте с незапамятных времен употребляли «лебенраиб» – кислое молоко буйволицы, козы или коровы. Болгары пьют «югурт» – кислое молоко, в России едят простоквашу, кавказские горцы приготовляют кефир, айран, татары – кумыс. Илья Ильич поставил эти факты в связь с наличием большого числа глубоких стариков среди народов Кавказа и других стран, потребляющих в разных видах кислое молоко.

«Итак, совершенно ясно, – говорил Мечников, – что с целью сократить эти медленные отравления, ослабляющие сопротивление наших благородных элементов и усиливающие фагоцитов, следует вводить в пищевой режим кефир и еще лучше – кислое молоко. Присутствие большого количества молочных микробов неизбежно должно мешать размножению гнилостных микробов».

Из бактерий молочнокислого брожения особое значение ученый придавал бактериям болгарской палочки (выделенными из болгарской простокваши – югурта), которые, по его мнению, призваны продлить жизнь.

Современная наука поставила под сомнение роль соединительной ткани и решающее значение, которое Мечников придавал культуре болгарской палочки. По позднейшим данным оказалось, что она плохо приживается в кишечнике человека. Другая же культура молочных бактерий – ацидофильная палочка – может успешно играть ту роль, которую Илья Ильич приписывал болгарской палочке. Ацидофильная палочка прекрасно акклиматизируется в кишечнике и успешно конкурирует с «дикой» кишечной микрофлорой. Это, однако, частности.

Академик Богомолец в книге «Продление жизни» писал: «Старая идея великого русского ученого Мечникова о значении управления бактерийным населением кишечника далеко еще не использована в практике жизни. А между тем она может дать нам очень много полезного».

Пользу видели и современники Мечникова. Один из коммерсантов обратился к Илье Ильичу с просьбой: «Господин Мечников! Заинтересованные лица просят разрешения на промышленную эксплуатацию вашего последнего открытия. Мы просим вас, само собой разумеется, на условиях участия в прибылях разрешить нам вырабатывать простоквашу при помощи болгарской палочки. Ваш научный авторитет, ваши замечательные исследования гарантируют успех этому делу. Наука должна идти в ногу с жизнью. Мы предлагаем вам наше сотрудничество, оно принесет вам и доход и популярность».

Мечников спокойно выслушал коммерсанта, а затем объяснил ему: «Я ученый и своими исследованиями не торгую. Вы, очевидно, попали не по адресу. Прошу прощения, я занят и не могу больше уделить вам времени». Поднявшись, Илья Ильич дал понять коммерсанту, что разговор окончен.

На следующий день Мечников снова получил письмо, в котором ему предлагали крупную сумму за разрешение производить простоквашу при помощи культуры болгарской палочки. Каждый день появлялись посетители с подобными просьбами. Илья Ильич приказал швейцару, стоявшему при входе в институт, их не пропускать. Но поток не иссякал. И тогда ученого осенила блестящая идея. Он вызвал к себе институтского швейцара, который так и не смог оградить профессора от докучливых посетителей.

В кабинет Ильи Ильича вошел старый, сгорбившийся человек, посмотрел на Мечникова и сгорбился еще больше. Илья Ильич неожиданно начал расспрашивать старика, как он живет, какая у него семья, сколько детей и каковы цены на продовольствие в Париже. Удивляясь все более и более, швейцар медленно отвечал на вопросы. Потом Мечников что-то написал и передал старику бумагу со словами: «На этом листке написано, что все мои права на изготовление простокваши при помощи болгарской палочки я передаю безвозмездно в полное ваше распоряжение. Буду счастлив, если это поможет вам лучше устроить жизнь вашей семьи. В случае удачи вашего будущего предприятия вы будете обязаны доставлять мне ежедневно два стакана простокваши».

Прошло немного времени, и старый швейцар покинул свой пост у дверей Пастеровского института. В газетах появилось сообщение об организации общества «Фермент», которому «знаменитый профессор Мечников передал все права на изготовление по его способу простокваши, способной удлинить человеческую жизнь».

Больше коммерсанты не докучали Илье Ильичу, зато репортеры газет поняли, что пришел их час. Началась откровенно клеветническая кампания. «Мечников через подставных лиц наживается на изготовлении простокваши. Так иностранный ученый платит нам за наше гостеприимство!» – писали газеты.

Только благодаря вмешательству Эмиля Ру бесстыдная травля Мечникова была прекращена.

В 1907 году одинокий престарелый богач Даниэль Иллфа, по прозвищу Озирис, перед смертью завещал Пастеровскому институту все свое состояние – двадцать восемь миллионов франков. Стало возможным улучшить лабораторное оборудование, и впервые научный руководитель института Пастера Илья Ильич Мечников стал получать вознаграждение за свой труд. Незадолго до этого он получил приглашение из Англии. Английские коллеги Мечникова знали, что он, занимая почетную должность заместителя директора Пастеровского института, тем не менее, нуждается в деньгах. Многие годы Мечников работал в институте без всякого вознаграждения, его семья жила только на средства, полученные Ольгой Николаевной в наследство от отца, но это наследство было небольшим. И все же Мечников предпочел бедность в Париже выгодным предложениям из Англии.

В этом же году, как уже упоминалось, Илья Мечников был удостоен Нобелевской премии. Он готовился к поездке в Стокгольм, где, согласно уставу премии, он должен был прочесть публичную лекцию. Поездка в Швецию превратилась в триумфальное шествие. Празднества в честь Ильи Ильича Мечникова следовали одно за другим. Мечников по этому поводу иронизировал: «Нобелевская премия, подобно волшебному жезлу, впервые открыла миру значение моих скромных работ».

В Стокгольм к Мечникову непрерывно поступали письма с приглашением приехать в Россию. Ученики в самых сердечных выражениях звали учителя посетить родину. Мечников принял приглашение и выехал на родину. В Петербурге его встретили необыкновенно тепло, приезд Ильи Ильича воспринимался передовой частью русского общества как праздник русской науки. Научные и медицинские общества устраивали торжественные собрания. На одном из них собралось две с половиной тысячи человек. Мечникова приветствовал председатель торжественного заседания Иван Петрович Павлов. В своей речи он сказал: «Мы не можем не гордиться тем, что Илья Ильич Мечников по рождению принадлежит России. И приезд его к нам вполне своевремен. После пережитых внешних и внутренних поражений русской интеллигенции нужна вера в себя и в свои силы. И эту веру она может почерпнуть в сознании, что в лице Ильи Ильича нашли всемирное признание мощь и сила русского ума, спокойного, глубокого и объективного».

Студенты встречали Мечникова на улицах восторженными овациями. Из Петербурга Илья Ильич выехал в Москву. 26 мая 1909 года в Большой аудитории Политехнического музея тридцать четыре научных общества Москвы чествовали Мечникова – гордость русской науки. Аудитория была переполнена, торжество прошло с огромным подъемом.

В следующем году на торжествах в Кембриджском университете, посвященных чествованию Дарвина, присутствовали, по определению Мечникова, «лучшие биологи всего земного шара…» Илья Ильич выступил с яркой речью на тему «Дарвинизм и медицина». Он коснулся тех плодотворных результатов, которые дает творческое применение дарвинизма в медицине: «Та истина, что человек находится в кровном родстве с животным миром, легла в основу сравнительной патологии. При помощи изучения низших организмов оказалось возможным установить, что воспаление не есть проявление болезни, а лишь реакция организма против болезнетворных начал».

Надо отметить и следующее интересное замечание Мечникова о роли теории происхождения видов в решении проблемы злокачественных опухолей: «При разработке труднейших задач медицинской науки, между которыми первое место занимает вопрос о злокачественных опухолях (рак, саркома), теория о происхождении видов дает ценные указания. Она не допускает предположения, которое очень распространено среди патологов, что эти опухоли развиваются из заблудившихся зачатков зародышевых пластов. Наоборот, с точки зрения дарвинизма тот факт, что у низших животных, имеющих зародышевые пласты, опухоли всегда развиваются под влиянием паразитов, указывает на подобное же происхождение раковых опухолей у человека».

Современные исследования о роли вирусных факторов в развитии злокачественных опухолей обязывают с большим вниманием отнестись к этой ценной мысли.

В адресе, преподнесенном Мечникову от имени Пастеровского института, вновь подчеркивается: «Наука о микробах, как и вообще все отрасли биологии, воспользовалась теорией развития и со своей стороны она сама представила поразительное подтверждение дарвиновской теории».

* * *

Научное наследие Ильи Мечникова чрезвычайно разносторонне и вместе с тем удивительно цельно. Цельно оно потому, что пронизано единой, руководящей идеей ученого. Идея эта – раскрытие закономерностей природы животного и человека (здорового и больного) на основе глубочайшего применения исторического метода в биологии – дарвинизма.

Именно поэтому Илья Ильич иронически называл себя «заблудившимся в медицине зоологом».

В научном творчестве ученого органично и плодотворно произошел переход от проблем зоологии и сравнительной эмбриологии к учению о внутриклеточном пищеварении, а от него к животрепещущим вопросам патологии и микробиологии, к учению о воспалении и иммунитете, наконец, к проблеме долголетия, борьбе с патологической старостью, учению об ортобиозе.

В конце жизни Илья Ильич разрабатывал своеобразную медико-философскую систему. Его самые известные широкой публике работы – «Этюды о природе человека» (1903), «Этюды оптимизма» (1907), «Сорок лет искания рационального мировоззрения» (1913). В них ученый выразил отношение к проблемам жизни и смерти, долголетия и старения, старался дать ответ на вопросы, почему несовершенен человек и как достичь этого совершенства. Мечников был убежден, что человек может жить дольше, тогда переход к смерти будет безболезненным и естественным. Исследуя случаи, когда люди отходят в мир иной без мучений, ученый сделал вывод: это возможно лишь при устранении главных противоречий человеческого бытия – между долго не угасающим половым инстинктом и довольно быстро угасающей способностью к размножению и между жаждой жизни и способностью жить. Он ввел термин ортобиоз – «правильная жизнь». Когда жажда жизни уступит место инстинкту естественной смерти, человек умрет – словно уснет.

Философские труды Ильи Мечникова вызвали большой интерес у современников, хотя были и отрицательные отзывы, например, со стороны Льва Толстого. Кстати, несмотря на расхождения во взглядах, Толстой и Мечников все же встретились, когда Илья Ильич в мае 1909 года после получения Нобелевской премии приехал в Россию.

Ольга Николаевна Мечникова так писала об этой встрече в Ясной Поляне: «Весна была в полном разгаре, все кругом цвело и благоухало. У подъезда встретила нас дочь Льва Николаевича. Не успели мы войти в переднюю, как увидели самого Льва Николаевича… Он казался бодрым и крепким; нельзя даже было назвать его стариком, так много внутренней жизни чувствовалось в нем. После приветствия первыми словами его были: «Между вами есть сходство; это бывает когда люди долго и хорошо живут вместе».

Лев Николаевич много расспрашивал Мечникова о его научных работах и открытиях. Затем разговор перешел к вопросам литературы и искусства. Оживленная беседа не прекращалась и во время завтрака. Желая поговорить с глазу на глаз, Толстой предложил Мечникову поехать вместе с ним к своему другу, редактору и издателю Черткову и взял Илью Ильича в свой маленький экипаж, запряженный одной лошадью, которой правил сам.

Только выехали за ворота усадьбы, как Лев Николаевич повел уже заранее продуманную речь: «Меня напрасно обвиняют в том, что я противник религии и науки. И то и другое совершенно несправедливо. Я высоко ценю истинную науку, ту, которая интересуется человеком, его счастьем и судьбою, но я враг той ложной науки, которая воображает, что она сделала что-то необыкновенно важное и полезное, когда она определила спутников Сатурна или что-нибудь в этом роде. Какое благо человеку от знания веса и размеров планеты Марс и тому подобного?»

Мечников возражал. Он говорил, что теория гораздо ближе к жизни, чем это кажется: «Микробы были открыты, когда еще не подозревали роли их в судьбе людей. Тем не менее открытие это повело к благу, сделав возможной борьбу с болезнями».

По приезде к Чертковым Толстой пытался перевести разговор с Ильей Ильичом на религиозные темы. Что из этого вышло, Лев Николаевич рассказывает сам: «Когда мы приехали в Телятенки, я нарочно поехал с ним, чтобы поговорить о религиозных вопросах. Но попробовал и замолчал. Он верит в свою науку, как в Священное Писание, а вопросы религиозно-нравственные ему совершенно чужды».

Обратный путь в Ясную Поляну Толстой проделал верхом на коне. Он сразу вскочил на него и поскакал галопом, перепрыгивая через рвы.

Когда, возвратившись в Ясную Поляну, Мечников и Толстой поднимались в рабочий кабинет, Лев Николаевич, пристально посмотрев на Илью Ильича, неожиданно спросил: «Скажите мне, зачем вы, в сущности, приехали сюда?» Несколько смутившись, Илья Ильич ответил: «Мне хотелось ближе познакомиться с вашими возражениями против науки, а также высказать вам свое глубокое уважение к вашей художественной деятельности, которую я ставлю несравненно выше, чем ваши произведения на философские темы».

Вскоре Толстой пошел отдыхать, а Софья Андреевна читала Мечниковым еще не изданный рассказ «После бала» и первую часть «Отца Сергия».

После отдыха беседа Мечникова со Львом Николаевичем продолжилась. Илья Ильич с грустью заметил, что в науке легче разрушать, чем создавать что-либо ценное, новое. На это Толстой после некоторого раздумья ответил: «Это во всем так, а особенно в философии».

Илья Ильич рассказывал о великих подвигах Пастера и Ру. Толстой внимательно слушал, но видно было, что все это интересует его так же мало, как Мечникова – религиозные проблемы. Илья Ильич заговорил о музыке. Он знал, что Лев Николаевич любит музыку.

В общей беседе участвовал пианист профессор А. Гольденвейзер, часто бывавший у Толстого. «Перед вечером Гольденвейзер сел за рояль, – вспоминает Ольга Николаевна Мечникова, – и в весенних сумерках раздались чудные звуки Шопена. Лев Николаевич сидел в кресле и слушал, все более и более проникаясь лирической прелестью этой музыки. Глаза его застилали слезы. Под конец он закрыл лицо рукой и замер в этой позе. Илья Ильич был также растроган».

«Когда я слушаю Шопена, – сказал Толстой после того, как Гольденвейзер кончил играть, – не знаю, что со мной делается, в самую душу мою проникает он. Шопен и Моцарт всего сильнее действуют на меня. Какая лирика и какая чистота!»

За вечерним чаем разговорились о старости, и Илья Ильич изложил свою теорию дисгармоний человеческой природы.

Прощаясь, Мечников сказал Льву Николаевичу: «Это один из лучших дней нашей жизни. Хотя я не говорил с женой, но знаю, что и для нее это так». – «Я ждал, что свидание будет приятно, – ответил Толстой, – но не думал, что настолько. Постараюсь прожить сто лет, чтобы вам доставить удовольствие», – смеясь, добавил он.

Наступила ночь. Мечниковы усаживались в экипаж, чтобы ехать на станцию. Провожая гостей, Лев Николаевич сказал: «Не прощайте, а до свидания!»

Впрочем, несмотря на взаимное почтительное отношение, в идейной области никакого сближения между двумя великими людьми не произошло. Толстой однажды шутя так сказал о Мечникове: «Он милый, простой человек, но как бывает у людей слабость – другой выпивает, – так и он со своей наукой… Как вы думаете, сколько ученые насчитали разных видов мух? Семь тысяч! Ну где же тут найти время для духовных вопросов!»

Со своей стороны, и Илья Ильич как-то в разговоре выразил свое отношение к философии Толстого: «Ну какой же Толстой философ! Как художнику ему нет равного. А философ… Нет, какой же он философ».

Мечников позже писал в своих воспоминаниях о Льве Николаевиче Толстом: «Толстым я интересовался с давних пор не только как гениальным писателем, но и как человеком, старавшимся разрешить самые общие вопросы, волнующие человечество. Его проповедь против науки меня особенно волновала, так как я боялся, чтобы она не оказала дурного влияния на молодежь. Я даже в начале девяностых годов написал статью «Закон жизни», в которой старался разобрать и по возможности опровергнуть нападки Толстого на науку. Мои поиски какой-либо системы у Толстого, то есть последовательного развития его взглядов, не привели к положительному результату».

Да, отношения между Мечниковым и Толстым были непростыми. Илья Ильич в свое время опубликовал в журнале «Вестник Европы» негодующую, полную злой иронии статью под названием «Закон жизни», посвященную некоторым философским произведениям Льва Николаевича.

Мечников с его пламенной верой в безграничные возможности науки, способной, по его мнению, перестраивать не только окружающий мир, но и самую природу человека, никак не мог примириться с философскими и религиозными воззрениями Толстого. Он не мог спокойно читать утверждение Льва Николаевича: «Бессмыслица жизни есть единственное несомненное знание, доступное человеку». Эти слова для Ильи Ильича, испытавшего много потрясений в жизни и познавшего радость научного творчества, звучали кощунственно.

Особенно возмущен был Илья Ильич насмешками Толстого над учением Дарвина. «Л. Толстой считает его (дарвинизм), – писал ученый, – результатом праздных играний мысли людей «так называемой науки» и думает, что от него можно отделаться двумя-тремя шутками (например, вроде приписывания дарвинизму нелепости, будто «из роя пчел может сделаться одно животное») и возражением, «что никто никогда не видел, как делаются одни организмы из других», точно будто наука может ограничиваться только тем, что можно видеть непосредственно глазами!»

В заключительной части статьи Мечников писал: «Против науки и развивающейся под ее влиянием культуры уже не раз раздавались самые страстные протесты. Остановить ее движение они, однако же, были не в силах. Не менее талантливая, чем полемика гр. Л. Толстого, проповедь Ж. Ж. Руссо, действовавшая притом в такое время, когда знание еще пустило меньшие корни, и та не была в состоянии хоть сколько-нибудь заметно затормозить успехи ее.

Нужно надеяться, что и новая проповедь автора статьи «О значении науки и искусства» не окажет большого влияния».

* * *

Идеи, ставшие основой знаменитой книги «Этюды о природе человека», вынашивались Ильей Мечниковым в течение долгих десятилетий. В первых пяти главах остро сказываются пессимистические настроения первого этапа жизни ученого. В последующих главах, отражающих творческую зрелость, начинают преобладать жизнеутверждающие, оптимистические тона. Они и подсказали автору подзаголовок к французскому изданию книги – «Опыт оптимистической философии».

Мечников так описывает историю развития идей в «Этюдах»: «Поколение, к которому я принадлежу, легко и быстро усвоило основы положительного мировоззрения, развившегося главным образом вокруг учения об единстве физических сил и об изменяемости видов».

Естественно-историческая сторона этого мировоззрения отвечала, по словам Ильи Ильича, всем требованиям мышления. В противоположность этому «прикладная часть, относящаяся к человеческой жизни, казалась все менее и менее способной удовлетворить стремлению к осмысленному и обоснованному существованию».

Эта «прикладная часть» положительного мировоззрения практически выражалась в попытках объяснить при помощи законов, управляющих развитием животного мира, все сложнейшие противоречия развития человеческого общества. Такое объяснение, естественно, давало плачевные результаты. Мысля биологическими категориями, Мечников готов был склониться ко взгляду, что природа «дошла в человеке до своего последнего предела». Он склонен был думать, что и столь широко распространенная в конце XIX века в философии, литературе, музыке туманная «мировая скорбь» явилась выражением биологической, а не социальной безысходности. Связана же эта безысходность якобы с тем, что в человеке, познавшем самого себя, природа, дойдя до своего последнего предела, оказалась в биологическом тупике. Человек познал мучительные «дисгармонии» своей биологической природы, грустные и неотвратимые границы индивидуального человеческого бытия, неминуемо заканчивающегося старостью и смертью. «С развитием знаний, – отмечал Илья Ильич, – пессимистические философские системы XIX века, выраженные в этой туманной «мировой скорби», нашли отклик и в научной мысли. Казалось в самом деле, что жизнь, уясненная сознанием, есть бессмыслица, тянущаяся на основании какой-то животной наследственности, без руководящего начала».

В «Общем очерке воззрений на человеческую природу», где речь идет о специально биологических закономерностях, Мечников дает глубокие образцы материалистического, дарвиновского анализа явлений природы. Это полностью относится прежде всего к анализу гармоний и дисгармоний в «организованном мире» до появления человека.

В предисловии к третьему изданию «Этюдов оптимизма» Мечников пишет: «Не указывает ли факт, что за короткое время понадобилось новое издание моих «Этюдов о природе человека» и этих «Этюдов оптимизма» на то, что среди читающей публики в России усилилась потребность в чтении сочинений общего содержания, основанных на началах положительного знания?

Увеличение числа высших правительственных и частных учебных заведений, переполнение некоторых из них слушателями обоего пола как бы подтверждают это предположение. Не служат ли эти явления признаком того, что отрицание науки, витание в сфере «космического чувства» и блуждание в поисках «богоискательства» уже отступают на задний план?

Когда я писал книги, заглавия которых упомянуты выше, я обращался к молодому поколению в надежде, что высказанные в них мысли послужат ему в искании правды. Я был уверен, что мои сверстники так или иначе установились в своем миросозерцании и останутся глухи к призыву ортобиоза, но я думал, что молодые силы он заденет за живое. Надежда эта, однако же, не оправдалась, и в течение целого ряда лет мы были свидетелями того, как молодые умы в России переходили от одного пути на другой, с жадностью ища верного направления, но не находя его. Сразу они кинулись в политическую борьбу в ложном убеждении, что Россия покажет миру новые пути общественного устройства, способного осчастливить всех и каждого. Не подозревая, что из этого выйдет, они вызвали упорную и бурную реакцию, которая крушит все направо и налево, тоже, видимо, не отдавая себе отчета в том, до чего это может довести. Одна крайность вызвала противоположную крайность, и теперь все спрашивают, где найти выход из такого положения?

Мне пришлось в течение моей уже долгой жизни не раз сталкиваться с вопросом: «быть или не быть?», и потому я считаю себя вправе сказать свое слово. Я убежден, что трагическое решение столь многих молодых сил, которые могли бы в свое время принести большую пользу людям, зависит в значительной степени от их незнания того основного закона душевного развития, по которому смысл и цель жизни познаются не в ранней молодости, а в более позднем возрасте.

Предлагаемые читателю в новом издании «Этюды оптимизма», равно как выпущенные раньше «Этюды о природе человека», стараются дать по возможности полный ответ на этот вопрос, отметив постепенность развития душевных способностей человека и сравнительно позднее, к сожалению, нередко слишком позднее, развитие «инстинкта жизни», который без объяснений дает чувствовать смысл и цель существования. Мне кажется, что приведенные мною примеры пессимистов в молодости, сделавшихся оптимистами в зрелых годах (к числу которых принадлежит и автор этих строк), способны навести на полезное размышление многих молодых людей, ставящих себе роковой вопрос о жизни. Я горжусь тем, что на одного очень выдающегося ученого, как я узнал, чтение моих «Этюдов» произвело благотворное действие, и мечтаю об увеличении числа таких примеров».

В «Этюдах оптимизма» много личного, непосредственно пережитого Ильей Ильичом. Вот как он рисует жизнь некоего пессимиста, в котором его собственная судьба: «Родители его обладали хорошим здоровьем, он был воспитан при средней зажиточности и вообще в хороших условиях. Благодаря деревенской жизни, он избег детских болезней, развивался вполне здоровым, хорошо учился в гимназии и в университете. Убежденный в том, что лишь одна наука способна доставить людям истинное счастье, и страстно любя ее, юноша с большим рвением и настойчивостью пошел по научной дороге…

Но возник целый ряд столкновений и бед. Невозможность выйти из этого положения так скоро, как это было бы желательно, вызывала в нем очень пессимистическое настроение. Он говорил себе, что в жизни главное – уметь приспособляться к внешним условиям. Те же, которые не способны на это, устраняются путем дарвиновского закона естественного отбора. Выживают не лучшие, а более ловкие…

Обстоятельства жизни еще более усилили пессимизм моего друга. Женившись на чахоточной и не имея состояния, он должен был стать лицом к лицу с самыми крупными бедствиями в жизни. Прежде здоровая молодая девушка сильно простуживается в одном из северных городов…

Не стану описывать продолжения общеизвестного хода этой истории. Незначительный грипп превратился в «катар левой верхушки» и через четыре года привел к смерти после неописуемых страданий. Под конец, когда весь организм был уже расшатан, больную облегчал один морфий. Под его влиянием она проводила относительно спокойные часы без болезненных ощущений.

Неудивительно, что эта болезнь и смерть страшно сразили моего друга. Пессимизм его был уже прочно установлен. Вдовец в 28 лет, истощенный физически и нравственно, он по примеру своей жены искал успокоения в морфии. "Но морфий – яд и в конце концов расстроит организм и погубит трудовую жизнь", – говорил он себе. "Но к чему жить? Наш организм так плохо устроен, что приспособление к внешним условиям невозможно, по крайней мере для людей со слишком чувствительной нервной системой! Не лучше ли способствовать естественному отбору и уступить место другим?"

И действительно, слишком большой прием морфия почти разрешил задачу. Он вызвал необычайно блаженное состояние одновременно с почти окончательным упадком физических сил…

Мало-помалу жизненный инстинкт стал, однако, пробуждаться, и мой приятель вновь принялся за работу. Но пессимизм продолжал составлять основу его характера. "Нет, не стоит дорожить жизнью и преступно создавать новые существа!"

Прошли годы. В спорах с близкими о цели жизни приятель мой продолжал с увлечением отстаивать пессимистические теории. Однако изредка в него стало прокрадываться сомнение в искренности его доводов.

Разбираясь в своем душевном состоянии, он подметил в себе нечто новое. За эти длинные годы изменились в нем не идеи, а скорее чувства и ощущения. В интенсивности последних произошла большая перемена с тех пор, как он достиг зрелого возраста между 45 и 50 годами. Неприятные звуки уже не так сильно действовали на него, как прежде, и он мог спокойнее слышать мяуканье кошки или уличные крики продавцов. Вместе с ослаблением чувствительности и характер стал спокойнее. Те несправедливости и уколы самолюбия, которые прежде неминуемо приводили к уколам морфия, теперь уже не вызывали никаких внешних признаков огорчения. Ему легко удавалось скрывать последнее, да и ощущал он его без прежней остроты. Вследствие этого и характер его стал гораздо лучше для окружающих и несравненно более уравновешенным. "Это – наступление старости, – сказал себе мой друг. – Я с меньшей силой воспринимаю неприятные ощущения, но зато и к приятным отношусь равнодушнее. Однако относительная пропорция их должна быть та же, т. е. зло все-таки вызывает гораздо более сильное впечатление, чем добро".

Благодаря анализу и взвешиванию своих впечатлений, приятель мой открыл в себе еще нечто новое, – так сказать, цену нейтральных ощущений. Он менее страдал от дисгармоничных звуков и менее наслаждался музыкальными, но тишина доставляла ему громадное удовольствие.

Приятель мой становился выносливее к невкусным лекарствам, но в то же время равнодушнее к изысканной еде, которую ценил в молодости. Теперь всего больше удовольствия доставляли ему самые простые кушанья. Стакан воды и кусок черного хлеба сделались для него настоящим лакомством. Он полюбил пресные блюда, которых прежде избегал.

Самые простые явления, как лепет или улыбка грудного ребенка, первые слова и рассуждения детей, стали для него источником настоящего счастья.

Как объяснить эти перемены, потребовавшие столько лет для своего осуществления? Развитием чувства жизни, думаю я.

Поэтому даже такой упорный пессимист, как мой приятель, кончил тем, что присоединился к моему оптимистическому мировоззрению. Споры, которые мы вели так давно по этому поводу, привели нас к полнейшему соглашению. "Но для того, чтобы понять смысл жизни, – говорил он, – надо долго прожить; без этого находишься в положении слепорожденного, которому воспевают красоту красок!" Одним словом, на склоне лет мой приятель из бывшего пессимиста обратился в убежденнейшего оптимиста, хотя это не мешало ему сильно страдать, всего более ввиду болезни или горя близких ему лиц. Никоим образом не следует думать, что этот пример составляет исключение».

Что же заставило ученого с мировой славой оторваться от его плодотворной экспериментальной работы, призванной решать коренные проблемы биологии и медицины, и засесть за работу над книгами, требовавшими ухода и в философию, и в историю, и в этнографию, и, что самое главное, связанными с решением смежных медико-биологических и социальных проблем? Ответ на этот вопрос можно найти в «Предисловии» Мечникова к первому изданию «Этюдов о природе человека»: «Стремление выработать сколько-нибудь общее и цельное воззрение на человеческое существование…» – такова та настоятельная задача, во имя которой он погрузился в работу. Стремление это возникло у Ильи Ильича еще в юношеские годы и неотступно сопровождало на всех этапах его научного творчества. В известной степени оно даже определяло его научную целеустремленность.

«Этюдам о природе человека» предшествовало 40 лет научного творчества в специальных областях зоологии, сравнительной эмбриологии, микробиологии, иммунологии, патологии, общей биологии, дарвинизма, истории биологии. Буквально в каждой из этих областей науки великий натуралист сказал новое слово, а некоторые обогатил бессмертными открытиями, новыми направлениями, теориями, перспективными гипотезами.

* * *

Несмотря на непрерывный напряженный труд, полный вдохновения и отдачи всех сил, Илья Мечников находил время для популяризации достижений естественных наук. Он читал в Париже лекции, в том числе в Русской высшей школе общественных наук. Среди печатных произведений ученого много журнальных и газетных статей, опубликованных в отечественной и зарубежной печати. Эрудиция Мечникова была поистине фантастична. Для всех, соприкасавшихся с ним, он был живой, творческой энциклопедией. «Ваша эрудиция так обширна и безошибочна, что обслуживает весь институт», – говорил ему прославленный Эмиль Ру.

Много внимания уделял Илья Ильич проблемам истории и теории эволюции. Здесь, как и во всех областях его многогранного творчества, он выступал как оригинальный исследователь. «Статьи по вопросам эволюционной теории» и «Очерки вопроса о происхождении видов» составляют объемистый том в его академическом собрании сочинений.

В 1911 году Илья Ильич возглавил экспедицию Пастеровского института в степи Калмыкии, которая должна была исследовать распространение там туберкулеза. Поскольку в те же места отправлялась русская экспедиция по изучению чумы, Мечников согласился возглавить и ее.

В 1915 году в мрачных условиях войны в Париже состоялось чествование Мечникова по случаю его 70-летия. К этому времени гениальный ученый был почетным академиком Санкт-Петербургской Академии наук (1902) и большинства академий мира, почетным доктором многих прославленных университетов. Эмиль Ру – преемник Пастера и многолетний руководитель Пастеровского института – в дни празднования этого юбилея в своей взволнованной речи сказал: «В Париже, как в Петрограде и в Одессе, Вы стали главой школы и зажгли в этом институте научный очаг, далеко разливающий свой свет. Ваша лаборатория – самая жизненная в нашем доме, и желающие работать толпой стекаются в нее. Здесь исследователь ищет мысль, которая вывела бы его из затруднения… Ваш огонь делает горячим равнодушного и скептику внушает веру. Вы – несравненный товарищ в работе; я могу это сказать, ибо не раз мне выпадало счастье участвовать в Ваших изысканиях. В сущности все делали Вы. Институт Пастера многим обязан Вам. Вы принесли ему престиж Вашего имени и работами своими и Ваших учеников Вы в широкой мере способствовали его славе. В нем Вы показали пример бескорыстия, отказываясь от всякого жалованья в годы, когда с трудом сводились концы с концами… Оставаясь русским по национальности, Вы заключили с Институтом франко-русский союз задолго до того, как мысль о нем возникла у дипломатов».

Возраст ученого давно перевалил за шестой десяток, а его работоспособности и ясности мысли могли позавидовать и молодые. Ольга Николаевна Мечникова писала о том, какое счастье испытывал Мечников, путешествуя по Волге – могучей русской реке: «В течение этого пятидневного переезда Илья Ильич единственный раз в жизни, кажется, предавался с наслаждением отдыху, следя глазами за тихим успокоительным пейзажем убегающих берегов. Волга разлилась на огромное пространство. Местами леса, глубоко погруженные в воду, стояли, отражаясь в ней, точно заколдованные… Иногда на пристани или на палубе раздавались хватающие за душу волжские песни».

Экспедиция Мечникова высадилась на северном берегу Каспия, в казахских степях. «Перед нами, – продолжала свои записи Ольга Николаевна, – расстилалась степь, бесплодная, песчаная… Казалось, как возможно жить в ней. Но мало-помалу прелесть необъятного пространства, чистота воздуха, тишина, степной аромат – все это охватывает тебя, и ты начинаешь понимать, что можно не только жить в этой пустыне, но и любить ее».

Илье Ильичу, давно занимавшемуся вопросом о возбудителях туберкулеза, было известно, что люди, живущие в астраханских степях, почти не знают чахотки, но очень легко заражаются ею, попав в соприкосновение с городским населением. Мечников предполагал, что в природе существует естественная вакцинация к туберкулезу. Только этим можно объяснить, почему при широком распространении туберкулеза большинство людей все же не заболевает. Очевидно, существуют ослабленные расы туберкулезных бацилл, которыми человек заражается в детстве, и это предохраняет его против более сильных бацилл. Этим объяснялось, по мнению Мечникова, то, что жители степей, где нет туберкулезных бацилл, не подвергаются естественной вакцинации, а потому скорее заболевают, попав в зараженную среду.

Помимо проверки этого предположения, экспедиции предстояло изучение чумы на месте постоянных ее вспышек. Чумной очаг находился в степи. Нужно было решить вопрос, сохраняются ли микробы чумы в трупах погибших людей. Чтобы это проверить, были разрыто несколько могил, полуразложившиеся трупы подвергались лабораторному исследованию. Было установлено, что трупы, насекомые, земляные черви, окрестная почва спустя некоторое время после эпидемии микробов не содержат.

Илья Ильич с частью экспедиции углубился в степь. Необходимо было выяснить степень восприимчивости кочевников к туберкулезу. С помощью специальной диагностической реакции, дающей возможность распознать туберкулез, удалось найти подтверждение гипотезы Мечникова.

Тяжелые переживания, перенесенные во время путешествия, трудности и лишения плохо отразились на здоровье Ильи Ильича. Все время он старался быть бодрым и даже заражал своей жизнерадостностью других, но когда члены экспедиции собрались в Сарепте, Мечников почувствовал упадок сил. Угнетающе действовала жара. У Ильи Ильича усилились перебои сердца, он испытывал боль вдоль грудной клетки.

Работа экспедиции была закончена. В Астрахани представители земства проводили Илью Ильича. Мечников тепло прощался с местными врачами-бактериологами, незаметными героями, ведущими борьбу с грозными болезнями.

* * *

По возвращении в Париж Илья Ильич решил выяснить, какую рабочую нагрузку может выдержать его больное сердце. Он обратился к доктору Манухину, и тот тщательно определил границы сердца и отметил его расширение. Затем врач приступил к выслушиванию сердечных тонов. Он услышал шум у верхушки сердца и на аорте.

Мечников поблагодарил: «Спасибо вам! Мне мои друзья говорили, что у меня очень хорошее сердце. Даже настолько хорошее, что шутя называли «детским сердцем». «Детское сердце» в мои-то годы?! А я, старый дурак, верил! Представьте себе, верил и думал, что сохраняю себя от склероза благодаря своему режиму… Как же они не понимают, в какое глупое положение поставят меня, когда на вскрытии найдут такой сильный склероз!.. Обидно! Не поверите: ужасно обидно, что я стариком стал применять режим, который продлил бы мою жизнь, если бы я начал применять его до развития склероза… Обещайте мне, что после моей смерти вы опубликуете все, что сегодня нашли у меня».

Обещание было дано, ведь Манухин не знал, что друзья скрывали от Ильи Ильича истинное состояние его здоровья. Но он исправил свой промах. Улучив момент, доктор подошел к Мечникову и попытался уверить его в происшедшей ошибке: «Во всем виновата трубка, которая была засорена, когда я выслушивал вас, Илья Ильич».

Был назначен консилиум, и общими усилиями врачей Мечникова успокоили. Прошло несколько месяцев. Манухин покидал институт Пастера и возвращался в Россию. Перед отъездом Илья Ильич подошел к нему и напомнил о первом осмотре: «А вы помните, что обещали мне весной? Так не забудьте же!»

Осенью 1913 года у Мечникова произошел сильнейший сердечный припадок. Как только наступило некоторое улучшение, Мечников попросил журнал и записал в нем: «Во все время припадка сознание не обнаруживало ни малейшего ущерба, и, что меня особенно радует, я не испытывал страха смерти, хотя ждал ее с минуты на минуту. Я не только рассудком понимал, что лучше умереть теперь, когда еще умственные силы меня не покинули и когда я уже, очевидно, сделал все, на что был способен, но и чувства мои спокойно мирились с предстоящей катастрофой…

Если может казаться, что смерть в 68 лет и 5 месяцев преждевременна, то нельзя забывать того, что я начал жить очень рано (уже в 18 лет я напечатал первую научную работу), что всю жизнь очень волновался, прямо кипел. Полемика по поводу фагоцитов могла убить или совершенно ослабить меня еще гораздо раньше. Бывали минуты (помню, например, нападки Любарша в 1889 году и Пфейфера в 1894 году), когда я готов был расстаться с жизнью. К тому же рациональной (с моей точки зрения) гигиене я стал следовать только после 53 лет, когда у меня были уже признаки артериосклероза…

В общем меня радует сознание, что я прожил не бессмысленно, и меня утешает мысль, что я считаю все свое мировоззрение правильным. Собираясь умереть, я не имею и тени надежды на будущую жизнь, на «потусторонний мир», и я спокойно предвижу полное «небытие»… Пусть же те, которые воображают, что, по моим правилам, я должен был бы прожить 100 лет и более, «простят» мне преждевременную смерть ввиду указанных выше обстоятельств (раннее начало очень кипучей деятельности, очень беспокойный, нервный темперамент и то, что я начал вести правильную жизнь лишь очень поздно). И. М.».

Чувствуя, что смерть может нагрянуть неожиданно, Илья Ильич решил написать также свое последнее слово самому любимому человеку – Ольге Николаевне: Я пишу эти строки, моя дорогая, тебе одной… Мое первое и самое сильное желание… чтобы ты не приходила в отчаяние после моей смерти и не делала бы решительно ничего, что могло бы подвергнуть твою жизнь и здоровье опасности… То обстоятельство, что я всю жизнь мог много работать, в сильной степени зависело от тебя. Это содействовало тому, что я 33 года, проведенные с тобой, был очень счастлив. Говорю это, разумеется, от самого чистого сердца и глубоко благодарю тебя… Я, разумеется, не считаю себя свободным от больших недостатков. Но в общем у меня все же остается сознание, что я не недобросовестно провел свою уже длинную и нередко сложную жизненную колею. Поэтому состояние души моей вообще спокойное, и я сознаю, что сколь возможно провел счастливо свою жизнь».

До поры это письмо в запечатанном конверте лежало, оставаясь непрочитанным адресатом в личных бумагах Мечникова. Оно лежало, потому что жизнь продолжалось.

В 1913 году Мечникова просили возглавить в России Институт экспериментальной медицины. Он ответил: «Прочитав ваше дружелюбное письмо, я расчувствовался, и у меня зашевелилось в душе чуть не желание вернуться в Россию. Но после зрелого размышления я решил, что это было бы невозможно. Посудите сами: мне скоро минет 68 лет. Это такой возраст, когда стариков нужно гнать в шею. Где же мне переселяться на новое место и взяться за управление институтом, которое и ранее мне было не по силам».

Весть о начале Первой мировой войны стала для Ильи Ильича настоящим ударом. «Как можно, чтобы в Европе, в стране цивилизованной, не пришли к соглашению без войны! – говорил он. – Война была бы безумием… Нет, война невозможна!» Но она уже шла…

В предисловии к работе, написанной в этот период, Илья Ильич в таких выражениях характеризовал положение, в котором оказался Пастеровский институт после объявления войны: «Эти страницы были написаны при особых условиях. Если не под звуки пушечных выстрелов, то в ожидании таковых мне пришлось провести несколько недель в моей парижской лаборатории, поставленной на военное положение. Последнее сказалось в том, что деятельность Пастеровского института почти совершенно прекратилась. Из боязни оставить лабораторных животных без корма их убили, лишив работающих возможности продолжать исследования. Сараи института наполнились дойными коровами, молоко доставлялось в больницы и детские приюты. Большинство молодых сотрудников, ассистентов и служителей ушли на войну, и на месте остались лишь женская прислуга и старики. В качестве такового я очутился в невозможности вести далее мои опыты и в обладании продолжительного досужего времени».

В это время Мечников начал работать над книгой об основателях современной медицины. Он писал ее не для врачей, а «для тех молодых людей, которые зададут себе вопрос о том, куда направить свою деятельность». Илья Ильич был уверен, что «эта беспримерная бойня надолго отобьет охоту воевать и драться и вызовет в непродолжительном времени потребность более разумной работы». Он писал: «Пусть те, у кого воинственный пыл еще не остынет, лучше направят его на войну не против людей, а против врагов в виде большого количества видимых и невидимых микробов, которые отовсюду стремятся завладеть нашим телом, и помешать нам провести наш нормальный, полный цикл жизни. Достигнутые до сих пор большие успехи новой медицины дают право надеяться, что более или менее в отдаленном будущем человечество избавится от главнейших постигающих его болезней».

Несмотря на тяжелые условия военного времени, книга Мечникова «Основатели современной медицины» разошлась в нескольких изданиях. Жизнь замечательных ученых и история борьбы с микробами были изложены в ней так мастерски, что читатель вместе с автором переживал историю великих открытий, которые легли в основу современной медицины.

Илья Ильич страстно любил жизнь. После удачной работы в лаборатории он иногда раньше времени уходил из института, объясняя своим друзьям: «Сегодня я усиленно поработал и за это заслужил удовольствие. Пойду посижу у колыбели новорожденного ребенка… Люблю я глядеть на зарождающуюся жизнь!»

16 мая 1915 года Илье Ильичу Мечникову исполнилось семьдесят лет. Он написал о себе: «Я дошел до предела нормальной жизни, определенного еще царем Давидом и подтвержденного систематическими исследованиями Лексиса и Бодио [3] . Я еще способен работать и мыслить… Я никогда не знал моих дедов. То, что я дожил до семидесяти лет в сравнительно удовлетворительном состоянии, я приписываю своей гигиене: более восемнадцати лет я не ем ничего сырого, по возможности засеваю кишки молочнокислыми бактериями. Но это лишь первый шаг».

С фронта приходили письма от учеников. Один из них писал: «Работы здесь масса. Теперь уходят подкрепления, и приходится осматривать каждого солдата на дифтерию… Лаборатория моя – конура без света и без воздуха… Когда хлопочу о другом помещении, привожу как главный аргумент, что садовнику некуда класть свой инструмент, так как моя лаборатория раньше служила для этого… Среда здесь тоже своеобразная. За столом от одного врача, например, пришлось услышать такую теорию: теплокровные животные появились раньше холоднокровных, так как температура Земли раньше была выше. Это не мешает такому врачу иметь три галуна и заведовать больницей… Еще раз, Илья Ильич, не поминайте меня слишком плохо. Искренне и глубоко люблю Вас. Ваш Е. Вольман».

Когда наступили жаркие дни, Ру предложил Илье Ильичу перебраться в бывшую квартиру Пастера. Этот переезд приобретал символическое значение, и Илья Ильич с волнением говорил: «Смотрите, как жизнь моя связана с Пастеровским институтом! Долгие годы работал я в нем, провел в нем свою болезнь. Чтобы окончательно закрепить связь, надо бы сжечь мое тело в печи, где сжигают опытных животных, и сохранить мой пепел в каком-нибудь сосуде на одном из шкафов библиотеки».

Мечникова перенесли в бывшую квартиру Пастера. Это доставило ему большое удовольствие – так он был ближе к своей лаборатории.

15 июля 1916-го, после приступа сердечной астмы, Илья Ильич скончался. Урна с его прахом, согласно воле Мечникова, была установлена в библиотеке Пастеровского института.

В последние два года жизни Мечников почти не занимался наукой. Начавшаяся Первая мировая война не способствовала экспериментам. Он задумал книгу об основателях современной медицины – Пастере, Листере, Кохе.

В майском номере журнала «Природа» за 1915 году в статье к юбилею Ильи Ильича было отмечено: «Все научные награды и отличия до Нобелевской премии включительно, еще полученные в полном расцвете сил и работоспособности, указывают на всеобщее признание его работы и заслуг. В настоящее время Мечников не прекращает научной работы, если не считать короткого начального периода войны, когда работа в Институте была невозможна. В течение этого вынужденного досуга он написал книгу о Пастере, Листере и Кохе, чтобы и в это время указать на важность и значение науки».

Максим Горький в письме от 2 августа 1916 года обращался к Тимирязеву с просьбой написать в журнал «Летопись» о Мечникове: «Убедительно прошу Вас написать о Мечникове! Очень прошу! Именно Вы можете с долженствующей простотою и силой рассказать русской публике о том, как много потеряла она в лице этого человека, о ценности его оптимизма, о глубоком понимании им ценности жизни и борьбе его за жизнь».

Сегодня о творчестве Ильи Мечникова говорят и многотомные собрания его сочинений, и широкое использование его идей в медицине, и институты его имени. Но чем больше изучаешь наследие великого ученого, тем значительней интерес к облику этого гениального ученого и замечательного человека.

Его блестящая и многосторонняя научная деятельность оставила яркий след в многочисленных областях биологии и медицины. В огромном литературном наследии Мечникова отражены проблемы зоологии, эмбриологии, дарвинизма, сравнительной патологии, иммунологии, бактериологии и эпидемиологии инфекционных болезней. Кроме того, И. И. Мечников, блестящий писатель, полемист и глубокий мыслитель, оставил много ярких и интересных статей и книг по истории биологии, воспоминания о ближайших друзьях и соратниках, ряд обзоров, публицистических памфлетов.

Когда в 1914 году мир захлестнула Первая мировая война с ее страданиями, кровью, гибелью ценностей, остановить ее были беспомощны даже самые гениальные ученые. Мечников писал: «Когда будет окончена эта столь продолжительная война, которую ответственные лица не сумели или не хотели устранять, наступит длительный период мира. И когда нынешняя злоба дня будет сдана в архив, задачи, рассматриваемые нами в этом труде, сохранят весь свой интерес.

Надо надеяться, что работы, которые будут сделаны тогда во всех научных областях и в которых мы не сможем более принимать участия, будут широко содействовать тому, чтобы люди будущего могли проводить жизнь согласно идеалу ортобиоза и могли бы достигать нормального предела жизни, значительно более продолжительной, чем теперь».

Эти слова звучат как завещание человечеству будущего. В этом завещании не только грусть уходящего, но и неумирающая, неизбежная вера в человечество, горячее желание, чтобы наука сделала самое прекрасное на земле – человеческую жизнь предельно длительной и счастливой.

Список литературы

Мечников И. И. Академическое собрание сочинений. М.: Изд-во Академии мед. наук СССР, 1950.

Мечников И. И. Страницы воспоминаний: Сборник автобиогр. статей. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1946.

Мечникова О. Н. Жизнь Ильи Ильича Мечникова. М.: Госиздат, 1926.

Примечания

1

Ремонтер – должностное лицо в подразделении, которому поручалась закупка лошадей, замена старых лошадей на молодых.

2

Пьер Поль Эмиль Ру (1853–1933) – выдающийся французский бактериолог, с 1895 года – вице-директор Пастеровского института, с 1904-го – директор.

3

В. Лексис (1837–1914), Л. Бодио (1840–1920) – немецкий и итальянский экономисты и статистики, известны работами по демографической статистике. Считали, что нормальная жизнь человека не должна превышать 75 лет.

Content

Ольга Таглина
Илья Мечников

Список литературы