Наталья Никишина

Женское счастье

Сборник

О Наташе — с улыбкой и без…

…Признаюсь: мы много раз писали друг о друге — в тех изданиях, в которые нас заносила судьба. Скептики сказали бы — «пиарили» и с усмешкой добавили бы цитату из Крылова: «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Но, ничуть не смутившись, я бы ответила: да, господа, именно так! С одним отличием: в этой похвале нет ни лести, ни лжи. Зато много-много лет совместной работы, по большому счету — кусок жизни. И он мне дорог. Как дорого все то, что пишет Наташа Никишина — на острие нерва, на границе смеха и печали, с неповторимой интонацией и неподдельной искренностью. В общем-то, так, как живет…

А все началось с известного и любимого многими журнала «Натали». В нем я прочитала рассказы, подписанные «Наталья Никишина». Первое впечатление: этот автор — украшение журнала. На ней держится его душевность, искренность и… разумность. Когда же коллеги сообщили, что «завтра ОНА придет в редакцию!» (надо сказать, что в то время я была в журнале новичком), мне стало слегка не по себе. Придет САМА Никишина! Ох и штучка, наверное, — подумалось тогда…

Оказалось все просто: мы проговорили несколько часов, а вечером продолжили — в телефонном режиме, будто знали друг друга много лет.

О литературе, о поэзии, о жизни…

В редакции мы проглатывали ее рассказы, как вкусные пирожки, и требовали: еще! Вскоре вышел ее первый сборник рассказов — его давно уже нет на полках книжных магазинов. Расхватали в первые же месяцы.

А потом последовали годы молчания. Точнее — работы, работы, работы. Такой же повседневной, как и у всех ее героинь — женщин с непростой судьбой. Когда некогда поднять головы, осмотреться, бросить все и… наконец-то заняться любимым делом. А именно — писать стихи и рассказы!

Я давно хотела, чтобы у Наташи вышла книжка. Наверное, этим «давила ей на нервы», мол, есть издательства, нужно только подсуетиться, навести контакты, сходить, позвонить, собрать рукопись и т. д. И она честно обещала, что подсуетится, сходит, соберет…

Но я-то знала: не любит Никишина суетиться. А рукопись из нее можно вытащить разве что клещами.

Поэтому теперь я искренне радуюсь — наконец-то! И благодарю тех, кто «подсуетился» вместо нее. Для всех нас. Ее давних поклонниц, ждущих нового появления Наташи Никишиной на литературном небосклоне, и будущих читательниц.

Им (уж поверьте!) от 13 до 90 лет. Потому что Наталья Никишина умеет проживать их жизни, как свою. И для каждой героини найти свою неповторимую интонацию. А читателям подарить свою мудрость. Мудрость женщины, которая умеет любить, жить «на полную катушку», дружить, помогать и мужественно преодолевать невзгоды…

И напоследок — история, без комментариев. Да простит меня Никишина, ибо не любит она подобной сентиментальности…

…Однажды в редакцию пришло письмо, адресованное Наташе. Из него выпала… золотая цепочка. Почерк — мужской. Мы даже начали подсмеиваться: мол, объявился у нашей Никишиной поклонник! Начали читать. И смех прекратился. Мужчина писал, что это подарок любимой писательнице от его мамы. Мама купила его для Наташи, потому что много лет именно ее рассказы давали ей силы жить. Теперь мамы не стало. Она не успела подарить цепочку. Сын это выполнил сам, как завет — от ее имени…

А теперь — читайте…

С уважением — Ирэн Роздобудько

Часть 1

Дела сердечные

Виноград в снегу

29 декабря

Сон ускользнул мгновенно, как только полоумным голосом заорал телефон. И мне пришлось прервать сладкое барахтанье в утренней дремоте. Раз в кои-то веки никуда не нужно нестись с утра пораньше, и тут обязательно какие-то садисты начинают названивать. Отключить бы его, да я панически боюсь потерять связь с дочерью: вдруг что-то срочное, а я не знаю… В трубке зарокотал знакомый низкий голос:

— Еще ты дремлешь, друг прелестный, пора, красавица, проснись! У нас тут мороз и солнце!

Врет Юрка насчет мороза и солнца. Может, мороз небольшой и есть, а солнца никакого не наблюдается. Хорошо, хоть снежок выпал. Прикрыл серость и грязь. Я вздохнула и проснулась окончательно.

— Юрочка, ты чего хочешь-то?

— Тебя, мой свет, хочу… Тебя, ласковая моя.

Ну-ну. Меня он хочет. В такую рань? Я, честно говоря, сейчас хочу только одного — чаю, бутерброд и свежую газету. Но Юрка продолжает убеждать меня, что увидеться крайне необходимо.

— Ну, приезжай сюда… — нехотя предлагаю я.

— Котик, ты же знаешь…

Знаю я, разумеется, знаю. Юрка панически боится, что некий тайный агент застукает его возле моего дома или увидит его джип. И, конечно, перепишет номера и потом сообщит его супруге. Вообще-то, я тоже не хочу ничего такого. Вдруг Мыша придет домой раньше времени… Гостиницы тоже отпадают: Юрка считает, что его в лицо знают все администраторы города. Поэтому для наших встреч остается только квартира моей подружки Мили. Миля по паспорту Милисента. Так обозвала ее мамочка. Поскольку отцом являлся некий уроженец

Мозамбика, мама решила, что для темнокожей дочурки что-нибудь почуднее будет в самый раз. Как будто ей с цветом кожи проблем не хватало. Хвала небесам, теперь ее проблемы в прошлом. У Мили с ее голосом и внешностью вечные гастроли в джазах Европы… А ключи она оставляет мне. С тех пор как Юрка три года тому назад стал моим любовником, мы и встречаемся в Милиной квартирке, точно по графику ее гастролей… Юрочка со своими доходами мог бы снять квартиру, а то и целый дом, но уж я-то знаю, какой он жмот… Да и вообще, мне на него сетовать грешно: держать в любовницах сорокалетнюю тетку, когда вокруг молодых и красивых хоть отбавляй. Я ведь с самого начала ни на что не претендовала. Просто заело одиночество. А Юрку я знала по своей прежней работе, и как-то все получилось само собой. Правда, после каждой нашей встречи я вляпываюсь в депрессняк и решаю, что уж это-то было в последний раз. А после он снова звонит, и я бегу на свидание, как собачонка. Вот и на сей раз сладкое лежание и поедание бутерброда прямо в постели отпадают. Вместо утренней неги — резкий душ, молниеносный макияж и одевание в темпе учений спецназа…

Миля живет недалеко от меня, и можно не терять времени на отлов тачки, а дойти пешком. Краем глаза успеваю заметить, что мое любимое дерево, огромный ясень, покрылось инеем и его белые ветви закрывают полнеба. И смутное воспоминание о том, что я видела сегодня удивительно красивый сон, настигает меня. Вроде бы было в нем что-то, связанное с зимой и снегом, и кто-то рядом со мной был в этом сне. Был мужчина, родной, самый близкий… А кто? Не вспоминается. Наверное, так… собирательный образ. Юрочка выскакивает из машины и пробегает мимо меня в подъезд как незнакомый: конспирация. В квартире он так же быстро раздевается, как я давеча одевалась. Все прочее обычно занимает час. И час на разговоры. Разговоры посвящаются Юрочкиным семейным делам. А я выслушиваю его, глядя в глаза с преданностью домашнего животного. Но сегодня что-то меня сковывает. Я стою посреди комнаты, наблюдая за своим любовником, бегающим по комнате в беленьких трусах, и на меня накатывает волна злобы. Все выглядит, словно в фильмах моей молодости. То ли в «Москва слезам не верит», то ли в «Вокзале на двоих»…

— Что ты стоишь? — удивляется Юрка. — Раздевайся, я же опоздаю!

Я молча подхожу к окну. Пытаюсь настроить себя на любовную близость. Произношу внутренний монолог, который мне обычно помогает: «Юлия, ты взрослая женщина. Тебе уже не двадцать, и даже не тридцать. Тебе тридцать девять. Пора выбросить из головы все эти романтические враки, не нужно усложнять то, что просто жизнь. Да, он женат. У него семья. А ты ничего плохого не делаешь. Всего лишь занимаешься сексом». Но на сей раз монолог не помог: я не хотела ложиться в эту постель. Не хотела слушать его рассказы про жену и сына. Я хотела прижаться к кому-то родному и поплакать. Юрочка начал злиться.

— Юля, прекрати. Ты же понимаешь, начинаются праздники. И мы сможем увидеться не скоро. Давай в этом году не ссориться. Ты же у меня хорошая девочка.

Слова о «хорошей девочке» срабатывают, и я начинаю раздеваться. Юра закрепляет успех, притиснув меня к себе. От него пахнет хорошей туалетной водой и немного холодом… Он вообще хорош: слегка отяжелевший сорокапятилетний красавец со значительным лицом начальника. Похоже, я сдаюсь. Но тут Юрочка торопливо подталкивает меня к постели, и я снова впадаю в ступор. Руки повисают вдоль тела. Ноги заплетаются.

— Да не хочу я, черт возьми! Ничего не хочу! — шепчу я.

Юрка садится на край кровати, и я вижу, что его лицо становится решительным и собранным: он обнаружил препятствие и сейчас будет его устранять.

— Юльчик, какая муха тебя укусила? Давай разберемся! Я что-то не то сказал? Или сделал? Мне так хотелось увидеться с тобой перед Новым годом… Подарок тебе принес.

Он рысит в прихожую и достает из кармана пальто пакетик. В нем маленький флакон «Кензо». Я невольно улыбаюсь. Все-таки еще не родилась женщина, способная не оттаять при виде духов в красивой упаковке. Юрочка удовлетворенно кивает, видя мою реакцию, и говорит:

— Еще часик есть. Иди сюда.

Он привык добиваться своего. Но не на этот раз. Потому что я ставлю флакончик на стол. Надеваю куртку и выхожу.

— Дверь захлопнешь, — говорю я.

Проходя мимо ясеня, я опять вспоминаю сон. Кто бы мне ни снился, это был явно не Юрочка.

Дома я принимаюсь за уборку. Самое плохое теперь — это сидеть и терзаться сожалением. В Мышиной комнате дикий бардак. Свалены в кучу юбки, платья, кассеты и дискеты. Чтобы было повеселее, включаю музыкальный центр. Купила вместо зимних сапог: Мыша ужасно хотела нормальный звук. Звук нормальный. Земфира поет. Моя дочь Маша, по-домашнему Мыша, слушает Земфиру, «Раммштайн» и какой-то рэп… А я — Веронику Долину, «Наутилус» и всякое старье из итальянской эстрады времен моей учебы в школе. Мыша — кошмарная эгоистка. Она врубает свой «Раммштайн» на полную громкость, утверждая, что, если этих уродов включать тише, пропадает смысл слушания. Поставить сейчас любимую Веронику я не рискую: раскисну совсем. А до Нового года всего ничего. Надо убрать это Мамаево побоище. «О поле, кто тебя усеял…» пою я в унисон Земфире и понимаю, что испытываю облегчение, оттого что не стала предаваться любовным утехам с Юрочкой. Конечно, мои подруженции — и Миля, и Люська, и Танька — сочтут меня полной идиоткой, но мне осточертел этот секондхэндовский секс, «из вторых рук, по сходной цене». Что скажет Люська, я знаю заранее. «Ты сколько лет одна просидела? Десять? И остаток жизни просидишь так же. Машку все жалела! Ах, чужой мужчина в доме! Ее хрупкая психика не перенесет. А теперь она носится где-то целыми днями и вечерами, а ты сидишь одна. Юрочка, по крайней мере, — надежный вариант». Миля, красавица наша, вздохнет и молвит совершенно простонародным тоном, что при ее экзотической внешности выглядит дико: «Мужики, Юлька, все одинаковые… Козла на козла менять — только время терять». Танька грустно поглядит в сторону и пропищит: «Ты счастливая, Юлька: у тебя и ребенок есть, и любовник постоянный…» Правду скажут мои подруги. Потому что все так и есть. Я сама отказывала всем поклонникам. Мне казалось, что для Мыши чужой мужчина в доме будет страшной травмой, ведь она ужасно нервная. А она ревновала меня ко всем, я даже в сторону чужого ребенка смотреть боялась: Машка начинала реветь, если я гладила какого-то малыша по головке… А уж мужчину в дом я привести не смела… Сначала не смела, а теперь уже поздно. Впрочем, я действительно счастливая. У меня есть Мыша, дом, любимая работа…

Нахожу посреди учебников и вороха колгот альбом с фотографиями. Зачем он понадобился Мыше? В альбом заложена пачечка писем. Из дома, от моих родителей. Старые, еще до того, как они переехали на Урал, к брату. Ах да, вспомнила… Я купила альбомчик и перекладывала в него старые фотографии. Годами они валялись просто так. А Машка взялась их разглядывать. Дулась, увидев себя крохотную в неподобающем, по ее мнению, виде. Например, на горшке. А мы с ее отцом тогда восхищались каждым ее действием и щелкали все подряд. Может, это он, Машин отец, мне сегодня снился? Ведь когда-то было оно, это счастье. И свет в родном окне, и слова слаще меда. Но как давно это было… И как недолго. Начинаю машинально рассматривать снимки. Ага, вот этот, где я в нелепом зимнем пальто на фоне деревянного дома. За пять лет до рождения Маши. Еще там, в далеком родном городе, за тридевять земель отсюда. Именно эта фотография вызвала интерес у Машки. Наверное, потому, что я на ней такая счастливая, что больно смотреть… Пришлось рассказать немного про ту жизнь. Миллион лет назад. В эпоху Павла. Собственно, по-настоящему правдиво рассказывать нельзя. Я же мама — существо если не бесполое, то, безусловно, целомудренное. Мое прошлое должно быть белоснежным и чистым, как снег.

Ах, какой снег выпал в тот год в нашем захолустье! Какой дивный, нежный, утешительный снег! Именно в этом доме мы встречали тогда Новый год. Дом принадлежал Пашиной семье. Внутри была старинная мебель. Старые книги. Печь с изразцами. Обычный дом неродовитых дворян или зажиточных мещан девятнадцатого века. Только в средней полосе России, где не было войн, и можно встретить такие дома… Словно великие воды всемирного потопа пронеслись над ним, не тронув ни единой вещи, не потревожив даже воздух внутри, и сомкнулись, и оставили этот дом в своей глубине, и давнее время тоже сохранилось в нем нетленно… Войдя в комнаты, я почти тронулась умом от желания там жить. С ним жить. Потому что любила его уже два месяца. С тех пор, как нас познакомили. И по сию пору, когда я произношу слово «счастье», перед глазами встает этот дом с маленькими окошками в частом переплете, застекленная веранда, увитая виноградной лозой, и особый, мягкий свет в комнатах с низкими потолками… А в тот предновогодний день счастье стояло так близко от меня, что я чуяла его дыхание. Да что там! Оно, это счастье, держало меня за руку, и, ведомая им, я двигалась и говорила так свободно и красиво, как никогда в жизни. Любовь моя, снег мой чистый, родные серые глаза… Вспоминая их, я плачу и теперь, как много лет назад…

Машка приходит, как приходит ураган. Сапоги летят в один угол, дубленка — в другой. Музыка врубается на всю громкость. Холодная котлета съедается на ходу, а затем жирными пальцами она хватает новый журнал. Я стоически терплю все это в течение получаса. Но когда Мыша, не сняв дорогой джемпер, заваливается на диван с очередной котлетой, я не выдерживаю.

— Сними джемпер! Опять будет жирное пятно!

— Мне некогда. Поем и побегу.

— Куда это ты побежишь? Мы же договорились: сегодня уборка.

— Я занята. Что за идиотизм — обязательно затевать генеральную уборку перед праздником? Праздник — это отдых.

— Это у тебя отдых. А у меня в будни нет времени, значит, надо убирать в выходные… И не ешь на диване. Можно же сесть за стол. Его для этого придумали.

— А ты сама? Ты сама ешь лежа. Я видела.

Звонит телефон. Мыша кидается к нему, словно год просидела на необитаемом острове.

— Нет, это не она. Это я.

Протягивает мне трубку:

— Видишь, у нас даже голоса одинаковые. Так что не ори на меня.

Интересный аргумент в пользу своего свинства. Звонит Танька. Зовет завтра к себе. Нет уж. Терпеть не могу эти стародевичьи посиделки с тоской во взоре и с натужным весельем. Мне сразу вспоминается какой-то спектакль о послевоенных годах в селе. Бабы сначала пьют, потом поют и, наконец, рыдают. Увольте. Лучше я тихо-мирно посмотрю телевизор и выпью ликерчика в гордом одиночестве. Между тем мы продолжаем выяснение отношений с Мышей. Заходим в этом весьма далеко. Вот уже кульминационный момент.

— Ты неблагодарная эгоистка! Я всю жизнь стараюсь для тебя как проклятая! — это, естественно, говорю я.

— А я не просила… — это уже Машка.

— Вся ваша порода такая! Безответственная, бесчувственная порода!

— Ты сама мне отца выбирала. У меня, между прочим, не спрашивала…

Я вовремя вспоминаю, что отец — это святое. Его же теперь не поменяешь. И если продолжить тему, то я начну орать про то, что он — скотина, скотина, скотина… А это совсем не поднимает настроение перед Новым годом. Как хорошо, что опять звонит телефон! И Мыша с разочарованным видом снова протягивает мне трубку.

— Твоя Люся припадочная. Не занимай линию. Я звонка жду.

Люся тоже зовет к себе. И меня, и Таньку. Люся — последняя из могикан. Я называю ее образ жизни «открытый дом со столом для господ офицеров». Они с мужем живут, словно никаких лет победившего капитализма не было и нет. Варят картошку, солят грибы. Кормят всех, кто припрется. К ним по-прежнему можно приходить без звонка. В квартире толкутся их друзья и друзья их сыновей. Бывшие невесты, будущие жены, новые женихи бывших невест. Разведенные жены старых друзей и старые друзья разведенных жен. Сумасшедший дом. Но очень веселый. Раньше мы каждый Новый год с подросшей Машкой отправлялись к ним, буянили до утра. Теперь Машка празднует в своей компании. Нет, раз уж решила сидеть одна, значит, буду сидеть одна.

— Ладно. Надумаешь, приезжай ночью, — говорит Люська.

Раньше я непременно бы так и сделала. А теперь — не хочу. Надоело. Надоели комплименты от женатых друзей. Надоели их жены, ревниво оттирающие от меня своих ненаглядных. Надоело уходить оттуда одной…

Надоело… И убирать совсем не хочется. Поваляюсь с книжкой. Хотя еще только пять вечера и можно пробежаться по окрестным магазинам. В холодильнике слишком много свободного пространства. А вдруг Машкины друзья зайдут, а у нас и угостить нечем. Решаю забег по магазинам устроить завтра… А сегодня лягу пораньше. Но выспаться не удается. Машка возвращается после двенадцати. Конечно, пока она не пришла, уснуть я не смогла. А потом следует долгий скандал на тему ее бессердечности.

Ночью я долго гляжу на отсветы уличного фонаря на знакомой стене. Одиночество… Когда-то я думала, что человек не бывает одинок. Человек не бывает, а женщина бывает…

30 декабря

Утро начинается с явления народу моего бывшего мужа и Машкиного отца. Он долго топчется в прихожей и, кряхтя, надевает тапочки. Костя растолстел. А когда-то вычитывал мне за лишние килограммы. Он сообщает мне и невыспавшейся Машке, которая выползла на звонок, что принес нам подарок. У меня все холодеет внутри. Такая щедрость явно не к добру: не иначе как благодетель наш не даст денег. Костя достает из кармана конверт. В нем путевка на двоих на карпатский курорт. Да, удружил. С учетом того, что у меня работы немеряно. Но Машка радуется и победоносно смотрит на меня, мол, видела, какой папа добрый. Видела.

И догадываюсь, что путевка выдана ему на работе бесплатно. А его мегера отказывается в такую дыру ехать. Но тут Константин достает деньги. И я сразу добрею.

— Выпьешь чаю? — спрашиваю ангельским голосом.

— Выпью, — соглашается бывший. В кухне он оглядывает мой собственноручный ремонтик и недовольно хмыкает. По его мнению, все позднейшие переделки в его бывшей квартире только во вред. Он хорошо помнит, что квартира эта принадлежала ему. И он добровольно (!) мне ее оставил. А я испортила эту однокомнатную квартиру тем, что сделала из нее двухкомнатную, выгородив себе крохотный закуток, чтобы работать по ночам. Оставил он мне ее, потому что разменять не удалось. Вот бедный Костик и попал в бессребреники. Зато теперь я от каждого знакомого слышу: «Твой бывший — настоящий мужик. Жилье тебе оставил». Такое исключительное благородство. Как будто нормой должна быть ситуация, когда свою жену и дочь выставляют на улицу. Еще он меня не бил, не запивал, не сидел на игле, не выгонял голой на мороз. Да ему просто памятник ставить можно! Пока я думаю свою вековечную думу, мы обмениваемся новостями про общих знакомых и наших родных. Машкино отвратительное поведение я с Костей не обсуждаю. Он же мне и поставит на вид, что я неправильно ее воспитала. Вроде бы кто-то мешал ему в этом процессе участвовать. И вдруг Костя спрашивает меня, причем без издевки:

— А замуж ты, мать, не собираешься?

— Нет, не собираюсь. Да и поздно уже собираться…

— Ну, это ты зря. Выглядишь отлично.

Как ни странно, комплимент меня греет. Я расслабляюсь и начинаю свои обычные рассуждения:

— Понимаешь, Зайцев, мне замуж не хочется. Ну подумай, лучшие годы я прожила одна. А теперь, когда мне это и не слишком нужно, кого-то обстирывать и обкармливать? Зачем?

— Ну, ты уж обкормишь…

Ага, помнит мое слабое место: не люблю готовить. А Зайцев, глядя в сторону, продолжает тему:

— И правда, Юль, сколько можно жить одной? Машка уже взрослая… почти…

Ишь как заговорил… Что ж он, когда бросал меня, не спрашивал, как я буду жить одна и сколько? Когда я ночами балансы для сомнительных фирм сводила… Когда Мыша болела и мне не с кем было ее оставить… Когда… Ой, сколько этих «когда»… И все они мешают мне поговорить с Костей по-человечески. Я быстро сворачиваю беседу:

— Да ладно тебе, все у меня нормально.

Прощаясь, Костя не удерживается, чтобы напоследок не напомнить:

— Там денег больше. На сто гривен.

Разочарованный тем, что я не падаю в обморок от счастья, он удаляется. Пока он обувается, я смотрю сверху на намечающуюся лысину, на красное от напряжения лицо и думаю: «Как странно: когда-то думала, что не смогу без него жить… Валялась в ногах… Самым натуральным образом. Рыдала… Хорошо, что никто этого не знает. Кроме самого Кости, разумеется… А он ведь и впрямь обычный хороший человек. Тогда, получается, я была плохая? Ведь кто-то из нас был плохим, если мы разошлись?»

Воодушевленная наличием лишней сотни, отправляюсь в путешествие по магазинам. Одновременно со мной туда же отправились и все остальные граждане нашего города. Ну, конечно, не такое столпотворение, как при совке, но людей много. Торгующих и покупающих. Все спешат. Выбирают. Подарок для Мыши у меня давно куплен. Кожаный пояс с клепками и узорами… Положу под елку. А елочку я покупаю только сейчас. Люблю живые елки. Говорят, что это варварство, но я все равно люблю, когда пахнет смолой.

Дома ставлю ель в ведро с водой… Завтра украшу. А сегодня надо что-то приготовить. Хоть салат какой-нибудь завалящий. Мыша снова где-то шляется. А я готовлю и тихонько напеваю. Увлекаюсь и обнаруживаю, что стою, опустив руки, и ору во все горло «Без меня тебе, любимый мой»… На потеху Машке, которая смотрит в дверь кухни. Боже, какое счастье, что она дома… Что пахнет елкой… И снова приходит ночь, и в запахе свежей хвои лезут в голову воспоминания. И снова я думаю про тот давний Новый год…

Мы встретились с Павлом у моей подруги. Бывают такие подруги в молодости, с которыми никак не можешь расстаться. И раздражают они, и мелкие гадости делают. Но ты как дура идешь у них на поводу: бегаешь с ними по их делам, решаешь их проблемы… Вот и моя тогдашняя подружка Наташа была из породы внешне экзальтированных и разболтанных девиц, которые в неожиданный момент являют вдруг изрядную хитрость и цепкость. Павла она заочно представила мне как своего жениха, а затем не могла удержаться, чтобы не предъявить ценный кадр. Мы с ним переглянулись с изумлением и тайной завистью, как, наверное, посмотрели бы друг на друга представители двух разных галактических цивилизаций. Я — в обалденной юбке с бахромой (бахрому, помнится, отрезала от старой скатерти), с ресницами в ленинградской туши до самых бровей, с холщовой сумкой через плечо и с повязкой («кто хиппует, тот поймет») на распущенных до колен волосах… И Павел — коротко стриженный, в аккуратном костюме, в начищенных до блеска ботинках… Я была девушка свободная, с некоторым любовным опытом, который всячески демонстрировала… Курила, лихо опрокидывала стаканчик водки, цитировала запрещенных авторов, якшалась с опальными, непризнанными художниками и режиссерами маленьких драматических студий. А Паша происходил из семьи, где было немало советских начальников городского масштаба. Он не пил, занимался спортом, домой приходил вовремя. И все ему во мне было в диковинку: и стихи Цветаевой, что я читала к месту и не к месту, и бравада, и острый язык. И мы начали видеться чаще. Еще в первые наши встречи я поняла, что с Наташкой их ничего не связывает. И обрадовалась. Но ни он, ни я не делали первого шага. Гуляли, разговаривали, смеялись… А когда наступил Новый год, Пашка выпросил у родителей ключи от загородного дома, чтобы отметить праздник. Собрались большой, шумной компанией.

Когда все сели за стол напротив елки, Павел оказался рядом со мной. И пока все пили, пели и танцевали, он смотрел на меня не отрываясь. А потом мы вышли покурить на веранду. В окно светила луна. В ее свете отчетливо виднелось его лицо. Только глаза казались почти черными… Мы даже не поцеловались. Просто соприкоснулись горячими лбами и замерли так на несколько минут. Когда вернулись в шум дома, я увидела яростный Наташкин взгляд. Потом она рвалась уйти домой одна, но ее не пустили, и часа два все крутились возле нее, уговаривая и успокаивая. Мы с Павликом ушли утром. Немного постояли в чистоте пустого, тихого утра в палисаднике возле веранды. Виноградная лоза была покрыта инеем, но на ней чернело несколько замороженных гроздьев, сохранившихся с лета… Павел сорвал для меня одну. И когда мы наконец поцеловались, во рту долго еще оставался вкус льда и терпкий сок винограда.

Боже мой, как мы сходили с ума… Сколько было светлых, охваченных нашей юной страстью дней, сколько слов, поцелуев, ссор и ревности… Год прошел. А потом мы расстались. Дико, нелепо. Поссорились из-за какой-то ерунды. Я уехала на сельхозработы. А когда вернулась домой, то не знала, как с ним увидеться. Дело в том, что мои родители Павла привечали, ценили его положительность. А вот со своими он меня так и не познакомил. И дома у него я никогда не была.

И я послала к нему Наташку. Я осталась внизу, а она поднялась в их квартиру. Вышла через полчаса, когда я совсем промерзла на ветру. «Ты только не падай в обморок. Он женится. А тебе просил передать, чтобы ты не переживала…» Конечно, я не упала в обморок. Просто в три дня уволилась с работы, собрала сумку и уехала в дальний город, на стройку. И началась другая жизнь. Кончилась юность. Потом я встретила Костю, вышла замуж, родила Мышу. И много лет подряд ночами снится мне родной человек с серыми глазами, и я прижимаюсь к нему, и прошу за что-то прощения, и прощаю его… И терпкая нежность этого сна похожа на виноград в снегу…

31 декабря

Утро праздничного дня омрачено. Мыша с друзьями будет, оказывается, встречать Новый год в каком-то загородном доме, где нет телефона. Ну почему я не купила ей мобильный?! Но в ее возрасте это уж слишком. Зато теперь мне предстоит всю ночь терзаться: где она и что она… Машка обещает, что у кого-нибудь мобильник обязательно будет. Но ведь я даже не знаю адреса этого дома! И туда позвонить, чтобы проконтролировать ситуацию, не смогу. Сердце начинает болеть, в боку какие-то колики. Из рук все валится. Разбиваю свой любимый темно-синий шар с луной и звездами. Потом собираю мелкие осколки и рыдаю… Разве это праздник? Это издевательство над матерью. Мыша отругивается, орет, что я диктатор и самодурка. В конце концов обнимает меня и тихо шепчет, что приготовила мне подарок. Господи, да какой может быть подарок?! При чем тут подарок? А Мыша уже вовсю собирается…

— Мама, где мои джинсы с вышивкой?

— Во-первых, это твои джинсы. Во-вторых, зачем тебе джинсы? Ведь платье есть… Ты его сама выбрала. Оно как раз для праздника…

— Платье не подходит… Там холодно… Все будут в джинсах, а я одна, что ли, как дура?

— Что это за дом такой? Шалаш, что ли? Ты же простудишься!

— Я не простужусь. Я буду в свитере.

— А зачем мы такие деньги на платье истратили? Ты ведь говорила, что тебе не в чем Новый год встречать!

Приходится вручить ей подарок сейчас. Машка цепляет пояс на джинсы и вертится перед зеркалом. Впрочем, ссора на этом не заканчивается. В разгар нашей перебранки за Мышей приходят мальчики. Ничего себе мальчики, лет по двадцать им. Переписываю их домашние адреса и телефоны. Мыша шипит мне в спину, что я совсем больная на голову. Пусть думают что хотят. А мне так спокойнее будет. Мальчики обещают доставить Мышу домой утром в целости и сохранности. Я пытливо вглядываюсь в их симпатичные лица: вдруг разгляжу тайную печать порока? Но ничего разглядеть не удается: лица обычные. И когда они с рюкзаками и сумками вываливаются из прихожей, в доме становится совсем тихо… Подходящий момент, чтобы поразмыслить о времени и о себе.

Время — странная материя. Невидимая, неслышимая, неосязаемая. Словно поток элементарных частиц, оно несется сквозь нас, и, хотя все вокруг почти не меняется, мы меняемся необратимо… И неощутимый этот поток уносит любимых, оттаскивает нас друг от друга… А кто-то исчезает совсем. Э, нет, дорогая, так не пойдет. Включаем телевизор, чтоб звучок живой шел по квартире, и переключаем мысли на что-нибудь веселенькое. Как раз и комментатор в телеке забубнил что-то про итоги года. Год прошел: тупой нос и платформа сменились острым носом и открытым задником, словечко «культовый» сменилось таким же идиотским эпитетом «гламурный», а я поменяла прическу и, кажется, рассталась с любовником. И в этом есть великий смысл. Ибо неизменно в этом мире одно: желание женщины быть самой собой… Браво! Вот так и будем жить. Будем краситься, одеваться и брызгаться духами… Что я и начинаю последовательно воплощать в жизнь. Когда я принимаю ванну, десять раз звонят Танька и Люська. Миля будет звонить ночью. «Хорошо бы отключить телефон», — в сотый раз думаю я. Но вдруг позвонит Мыша. И она действительно звонит с чужого мобильника с сообщением, что уже доехали, что дом чудесный и все замечательно. Слава Богу! Можно расслабиться часа на два, пока в голову не полезут всякие мысли про то, что в доме может случиться пожар или к нему выйдет из леса шайка бандитов. Кажется, что-то такое я видела в кино… И все же волосы уже уложены, а лицо подкрашено… Нет, все-таки я — красавица. Конечно, вот тут слегка… и тут несколько… Неважно. Решила, что красавица, значит, так и будет. А теперь — платье. Вечернее. Назло своему настроению, назло одинокому празднику. Платье очень похоже на модель от Пако Рабана. Как «незабываемый» похоже на «незабвенный»… Разница крохотная, но смысл меняется кардинально… А, ерунда, главное, что фигура у меня в порядке. Вон как Костя смотрел на меня вчера! И под музыку из телевизора я начинаю выламываться перед зеркалом, принимая самые изысканные и соблазнительные позы.

Звонок. На сей раз в дверь. Очень странно. Мои знакомые знают, что я не переношу спонтанных визитов.

В дверях стоит незнакомый мужчина. Одет слишком тепло для нашей зимы. Наверное, приезжий, ошибся адресом. И говорит он ужасно хриплым голосом.

— Юля?

— Да, я — Юля. А вы по какому вопросу? — спрашиваю я, решив, что его отправили ко мне с работы.

— Юлечка, ты не узнаешь?

— Нет, не узнаю…

Про себя я чертыхаюсь: точно кто-то из дальних родственничков. Он снимает запотевшие очки, и я вижу серые глаза. Которые не забывала никогда…

— Пашка! — кричу я, и мы обнимаемся. И целуемся. А потом начинается дикая суета с какими-то пакетами и накрыванием на стол. Потому что время бежит и пора поднимать бокалы за старый год. Потом мы торопливо, словно опаздываем, расспрашиваем друг друга о знакомых… Собственно, расспрашиваю в основном я. Почему-то мне важно знать, что там построили в нашем городе и что продают в магазинах. Я кормлю его и подливаю вино, а сама исподволь разглядываю. Почему я не узнала его сразу, ведь он почти не изменился… Строгий костюм… Короткая стрижка. Вот только очки и седина. Совсем немного седины, и она ему идет…

— А ты совсем не изменилась, — говорит он.

По телевизору вовсю идут праздничные программы. И под старенькую «АББА» он приглашает меня танцевать. И мы снова целуемся. Так, как я не целовалась тысячу лет, до головокружения, до потери пола под ногами. После этого говорить о всяких пустяках получается плохо. Но ведь что-то говорить надо.

— Как ты живешь? — спрашиваю я.

— Нормально. Сын поступил в институт. Дела на фабрике идут неплохо.

— А жена? — вежливо интересуюсь я.

— Жена? — почему-то удивляется Павел. — Наверное, нормально. Мы же в разводе…

Господи, как будто я в курсе его семейных дел. А по телевизору уже бьют куранты. Двенадцать. Звонит Мышка. Поздравляем друг друга.

— Ты одна? — спрашивает Машка.

— Нет. У меня гость.

— А… Ну, общайтесь, — разрешает она.

И мы общаемся.

— Юля, почему ты тогда уехала? Я все эти годы думаю об этом. Я был виноват, наверное, что тянул с предложением. Дурак был… Боялся тебя с родителями знакомить. Мама очень была против тебя настроена. Что-то ей там рассказали такое… Но ведь все утряслось бы. Почему ты тогда так? Сразу?

— Ты что, Паша? У тебя амнезия, что ли? Ты же меня бросил! На ком-то женился!

— Юля, что ты несешь! — кричит Павел, словно события, о которых мы говорим, происходили вчера. — Я ни на ком не собирался жениться. Вспомни. Ты уехала в колхоз. Я заболел воспалением легких. Позвонить тебе было некуда. А когда я пришел к тебе, родители сказали, что ты уехала в Сибирь, на стройку.

И я вспомнила честные Наташкины глаза, которые она вытаращила на меня тогда…

— Но ведь Наташка к тебе заходила… И ты ей сказал…

— Какая Наташка?

— Ну, она нас еще познакомила!

— А! Так это она… Но ты! Почему ты сразу поверила ей? Почему со мной не повидалась?… Я же искал тебя. У родителей твой адрес взял. А ты со стройки уже уехала. Потом они мне сказали, что ты замуж вышла…

И я плачу, а Павел гладит меня по голове. И мы сидим в обнимку. Он спрашивает, проводя тяжелой ладонью по моей стрижке:

— Где твоя коса?

Где моя коса? Там же, где моя юность… Там же, где наша любовь, бедный мой Павлик… Павел встает и ищет что-то в своей сумке. И достает оттуда веточку. Прихотливо изогнутую, с засохшим, свернувшимся в трубочку листом… На ней маленькая гроздь черных ягод…

— Вот. Наш виноград. Тебе привез…

А потом звонит Миля, мои родители, Таня и Люся, какие-то пьяные вусмерть друзья…

Ночь переходит к рассвету, когда я наконец догадываюсь спросить:

— Паша, а как ты здесь оказался? Ты в командировке?

— Слушай, это у тебя амнезия, что ли? Ты же сама меня позвала!

И я выслушиваю замечательную историю о том, как неделю тому назад я сама позвонила Павлу и, расспросив его о семейном положении, пригласила к себе на праздник.

— И что, ты поверил, что это я?

— Ну, голос-то был твой… Ты, правда, так хихикала загадочно… Но все выражения твои… Сразу так нараспев: «Па-а-ша!» Кто ж еще?

Понятно кто. Мыша, конечно. Вынимаю пачку старых писем, что нашла у нее в комнате. Вот, мамино письмо. В нем приписка: «Заходил Паша Акиншин, спрашивал про тебя. Живет он по-прежнему на Васильевской». Я помню это письмо. Машке тогда исполнился год. И я выбросила из головы эти строчки. Значит, Мышка нашла его просто по фамилии и адресу.

— Это моя дочь тебя сюда вызвала, — объясняю я Павлу.

— А я думал, это ты… Зачем она это сделала?

— Пашка, ты все такой же тугодум…

— То есть… Ты хочешь сказать… Ты ей про меня говорила? Да?

Ах, Пашенька, да ничего я толком ей про тебя не говорила… Так, в общих чертах. Но она как-то поняла, что ты мне нужен. Родным, добрым своим сердечком почуяла, что мне тебя не хватает… Именно тебя, медленно соображающий возлюбленный былых дней! И остаток ночи, и сумрак зимнего рассвета мы говорим, целуемся и опять говорим…

1 января

А утром, когда мы завтракаем в кухне и постель уже стыдливо застелена, прибегает Машка.

— Мамсик! Как тебе мой подарочек? Па-аша, вы на меня не сердитесь?

И последнее, что я слышу, перед тем как она врубает Земфиру на полную мощность:

— А это что за жалкая веточка? Это ваш легендарный виноград, что ли?

За окном падает снег. Настоящий светлый снег нового года. И он укрывает благословением огромный ясень, наш дом и нас. Мою дорогую дочь, строптивую и непослушную… Павла, с которым связывает меня общая надежда на будущее, неуверенная и робкая… И меня, с моими стирками, уборками, звонками, работой, руганью и любовью, любовью, любовью…

Холодно — горячо

Настя — девка горячая. Снег у нее за шиворотом и в сапогах моментально растаял. Из расстегнутого пальто валил лошадиный пар. Молодые люди сочли ее даже слишком горячей. Поэтому она бежала сейчас через темный пригородный лес, а до Нового года оставалось всего ничего. Сверху торжественно и неотвратимо начал падать снег. Серая пелена скрыла очертания деревьев, и Настя перестала различать близкие огни шоссе. Нехорошее предчувствие начало вытеснять бойцовскую злость.

Начиналось это идиотское приключение весьма лирично. Настя кружила по комнате среди разбросанных платьев и белья. Пахло елкой, горячим утюгом и рижским дезодорантом. Пирог с румяной решеткой вышел пышным, как у бабушки. Шаль, тоже бабушкина, золотого увядшего шелка, висела на спинке стула. К ней прилагалась черная косоворотка, расшитая яркой тесьмой. Косоворотку Настя конфисковала у своего баяниста из ансамбля. Собственно, эти два предмета и составляли Настин новогодний наряд. Да еще черные колготки, подаренные папой, и туфельки, которые одолжила очередная мачеха, не старая еще продавщица из овощного. Мачеха рассчитывала, что противная девка свалит встречать Новый год и вернется денька эдак через три.

Женщин папа менял, несомненно, чаще, чем перчатки. Перчатки у него были старые, купленные еще покойной мамой. А мачехи были молодые и разные. Папа оправдывался перед дочкой: «Я стараюсь забыть маму!» Настя верила, что так оно и есть. Ведь все эти бабы красавицу и умницу маму напомнить никак не могли. Но вот пока папа с такими усилиями забывался, дочке приходилось идти из их однокомнатной квартиры куда глаза глядят.

Но главное — не куда, а как глядели эти глаза! Даже во время выступления ансамбля, исполняя бодрую русскую песню какого-нибудь местного автора, Настя поводила своими фиалковыми очами с такой жаркой томностью, что какой-нибудь ответственный работник в первом ряду начинал вдруг игриво притопывать и прищелкивать.

Но вот с мужиками ей удивительно не везло. Многочисленные поклонники, обманутые наличием русой косы «ниже пояса», после непродолжительного ухаживания вместо ожидаемой скромной голубицы Настеньки получали бешеную, языкастую, капризную Анастасию. К тому же возникали проблемы с сексом. С ней попросту невозможно было находиться в одной постели. От Насти шел жар, как от русской печки. Возлюбленного морил тяжелый сон, будто после парной, и Настасья оставалась один на один с бесчувственным телом.

Однако на сей раз все шло прекрасно. Ее пригласили встречать Новый год. И не куда-нибудь, а на зимнюю дачу! И не кто-нибудь, а сам Борька Татаринов! Самый известный жених крупного руководящего папаши.

До этого у Насти с новогодними праздниками не складывалось: то она оказывалась в подвале с какой-то шпаной, то попадала на занудное семейное застолье, где чьи-то пожилые родственники учили ее уму-разуму и исподтишка тискали за коленки. Все это ей надоело, и прошлый Новый год она мирно проскучала с подружками перед телевизором. И вот, наконец, ее ждал настоящий праздник!

В промороженном насквозь автобусе Настя сладко благоухала, будто туда внесли ведро лесной малины. Среди навьюченных сумками баб появились первые гонцы из будущего с поллитровками в карманах полушубков. Настроение играло в Насте, как шампанское. Дачный поселок светился за лесом сквозь сиреневые сумерки теплыми огоньками. Пахло дымом из печных труб, и собаки лаяли беззлобно, как в деревне. Насте казалось, что она идет к родным и близким людям, и последние метры ноги пронесли ее почти бегом.

Зимней дачей именовался роскошный коттедж. Настя застыла при виде камина, винтовой лестницы и пары королевских догов. Потом скинула пальтишко, и удачно сочиненный наряд показался ей глупым и нищенским. Впрочем, встретили ее как королеву. Поцеловали руку, повели к столу, и, увидев, чем он был сервирован, Настя не рискнула вынуть свой пирог. Она выпила шампанского, разомлела от лестного внимания и не сразу сообразила, что других женщин нет и не ожидается.

А молодые люди решили провести праздник изысканно: с одной женщиной на троих. Рассуждали просто: три бабы напьются, то да се им подавай, сопли утирай, ухаживай, а про Настю все говорят, что она вытворяет чудеса. Когда они приступили к выполнению своей программы, выяснилось, что Анастасия — девка и вправду горячая. К тому моменту, когда кавалеры выкидывали даму в сугроб, у двух были изрядно расцарапаны рожи, а у Бориса текла из носа кровь, заливая кремовый пиджак. Доги деловито лаяли, и, хотя Борис подпихивал их ногой с крыльца, на девушку бросаться не спешили.

Отряхнувшись всем телом, Настя, пока ей бросали вдогонку сапоги, пальто и сумку, сдавленным кошачьим контральто выводила такие нецензурные рулады, что даже доги озадаченно примолкли.

Затем, обувшись и одевшись, Настя в злобе и горячке кинулась не на асфальтированную дорожку, которая, петляя, выводила к шоссе, а напрямую — через лес. Она знала, что до остановки автобуса ей бежать всего-то минут двадцать. Но шла она уже довольно долго, а лес, вместо того чтобы редеть, становился все глуше. Хилые сосенки превращались в какие-то исполинские деревья, и все вокруг приобретало первозданный вид.

Настя вдруг поняла, что сквозь снежную пелену она слышит чьи-то шаги. За деревьями мелькнул огромный мужской силуэт. Настя подумала нехорошее слово, потом другое, тоже нехорошее, но цензурное: «Маньяк!» Бедная девушка собралась было что есть силы помчаться к вожделенной остановке, но ноги стали чужими, и она сначала стала как вкопанная, а потом села в сугроб. «Маньяк» потоптался возле нее и спросил глухим басом:

— Тепло ли тебе, девица?

Настя закашлялась и вместо привычного: «Ты что, сдурел?» у нее получилось растерянное:

— Нормально…

— Вот и хорошо, — прогудел тот и стал вынимать ее из сугроба, отряхивать и похлопывать.

«Нет, не маньяк, — повеселела Настя, разглядев белую бороду. — Да это старикашка! Бомжует небось бедняга. Видно, из теплоцентрали вылез недавно».

Настя двинулась наугад через сугробы. Теперь вокруг стало почти светло, звезды глядели с неба ласково и мудро.

— А что, далеко остановка? — спросила Настя шагающего рядом попутчика.

— Да нет, вон там!

От облегчения Настя аж всхлипнула.

— У тебя что, детка, горе какое-нибудь? — участливо спросил дед.

— Да так, ерунда, мелкие неприятности.

Настя растрогалась: старичок-то добрый, надо его отблагодарить за работу.

— Давайте я вас пирогом угощу. Все-таки Новый год!

Девушка вынула из сумки помятый пирог.

— Спасибо, милая. Тогда уж вместе откушаем!

Настя вспомнила, что на вечеринке ничего не успела перехватить, кроме бутерброда. «Лучше б я у них всю икру сначала сожрала», — вздохнула она про себя. Остановившись, они начали жевать пирог.

— Как у моей бабушки, — одобрил старец. И зашарил по своему тулупу. — Выпить хочешь? — Он протянул Насте тяжелую стеклянную флягу. Внутри что-то мерцало. Настя глотнула, и душистый яблочный мороз обжег ей горло. Старичок тоже глотнул и близко заглянул Насте в лицо. Она с удивлением обнаружила, что глаза у него невозможного синего цвета.

Мороз усиливался, и все вокруг тоненько звенело хрустальными ангельскими голосами: и ветви, и сугробы, и звезды. Выпили еще по глотку.

— Ну что ж, с Новым годом, девушка!

— С наступающим, — уточнила Настя.

— Да нет, уже с наступившим! — засмеялся дед. — Уже двенадцать!

Настя ахнула и вдруг, не удержавшись, заплакала навзрыд.

— Ну что ты, девонька, ведь ничего же не случилось! Тебя что, родители ждут или жених?

Нет, ее никто не ждал, но от этого было еще обиднее. Пока все нормальные люди ели, пели, танцевали и вообще жили разноцветно, она застряла в лесу с каким-то ханыгой. Но ничего этого Настя не сказала, а наоборот, поздравила старичка с Новым годом и пожелала ему счастья.

— Спасибо, милая! — ответил он и неожиданно брякнул: — А теперь я исполню любые твои желания!

«Так, старичок явно чокнутый», — встревожившись, подумала Настя и стала потихоньку отступать назад.

— Ничего мне не надо, дедушка. Мне бы только на остановку. Может, кто подвезет…

— Погоди, сейчас подвезем! — И не успела ошарашенная девица испугаться, как дед молодецки свистнул, и откуда-то из лесной чащи грянула удалая тройка. Кони цвета яркой луны били снег копытами. Настя почему-то уже сидела в санях. Невесомый мех укутывал ее от бровей до носков сапог.

Настя пыталась вспомнить что-то давно забытое, знакомое и вдруг вскрикнула:

— Батюшка Мороз Иванович!

— Правильно, золотко, признала! Ну говори, чего хочешь!

В первую же секунду, вместо размышлений по поводу того, а не глюки ли у нее, перед Настиным взором замелькали кадры доморощенного боевика, где трое рослых парней вламывались в Борькин коттедж. А сама Настя с прекрасным и суровым лицом вершила праведный суд. Не успев ничего произнести, она услышала:

— Будь по-твоему! — И тройка понеслась.

Дальше действие точно соответствовало Настиному сценарию: дверь вылетела, как фанерная, псы кинулись, повизгивая, лизать шубу Деда Мороза, рослые парни держали оседающего Бориса. Настя поглядела на посеревшие лица обидчиков — и справедливый суд ей вершить расхотелось. Анастасия окунула зардевшуюся щеку в голубой мех и пошла на крыльцо.

— Ну и ладно, ну и правильно, — забубнил дед. — Чего себе праздник портить? — Неожиданно молодо он сгреб Настю в охапку и бережно усадил в сани. — Куда теперь прикажешь? Может, в Париж?

— Не знаю, — равнодушно молвила Настя.

— Ладно, я тебе сначала свои хоромы покажу.

Тройка рванулась сквозь ночь. Дед Мороз вел себя как безумный, свистел, хохотал и пугал всякую нечисть. Очень скоро Настя и ненормальный старик очутились в странном и веселом доме.

В круглых и овальных комнатах зажглись свечи, зазвенели стеклянные колокольчики, заблестели узорные зеркала. Дед усадил Настю в царское кресло, скинул шубу, и оказалось, что одет он в музейный бархатный кафтан, а фигурой смахивает на новоявленного Рембо.

Не успела Настя задуматься, сколько же дедушке годков, как на инкрустированный самоцветами столик тот водрузил блюдо с дичью и серебряные стаканчики с водкой. А потом начал доставать из высокого дубового буфета бутылочки, кувшинчики и, наконец, огромный поднос, на котором возвышался белоснежный дворец из мороженого.

Они ели, пили, болтали. Потом запели дуэтом: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня!» Бас и нежный грудной женский голос сливались… Никогда еще у Насти не было такого замечательного Нового года. Они до слез хохотали, рассказывая анекдоты и вспоминая сцены на даче у Борьки. Незаметно перешли на «ты».

— Слушай, Мороз, — не выдержала Настя, — а кто ты на самом деле?

— Дед Мороз.

— А серьезно?

— Если серьезно, я и Дед Мороз, и Лесной царь, и многое другое. Без подделки. Последний из могикан. Кажется, никого больше не осталось. Может, мы были аномалией.

Мороз посерьезнел, замолчал. Потом вскинулся:

— Ну, пора за дело!

— За какое? — не поняла Настя.

— Желания загадывай! Новогодний Париж хочешь посмотреть?

«Дался ему этот Париж, — разозлилась Настя. — Мне и тут хорошо». Она свернулась клубочком в кресле и смотрела на огоньки свечей в цветных стеклах буфета.

— Нет, дорогая, так дело не пойдет. Я обязан предоставить тебе жениха, лучшего из лучших.

— Да не нужен он мне. Морока одна. Все равно сбежит.

— Не сбежит! — отрезал Дед Мороз.

Настя глянула в его решительное лицо и поняла, что свадьба неминуема.

За женихом махнули не в Париж и даже не в собственную столицу. Настя грустно твердила: «Какая разница!», и странная пара явилась в местный кабак «Центральный».

Скинув меха, Анастасия обнаружила на себе струящееся, будто ручей подо льдом, платье. Молодеющий час от часу Дед Мороз демонстрировал публике, что такое элегантный костюм. Музыканты неожиданно хорошо заиграли забытый вальс. Усталый свет долгой ночи сменился волшебным мерцанием.

К Насте повалили женихи. Казалось, что в провинциальном кабаке «Центральный» происходит заседание ООН и Олимпийские игры одновременно. Настя устало качала головой, пожимала плечами… Ее даже не воодушевляло, что лучшие шлюхи города завороженно пялились на нездешнее платье и вереницу заморских гостей, подходивших к Настиной руке.

Хозяйка льдистого платья не замечала производимого фурора и все поглядывала на красивое, словно застывшее лицо Деда Мороза. Настя ничего не соображала, кроме того, что вот сейчас, через мгновение все оборвется и она никогда больше его не увидит.

— Ну! — в очередной раз вернул ее в реальность Мороз. — А этот чем не хорош?!

Настя подняла тоскливое лицо. Мороз смотрел на нее с тревогой и, как показалось, с нежностью.

— Я хочу в мужья тебя! — неожиданно выпалила она в отчаянии.

Он опустил лицо в ладони, потом, разом встряхнувшись, заговорил быстро и зло. Настя напряженно силилась разобрать смысл, но поняла только, что — «нет».

Она встала и сквозь танец яркой толпы вышла на синюю предутреннюю улицу. Ей было стыдно и тяжело. Мороз догнал ее и поймал, как зверька, в распахнутую шубу.

Опять мчались через лес, уже светлый, но на этот раз молчали. В доме он пытался поить ее водкой и долго, сбивчиво говорил:

— Ты не понимаешь, кто я. Я — другой! Формула жизни другая… Я пытался, экспериментировал… ничего не вышло. Я погублю тебя! Нужна такая же аномалия природы, как я. Все другое замерзает. Понимаешь?!

Он отвернулся к окну. Настя облизала соленые от слез губы и вытерла мокрый кончик носа. Подошла к нему со спины и, когда он повернулся, быстро привстав на цыпочки, вдруг поцеловала его в твердый рот — нежно и сильно.

Минуту они постояли, глядя друг на друга. Внезапно Настя расхохоталась, а Мороз, взявшись за сердце, рухнул в кресло.

Потом они ели мороженое, играли на клавесине в четыре руки… а еще позже, собственно, и началась их сказка.

Что теперь? Настя вяжет крохотные пинетки и размышляет, что имя Снегурочка, конечно, оригинальное, но пусть уж лучше дочку зовут Дашенькой. Настин папа играет с Морозом в шахматы и пристрастился к езде на тройке. Да, вот еще: зимы стали отвратительно теплыми. Но что поделаешь, Настя — девка горячая!

Руслан большой и Руслан маленький

Катюша зятя невзлюбила сразу. Во-первых, он был Лилечке не пара. Ну что это за муж, который жене до уха еле-еле макушкой достает? Во-вторых, он оказался каким-то не своим: все «извините», «будьте любезны»… Нет, не то чтобы Катюше нравились грубияны… Но в мужчине, по ее мнению, главным была мужественность. А тут… Ушки розовые оттопырены, глаз за очками не видно. И чем он только Лилечку взял? Она же красавица: волосы черные, глаза синие.

С тех пор как в жизни Екатерины Васильевны появился зять, характер у нее сильно испортился. Прежде он у нее был уютный, легкий и необременительный для окружающих. А теперь стал совсем другим. Может, виной тому был возраст. Сорок пять звучит гордо, если ты Шэрон Стоун, а вот ежели ты эти сорок пять провела в нашем отечестве, цифра настраивает на пессимистический лад. И хотя подруги называли ее по-прежнему Катюшей, похожа она стала на настоящую Екатерину Васильевну. В вечном халате, с кое-как стянутыми в пучок волосами. Сходила в магазин, сделала яичницу и села перед телевизором… Там день-деньской показывали разные ток-шоу. Катерина их смотрела и иногда вслух рассуждала, какие мужики сволочи. Особенно ее зять.

Спрашивается, почему в нежном возрасте сорока пяти лет Екатерина Васильевна пребывала в такой томной праздности? Все дело в том, что она вышла на пенсию. Столь ранняя пенсия полагалась ей за вредный стаж. Год назад она все чудненько рассчитала: Лилечка-деточка будет приходить с работы — а дома ее ждут горячие пирожки и любящая мамочка. Пенсия Катюше была положена не меньше ее обычной зарплаты. И она стала пенсионеркой. Звучало неприятно, но чего не сделаешь для любимого ребенка!

Увы! Мечтам сим не суждено было осуществиться. Лиля вышла замуж. И за кого? За отвратительного Руслана! Имя-то какое! Такое впору богатырю, красавцу. А тут мелкий, ехидный, очкастый… А главное — он увез Лилечку от родной матери. Увез в свою однокомнатную хрущевку из их с Лилечкой роскошной двухкомнатной сталинки. И лишил Екатерину Васильевну даже сладкой возможности мстить по мелочам. Она осталась одна-одинешенька в пустой квартире, где в Лилечкиной комнате еще сидели ее детские куклы и смотрели синими, как у дочери, глазами. Это было несправедливо: они с Лилей так дружили, так замечательно проводили вместе вечера, столько поверяли друг другу! И все это: пирожки, телевизор вдвоем, чаепития по утрам — променять на какого-то Руслана! Подруги тоже оказались натуральными предательницами. Вместо того чтобы обсуждать мерзкого зятя вместе с Катюшей и перемывать его хилые косточки, они почему-то задавали дурацкие вопросы: «Он что, не работает?» Господи, еще чего не хватало! Работает, конечно. И зарабатывает прилично. «Ну, может, он бабник?» Да кому он нужен! Нет, он с Лилечки глаз не сводит, бегает за ней как собачка. Потом подруги выяснили, что зять не пьет, не курит, ездит на плохонькой, но машине. И в конце концов вынесли приговор: «Ты, Катюша, совсем чокнулась! Тебе надо радоваться и Бога благодарить за такого зятя».

Но Катя не унималась и любой разговор (о погоде, политике, моде) сводила на зятя-подлеца. Подругам эта Катина навязчивая идея надоела, и они стали звонить и проведывать ее все реже. К дочери с мужем Катя принципиально не заходила, а они ее навещали. Приносили кучи вкусностей и пытались наладить отношения, но Екатерина Васильевна была сурова, цедила сквозь зубы: «Спасибо, что не забываете».

И через полчаса взаимного мычания вставала, давая понять, что визит пора заканчивать. Напрасно Лилечка плакала и просила маму объяснить, чем она перед ней провинилась. И уж тем более напрасно, и даже совсем зря зять Руслан пытался с тещей шутить и делать комплименты. На какое-то его легкомысленное высказывание, что Екатерина Васильевна сегодня хороша, как адмирал на параде, она так оскорбилась, что час ее откачивали валерьянкой. А после предположения, что мужчины на нее заглядываются, она вскричала: «Что?!! Оскорблять меня в собственном доме?» — и ушла в другую комнату.

И вот поздней солнечной весной в день ее рождения молодые супруги явились к ней смущенные и взволнованные. На пороге вручили огромный букет и вынули из сумки подарок. Подарок двух месяцев от роду прошел пару шагов, потом задние лапки у него разъехались, и из-под розового живота растеклась лужа. Это была собака! От шока Екатерина Васильевна окаменела и молчала все два часа, пока Лиля накрывала на стол, а Руслан молол какую-то чушь про собак вообще и спаниелей в частности… Наконец, в тот момент, когда шампанское разливали в бокалы, а щенок уже грыз любимые Катины тапки, она закричала:

— Никогда!

Но Лилечка вдруг проявила твердость, заявив:

— Мама! Пусть поживет у тебя. А потом я заберу его, если ты не привыкнешь, и найду ему хозяев.

А Руслан и вовсе сказал ужасную вещь:

— Екатерина Васильевна, мы с Лилей хотели, чтобы вам было веселее!

Обиженная Катенька решила, что зять специально сделал ей такой подарок, — чтобы поиздеваться. Она возненавидела щенка так же страстно, как и Руслана.

Уже через два дня выяснилось, что щен обладает капризным и бойким нравом. Он все время пи´сал, скулил, грыз мебель и обувь. По ночам песик плакал и просился к Катеньке на диван. Теперь Екатерина Васильевна была все время занята. Собаку нужно было прививать, покупать творог и щенячьи витамины, отбирать у него мелкие предметы… Катюша вспомнила времена своей молодости, когда у нее, одинокой мамы, было столько хлопот с маленькой Лилечкой. Каждый день она звонила дочери и требовала освободить ее от этого несносного постояльца. Лиля обещала щенка забрать, но все как-то не получалось.

Через две недели у щенка появилась кличка. Екатерина Васильевна назвала его Русланом. В конце концов, он был такой же лопоухий, мелкий и шкодливый, как ее зять. Теперь целыми днями в доме раздавался голос хозяйки: «Руслан! Дрянь ты такая, куда ты дел мою босоножку?», «Руслан, ты подлец и плохой мальчик! Нельзя грызть провод!» А на прогулке она кричала: «Руслан! Не смей есть эту дрянь!» Лиля удивилась, почему это мать назвала пса именем ее мужа. А сам зять только расхохотался и, высунув набок язык, изобразил тезку. Муштруя щенка, Катюша получала странное удовольствие. Приятно было сказать ему, когда он тихонько уползал в угол: «Кто это сделала лужу? А, дорогой друг Руслан? Неужели он не знает, что пи´сать в кухне нельзя?» Или еще лучше учить его командам: «Сидеть!», «Служи!»

Да, хлопот у Катюши теперь прибавилось. Собаку нужно было выгуливать. Через месяц Катя знала уже всех окрестных собачников, поскольку удобное место для выгула в их микрорайоне было только одно — маленькая рощица с оврагом посередине. Собачники выводили туда своих питомцев и азартно обсуждали их поведение, болезни и пристрастия. Время от времени разговоры прерывались чьим-нибудь криком: «Ладочка, отойди от этой дряни!» А иногда идиллия нарушалась страшным рыком собачьей драки. Там Екатерина Васильевна получила все необходимые сведения о содержании животных и наслушалась ужасов о «ветеринарках» и соседях-злодеях, которые все как один были собаконенавистниками. Теперь Катя уже не отсыпалась за всю свою жизнь до опухшего лица. Ей приходилось вставать в семь утра и бодро трусить вслед за Русланом к рощице. Поскольку путь сей лежал через два квартала и кругом спешили на работу люди (а Катеньке было не безразлично, что они о ней подумают), приходилось приводить себя в порядок. Она купила симпатичный спортивный костюм, который очень ее молодил. Снова начала подводить глаза и подвивать волосы. Приятно было ощущать себя по-утреннему бодрой. Шаг в кроссовках был легким, свое отражение в витринах Катюше очень нравилось. А через некоторое время у нее появился постоянный спутник — Николай Алексеевич, подтянутый и учтивый полковник в отставке. Он гулял с молодой непослушной далматинкой. Собаки подружились, и, пока они бегали между деревьями маленькой рощи, хозяева разговаривали.

Первое время беседы велись в основном о детях: их неблагодарности, черствости и эгоизме… Несмотря на то что говорила больше Екатерина Васильевна, по выразительному молчанию Николая Алексеевича чувствовалось, что эта тема для него тоже больная. Сын и невестка полковника жили вместе с ним. И хотя он не опускался до жалоб на своих детей, Катенька чутким женским сердцем все-все поняла по его сдержанным вздохам. Далматинку, естественно, завела невестка, но заниматься собакой ей было некогда, и все хлопоты легли на Николая Алексеевича. А уж когда Катюша узнала, что ее собеседник растил сына один, то прониклась к нему настоящим сочувствием.

В рощице зеленела трава, солнышко пробивалось сквозь молодую листву. Шум трамваев и машин почти не доносился сюда. Николай (теперь они звали друг друга по имени и на «ты») починил старую скамейку, и парочка сидела под старой березой и час, и другой. Собаки, набегавшись, засыпали на траве, а два человека все говорили и не могли наговориться, словно в далекой юности… Катюша брала с собой термос с чаем и пирожки. Пекла их с вечера, свои фирменные, знаменитые пирожки с тремя сортами начинки, и сердце замирало: она так давно не готовила еду для мужчины… Они завтракали на свежем воздухе и уходили по домам только к полудню. Катя как-то незаметно забыла про свою любимую тему «зять-подлец» и снова стала прежней — остроумной и веселой собеседницей. Конечно, оба понимали, что это настоящий роман!

Теперь Катюша разговаривала с забавным пушистым щенком куда ласковее, чем прежде… Вместо «подлая тварь» она называла его «Русечка, мальчик мой…» С удовольствием рассказывала Николаю и другим «собачьим» знакомым об удивительно забавных привычках, милых шалостях и неподражаемой красоте пса… Теперь ее все восхищало в нем: чудесный бархатный нос, плюшевые ушки, славные толстые лапки. Русланчику позволялось запрыгивать на диван, облизывать хозяйке лицо. А она целовала его прямо в нос.

Почему-то попутно с собакой претерпевал изменения в положительную сторону образ Катиного зятя. Все чаще говорила она подругам: «Нужно признать, что наш Руслан все-таки исключительный муж!» Она поставила свадебную фотографию на столик в большой комнате. Когда к ней зашла соседка, Екатерина Васильевна, показывая фото, заметила: «Очень хорош Лилечкин муж, правда?» Соседка, которая миллион раз прямо на лестничной площадке выслушивала горестную повесть о подонке и уроде зяте, так и села на стул.

Лето близилось к концу, когда Лиля позвонила матери и сказала:

— Тут ребята знакомые хотят собаку. Можно Русика пристроить.

В ответ она услышала долгое изумленное молчание, а потом взволнованный голос мамы:

— Ты что, Лиля, сошла с ума? Хочешь оставить меня без моей единственной радости? С чего ты вообще взяла, что я могу отдать чужим людям мое сокровище!

Лиля просто не нашлась, что ответить… А Екатерина Васильевна привела дочь в еще большее замешательство, поинтересовавшись:

— Лилечка, деточка, почему вы с Русланчиком так давно не приходите? Ты ж его, наверное, совсем не кормишь… Он у меня, бедный мальчик, хоть пирожков поест досыта… В субботу приходите. Я вас с Николаем Алексеевичем познакомлю. Это один очень хороший человек. Очень.

Яблоневая свадьба

Чувство шло на убыль, как идет на убыль лето, как клонится к закату день. Страсть уходила, оставляя чуть усталую нежность и теплоту привычки. Женя уже наизусть знала каждый Сережин жест, каждую его родинку… Глаза родные, серые, с желтым ободком по краю радужки, который делал их неожиданно яркими… Движение плеч — вольное, гибкое, когда он скидывал рубашку. И эта рубашка всегда белая, независимо от сезона. Ей все нравилось в нем: тяжелые сильные руки, крупный четкий рот, манера говорить, коротко и властно… Даже дурацкая привязанность к белым рубахам. Жене было жаль всего этого, она уже оплакивала их поцелуи и словечки, стискивания пальцев, слитое воедино дыхание. Ведь разлука была так близка, так ощутима. Она еще не знала, как они расстанутся, но понимала, что расстанутся непременно. Горестный холодок уже витал в их общем пространстве. Она не помнила, откуда появилась в ней эта убежденность в грядущем расставании, но точно знала, что всякий ее роман заканчивался этим ощущением привычной горечи. Потом будет пустая, легкая свобода… Одиночество. И кто-то другой войдет в ее жизнь… А Сережа словно не понимал неизбежности разлуки и говорил, целовал и смотрел, как обычно. Все ее мужчины хорошо понимали, что время подошло, и сами уходили от нее. То ли она становилась более капризной, то ли более ревнивой. Но так или иначе разлука, о которой Женя любила говорить с ними, приходила… А Сережа как будто не слышал этого чуть надтреснутого колокольчика, который пел вдалеке: «Разлука, разлука…» Он смотрел ей в лицо с той же ровной, надежной любовью, что и вначале, он звал ее Ежиком и Ежевикой… Он ничегошеньки не понимал… А лето уходило, медленно и важно, но все еще стояла жара, и цвели цветы, и плоды качались на ветвях…

В начале сентября из Испании приехала Аида. И начала, как обычно, тормошить Женьку и требовать, чтобы та позировала. Женька отнекивалась занятостью на работе и прочими обстоятельствами. Но Аида была не из тех, кто может отступить. Нелепая и одновременно стильная в своих длинных юбках, белых носках и пиджаках мужского покроя, косо висевших на ее тощем тельце, с седым ежиком над смуглым лицом арабского шейха, с пронзительно-синими глазами, она знала Женьку сто лет… Еще с тех времен, когда Женька подалась в модели, будучи очаровательным подростком, напоминавшим только что распустившийся цветок. Именно она, уже вполне состоявшийся фотограф, помогла Жене избежать нескольких серьезных ошибок… Модельный бизнес в стране только-только начинался. Множество сомнительного народа крутилось вблизи худеньких, длинноногих лолиток. Однажды Аида просто выдернула Женьку из объятий шикарного грузина и спросила: «О чем думает твоя мама?» Женькина мама в это время думала только о том, что сгорели их небольшие сбережения, да и вообще уже пару лет не могла прийти в себя после крушения семьи… Так что Женьку никто за ручку не водил, и помощь деловитой, знающей Аиды была очень кстати. Потом во многом благодаря ей, Аиде, Женька плюнула на модельную карьеру, закончила универ по специальности «социальная психология». И вот уже несколько лет работала в рекламном агентстве. Работа ей, в сущности, нравилась, как может нравится решение задачек, — что-то щелкало у нее в голове, и она вдруг начинала понимать, как ее решить… Работы было много, и затевать съемки с Аидой, всегда трудоемкие и выматывающие, ей было не с руки. Но Аида на правах старого друга принялась настаивать:

— Жека, ну что тебе, жалко, что ли? Отвлечешься от своих морд, слоганов дурацких… Природа… Леса… Поля…

Женька взбесилась:

— Вот сейчас все брошу и поеду с тобой в поля!

Но неожиданно на помощь Аиде пришел Сережа.

— Поедем к нам в село! — предложил он. — Ты помнишь, Ежик, какая там красота?

Женька помнила, конечно… Еще она помнила, что пилить в эти благословенные места чуть не целый день.

Аида тут же загорелась.

— А лес там есть? А дома какие?

Услышав, что при доме имеется старый яблоневый сад, она просто завизжала и решительно приказала:

— Едем!

Женька вздохнула и подчинилась.

А перед самым отъездом, когда ждали Сережу, состоялся у них с Аидой муторный какой-то разговор. Начала его Аида.

— Ну и когда ты замуж собираешься? — ни с того ни с сего ляпнула она.

Женьке лень было даже отшучиваться.

— Никогда.

— Тебе ведь двадцать семь? Или уже двадцать восемь? Девушка созрела.

— Слушай, что ты ко мне привязалась? Можно подумать, у меня есть какая-то насущная необходимость в стирке мужских носков… — разозлилась Женя.

Аида не отстала и в продолжение темы осведомилась:

— Вот этот твой Сергей… Он что, женат?

— Нет, не женат.

— Может, не зарабатывает?

— Зарабатывает.

— Чего же ты за него не выйдешь?

— Аида! Я ни за кого не хочу!

— Вот в этом-то и проблема. Обрати внимание, это ты сама сказала: ни за кого. Ты ведь всех своих мужиков как специально выбирала, чтобы с ними жить нельзя было. Этот твой гений до сих пор с женой мается? Губит, бедняжечка, свою престарелую жизнь… А тот, Леня, что ли… Все ищет девушку неземной красоты, совмещенную с дачей на Багамах?

Аида могла бы продолжить список Женькиных увлечений. Женька признавала за ней некоторую правоту: действительно все эти мужчины совсем не годились на роль мужа. И почему это так получалось, Женька не знала. В поклонниках у нее недостатка не было. Еще лет с пятнадцати она знала, что очень красива. Как говорил один из ее знакомых: «Европейский стандарт, но с легкой чертовщинкой». Все вроде бы было в ней обыкновенно: русые длинные волосы, зеленые глаза, прямой короткий нос, пушистые брови. Но и впрямь, то ли глаза чуть вкось прорезаны, то ли брови немного гуще, то ли впадины под скулами слегка глубже — стандарта не получалось. А получалось диковатое обаяние, вспыхивающее из-под типично модельного образа и действующее на мужчин подобно гипнозу. И все же мужа себе Женька так и не выбрала. Либо мужчина, который ей нравился, был безнадежно женат, либо беспробудно холост. И нужно было с ним расставаться. А тех, кто вполне подходил под категорию перспективных женихов, Евгения отваживала сама. То он не так смотрел, то не так говорил. То был жаден, то слишком расточителен…

— Ты слышишь, Женька! — прервала ее размышления Аида. — Ты ведь что-то не то делаешь со своей жизнью.

Тут уж Женька не выдержала и прыснула на нее сладкими, томными духами. Таких запахов Аида просто не выносила, а потому побежала в ванную отмывать «эту гаремную вонь», как она выразилась.

Ехали на Сережиной «Ниве». Он водил машину мастерски, впрочем, он все делал отлично: стрелял, строил, целовал. Женька любила смотреть на его красивые руки, свободно лежащие на руле. Но на сей раз пришлось сесть сзади, с Аидой: на переднем сиденье устроился очередной бойфренд подруги с претенциозным именем Мишель. «А нельзя ли просто Миша?» — поинтересовалась при знакомстве Женя. Мишель кокетливо вздохнул: «Ах, нет, Мишель — это, знаете ли, моя сущность…» Такая тинейджерская сущность была у всех Аидиных мальчиков. Одетых, как волнистые попугайчики, и трещащих, как попугайчики же. Аида их не третировала, кормила, одевала и относилась с небрежной нежностью… «Зачем они тебе? — еще в былые времена совместной работы поинтересовалась Женя. — Неужели ты не можешь найти нормального сильного мужика?!» Аида, привычно щелкнув зажигалкой, ответила, глядя мимо Женьки, куда-то в прошлое: «Видишь ли, Женюра, однажды, когда я была такой, как ты, в темном переулке мне повстречались несколько очень сильных мужчин… Трое агрессивных, самоуверенных самцов… С тех пор мне нравятся только слабые».

Всю дорогу Мишель уговаривал Сергея дать ему порулить и выплескивал потоки довольно дельной информации, но когда вокруг потекли нескончаемые леса, то и он замолчал, завороженно всматриваясь в темную древесную глубину… Приехали во второй половине дня. Открыли дом, оглядели заросший двор и запущенный сад. Дом был обычный, одноэтажный, но таинственно-прекрасный, весь в тени огромного ореха, закрывавшего кроной половину двора. Сергей купил его несколько лет назад за копейки. Тогда он проезжал по делам через это полесское село и увидел потрясающий двор и старый сад. Хата была старая, но крепкая, крытая шифером. Тогда Сереже показалось, что можно будет проводить здесь часть лета. В глуши, среди лесов, в обморочной тишине. Сидеть под старым широким ореховым деревом. Работать над диссертацией, обдумывать проекты. И он решил купить дом у владельцев, живших в соседнем городишке. Будучи строителем, он начал было перепланировку комнат. Затеял сооружение крытой галереи во дворе. Но потом выяснилось, что ездить сюда далеко и практически некогда. Каждое лето накатывали дела, и побывать в селе он не успевал. Впрочем, пару раз приезжал сюда с компанией. Всем дико понравилось, и приятель художник даже пожил здесь до осени. На беленой стене так и остался висеть незаконченный этюд… Еще несколько раз побывали здесь они с Женькой. И первая их ночь тоже прошла в этом доме.

Пока мужчины растапливали печь и готовили еду, Аида взялась за свое дело. Не обращая внимания на ворчание Мишеля о том, что современные женщины совсем обнаглели и даже на стол накрыть не могут, она повела Женьку в сад. Яблоки валялись под ногами, светились желто-золотым на ветвях. Листья на деревьях кое-где уже приобрели тот осенний оттенок, который через пару недель превратится в буйство красок. Аида собирала яблоки в кучи и усаживала Женьку возле них. Снимала и так, и этак. С тенью от листьев на лице, в шляпе и с распущенными волосами. На фоне серой, потрескавшейся стены дома с яблоком в руке. Возле ветвей, клонящихся под тяжестью плодов. Умудрилась даже пристроить ей на голову яблоневую ветку, полную маленьких пунцовых ранеток.

— Из таких райских яблочек моя бабушка варила варенье. Оно горьковатое было. А мне тогда нравилось, — говорила Аида, пощелкивая затвором и попыхивая сигаретой.

Аида уже использовала все свои и Женькины наряды, взятые с собой. И в мужскую рубашку одевала свою натурщицу, и в одной майке сидеть заставляла. И, наконец, решила, что необходимо добавить местный колорит, раз уж они здесь торчат, а потому отправилась по окрестным бабкам собирать этот колорит. Явление Аиды в мужском пиджаке и с неизменной сигаретой в зубах бабки восприняли спокойно. То ли жизнь приучила их ничему не удивляться, то ли от городских они именно таких вот чудачеств и ожидали. Ближайшая соседка баба Ганна согласилась показать добро, лежащее в сундуке. Аида накинулась на вышиванки, словно хищник на добычу. Она вертела спидныци и рубахи, заходясь от восторга. Про один наряд, особенно ярко вышитую рубаху и юбку, баба Ганна заметила:

— Це на весилля готовили. Мама моя в нем замуж выходила.

И тут Аиду осенило.

— Точно свадьба. Будем играть свадьбу! — воскликнула она.

Идея захватила и остальных. Мишель лепетал что-то про языческие обряды, лежащие в основе всякой свадьбы. Баба Ганна пообещала собрать местных старух для достоверности и создания атмосферы. Сергей, усмехаясь и отнекиваясь, все же согласился на роль жениха. Аида его утешила:

— Ты будешь просто фоном, статистом… Мне главное — Женькино лицо…

Пока бродили по дворам, подыскивая костюмы, солнце почти зашло, и игрище отложили до завтрашнего дня. Ночью на старой железной кровати с прогнувшейся сеткой Женька и Сергей любили друг друга. Темнота была кромешная, не городская. Только чуть виднелась в окне ветка старой груши, которая стучала в окно и пугала Женьку… А поутру, уже в рассветных лучах, когда они глядели друг на друга бессмысленно-счастливыми, какие бывают лишь после любовной близости, глазами, Женька вдруг затосковала так резко и больно, что сама испугалась. «Скоро он уйдет от меня», — решила она твердо. И сказала непослушным от недавней страсти голосом:

— Когда ты от меня уйдешь, сделай это не больно… — И засмеялась, добавив почти шутливо: — Убей меня нежно…

— Что за бред? Это у тебя утреннее помрачение, что ли? — поинтересовался Сережа.

— Это я в книжке прочитала, кажется, так песня какая-то называется… Но я ее не слышала.

Он посмотрел на нее почти жестко и сказал:

— Женька, заруби на своем красивом носу, что я не уйду от тебя. И тебе уйти не позволю.

После завтрака при свете солнца Аида решила, что рубахи слишком залежалые и желтоватый цвет будет заметен. Их постирали и развесили на веревках во дворе.

— А пока пойдем в баню! — заявила Аида.

Они нагрели воду и отправились в тесную баньку… На пол набросали травы, с чердака вытащили огромный старый таз из жести, позолотевший от времени… Аида поставила в него Женьку прямо в рубахе и ливанула на нее ведро воды. Рубаха облепила тело.

— Думай про первую брачную ночь! — приказала она Женьке.

Женька замерзла, покрылась пупырышками… Думать про свою первую ночь ей не хотелось. В ее первой ночи не было ничего интересного. Она, начитавшись дешевых романов, ожидала каких-то восторгов, но вместо оных ощутила только возню на своем теле и боль… Все было глупо и пошло. Ее первый был груб и агрессивен, возможно потому, что не знал, как себя вести… В конце концов, он был всего лишь первокурсник. Но Женька после этого аж на два года забыла думать про любовные утехи…

Аида вдруг разозлилась и начала орать:

— Где лицо?! Я тебя спрашиваю, где глаза?

Женька хотела сказать, где у нее глаза, и даже нецензурно сказать. Но многолетняя привычка работать, раз уж собрались именно работать, заставила ее собраться. Черт, про что думать-то? Ни про кого из своих бывших вспоминать не хотелось. Выражение ее лица явно Аиду не устроит. И вдруг она вспомнила, как они с Сережей впервые приехали в этот дом. Стояла ранняя весна: грязь, последний снег. Но на «Ниве» они проскочили. Растопили печь и пошли в лес. Там она остановилась возле березы. Сок стекал по коре. И Женька припала к открытой ранке на стволе прямо губами. А когда повернулась, облизывая кисловатый сок, увидела Сережины глаза. И тогда они обнялись и легли на сухой пригорок. Прямо рядом со своим лицом Женя увидела крохотные пушистые цветки сон-травы… И все в ней стало нежно, пушисто и фиолетово, как эти жалкие цветочки… И это открылось ему навстречу, и сомкнулось вокруг него…

— Ага! Есть! — победно заорала Аида. — Еще, вот, вот! — Она продолжала бегать вокруг Женьки и щелкать затвором.

Потом они вымылись теплой водой уже по-настоящему и посидели, пока Женька расчесывала свои длинные волосы, а Аида, снова не выдержав, опять поснимала ее в мокрой завесе русых прядей…

Ели возле дома, под орехом. Позвали бабу Ганну, но она застеснялась… Принесла козьего молока и пяток яиц, но за стол не села…

— Что вам, молодым, красивым на старуху смотреть… Вы ешьте, деточки, ешьте…

Женька собрала ей гостинец из городской колбасы и конфет и сунула в опустевшую банку из-под молока. Молоко моментально выдул Мишель, после чего опять начал трепаться безостановочно, как одержимый…

— Обрядность сельской народной жизни держала человека в некоем духовном пространстве. Дарила быту особый, внеутилитарный смысл. Действие превращалось в действо…

Говорил он умно, но, как всегда, раздражал Женьку. Почему-то ее все сейчас раздражали: и Аида со своей непрерывно работающей камерой, и Сергей, заботливо кутавший ее в какой-то платок, и даже безобиднейшая баба Ганна, радостно живописующая красоты сельских свадеб, благо нашлись слушатели… И Женя ушла подальше ото всех, за соседний двор, на пустой лужок, где паслись две козы, и села там на траву…

Тишина упала на нее… Ах, какая благословенная тишина! Она глядела в небо, словно опять стала ребенком, словно могла быть беспричинно счастлива… Следила за облаками, придумывала про каждое историю… Откуда-то из-за тысячи лет кричал кто-то, звал ее по имени: «Женя! Женя!» «Женя — это я, — подумала она. — Как странно».

Женя относилась к своему имени с двойственным чувством: с одной стороны, оно ей нравилось, потому что было довольно редким и придавало ей оттенок веселого мальчишества. С другой стороны, оно постоянно напоминало об отце. Его звали Евгений, и когда-то, тысячу лет тому назад, в их семье было двое Женек: Женя Большой и Женька Маленькая. Мама звала: «Женя!», и они оба откликались в один голос: «Что?» И их это смешило, и они от хохота падали на пол. У нее было счастливое детство. Много игрушек. Мама, которая всегда была дома, и отец, приходивший с работы и игравший с ней в солдатиков, потому что Женька любила мальчишеские игры. Она вечно носилась в старых джинсах. Мама расстраивалась и пыталась наряжать ее как куклу, в платья с оборками, и завязывать ее пепельные кудри бантами… Но Женька орала и упрямо залезала в привычные спортивные штаны. Папа говорил маме: «Оставь ее, Вера, придет время, и она будет носить платья…» Папа всегда заступался за нее и позволял ходить на голове. Мама сердилась: «Женька, ты совсем ее разбаловал! Она же неуправляема!» А отец только смеялся: «Прекрасно, зачем нужно, чтобы ею кто-то управлял? Пусть сама управляет». Отец управлял людьми. Ему все удавалось. Красивый, веселый, он нравился женщинам. Неработающая мама полагалась на него, как на каменную стену. Но стена рухнула, и мама с тринадцатилетней Женькой оказалась на холодном и неуютном жизненном пространстве. Отец ушел из семьи к резкой, властной и эффектной женщине. И теперь не он управлял, а им управляли — жестко и умело. Карьера его складывалась отлично, и даже грянувшие через несколько лет значительные перемены в жизни страны не повлияли на нее. Папа стал большим человеком. Женьку тогда особенно потрясло не то, что он ушел от мамы. Ее просто подкосил тот факт, что отец практически вычеркнул ее, Женьку, из свой жизни. Алименты исправно приходили по почте, но отец никогда не пытался увидеть дочь. Сначала она представляла себе, как он мучается без нее, как будет просить прощения. А потом поняла, что он ее забыл. Она звонила ему на работу. Но папа отвечал холодно и смущенно. Впрочем, однажды, когда Женя училась в десятом классе, они встретились. Он ждал ее возле школы. И не узнал ее: девочки так меняются за несколько лет. А она сразу увидела родное лицо. Но уже через секунду, когда его глаза расширились, узнавая, она залилась горькими, страшными слезами и кинулась прочь от него. Бежала, толкая прохожих, и затыкала уши на бегу, чтобы не слышать его голос, звавший ее: «Женя! Женя!» И сейчас, как тогда, Женька заплакала безысходно, потому что все эти годы она тосковала об отце… Наплакавшись, трезво и неожиданно для себя решила с отцом повидаться… И еще поняла, что мужской голос, окликающий ее по имени, принадлежит Сереже, который уже с полчаса надрывается… И надо идти.

Аида допотопным утюгом собственноручно прогладила рубахи и юбки. И никак не могла от него оторваться, лелея мысль о том, что увезет это чугунное чудо домой. Мишель, которому утюг предстояло перетаскивать, отговаривал ее. Оказалось, что его субтильные тонкие пальцы обладают фантастическим умением. Из веток шиповника, колосков, Женькиного шарфа, каких-то черных ягод и пеньковых веревок он накрутил несколько странных головных уборов: то ли венков, то ли венцов. Отовсюду из них торчали эти колоски и ягоды, свисали стебли… Но Женька в них выглядела невероятно. Собрались бабки. Чинно расселись на лавке. Аида дала им режиссерскую установку. Потребовала от Женьки полного переживания момента.

— Ты слушай песни и вникай. Ну, это ты — невеста. Это тебя выдают замуж!

Женьку одели, подпоясали, стали причесывать. Бабки запели. Голоса их оказались неожиданно низкими и мощными. Все слушали песню. Аида забыла щелкать. Мишель заткнулся. Бабки допели. И Варка Маленькая, женщина лет семидесяти пяти, сказала:

— Нет, раньше мы лучше пели. Теперь не то. Дишканты вже все вмерлы…

Запели снова. Женька ясно представила себя невестой. Почувствовала все волнение, и весь жар, и весь трепет той невинной и молодой души, которая была в ней некогда. Но почему была? Она и теперь поет в ней вместе с рыдающими голосами старух. Она верит, да, верит в счастье, которое вот-вот сбудется… И на секунду ей показалось, что это не старенькие Варка, Палашка, Ганна, Мария и другая Варка поют рядом с ней. А те старухи, что ведают нитями судьбы, забытые, но грозные… И что они будут добры к ней, и ее нить, ее золотая нить, которую старухи вытягивают голосами и всем нутром, не оборвется, но будет долгой и прочной…

Ели и пили потом, прямо во дворе под орехом. И бабки, выпив рюмку-другую, завели такие срамные частушки, что каким-нибудь звездам рэпа было до них далеко. Аида половину слов не понимала и просила Женьку переводить. Сергей с Мишелем хохотали над неполным переводом и требовали не выбрасывать слов из народной сокровищницы… Снова завели разговор про старину. У бабок старина была своя, советская. Каждая рассказывала, какая она была передовичка и лучшая доярка, какие грамоты получала. Аида пыталась вывести их на старину настоящую, но бабушки сворачивали на колхозный строй и недобрые деяния нынешнего головы. Аида поинтересовалась, куда везли невесту с женихом после этого одевания.

— А в сельраду и везли. Куда ж еще? — сообщила Ганна.

Палашка перебила:

— Ну, если еще в старину, то венчаться. Мама моя так венчалась у церкви.

Заговорили про церковь, где служили по большим праздникам и где старушки пели в хоре. И, естественно, Аида немедленно засобиралась в церковь.

— Будет чистый Параджанов. Церковь, Женька в народном костюме. Свечи. Это просто блеск.

Старухи заспорили, откроет ли Иван церковь для сомнительного дела. Решили, что за десятку откроет. К тому же ничего антирелигиозного производить там не предполагалось. Старух Сергей торжественно повез на машине, а остальные отправились пешком. Вдоль села, потом полем. И вновь завязался разговор на свадебную тему. Начала его сама Женька:

— Нет, ну как это они выходили за кого-то, даже не выбирая? Это ведь ужасно!

Мишель оживился, почуяв близкую дискуссию.

— А вот, Эжени, кого Бог пошлет и родители… Это вы теперь переборчивы, а тогда вас и не спрашивали!

Казалось, его радовало, что женщины, хоть и очень давно, были так бесправны. Женька возмутилась этой его радости:

— Это свинство! Жить потом всю жизнь без любви!

Аида задумчиво бормотала на ходу:

— Ну почему без любви? Они их вынуждены были полюбить. Вот представь себе, что, кроме этого мужчины, никакого другого нет и быть не может. Только этот единственный. Вот она и начинала любить его. Это так естественно — полюбить единственного…

Церковь открылась на выходе из перелеска, над прудом. Высокая, большая, но легкая. Сергей, общавшийся пару раз с батюшкой, рассказал, что построил ее местный помещик взамен сгоревшей деревянной, прямо перед революцией. И что является она точной копией древнего известного храма, кажется, Новгородского… Темно-вишневый кирпич постройки перебивали прослойки побелевшего от времени раствора. Купола были покрашены зеленой краской, но почему-то все равно казались золотыми. Постояли странной группкой в пустом дворе, пока строгий Иван проверил Аидины документы. Деловито засунул в карман двадцатку и открыл двери в церковь. Мария прошипела Аиде:

— Дуже богато ему дала. Десятки досыть.

Внутри храм был пустынный, белый. Только часть придела занимал бедный иконостас.

— Вот собрали у кого что осталось… А какие тут картины были… — вспомнил кто-то из старушек.

Аида накупила у Ивана несметное количество свечек, и бабушки расставили их перед иконами и аналоем. Свет внутри церкви позолотел и смягчился. «Молитвы венчальные петь не будем, — решили бабки. — “Богородицу” споем. “Богородицу” всегда можно. Тут греха не будет». Они запели «Богородице, Дево, Радуйся» на неизвестный Жене распев… Сергею и ей дали в руки по свечке. Поставили пред алтарем.

— Вот просто так постойте. И представьте себе, что это ваше венчание, — потребовала Аида.

На Сереже была вышиванка. Женя никогда не видела его в вышиванке. Ужасно он хорош был в ней. Удивительно. И на лице такое волнение, как будто и впрямь они сейчас венчались.

— Так и гляди на него. Гляди! — перебивая хор, требовала Аида.

И Женя глядела во все глаза, так что навернулись слезы. И думала о том, как это странно — знать, что какой-то человек — единственный во всем мире. Вот Сергей. Если бы жили они во времена своих прадедов, то стояла бы она с ним перед алтарем взаправду, и вот эти глаза, брови, волосы и его светлое лицо были бы для нее единственными. Единственно возможными. И никакой другой человек не мог бы уже войти в ее жизнь, и никаких вариантов не было бы в ее голове, а только он. Навсегда, до самой смерти и после нее. И в ту же секунду она поняла, что больше нет никакой игры и никакого детского понарошку. А есть только он — ее Сережа. Единственный. И уже не могла отвести глаза от его лица. И через несколько минут не поняла, чего это ее тормошит Аида и чего ждут бабушки и старик Иван. Они одновременно с Сережей глянули на всех откуда-то из дальних далей и вышли во двор, на солнечный сентябрьский свет, словно и впрямь обвенчались, медленно и торжественно.

Настоящее венчание было здесь же через месяц. Леса полыхали всеми оттенками желтого и багрового. Но погода стояла теплая. А в полдень солнце было почти жарким. Батюшка, довольный таким количеством народа в малолюдном обычно приходе, служил пышно. Разрешил надеть на головы новобрачным венцы. Бабушки пели потрясающе, и пара знакомых операторов снимала все действо на пленку. Женька волновалась. Сначала о том, что длинное кружевное платье, которое привезла успевшая смотаться в Италию Аида, зацепится за что-нибудь… Потом боялась, что перепутает что-то в обряде и выйдет посмешище. А когда вышли из церкви, заволновалась, что пойдет дождь — издали ползла синяя туча. Столы накрыли во дворе, поэтому дождь был бы некстати. А дождь все же пошел, но недолгий. Не осенний, а словно бы летний. Когда он закончился, сняли со столов клеенку и сели. И хотя мысль о том, чтобы повенчаться в далеком селе сначала казалась ненормальной, вышло все славно и красиво. От музыки, смеха, молодых лиц ожили двор и дом… Топилась печь, дымком пахло. Кто-то уже танцевал посреди двора, кто-то пел со старухами… Далеко друг от друга сидели Женины мама и папа. Но все же они были здесь и улыбались ей. А потом она увидела далеко над лесом радугу. И все ее увидели. Баба Ганна сказала:

— Це на щастя. Молодята, це вам на щастя.

А Женька посмотрела на отца и вспомнила такую же радугу в своем детстве. Как стояли они втроем под деревом и как отец сказал ей: «Женя, запомни, это — радуга». Она глянула на маму и поняла, что мама все помнит, но улыбается она светло и нежно… Женька прижалась к Сережиному плечу. Плечо было родное, надежное. А вокруг веселилась ее свадьба и горели на старых деревьях последние золотые яблоки.

Квартет для часов с боем

Дом был такой, какими бывают дома на картинках в детских книжках. Небольшой, в два этажа, с эркерами и высокой крышей, под которой светилось полукруглое чердачное окошко. Вокруг в сумерках шумел под ветром почти облетевший сад. И какой-нибудь дрожащий от холода прохожий мог бы легко представить себе веселье и покой, царящие за этими отреставрированными, крепкими стенами…

— Не понимаю, как современные девушки могут так увиваться за немолодыми богатыми мужиками! Как будто у нынешних нимфеток все нормальные инстинкты отключились. Остались только рефлексы. Реагируют похлеще павловских собачек только на сигнал «деньги»… — Фраза красивой, но уже не юной дамы повисла в воздухе. У мужчины, сидящего рядом, не дрогнул ни один мускул ухоженного, но чуть обрюзгшего лица. Спортивный, очень высокий парень отвел глаза. Молоденькая девушка задрала повыше упрямый подбородок и неопределенно улыбнулась. И только официант, наливавший вино в бокалы, неловко дернул рукой. Впрочем, вино не пролилось.

— Предлагаю выпить первый бокал за очаровательную и остроумную хозяйку сих щедрот. За тебя, Рената! — И мужчина, подняв бокал, повернулся в сторону женщины.

Девушка отпила вино. Ей показалось, что она глотнула уксуса. Мужчина заметил что-то по ее лицу.

— Дашенька, вам не нравится вино? Я велю заменить бутылку. Но советую прислушаться к ощущениям. Урожай 78-го года.

Девушка попыталась улыбнуться.

— Вино великолепное, Сергей Павлович, — сказала она. — К тому же мы с ним одногодки.

Конечно, вино было великолепное. Просто у нее все внутри тряслось от страха. Она не чувствовала вкуса, не слышала звуков музыки, не дышала стерильным воздухом богатого дома… «Эта Рената… Она специально доводит меня, чтобы я разозлилась и наделала глупостей… Господи, зачем я согласилась на это! Еще не поздно встать и уйти. Ведь не будут же они удерживать меня насильно, в самом-то деле…» — мысли стремительно проносились у Даши в голове, но совсем не отражались на лице. Она вскинула стриженную по-мальчишески головку и еще раз улыбнулась, теперь уже совсем свободно. Сергей Павлович зарокотал мягким баритоном что-то успокаивающее, начал рассказывать о сборе винограда во Франции и старинном празднике урожая…

И тут опять зазвонили часы. Этот бой раздавался каждые полчаса. Те, что стояли в холле и были величиной с небольшой шкаф, вызванивали хрипло и приглушенно. Но звук их пробивался сквозь закрытые двери и музыку. Мелодично и нежно играли часы, украшающие стены зала. Но особенно необычными были другие, что стояли на каминной полке. Искусно и подробно сделанный фарфоровый зáмок с циферблатом на центральной башне. Сначала играл горнист на крыше, потом опускался подъемный мост, и, наконец, в открывшиеся ворота под механическую музыку старинного менуэта выезжали фигурки: шут, король и королева, пастушка и пастух, смерть с косой. Затем фигурки скрывались внутри зáмка, мост поднимался и часы замирали… Даше захотелось рассмотреть часы поближе. Пока она шла к стене напротив, особенно заметна стала ее юность: немного подпрыгивающая, как у жеребенка, походка, напряженность высокой шеи… Сергей Павлович тоже поднялся и подошел к ней сзади. Он уверенно положил тяжелую руку на Дашину спину, прямо на нежную ложбинку, идущую от выступающего верхнего позвонка к вырезу платья…

— Нравится?

— Очень! — Даша осторожно высвободилась из-под его руки.

Сергей Павлович, как бы не заметив маневра, пояснил:

— Это все Рената насобирала. Страсть к часам. И украсила ими интерьер нашего клуба.

— Это разве клуб?

— Ну конечно, мы тут своей компанией собираемся… Приватный клуб, для своих. — И совсем тихо прошептал ей на ухо: — Ты готова? Не волнуйся. Все будет хорошо.

Хорошо… Хотела бы она знать, что означает для него это «хорошо». Судя по интерьеру, у него, как и у этой дамы, которая позволяла себе коллекционировать антиквариат, все было не просто хорошо, а прекрасно. Прекрасны были стены, украшенные гобеленами, то ли старинными, то ли вытканными «под старину», со сценами охоты, серо-зелеными пейзажами… Прекрасен был зал, в котором они сидели, с темной мебелью, тускло отражавшей огоньки бесчисленных свечей… Прекрасной была музыка, тихо звучавшая то клавесином, то сипловатым голосом флейты… Даша смотрела на огромное помещение и вспоминала свою квартирку в хрущевке, где в двух комнатах ютились ее мама, бабушка, она сама и Ирка с Котиком. «Если бы Ирка не родила Котика, еще как-то можно было бы жить… Хотя Котик — такая прелесть». Подло думать так, как думает она сейчас… Можно было бы снять квартиру и жить отдельно, но это стольник. А у нее вся зарплата — стольник. Она стояла и задумчиво смотрела вокруг, а Сергей Павлович смотрел на нее. Хорошенькая девчонка… Даже больше чем хорошенькая. Длинненькая, ножки — загляденье. Хотя они все сейчас такие — с ножками. Выросли, как по заказу моды… И лицо симпатичное, с милым ехидством. А главное — есть в ней какой-то живой огонь, привлекающий больше любой красоты… Вот и у Ренаты в юности был этот огонь… Никогда ее лицо не было пустым, никогда она не сидела вяло, как кукла, а всегда, казалось, была готова сию минуту подпрыгнуть, выкинуть что-нибудь… Сергей Павлович тихо вздохнул про себя и мягко подтолкнул Дашу по направлению к сидящим: те откровенно поглядывали в их сторону.

Когда они вернулись к столику, Рената внимательно и жестко посмотрела на них: сначала — на Сергея Павловича, потом — на Дашу… И неожиданно сказала:

— Дашенька, Алеша, вы бы потанцевали! А мы, старички, на вас посмотрим…

Даша залилась краской.

— Какие же вы старички?

— Ах, бросьте, моя дорогая… Конечно, старички. Мне уже… Впрочем, неважно…

— Ну а мне будет пятьдесят. Чем и горжусь! — засмеялся Сергей Павлович. — Да вы потанцуйте, потанцуйте… — Он кивнул Алеше, который, видимо почувствовав еле заметную нотку приказа в голосе шефа, немедленно вскочил и подошел к Даше.

Бессмертный голос Эдит Пиаф умолял о любви какого-то Джонни… Первые секунды Даше чудилось, что она на каком-то выступлении, как в детстве, когда ей часто приходилось участвовать в концертах… Но скоро, кажется, слишком скоро она забыла про чужие глаза и просто поплыла в Алешиных руках. До ужаса хотелось прильнуть крепко-крепко к его груди. Потому что осень за окном, невидимая в сумраке позднего вечера. Потому что голос певицы так страстен… Потому что ей страшно и одиноко…

— Что, Рената, ты, похоже, ревнуешь меня к девочке? А хороша, не правда ли?

Рената сделала глоток вина. Лицо ее было непроницаемым.

— Ревную? Не обольщайся. А девочка недурна. Да они и всегда у тебя недурны. Красота ваших подружек прямо пропорциональна содержимому ваших кошельков. Может, и мне заняться ловлей мальчиков с улицы? Ты был бы доволен, Сережа?

От этого мягкого «Сережа» его лицо на мгновение сделалось больным и каким-то беззащитным.

— Нет. Ты ведь знаешь. Я…

Рената оборвала его:

— И все же таскаешь сюда своих подружек! Чего ты хочешь? Чтобы я одобрила твой выбор или разозлилась, кинулась бить тебя или ее по щекам? Мне все равно. Мне нет никакого дела до твоих романов. И хватит об этом.

Музыка на время смолкла. Но эти двое посередине зала все еще не разомкнули рук.

— Смотри, Сережа. Они обнимаются. И никакие деньги не властны над молодостью и страстью.

— Теперь обольщаешься ты, моя дорогая Рената.

Даша и Алексей сели к столу. Музыка звучала другая. И Сергей Павлович снова шутил, похохатывал и всячески имитировал непринужденность беседы… Даша смотрела на Ренату с легкой завистью. Эта женщина казалась ей безупречной. «Сколько же ей лет? Если ему пятьдесят, а она пусть моложе, то ей, выходит, за сорок, что ли?! Не может этого быть. Тридцатник — максимум». Если бы Даша была постарше, она непременно обнаружила бы опытным взором и усталость век, и то, что при полном отсутствии морщин нет той естественной бархатистости, внутреннего сияния и нежности, которые даются только молодостью… И все же Рената была хороша. Природа подарила ей тот тип лица, который с годами, становясь жестче и теряя в свежести, дополняется внутренним значением. Тень драмы, сквозящая в чертах… Надменность, замк нутая в узкое лицо, сила… Даже рот в яркой помаде, крепкий и четкий рот стильной брюнетки, не опустился уголками губ, а хранил двусмысленную усмешку… Фигура тоже была хороша: гибкая, с прямыми плечами и округлыми предплечьями. Более суровый взгляд, возможно, и обнаружил бы некоторую искусственность этой чуть суровой красоты, угадал бы все литры пота, пролитые на тренажерах… Заметил бы, что запястья спрятаны под тяжелыми браслетами, а такое же тяжелое колье-ошейник прикрывает основание шеи… Но Даша никогда не видела так близко по-настоящему богатых женщин. Она вдыхала запах тонких Ренатиных духов, смотрела во все глаза на ее платье, сплошь расшитое какими-то узорами, не видными издали и лишь совсем рядом заметными, — и хотела быть такой же.

Наверное, это восхищение как-то прорвалось на ее лицо, потому что Рената неожиданно оттаяла, потеплела и заговорила с девушкой почти по-дружески:

— Вы красиво танцуете… Учились этому?

— В детстве в кружок ходила. Да и просто люблю танцевать.

— А вы, Алеша, что любите?

— Я? — Он явно растерялся, подумал: «И что она ко мне прилепилась?» — Ну… Баскетбол люблю… На барабанах постучать… А вообще-то, я работать люблю. Я же дизайнер, Рената…

— Можно без отчества… Дизайнер? Я думала, вы, Алеша, что-то вроде дополнительной личной охраны и секретаря в одном лице…

Он вопросительно глянул на Сергея Павловича. Тот усмехнулся:

— Алексей обладает множеством талантов и специальностей. Он еще чемпион Европы по восточным единоборствам.

Алеша вспомнил школьные времена и изобразил «хорошего скромного мальчика».

— Да это когда было, Сергей Павлович! Это ж юношеский чемпионат был…

Парень совершенно измучился. Во-первых, ему неудобно было сидеть в этом слишком низком то ли стуле, то ли кресле, ноги лезли коленями под самый столик, норовя его опрокинуть. Во-вторых, опять заныла проклятая виолончель… В-третьих, он просто очумел уже от всей этой ретрухи. Честно говоря, сейчас он предпочел бы общество каких-нибудь братков с пальцами веером, чем терпеть эту слащавую изысканность… «Великие князья, блин, советского розлива… — ругался про себя Алексей. — Скорей бы уже закончился этот занудный вечер…»

Но вечер все длился, часы пробили еще и еще раз, и теперь все сидели на диване в другом помещении — кажется, это была библиотека. Рената и Алексей курили… Сергей Павлович пил коньяк. Рената, медленно пуская дым, рассуждала:

— Почему так красивы грехи в юности? Немного жадно ест… Это же прелестно…

Даша так и застыла, не донеся конфету до рта. Ее и правда вдруг, от волнения, что ли, разобрал дикий голод, и она принялась уничтожать фрукты и конфеты. А конфеты она обожала. Сестра завистливо вздыхала: «Везет тебе, Дашка, жрешь, как мужик, — и ничего. Все будто в прорву летит — такая же тощая…» Рената расхохоталась, глядя на Дашу с конфетой в руке.

— Дашенька, нельзя же все принимать на свой счет! Я говорю вообще, в целом… Например, молоденькая девочка лжет… И в этом есть свое очарование… Или пьет взахлеб, так что вода стекает прямо по подбородку. Все прелестно. Все едва намечено… И грешки прелестны, словно нераспустившийся бутон. Даже когда молодость неряшлива, она прекрасна… Даже когда юность слегка развратна, это чудесно. А перенесите-ка все это годков на двадцать попозже? Красиво? То-то. Безобразно.

Сергей Павлович хмыкнул:

— Да ты философствуешь, Ренаточка…

— А что? Философия в наше время — преступление?

— Я что-то не совсем тебя понял. Ты предлагаешь искоренять грехи заблаговременно или считаешь, что можно предаваться им до определенного порога? До двадцати пяти можно, а дальше — ни-ни?

— Я ничего не предлагаю. Я — констатирую.

— Да нет, ты явно на что-то намекаешь. Может быть, на то, что в моем возрасте… заметь, я говорю «в моем», а не «в нашем», роман выглядит безобразно?

— Ты сказал! — Рената ткнула в его сторону длинной сигаретой. — Ха-ха-ха! Давай поинтересуемся мнением наших юных друзей, чьи грехи тебе кажутся столь прекрасными…

Алеша заговорил с неожиданным жаром. Его длинный, но невразумительный монолог сводился к тому, что красивая женщина в зрелости всегда еще красивее. Рената и Сергей слушали его снисходительно, по лицу Ренаты блуждала понимающая, какая-то интимная усмешка. И Даша, неожиданно для себя озлившись, поддержала Ренату:

— В зрелости человек отвечает за свое лицо. Он его сам делает. Это как портрет Дориана Грея… Раневская в старости стала красавицей…

Сергей Павлович охладил ее пыл:

— Боже мой, Дашенька, да вы никак Уайльда читывали? А я уж думал, что современная молодежь только подписи к снимкам в журналах читает! А в лучшем случае — Акунина. И как это у вас теперь принято говорить? Это — пафос?

— Напрасно вы так, Сергей Павлович. Акунин — вполне приличный писатель, — почти до слез обиделась Даша. — Я все же институт закончила. Словечек типа «отстой» не употребляю. А пафос — прекрасное понятие. В переводе с греческого означает чувство, страсть, страдание…

И уже в который раз повисло неловкое молчание. Рената встала и распахнула дверь на балкон. В тишине вдруг стал отчетливо слышен шум проливного дождя. И всех четверых охватило общее чувство, которому вряд ли есть название. Просто чувство, возникающее ненастным и темным осенним вечером, когда сидишь в теплом, спокойном месте, слушаешь хорошую музыку и пьешь вино… На эти недолгие минуты все они забыли, кем друг для друга являются и зачем пришли сюда: им показалось, что они в кругу близких. Алеше представилось, что Сергей Павлович — его старший надежный друг. И сейчас можно было бы сыграть с ним партию в бильярд и порасспросить его о таинственных и важных денежных делах… Сергею Павловичу захотелось просто, без всяких мыслей о сексе, галантно поухаживать за Дашей и порассказать всяких историй про жизнь. Даше пригрезилось, как они с этой красивой теткой могли бы посмеяться и посплетничать… А Рената просто смотрела на Сергея Павловича. Она вспоминала дождь тысячу вечеров тому назад. И окно, раскрытое во влажную, полную осенних запахов и звуков ночь. И Сережку, который стоял, обняв ее, у этого окна. И всю тогдашнюю молодую, счастливую и праздничную жизнь… И казалось, продлись этот шум дождя еще минуту, все они скажут друг другу что-то важное, простое и искреннее… Но официант принес телефонную трубку. Сергей Павлович взял ее, послушал. Коротко сказал: «Да». Потом он извинился и сообщил, что вынужден ненадолго отлучиться.

Алексей посмотрел на Дашу долгим, что-то означающим взглядом. На Дашином лице появилось выражение мольбы. И хотя это выражение через секунду исчезло, Рената успела его заметить: нет, недаром эти двое так скованно держались, когда их знакомили в самом начале вечера, значит, они еще тогда, с первого взгляда понравились друг другу. Тем легче ей будет сделать то, что она хочет. Рената откинулась на спинку кресла и бодро произнесла:

— Ну что же, господа, пока уважаемый Сергей Павлович отсутствует, предлагаю вам деловой разговор. Дарья, уж извини, но буду с тобой на «ты». По праву старшей. Ты, как я поняла, закончила институт. На девок, озабоченных только бумажником партнера, не похожа. Даже несмотря на эту кошмарную косметику. Кстати, почему наши девушки так устрашающе красятся? Ладно, это я так… Так зачем тебе Сергей? Ты рассчитываешь на его денежную поддержку? Или хочешь с его помощью сделать карьеру?

Дашино лицо пошло красными пятнами.

— А если он мне просто нравится? Разве такого не может быть?

Рената вздохнула.

— Может. Но почему-то девушкам нравятся мужчины в возрасте, если они лауреаты, гениальные режиссеры, в крайнем случае богатые бизнесмены… Честно говоря, не припоминаю случая, чтоб кто-то из топ-моделей вышел замуж за грузчика дядю Васю.

Но Даша не собиралась сдаваться.

— Это очень примитивно, Рената. Девушек в этих мужчинах привлекает личность. Их сила, талант…

— А деньги? Деньги не привлекают? Тебя лично? Ну, ответь честно!

Даша почему-то вновь посмотрела на Алешу.

— Да, мне нужны деньги. Но…

Рената немедленно ужесточила тон:

— Вот и все. И никаких «но». Сколько тебе нужно?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Сколько тебе надо денег, чтобы ты сейчас ушла отсюда с этим мальчиком?

Алеша вскочил.

— Я и так пойду!

— Сиди. У нас очень мало времени. Лучше скажи, она тебе нравится?

Алеша отвернулся, но произнес твердо:

— Да.

— А тебе он?

— Да, — так же отчетливо прозвучал голос Даши. Она успела подумать с неуместным юмором: «Спрашивает, как тетка в загсе…», но улыбнуться не решилась.

— Так сколько же вам нужно, чтобы вы ушли отсюда вдвоем? Пятнадцать? Двадцать? Пусть будет двадцать. Ведь все равно, Дашенька, эти богатые мужчины дьявольски скупы. Правда. Уж я-то знаю. Даже в лучшем случае, если ты подцепила его надолго, больше, чем я предлагаю, ты от него не получишь. Соглашайся, Даша!

Даша глубоко вздохнула и, словно ныряя, зажмурилась.

— Да.

Ответ получился беззвучным, сиплым, и она еще раз твердо сказала:

— Я согласна.

Деньги принесли через минуту в бумажном пакете. Рената вывела Алешу и Дашу на крыльцо особняка. Вызвала шофера. Спросила на прощание:

— Вы разберетесь между собой с деньгами? Впрочем, это уже ваше дело.

Потом догнала их на дорожке, оступаясь на высоких, тонких каблуках и сунула Даше бумажку.

— Позвони мне, я найду тебе работу. Это мой личный номер, для своих…

Садясь в машину, Даша увидела, как Рената возвращается к двери особняка, прямая, с голыми плечами… Кто-то бежал ей навстречу, держа раскрытый зонт.

Вскоре они уже ехали по ночному городу. Ехали молча. Возле одного из домов на окраине попросили остановить. Вышли из машины и обнялись.

— Ты чего дрожишь, Дашка? Видишь, все обошлось!

— Да я все думала, что это глупая шутка. Что они нас разы грывают. И вообще, все так непонятно… Она же любит его, да? А он — ее…

— Какое нам дело, Дашенька… Главное, что теперь мы поженимся. Нам будет где жить. Я смогу заняться своим проектом. Учиться дальше смогу. Мы родим ребенка.

Они стояли под старой грушей, в темноте, чуть разбавленной светом дальнего фонаря. Кое-где на ветках еще оставались плоды, но больше валялось на влажной земле. От них, раздавленных, остро и сладко пахло молодым вином…

— Подожди, я ему позвоню. Здорово, даже мобильник теперь у меня есть!

Алеша набрал номер.

— Сергей Павлович! Все в порядке. Да. Счастливы.

Алеша опять обнял ее покрепче, просунул руки под легкое пальтишко, нашел голую спину, особенно горячую под его холодными руками. И зашептал неразборчиво в ухо, в ежик волос:

— Дашка, я тебя хочу! А ты, Дашка? Пойдем ко мне!

— Не пойду. Твоя мама опять начнет…

— Ну, тогда к Костику!

И они отправились к Костику, у которого родители жили за городом и в кухне стоял замечательно неудобный диванчик… И уже через несколько шагов Даша, вспомнив, сказала:

— А деньги?! Идиоты мы, Алешка, таскаться с такими деньгами! Пойдем, я их домой занесу. И что мы вообще родителям скажем? Где взяли? Они решат, что ты криминалом занялся.

Алеша засмеялся.

— А! Соврем что-нибудь. Они у нас доверчивые…

Но, входя в темный подъезд, Даша снова остановилась и спросила:

— А может, нам не надо их брать? Может, лучше отдать ей обратно? Почему он нас нанял? Зачем ему этот спектакль?

Алеша взбесился:

— Дашка, прекрати! Не порти настроение! Какого черта! Мы ничего плохого не сделали. Она спросила: «Вы нравитесь друг другу?» Мы сказали: «Да». Мы что, соврали? Да для нее эти двадцать штук как для нас с тобой — двадцать копеек… Пойдем, правдолюбица моя! К твоим услугам саморазлагающийся диван и я! Ведь правда, Дашка, я очень услужливый?

Сергей Павлович вошел в библиотеку. Рената стояла возле распахнутой в ночную осень балконной двери. Он всегда угадывал по ее спине, когда она скрывала слезы…

— А где же наши гости? — спросил он недоуменно.

Рената повернула сухое, застывшее лицо.

— А гости наши, то есть ваши, улетели и оставили тебя с носом.

— Рената, признайся, ты опять начудила, испугала девушку… Может, ты ей сказала, что я — сексуальный маньяк? И что, Алеша тоже ушел?

— Да, и твой Алеша тоже ушел, причем с ней. И я ничего ей такого страшного не говорила. Просто юность всегда тянется к юности. Вот так, Сережа.

Сергей поднял с пола шубу и накинул на нее. Она передернула плечами, но шубу не сбросила…

Сегодня Рената увидела бомжей. Вообще-то, ей негде было их видеть. Во двор дома, где располагалась ее квартира, посторонние попасть не могли. Сюда, в сад, тоже. По городу она передвигалась в автомобиле, и кто там мелькал за тонированными стеклами — Бог весть… А сегодня она поехала к тете Кате, единственной из близких родственников, кто остался в стране. Родители, тетки и племянники с Ренатиной помощью давно перебрались за рубеж. А тетя Катя упиралась, не хотела бросать могилки мужа и сына. Вот в тети Катином дворе, возле подъезда, выйдя из машины, Рената их и увидела. Двое мужиков цвета позднего баклажана направлялись от мусорных бачков навстречу такой же синюшной бабе. Женщина весело, как-то странно приплясывая, махала мужикам ручкой: «Привет! Сто лет вас не видели!» И они всей компанией, словно группа пионеров, собирающих металлолом, возбужденно переговариваясь, побрели куда-то вдаль… Рената поняла, что стоит и смотрит им вслед.

«Что же это я? Бомжам, что ли, позавидовала? Да нет, просто показалось, что они свободны… Хотя какая у них свобода, они же связаны по рукам и ногам болезнью, пьянством… Зачем я вообще возвращаюсь то и дело в эту страну? Здесь же никого нет. Делами я давно не занимаюсь… Что меня сюда тянет? Преступника тянет на место преступления…» Потом, уже у тети Кати, она вроде бы отвлеклась, рассказывая о маме, о брате. Но старушка как на грех вытащила давние черно-белые фотографии, на которых она, Рената, светящаяся молодостью, голенастая и смешная, смеялась и корчила рожи. А теперешняя Рената, красивая, вылепленная массажистами и стилистами, вдруг замерла, словно прислушиваясь к дальнему звуку. Звук был отвратительным, глухим и хриплым… Депрессия двигалась на нее неотвратимо, словно неуправляемый грузовик. Она наезжала на Ренату всегда именно осенью, и бесполезно было прятаться от нее в переулках Парижа, на набережных Венеции и на берегу Атлантического океана. Когда-нибудь этот грузовик нагонит ее… Но не теперь. Теперь она сделает что-нибудь, глупое, непредсказуемое.

Собственно, уже сделала. Рената вздохнула… Зачем она влезла в чужую жизнь? Опять, в который раз искусившись возможностью дать кому-то свободу… На черта она им? Они все равно продадут ее кому-нибудь, кто заплатит подороже… Она увидела, что Сергей смотрит на нее не отрываясь.

— Ну что ты глядишь на меня? Пусть хоть кому-то повезет больше, чем мне…

— Рената, зачем ты мучаешь себя и других? Все давно прошло и быльем поросло. Ты красива, свободна…

— Да, я совершенно свободна. Но цена была столь велика, что покупка потеряла всякий смысл.

— Ну не надо так… Люди платят действительно высокую цену. Порой отдают жизнь за то, что ты получила играючи.

— Играючи… Ты прав, я и была игрушкой немолодого, усталого, ревнивого, жесткого человека. Зачем ты отдал меня ему?

— Но, Рената, мы же вместе тогда решили!

— Да, решили, просчитали. Мы были молодые и наглые, мы думали перехитрить всех. Только вот время не перехитришь. Знаешь, Сереженька, оказывается, оно идет одинаково для всех — и для богатых, и для бедных…

— Время действительно идет. И мы могли бы не тратить его на выяснение отношений. Мы еще не стары. Если бы ты захотела забыть…

— Что забыть? Как мы продали нашу любовь? Сдали меня в аренду? Ты считаешь, это возможно? А если я не могу забыть эти десять лет, когда я должна была быть послушной девочкой, целовать его нелюбимое тело, терпеть его ползающие по мне руки…

— Ты несправедлива. Ты могла отказаться. Но ведь ты тоже мечтала быть богатой и независимой!

— Я была дурой! Но ты ведь мужчина! Почему ты не сдох от ревности, от тоски? Почему ты не сказал: «Нет, она моя!»?…

Господи! Почему? Да потому что они были нищими. А им хотелось красивых тряпок, ветчины и шашлыков, клубники — зимой, моря — летом… Они даже не знали тогда о горных курортах, о Ницце, о виллах на берегу океана… Но понимали, что жизнь может быть другой. Без этих унизительных очередей, без трех рублей до зарплаты, как у их родителей. И они тогда и впрямь решили, что умнее всех. Может, так оно и было. Они были классными специалистами в профессии, которая тогда не котировалась… Но они поняли, куда все катится. И выбрали свою темную лошадку. Среднего хозяйственника с большими возможностями. И этот дядечка, лысоватый и веселый, прибрал к рукам сначала их город, потом область, и уже поговаривали о нем в приватных разговорах как о негласном хозяине крупнейшей отрасли… Они сделали ему первые выборы, хорошо сделали… И можно было бы просто продолжать работать за очень приличные деньги… Но поздней страстью стареющего сильного мужика он потянулся к Ренате. И они, подсчитав все «за» и «против», проголосовали «за»… И мужичок не подвел. Сдержал слово. Вывел в большие люди. Держал при своем серьезном деле. И, умирая в швейцарской клинике, именно ему, Сергею, сообщил номера счетов с деньгами для него и Ренаты. Он велел взять с конкурентов хорошие отступные и уйти в тень. И, хотя Рената рвалась продолжать драться за отрасль, Сергей сделал так, как сказал их шеф, патрон, благодетель. Барин покойный. Хороший хозяин своей дворни… Теперь они богаты. И свободны.

— Рената, он же умер пять лет назад… Можно уже простить и ему, и мне…

— А я ему простила. А тебе — никогда. Никогда.

Замурлыкал крохотный телефон в Ренатиной сумочке, лежащей на подоконнике. «Боже! Кто в такое время? У мамы что-то случилось?» Рената приложила телефон к уху:

— Да. Что? Это ты, Даша? Что ты плачешь? Глупости. Нет, можешь оставить себе. Несомненно, любит. Сейчас поздно. Позвони мне завтра. Завтра расскажешь.

Она щелкнула кнопкой и повернулась к Сергею:

— Вот глупая девчонка, нашла у себя мою помаду и испугалась, хочет вернуть.

— Зачем ты дала ей этот номер? Благодетельствовать собираешься?

— Да, может быть, работу ей подыщу…

Они соприкоснулись взглядами и тут же отвели глаза… Сергей думал про Дашу: «Глупо получилось. Девочка слишком чувствительна. А производит впечатление сильной. Те две, предыдущие, были погрубее, без сантиментов… А эта собирается все рассказать Ренате. Дурочка. Впрочем, когда-то Рената должна была узнать. Жаль. Ей доставляло такое удовольствие щелкать меня по носу. И, отправив этих девок, как ей казалось, на свободу, она веселела на какое-то время, была со мной мягче… Иногда мне даже верилось, что все можно вернуть… Любимая моя! Жестокая, сентиментальная, ненавистная, единственная… Если можно было бы встать на колени, обнять твои ноги и прижаться щекой к теплой коже под платьем… Провести ладонью, крепко и нежно, вдоль тела… Поговорить, как вечность назад…» Возле окна, открытого в ночь, стояли мужчина и женщина. Они молчали. И только часы на разные голоса отбивали полночь.

Киллер дл я соперника

Счастье настигло ее внезапно, подобно добродетельному прохожему, что вручает опечаленному владельцу потерянный кошелек. Впрочем, Инесса была не из рассеянных интеллигенток, теряющих кошельки. Она даже зонтик ни разу не забывала на прилавке магазина. На свою тезку, пламенную революционерку, Инесса вовсе не была похожа. Полное безразличие к политике, любовь к покою, неукоснительное подчинение начальству ограждали ее мирок от любых революций невидимой, но прочной стеной. Единственное, что роднило ее с подругой Ильича, — это очаровательная внешность и твердые принципы.

Принципы у Инессы были простые: люби маму и папу, не заводи романы с женатиками, мой руки как можно чаще и давай в долг друзьям. Ее размеренную карьеру на поприще культуры удалось оборвать лишь перестройке. И тут-то перед лицом матери Истории выяснилось, что зарплата работников библиотек понятие условное, а у Инессы, оказывается, на черный день нет даже мужа.

После безуспешных поисков через подружек, брачные конторы и даже (позор! позор!) новоявленных свах она смирилась со своей участью и похоронила себя перед экраном телевизора. Казалось, что ей, тридцатипятилетней библиотекарше с высшим образованием, крохотной гостинкой и пожилыми родителями в пригородном доме, оставалось лишь уютно скучать в ожидании старости. Но судьба послала ей завидный шанс в лице мастера телефонного дела.

Он был хорош собой, как брачный аферист, и добычлив, как гаишник. Это сокровище, носящее простое имя Федор, было сохранено для Инессы Провидением, аки белоснежный ландыш, что еще свеж под сенью кустов в разгар лета. Роль кустов в жизни Федора исполняли его младшие братья и сестры, которых он самолично воспитывал и выводил в люди. И, как бы ни привлекали представительниц женского пола мужественная красота и золотые руки нашего героя, прожорливый выводок в количестве пяти птенчиков отпугивал самых хозяйственных и настырных.

Годы шли. Дети выучились, обзавелись семьями и разъехались. И только младшая осталась в родном доме вместе с молоденьким мужем и чадом. Брат Федор оказался как-то некстати в двухкомнатной хрущевке, где в былые времена было не тесно детям и их друзьям. Федор уже подумывал насчет домика в селе или контракта за границей, когда пасмурным воскресным днем вошел в Инессино жилище, дабы отремонтировать телефон. Чуть печальная темнокудрая хозяйка напоила его хорошо заваренным чаем и накормила пирогом из слоеного теста с грибами. Из старенького магнитофончика доносилась нестареющая мелодия Битлов. Книжки на полках были именно те, которые читал Федор в свободное время: исторические романы, классические детективы с добротными сюжетами и добрыми героями… Даже цветы на подоконнике словно выросли из Фединых воспоминаний: именно цикламены и амазонские лилии выращивала когда-то его матушка… А глаза Инессы говорили гораздо больше, чем их немногословная обладательница.

В том, что именно так началась их поздняя, но от этого не менее нежная идиллия, не было ничего странного. Вместе с заботой и любовью мужа Инесса получила определенное материальное благополучие, смогла купить платья и туфли, о которых давно мечтала. Теперь она не сидела перед телевизором, а хлопотала по хозяйству, и радость освещала ее лицо и дарила смысл каждому незатейливому делу…

Федор впервые в своей взрослой жизни испытал греющее чувство заботы о себе другого человека и тоже был счастлив. Тем более что была одна не обсуждаемая ими, но явная надежда. Ведь они были еще нестарыми! И, может быть… Инесса с особым чувством стала провожать взглядом матерей с детьми, на глазок определяя возраст женщин, и ласково рассматривала игрушки в киосках.

Но однажды осенним утром все рухнуло.

Федор проснулся от грохота в кухне. В голову тут же пришла мысль: «Первый этаж! Грабитель!» Федор заметался по комнате и, не найдя ничего более подходящего, схватил за ножку стул. Только тут он проснулся по-настоящему и услышал восторженный голос Инессы: «Он вернулся! Вернулся!»

Несколько последующих минут были для Федора тяжким испытанием. Кто бы ни был там с Инессой в кухне — бывший муж или любовник, о котором она почему-то промолчала, — все равно предстояло глупое и тягостное объяснение…

И тут она появилась в комнате. На руках у нее сидел огромный серый котяра и беспардонно терся мордой о хорошенькое личико, каких-то пару часов тому назад целованное Федором. Тьфу!

— Это Васенька, — сообщила Инесса, — вот вернулся, бродяга…

Бродяга победоносно глянул на мужа наглыми желтыми глазищами и, как тому показалось, издевательски подмигнул. С этого момента и начались Федины мытарства.

За едой подлая скотина норовила сесть за стол вместе со всеми. Кот, пользуясь огромным ростом, вставал на задние лапы и заглядывал в тарелки. Видя перед собой за завтраком веселую усатую физиономию, Федор терял аппетит. В тихие минуты отдыха вечером, когда так хорошо обнять жену, Федор натыкался на пушистую шерсть Васьки, потому что тот обычно сидел у Инессы на плече. Кот стащил воблу, которая была куплена, чтобы с приятностью попить пивка воскресным полуднем. И что самое обидное — жрать ее не стал, а только повозил по полу. Два раза он притаскивал в дом останки какой-то мелкой живности и прятал в потаенных уголках. В результате приходилось переворачивать всю квартиру, дабы отыскать источник непередаваемого запаха.

Но Инесса относилась к выходкам любимца до обидного спокойно. Все это, конечно, можно было бы перетерпеть. Если бы не то, что вытворял Василий по ночам.

После первой такой кошачьей выходки бедный Федор едва не сделался импотентом. В разгар любовной страсти, в самый пикантный момент на плечи Федора обрушился тяжеленный удар, над ухом раздалось мурчание, а в загривок впились когти — именно так, легонько перебирая когтями, Васенька являл свое расположение…

Федор от неожиданности заорал во весь голос, а Инесса, принявшая это за проявление экстаза, кокетливо прошептала: «Потише, глупый, здесь же стенки как картонные!»

После этого Федор стал запирать кота в кухне. Но животное монотонно мяукало и скреблось в дверь, что отвлекало чету от супружеского долга и заставляло прислушиваться не к собственным ощущениям, а к переживаниям кота. Тогда Федор начал выставлять кота в окно. Однако тут уже Инессины переживания не давали им забыться: она вздыхала, вздрагивая от лая собаки и шума проезжающих машин. Через месяц Федор понял, что так жить нельзя.

Все вкрадчивые намеки на то, что Василию самое место в доме у родителей, Инесса игнорировала. «Ну что ты, Феденька, — говорила она, — Васенька там не сможет! Его соседи прибьют, когда он кур начнет гонять». «Я бы его хоть сейчас прибил», — мрачно думал муж. Дважды Федор уносил кота в сумке на окраину города и там выпускал, но Васька возвращался.

Кот, видимо мстя за пережитое волнение, каждый раз гадил в Федоровы домашние тапочки. Ничего не подозревающий телефонный мастер, приходя с работы, совал ноги в удобную обувь и потом с воплем, прыгая на одной ноге, бежал в ванную… В результате у Феди появилась странная привычка внимательно осматривать нутро любой обувки, прежде чем надеть ее на ноги. Война разгорелась не на шутку. И вот тут Федор увидел выход. Идея родилась после просмотра ночных передач, которые он пристрастился смотреть, поскольку не спешил в супружескую постель из-за Васьки, портившего все удовольствие.

Федор решил нанять киллера.

Подобно герою другого Федора, он рассуждал логически: «Что такое жизнь гадкого и вредного существа по сравнению со счастьем человечества, то есть моим и Инессиным?» Но в отличие от известного героя Достоевского наш Федор топор применять не собирался. Честно говоря, он даже таракана предпочитал смахнуть, а не раздавить. А тут — кот, создание, что ни говори, теплокровное и даже осмысленное! Поэтому он направился на поиски исполнителя. Эти недолгие поиски привели его к служебному входу в соседний гастроном. И сразу же перед Федором предстал достойный претендент. Заросший и опухший детина с угрюмым взором недружелюбно поинтересовался:

— Шо надо? — Но, увидев в Федоровой руке десятку, сменил тон: — В чем проблема?

Федор изложил проблему, опустив интимные подробности. Потенциальный киллер задумался. Потом махнул рукой.

— А! Показывай кота. Сделаем.

Васька сидел на форточке и, не подозревая о скорой своей кончине, хищно следил за воробьями…

— Понял. Личность его запомнил, — сказал мужик, и Федор, сунув ему десятку, трусцой побежал вдоль стены, чтобы не увидела жена.

С тяжелым сердцем отработал он день и вернулся домой, нагруженный пакетами. Торт и бутылка кагора должны были отвлечь Инессу от беспокойства за кота. Инесса чмокнула его в щеку и тут же сообщила:

— Васька опять куда-то делся…

Весь вечер она заглядывала в темное окно и задумывалась. Федор делал вид, что тоже волнуется, и чувствовал себя последним подлецом. В половине десятого раздался звонок в дверь.

На пороге стоял несостоявшийся убивец. На руках у него сидел довольный Васька.

— Вот, хозяюшка, не ваш ли котик? — спросил детина. От него несло, как из винной бочки. Он погладил кота и сообщил в пространство: — Животное, оно тоже… Оно — тварь сочувственная…

Осчастливленная Инесса кинулась к благодетелю и теперь уже ее десятка исчезла в громадном кулаке. Кот муркнул и прыгнул на диван. А киллер на прощание произнес наставительно:

— А вы, хозяин, зря это… Нехорошо… — И исчез за дверью.

Инесса Федора ни в чем не заподозрила и начала скармливать кошаку кусок торта, а муж, испытывая одновременно облегчение и злость, смотрел телевизор.

На следующий день Федор заявил Инессе:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Они как раз допили поздний чай под воскресную «Пока все дома», и женщина ласково прижалась к мужу. Он откашлялся и произнес:

— Тут я был у врача…

Инесса охнула и побледнела.

— Да ничего страшного. Просто такое медицинское заключение — мне в одном доме с котом нельзя жить. Аллергия, понимаешь. Внутренняя. Так что, Инессочка, выбирай: я или кот.

Инесса залилась горючими слезами. Федор не сомневался в исходе дела. Что ей дороже — настоящий муж или какой-то кот? Инесса поплакала до вечера, а потом села напротив Федора и сказала:

— Видно, не бывать мне счастливой, Феденька. Ты уж прости меня, но Васю я не выброшу. Знаю, что сама себе этого никогда не прощу. Но ведь, Феденька, золотой мой, я ж его сама подобрала. Он же меня утешал, когда мне было плохо. А теперь, когда я стала счастливая, — взять и выбросить?! Нет, не могу…

Федор не просто оскорбился, он пришел в ужас. С кем он собирался жить? С этой ненормальной, которая выбрала кота, а не мужа!!!

— Вещи завтра заберу! — рявкнул он и хлопнул дверью так, что отлетела штукатурка в коридоре.

Поостыв малость на ноябрьском ночном ветерке, Федор медленно побрел к своему дому. Но идти туда не хотелось. Сестренка, естественно, примет и постель найдет, но расстроится, хоть и виду не покажет.

Может, к Мишке двинуть? Сесть с ним в кухне, выпить, поговорить… Супружница его поворчит, но стол накроет… Да вот незадача, придется рассказывать про свои дела. А как рассказать про дурацкую историю с котом? Это ж анекдот. Кот — соперник!

В результате таких размышлений Федор никуда не пошел, а взял в киоске бутылку коньяка, в ночном маркете — бутербродов с колбасой и сел в каком-то дворе на лавочку. После первых глотков в груди погорячело и злость слегка отпустила. Федор загрустил, обдумывая то, как хорошо могла бы сложиться их с Инессой жизнь, кабы не ее верность коту. «Вот то-то, верность! — внезапно озарило его. — Верный она человек, Инеска, даже кота не может предать…»

Но возвращаться после такого ухода было бы как-то уж совсем не по-мужски… Федор тяжело вздохнул и начал прикидывать, где ему перекантоваться первое время. Тут под ногами у него кто-то тихонько заскулил. Он наклонился и обнаружил крошечную кудлатую собачонку. Она была уже не в том очаровательном толстопузом возрасте, когда все щенки хороши. Скорее в подростковом, не располагающем прохожих приласкать или подобрать собачку. Федор, размягченный очередным глотком, кинул ей колбасы. Почему-то, несмотря на полную неопределенность внешних признаков, он сразу понял, что это — она. Выпив еще, Федя незаметно для себя с внутреннего монолога перешел на отчетливую речь вслух. Собака внимательно слушала и даже, когда колбаса закончилась, не бросила Федора, а продолжала терпеливо внимать этой речи.

— Вот видишь, Матильда, какое дело… Я ж ее, Инеску, люб лю, конечно, но ведь всему, Матильда, предел есть… А кот? Это ж полный беспредел…

В темноте бесприютной ноябрьской ночи казалось, что на всем свете их двое: он и эта собачонка. Чтобы ей лучше было слышно, Федор подхватил ее и посадил на лавочку рядом с собой. Собака нерешительно придвинулась к нему и положила голову на колено. Видно было, что, хотя ее уже обижали, она пока не потеряла щенячьего доверия к людям. Федор вдруг понял, что там, в квартирке на первом этаже, так же сидит Инесса, и никого нет рядом с ней, кроме Васьки, и именно с ним, с Васькой, разговаривает сейчас она, как Федор разговаривает с собакой.

Он встал и пошел домой. Собачка спрыгнула со скамейки и, пугливо приостанавливаясь, поплелась за ним следом.

Федор не видел в потемках ее глаз, но чувствовал, что она расстается со своей собачьей надеждой… Он позвал ее:

— Матильда, иди сюда!

И она кинулась к нему, повизгивая и облизывая руки.

Федор открыл дверь своим ключом и заглянул в комнату. Инесса подняла заплаканное лицо. Васька подошел к Федору и, что-то учуяв, зашипел.

— Ты меня прости, Инесса, я вот тут щенка подобрал…

И из-под его куртки выбралась Матильда. Федор поставил ее на пол, но собака не рискнула пройти дальше и осталась сидеть у его ног.

— Но я совсем не люблю собак, — растерянно проговорила Инесса.

— А я не люблю котов! — отрезал Федор.

Они посмотрели друг на друга, потом на обалдевшего от вторжения на его территорию какой-то шавки Василия и рассмеялись.

Матильду вымыли и избавили от блох, и она вполне сошла бы за болонку, если бы не фантастически пестрая расцветка и внушительный размер, которого она со временем достигла. С Василием их связывает нежная дружба, когда дело не касается места на диване. Зато кот спокойно переносит ночную ссылку в кухню: в обществе Матильды ему это уже не кажется незаслуженным оскорблением.

Хозяева умиротворенно предаются нежным утехам, и это дает надежду на то, что счастливый дом пополнится еще одним, уже заранее бесконечно любимым обитателем.

К чему сей сон?…

Сегодня я летала во сне. Отталкивалась от асфальта ногами и — летела! Сначала низко, а потом все выше и выше. Проснулась ночью от счастья. Окно открыто. Все мои спят, и еще никто ничего не знает. Лариска говорит, что я чокнулась. Ну и пусть! Она так говорит, потому что у нее никогда такого не было.

Мы с Сережей познакомились, как в кино. Я шла с экзамена по актерскому мастерству. С честно заработанной пятерочкой. Играла Елену в отрывке из «Дней Турбиных». Мне кажется, я вообще на нее похожа. И Мишка так говорит. Он поэтому меня на Елену и выбрал. Конечно, Матецкая просто озверела. Красавица наша… А вот фиг тебе! В прошлом семестре кто себе Дульсинею отхватил? Какая она Дульсинея — макаронина вареная! Так вот, шла я в том белом платье, которое прошлым летом в стройотряде купила. Шла через сквер, темнело уже. И вдруг навстречу парень выходит, высокий, с бородой и мольбертом. И говорит: «Девушка, вы светитесь в сумерках, словно церковь». Бывает же такое: все сразу — и красавец, и художник… А на следующий день он к нам на курс пришел. Все просто упали: он был с шампанским и букетом роз. И целый месяц мы уже вместе. Просто вечность. Сережа меня так любит, что мне даже страшно.

А позавчера была наша свадьба. Расписались в деревне, в сельсовете, у его знакомой тетки. Пасмурно было. Сидели у сельсовета на скамейке, курили, ждали, когда откроют, — воскресенье. Пахло по-деревенски. И я подумала: «Начинается жизнь. Сидим на лавочке, а она начинается…» Уже после какие-то бабки нас поздравили, даже спели что-то народное. Сережа их на этюдах в прошлом году писал. Мы им поставили, как положено. А сами с Мишкой и Лариской уехали на озеро. Сидели у костра, пели… Купались ночью в озере… Лариска только вечно все портит: выпила и начала реветь. Вселенская скорбь у нее. С чего спрашивается? Что Мишка на ней не женится? Так это с самого начала было известно, что он в Москву поедет, там в этом году Соловьев набирает… А, ну ее! Мы от них ушли в лес.

Эту ночь я буду помнить всегда-всегда. Звезды были прямо над нами, прямо за Сережиной спиной. Если бы я протянула руку, то дотронулась бы до них! А когда стало светать, я увидела его лицо, каким оно станет через много лет. Такое прекрасное, такое родное… Тысячи дней мы будем рядом засыпать и просыпаться, и когда-нибудь, став сорокалетними уже, я вспомню, что видела его в то наше первое общее утро… Потом, конечно, Лариска опять настроение испортила. Как завела свою волынку: да где вы будете жить, да на чем вы будете спать… Друг на друге мы будем спать! А вообще-то, мои еще ничего не знают. Завтра скажу. Завтра будет солнце. Завтра я увижу своего мужа. Мужа!

Вроде бы снилось что-то… А что? Не помню. Ой, Надька орет. Покормила. Ага, заснула. Месяц нам исполнился. Мы уже большие. Мы — просто чудо, вылитый папа. И ротик, и носик. А глазки пока непонятно какие будут. Сейчас они темно-синие. Она — прелесть. Но орет не переставая. Спать хочу все время, кажется, когда гуляю с ней, упала бы посреди дороги и уснула. Но зато она очень умная. Сегодня давали ей морковный сок. Она проглотила его с чайную ложечку и начала чмокать, улыбаться — выпрашивать. Такой крохотный ребенок — и все уже понимает! Молока у меня — ужас, сцеживаю по литру. Приходит Лариска и забирает. У нее молока вообще нет. Зато при ней семь нянек. Так смешно, что мы с ней вместе рожали. Вот интересно будет, если Надюшка с ее Сашкой поженятся когда-нибудь. Обхохочешься: жених, можно сказать, мною вскормлен. А Сережа на меня, похоже, сердится, что я ему внимания мало уделяю, когда он здесь. Но я его очень люблю. Просто, когда он приезжает, с Надькой мама спит. А я лягу с ним и будто проваливаюсь, ничего не помню. А утром надо вставать — стирать, готовить… Тут за день так накувыркаешься, а он со своим сексом как помешанный. Хотя, честно говоря, Сережа стал такой родной, привычный, словно плюшевый мишка, — прижаться бы и спать, спать… Но нам все равно хорошо вместе. И он такой замечательный отец. Привез ползунки красивые, игрушку надувную.

Но, вообще-то, ему легко сюсюкать и агукать. Денек поагукает — и назад. А я уж и не соображаю ничего. Прошлый раз Надьку вверх ногами к груди приложила, она как заорет! Лариска тоже одна. Мишка не поступил, но в Москве остался, тусуется там с богемой. Но Лариске легче, ее папаша руководящий подстрахует. Деньжищ немеряно — так и времени на все хватает. А мне от Сережи какие деньги? Я сама ему то десятку, то четвертной суну. Мама вон еще полставки взяла, Женька коляску купил племяннице. Хорошие они у меня… Ну, ничего. Сережа очень талантливый. Он обязательно пробьется, и все у нас будет: и такой дом, как Сережа придумал, со ставенками, и костюм у меня, как у Муравьевой в том кино… А мне иногда теперь жалко, что мы в церкви не венчались. Я была бы в фате, хор бы пел. Неужели будет дипломный спектакль? Неужели моей Надечке будет год? Скорей бы Сережа приехал…

…Вот как будто в сердце у меня нож и его поворачивают, поворачивают день и ночь. Спать вообще не могу, курю, курю… И все думаю: почему? Разве так бывает?!! Ну конечно, знала, что бывает, но не со мной же… Мне-то такое за что? Это с домашними курицами случается, а со мной-то почему такая банальная история произошла?! Как он смотрел глазами виноватой собаки! А что толку было на меня глядеть после всего. Когда мне Лариска рассказала, я сама поехала туда. Чтобы своими глазами увидеть. Я ж Лариске не поверила: решила, что она моему счастью небывалому завидует. Боже! И на что меня променяли! Вот на это серое, непонятного пола. Стерва, сволочь тихая. Мерзкая, бездарная сволочь. Пиявка. О! Я так их обоих ненавижу, что внутри у меня все становится ледяное. Я думаю, что такой ненавистью можно пробить бетонную стенку. Значит, пока я с Надькой не спала, они любовью занимались… Когда он с ребеночком поагукать приезжал, он про эту жабу думал. Я не прощу никогда. Никогда. Ничего. Я Надечку выращу сама. Я очень сильная. Она уже ходит хорошо. За руку не держится. А мне все видится через туман какой-то серый. Надечка, деточка моя, мы проживем, я тебе обещаю! Я все сделаю для тебя. Я возьму себя в руки, и все у нас будет хорошо. Но я не прощу его.

Надюша идет в школу. Сегодня вскочила чуть свет и всех подняла. Еще бы — первый класс! Из первоклашек она самая красивая. И бант я ей огромный повязала — загляденье. Правда, маленькая она у меня, из-за букета и не видно. Сергей тоже пришел с утра. Слегка помят и запашок такой от вчерашнего коньячка. Туфли белые принес для Нади, с розочками впереди. Видно, что бешеные деньги отдал. Лучше бы он мне алименты принес. И вечно лезет не в свое дело: зачем это я театр бросила? Это, говорю, только такие гении, как ты, бесплатно работают. А мне надо ребенка кормить, одевать. Он и заткнулся. Я-то могу и на рынке постоять с барахлом, мне не стыдно, а он торговать своими шедеврами брезгует. Ждет, когда его по телевизору великим объявят. Щас, там на великих очередь в три милюшки, от Москвы до самых до окраин… Вообще-то, он по-прежнему красивый. И все спрашивал, чем я по вечерам занимаюсь. А занимаюсь я бухгалтерскими курсами. И еще гимнастику делаю, часа полтора. Ведь когда-то все это кончится, а как я потом на сцену выйду, если расползусь? Нянек, что ли, играть? Я, естественно, его намеки поняла, но сделала вид, что не слышу. А сейчас лежу и ворочаюсь. И думаю, как странно было бы, наверное, сейчас лежать рядом, обниматься… Интересно, руки у него по-прежнему нежные и сильные?… Так, всю дурь из головы вон! Завтра вставать засветло, на рынок ползти.

Уже неделю дома. И не верится, что это был месяц в Париже. Нет, жизнь все-таки — престранная штука! Я — в Париже. Но это только начало. Через три недели Мюнхен. Шеф — удивительная личность. Ну сколько людей занимается дизайном, сколько контор пашут, аки пчелки, на дурацких заказах — а кому удалось хоть чего-нибудь добиться? А мы уже в Париже. Все прошло более чем удачно. И я была на высоте. Так все говорят. Общаться с французами, ни бельмеса не понимая по-французски, это не шуточки! Нет, сцена-матушка и тут еще выручает. Английский мой тоже слабоват, придется включаться в учебу. Но дело того стоит. А еще год назад я думала, что совсем старуха. Вот вам и старушка. Лариска увидит тряпки из городу Парижу — просто сдохнет. Она-то как корова стала. Над Сашкой все трясется, как он, бедняжечка, в армию пойдет. Пойдет он, как же! Дедушка-боровичок в связях старых пошуршит да и отыщет дружка-военкома… А вот куда мне Надьку пристроить? Ума не приложу. Дылда. Учиться не желает, подиум у нее в голове. Господи, какие перспективы открываются для умных людей! Да если бы мне кто сказал в шестнадцать лет, что я смогу во Франции учиться, да я бы этот язык грызла! А она что? Посмотрела на меня так тупо и говорит: «Не хочу». Она не хочет!!! Парень у нее, правда, приличный. Да где он потом работать будет? Историк! Боже мой, какая история… Хоть бы не влетела раньше времени. Вот так не успеешь из Парижа приехать, как вокруг уже закипела родная каша. Ни одна собака тебе воспарить не даст. Мама ноет, Женька в долгах, Надьке шубу надо… А мне не надо? Но Париж… Ах, Париж! Как мне не хватало спутника, интеллигентного, умного, дружелюбного. Даже Париж теряет очарование, если ты там одна. Но иногда мне кажется, что шеф… Тьфу, тьфу, тьфу… Конечно, годков ему за пятьдесят, ох, и далеко за пятьдесят. Но, как говорится, старый конь… Вообще-то, у него штатная Жанночка моложе меня на пятнадцать лет. Но ведь у нее хоть и лицо, и фигура, а толку-то… В Париж он ее не взял! Понимает, как она там будет выглядеть. А недавно я Матецкую по телеку видела. Ничего, очень ничего. Гонору, правда, многовато. Куда там! Звезда русской сцены. Рученьки растопырила, глазоньки завела и щебечет, заливается… Да мне Мишка, покойный, всегда говорил, что я талантливее ее в миллион раз. А костюмчик-то на мне лучше, и сидит приличнее. И шею я под шарфиком еще не прячу. Вот так-то, уважаемая госпожа Матецкая. А хорошо было бы где-нибудь на презентации ее встретить и сказать: ах, как ты изменилась! Лариска бы обсмеялась! Но сейчас главное — Мюнхен. Работнички совсем распоясались, нужно их прижучить… И менять, менять квартиру. Может, на коттедж замахнуться?… Приходил Сергей. Принес деньги, что само по себе удивительно. Это у него крыша поехала, стольник Надьке дал. Щедр и выглядит свежо, что тоже странно. Выставка у него намечается. Уже десять лет намечается. Все успели выставиться по двадцать раз… Впрочем, какое мне дело. Денег дал Надьке, и хорошо, хоть на неделю она отвяжется. И все-таки нет-нет да и вспомню: она была в Париже! Это я. Добилась же, сделала своей головушкой, своим горбом. Но дурацкий сон мне сегодня приснился. Будто идем мы с Сережей по парижской улочке, говорим, смеемся и даже чуть-чуть летим над землей. И вдруг перед нами — тот сельсовет. Стена такая бревенчатая. Мы остановились, а я думаю во сне: «Как же так, ведь мы давно уже поженились и развелись… Зачем нам сюда?» И проснулась. Потом встала, подошла к зеркалу, смотрю на себя. А меня почти и не видно в сумраке, только белеет фигура, как церковь ночью… Ну к чему, к чему этот сон?…

Шоу продолжается

«Белая Моль…» — так Глеб называл про себя эту девицу. Имя этой бесцветной личности он запомнить не мог, впрочем, как и имена других ребят. Поэтому всем дал про себя прозвища. Два бойких пэтэушника именовались им Гог и Магог, а красивая барышня с претензией на светскость носила подпольную кличку — Прима. Первоначальный ужас при виде членов этого, с позволения сказать, театра сменился тяжелым вздохом: надо работать с чем Бог послал… Бог послал ему, начинающему режиссеру самодеятельной театральной студии, четырнадцать человек участников, что по меркам умирающей художественной самодеятельности было просто рекордом. Двое из них остались от состава народного театра прошлых лет. Философствующий слесарь-сантехник Валера и милая, смешная дама Элла Львовна. Пережившие десятка два режиссеров, они скептически воспринимали все новации Глеба и на каждой репетиции вспоминали некую Марию Александровну, которая руководила театром лет тридцать и ставила мощные, как они выражались, классические пьесы. Чтобы немного разогреть ребят перед основной работой и присмотреться к тому, кто что может, Глеб сначала сделал сценическую композицию по стихам Гарсиа Лорки. Ничего хорошего он не обнаружил. Все были одинаково зажаты, закомплексованы, а Элла Львовна и Валера читали, используя все заматеревшие штампы времен расцвета Малого театра. Но особенно плохо работала Белая Моль. Скованная, тихо шипящая что-то, на одних связках… А как она была одета! Еще при первой встрече с составом коллектива Глеб обалдел от малиновой кофты с люрексом, в которой утопало ее вроде бы худое тело. Стоптанные туфли, сползающие колготы. И эти бесцветные, чересчур светлые глаза. В таких же бесцветных волосах красовалась красная заколка. «И с этим составом я собираюсь ставить “Пигмалион”!» — ужасался своему мужеству Глеб.

На эту работу в районном Доме культуры он согласился, чтобы не бездельничать год до того, как уедет в Москву на курс к Старику. Глеб только что закончил режиссерско-театральное отделение Института культуры и собирался учиться еще. На сей раз в самом, по его мнению, лучшем профессиональном театральном вузе. Но он хотел учиться только у Старика. А тот набирал новый курс лишь через год. Глеб уже знал, что Старик возьмет его. Он съездил в Москву и показал мэтру кое-что из наработанного. Седой, похожий на льва мастер рычал, бранился, но, кажется, был доволен. Оставалось перекантоваться год в ожидании невероятной, ослепительно прекрасной жизни в столице. Ему повезло: предки нашли для него отдельное жилье. Его родители были предметом зависти многочисленных Глебовых друзей. Они были молодые и прогрессивные, что выражалось в неприставании к сыну по пустякам, отсутствии диктата и разрешении полуночных сборищ. Да и к театру они относились восторженно. Его «мусенька», как он звал мать, училась некогда в Гнесинке по классу скрипки, но бросила все из-за любви к папе. А папа, умный технарь, читатель и почитатель Стругацких, вообще ко всему относился улыбчиво и дружелюбно. Глеб еще до института отслужил в армии, причем без особых ужасов, и любил вспоминать свою службу в диких и далеких местах. Поэтому на курсе, где большая часть ребят была после десятилетки, его не просто уважали, а смотрели ему в рот. К тому же всем было ясно, что его талант вне конкуренции. Дипломный спектакль по старой пьесе Арбузова только подтвердил его режиссерскую и актерскую состоятельность. И руководитель курса, которая некогда училась у самого Завадского, твердо сказала: «Глебушка, езжай в Москву. Здесь тебе делать нечего». Да он и сам понимал, что в городе, где всего два театра — один, еле дышащий, — драматический, а другой — кукольный, — у него никаких перспектив. Но год можно было подождать, а заодно посмотреть, сможет ли он, Глеб Устинов, справиться с таким материалом, как пэтэушники, старшеклассники и прочие случайные люди вроде этой неповоротливой и туповатой Белой Моли.

Белая Моль, она же Лиза, смотрела на Глеба не отрываясь и даже приоткрывала рот. Он напоминал ей всех киногероев сразу. Высокий, русоволосый, с синими глазами и ослепительной улыбкой, знающий сотни стихов наизусть, произносящий неведомые красивые имена… Особенно пристально она глядела на его руки, сильные, но изящные, с длинными пальцами, и даже заметила, что ногти у него овальные, выпуклые… Переводя взгляд на свои пальцы, Лиза только морщилась брезгливо: обгрызенные ногти, заусенцы… Иногда она представляла, как целует его удивительные руки, и тогда краска неровными пятнами заливала ее бледное лицо. В студию Лиза притащилась следом за подружкой, за которой она вообще таскалась по пятам всегда и везде, еще со школы. Теперь подружка решила стать актрисой и для начала записалась в этот кружок. А Лиза, которая училась в техническом училище на маляра, тоже пошла с ней. И обнаружила мир, который всецело отличался от того, что окружало Лизу в училище и дома… Так уж вышло, что, кроме текстов модных песенок и хрестоматийных стихов из школьной программы, она поэзию не читала. В их доме, в серванте, валялись всего две книжки — повесть «Записки следователя», выпущенная в сороковых годах, и медицинский справочник. Мама Лизы, подворовывая в овощном магазине, где работала продавцом, постоянно находилась на тонкой грани между бытовым пьянством и алкоголизмом. В квартире вечно проживал кто-то из ее временных мужей. Случались драки. И Лиза часто ночевала у подруг. Вообще, она надеялась, закончив училище и выйдя на работу, переселиться в общежитие. Больше всего ей хотелось чистоты и тишины. Счастье ей представлялось в виде крохотной комнаты, где она была бы одна… И вот в этом Доме культуры, в комнате для репетиций, на нее обрушилась совсем другая жизнь, прекрасная и непонятная. Состоящая из стихов Лорки, замечательных слов «мизансцена» и «органичность», споров о театре и кино. И неудивительно, что Лиза влюбилась в эту жизнь и в Глеба, который был частью этой жизни.

Репетиция шла отвратительно. Перед мысленным взором Глеба происходило яркое театральное действо, где роковые красавицы плясали фламенко, шептали и кричали знаменитые стихи, а белозубые мужчины шли навстречу друг другу в ритме убийства… А на сценической площадке еле передвигали ноги некрасивые, с потухшими голосами люди, совершенно пустые изнутри. Ему хотелось просто избить каждого или плюнуть на все, хлопнуть дверью и уйти… Особенно бесила его Белая Моль. Он уже запомнил, что ее зовут Лиза, но красивое имя не прибавляло ей ни грамма очарования. Тупо глядя на него застывшими белесыми глазами, она замирала от малейшего оклика, и, казалось, из этого ступора ее может вывести только чудо. Понурившись, она стояла посреди сценической площадки. Одна нога была повернута носком внутрь, что придавало ее скучной фигуре некоторый комизм. Три несчастных четверостишия великого испанца она бормотала, словно рецепт пирога, и вместо отчетливой чечетки и легкого пируэта топталась по сцене как худая колхозная корова. Глеб бился с ней полчаса. Наконец он не выдержал и сам вышел к ней показывать движения. Взяв Лизу за руку, он повел ее за собой в ритме испанского танца. С ее ноги упала туфля. Он понял, что обувь ей велика. И еще ему пришло в голову, что можно выпустить всех актеров босиком…

— Разувайся! — велел Глеб.

Она покорно и смущенно сняла вторую туфлю. Он увидел, что колготы на ней заштопанные, и ему впервые стало ее жаль. Тогда уже ласково, почти нежно он попросил ее:

— Лизонька, пойди в раздевалку и сними колготки.

Событие вызвало нездоровый смех в рядах остальных артистов, но Глеб рыкнул на них, и веселье утихло. Лиза вышла на площадку босая. Под ногами был крашеный деревянный пол, и ей стало как-то спокойно. У них в квартире был противный зеленый линолеум, а по такому крашеному дощатому полу она бегала у бабушки в раннем детстве. И это родное ощущение вдруг придало ей легкости и даже развеселило. Она легонько переступила узкими ступнями и поняла, поняла самими подошвами ног, что от нее требуется. Приподняв длинную юбку, она прошла в танце и лихо прокрутилась вокруг себя.

— Так? — спросила она у Глеба.

— Умница! Именно так! — обрадовался он.

Через минуту она уже совершенно уверенно прочитала стихи и еще грациознее повторила танец. Под обрадованным взглядом Глеба Лиза, наверное, могла бы плясать бесконечно, но здесь настала очередь других разуваться и подражать стремительным испанцам. А Глеб заметил, что у остальных девушек из студии вовсе не такие узкие и красивые ступни, как у Лизы. Ему показалось, что и ноги у нее длинные, прекрасно очерченные. На следующих репетициях он все присматривался к ней и вдруг принял решение. Пора было раздавать роли в «Пигмалионе», начинать учить текст и готовить какие-то куски. После первой читки Глеб объявил, что Элизу, героиню пьесы Бернарда Шоу, будет играть Лиза. Коллектив изъявил чрезвычайное недовольство. Особенно надулась та девушка, которую Глеб про себя называл Примой. Эта жгучая красавица Таня полагала, что только она достойна играть главную роль, и соперниц вокруг не видела, а уж Лизку, свою бессловесную подружку, в роли лихой и отвязной девицы из Лондона она просто не представляла. Естественно, что она немедленно с Лизой поссорилась, придравшись к какому-то пустяку. Но Лиза, еще недавно просто не пережившая бы разрыва с подругой, теперь почти не обратила на это внимания… Синеглазое, русоволосое божество избрало ее. И только это имело теперь отныне значение.

Выступили с композицией по Лорке перед ветеранами. Ветераны вежливо похлопали. Потом показали мини-спектакль школьникам. Старшеклассники заинтересовались настолько, что некоторые немедленно записались в студию. Первые успехи воодушевили ребят, и к работе над пьесой Шоу они приступили с азартом. Собственно, от самой пьесы в нем остались лишь канва и имена героев. Глеб задумал спектакль остросовременный, с узнаваемыми отечественными персонажами. Элизу Дулиттл он превратил в богатую барышню из разбогатевших «челноков». В первой сцене она появлялась не с букетиком цветов, а с известной всей стране сумкой для товара. Профессор Хиггинс стал бедным интеллигентом с аристократическими замашками. Ребятам такая трактовка была понятна. Вокруг шла жизнь, в которой вчерашние профессора шли на рынок торговать, а торговцы приобретали иномарки. Идея спектакля виделась Глебу в том, что вечные ценности восторжествуют, что нувориши непременно заплачут по культуре и захотят ею напитаться. Он придумал смешные и узнаваемые костюмы из старья, обнаруженного в костюмерной, сам расписал удивительные ширмы из бумаги, за которыми должен был гореть таинственный свет. И работа началась. Чтобы парни не сбежали, он параллельно занимался с ними сценическим движением. Вставил в спектакль несколько драк, и они с удовольствием разыгрывали их не только на сцене, но и на улице. Однажды Глебу пришлось вытаскивать пацанов из милиции, после того как они развлекли прохожих роскошным побоищем в стиле Голливуда. Но главным в этот отрезок его жизни стала Лиза.

Теперь он уже не понимал, как не заметил сразу ее гибкости, красоты тела, необыкновенного, оригинального лица… Она открывалась перед ним постепенно, словно скромный пейзаж, который исподволь очаровывает тайным колдовством. Лиза погрузилась в работу с одержимостью. Она ловила каждое слово, каждый жест Глеба. Начала читать книги, которые он приносил ей из своей библиотеки. Заучивала наизусть куски текста из роли. Глеб, который грезил Таировским театром, пытался создать из нее актрису, равно владеющую жестом, голосом, состоянием. Он заставил ее заниматься на репетициях в черном облегающем трико, и Лиза почувствовала свое тело. Он достал свои конспекты по сценическому движению и сценической речи. Заставлял Лизу кувыркаться и падать, петь вокализы, перегнувшись через спинку стула, тараторить скороговорки, ходить по сцене, вынося ногу как бы из середины живота. Он твердил ей как заклинание: «Расслабься, сними напряжение. Каждое движение начинай на расслабленных мышцах и только потом концентрируйся». Лиза перестала вздергивать одно плечо и сутулиться, у нее прорезался чудный низкий голос. Появилась кошачья свобода движений и жестов. Глеб понимал то, чего Лиза не видела: они повторяют путь героев из пьесы. Он лепит ее, как Пигмалион лепил свою Галатею, но это его только радовало. Глеб верил в успех: если Мейерхольд из зрелой Райх слепил вполне сносную актрису, почему бы ему, Глебу, не сделать из юной Лизы свою «прекрасную леди»! И все у них получалось. Парни из студии стали поглядывать на Лизу с явным интересом. Когда она стремительно и точно двигалась на подиуме, даже у Глеба слегка перехватывало дыхание. Правда, переодевшись в свои идиотские костюмы, состоящие из купленных мамой кофт и юбок, она вновь гасла и становилась Белой Молью. Но постепенно в ее гардеробе появились нормальные джинсы и свитера, а волосы, тщательно вымытые и расчесанные, она стала носить распущенными. Лиза стремительно превращалась в симпатичную девчонку, похожую на студентку. Однажды Глеб решил проверить на Лизином лице грим и накрасил ей глаза, обведя их черным жирным карандашом. Он сам поразился тому, что из этого вышло. Лицо стало необыкновенным. Слишком светлые глаза в черной обводке на Лизином скуластом треугольном лице сияли странным цветом озерной воды, нежный, трогательный рот чуть улыбался, а волосы потрясающего серебряного цвета приоткрывали крошечные, чуть заостренные ушки… Глебу захотелось ее поцеловать, тихо-тихо, мягко… А потом резче и грубее, чтобы она вздрогнула и задышала быстро и жарко. Но тогда отогнал от себя эту неудачную мысль. Им самим был установлен в студии жестокий закон: никаких романов между собой. По молодости Глеб полагал, что это возможно. И очень скоро он сам этот закон нарушил…

Подготовка к спектаклю шла полным ходом. Рисунок Лизиной роли почти совпадал с ее собственным превращением. В первых сценах она была нелепа, смешна, вульгарна. Лиза играла себя вчерашнюю, и это заставляло ее меняться еще быстрее. Они с Глебом часто оставались после общей репетиции, чтобы поработать над своими сценами. Сам Глеб играл профессора. Потом поздними зимними улицами они шли к Лизиному дому. Как-то раз он обернулся после того, как они распрощались, и увидел Лизину фигурку, которая брела куда-то прочь от дома… Глеб догнал ее и остановил. Он чувствовал некоторую ответственность за девчонку и не хотел, чтобы студия служила предлогом для отсутствия дома. Лиза сказала, что дома все пьяные и ночевать там она не хочет. Пойдет к знакомой девочке.

— Да вы не переживайте, Глеб, я часто ночую у кого-нибудь. Меня в общежитии у девчонок знают. Вахтерша пустит…

Глеб посмотрел на часы: была половина первого.

— Ладно, пойдем ко мне. Там вторая постель есть.

И они пошли. Их прогулка по зимнему ночному городу казалась Лизе сценой из волшебного спектакля. Горели фонари, освещая крупный невзаправдашний снег. И сквозь кружение этого снега под черным небом она шла, как героиня пьесы, к своему счастью…

А счастье свалилось на нее сумасшедшей лавиной. В ту же ночь они стали близки. И теперь Лиза частенько оставалась у него на ночь, благо дома это никого не интересовало. Она читала его книги и думала его мыслями. Цепляла его словечки и одевалась в его рубашки. Внутри нее росла другая Лиза. Женщина. Умница. Красавица. Его внимание, поцелуи, его красивое тренированное тело казались ей прямым доказательством ответной любви. Но Глеб думал иначе. Нельзя сказать, что он не влюбился… Влюбился, и очень, но все это время он помнил, что его ждут другая жизнь и другие женщины. Те необыкновенные, загадочные, известные…

Виденные им на экране и выдуманные еще в ранней юности, они ждали его в прекрасном грядущем, где не было места Лизе. Но теперь, в этот момент, он был влюблен в нее и целовал ее узкие ступни, называя их крылышками… И она, скрестив легкие тонколодыжные ноги, шевелила этими ступнями, подражая подрагиванию крыл. Невидимое время неслось сквозь них, когда они любили друг друга, и неотвратимо разносило в разные стороны… Но Лиза еще не знала этого и все крепче обнимала Глеба за плечи, все сильнее вжималась в него хрупким телом. И только в предрассветные часы глухая тревога охватывала ее и молчаливое животное внутри нее тихо скулило. Тогда она обнимала любимого и лежала неподвижно, слушая этот плач в себе.

Премьеру назначили на начало марта. Но тут пошли сбои. Надежные ребята бросали студию, их приходилось заменять новенькими. А у девчонок сложности в личной жизни заслоняли тягу к прекрасному. К весне, последовав примеру режиссера, коллектив занялся романами. Девицы закатывали на репетициях истерики, хлопали дверью, давали возлюбленным пощечины. Казалось, никому не было никакого дела до того, зачем все они собрались здесь. Только два ветерана самодеятельной сцены держались спокойно и даже утихомиривали разозленного Глеба. «Ничего, Глеб, — говорил Валерка, терпеливо пережидая очередной скандал, — в театре всегда так. Через месяц все перевлюбляются и займутся делом». Как ни странно, Элла Львовна играла отлично, она наигрывала и комиковала, но все равно чувствовался большой природный дар. Труднее всего было укротить Валерку, который в роли отца Элизы пытался сыграть короля Лира и требовал шекспировских страстей и мощи. Он притаскивал свежие идеи и не понимал, почему режиссер не дает их воплотить. Сложная массовка требовала слаженности. И премьеру перенесли на апрель. Шли прогоны. Глеб требовал особой музыкальности всего ритма спектакля. Цеплялся к каждой мизансцене. Добивался от ребят почти балетных движений, немыслимой слитности. Но и он на очередном прогоне понял, что его актеры добились почти невозможного и что лучше они не сыграют.

Генералка, на которую по обычаю пришли все знакомые и родственники, обещала успех. На премьеру Глеб решился пригласить преподавателей из института. Успех был колоссальным. Даже ленивые и вечно пьяные осветители не подкачали, и свет был таким, как Глеб задумал. Ширмы светились изнутри таинственно и сказочно. На их фоне причудливые костюмы выглядели уже не старьем, а настоящими произведениями искусства. Массовка легко и четко двигалась, пела речитативом. Но главное — его Элиза была неимоверно хороша. Потешная, неуклюжая вначале и стремительная, гибкая, элегантная в конце спектакля. Восторг успеха горел в ней, и на поклоны она не выходила, а почти вылетала. Во время обязательного банкета в складчину преподаватель из Глебова института велел Лизе приходить сдавать экзамены и твердо обещал помощь в поступлении.

Ночью Лиза и Глеб пили остатки шампанского и хохотали, вспоминая эпизоды репетиций, все смешные и дурацкие происшествия, которые случались за эти месяцы. До творческих туров у Старика оставалось всего пару месяцев. Глебу нужно было поговорить с Лизой, но он не решался. Их полусовместная жизнь тянулась по-прежнему. Когда «мусенька» как-то спросила: «Глеб, а что будет с твоей девочкой?», он вспылил и едва ли не впервые в жизни закричал на мать: «Не лезь не в свое дело!» Ему нравилась Лиза, ее руки и глаза, нравилось спать с ней в одной постели, пить кофе утром, читать стихи по вечерам и играть для нее отрывки, когда она восторженно вскрикивала и произносила, подражая ему: «Гениально!» Он смотрел на нее как на свое произведение и привычно продолжал исправлять ошибки в произношении, впихивать в ее голову какие-то имена, следил за ее осанкой и походкой. Но однажды Лиза сказала между прочим как о решенном: «Когда мы будем жить в Москве…», и Глеб опомнился. Отрезать надо было сразу и жестко, чтобы у нее не осталось иллюзий. Глеб понимал, что так будет лучше для нее самой.

Лиза знала, что Глебу скоро ехать на туры. Но ей казалось, что он что-то придумает для нее. Ведь он переменил все в ней, он мог все! Так почему бы ему не решить так же легко и вопрос с их отношениями. Он был ее хозяин, князь, господин. Он воплощал в себе иную жизнь. Жизнь, которая могла быть только в кино или театре. Но вот это случилось с ней, с Лизой. Ей казалось, что и он ощущает ее как свою собственность, часть себя…

В тот вечер она бежала к нему переполненная весной. Все зацвело разом: вишни, яблони, сирень… В сумерках неясно белело это цветение, запах короткого дождя, мокрой листвы и земли касался Лизиного горячего лица. Почему-то ей казалось, что Глеб кинется ее целовать и ему будет радостно ощутить этот запах на ее волосах и щеках. Открыв ей, Глеб не шагнул назад приглашающе, а наоборот, вышел на площадку и прикрыл за собой дверь. Лиза услышала музыку и подпевающий мелодии женский голос.

— Лиза, я не один, — значительно и тихо произнес Глеб.

— У тебя гости? — спросила Лиза. Она не понимала, почему Глеб стоит здесь и смотрит мимо нее, досадливо морщась. Такое выражения лица у него бывало только тогда, когда она плохо работала на репетиции. — Что-то не так? — снова спросила она.

— Лиза, ты не понимаешь? У меня — женщина! — страшным шепотом закричал Глеб.

— Ну и что, — ответила она, еще не осознав сказанного им. Но тут же догадалась и ахнула. Хотела кинуться вниз по лестнице, но остановилась, чтобы глянуть ему в лицо. Однако Глеб отвел глаза и протянул пакет с ее вещами.

— Извини, так будет лучше, — сказал он и захлопнул за собой дверь.

Еще минуту-другую Лиза смотрела на эту такую знакомую дверь, которая отрезала вдруг от нее все, что называлось жизнью. Потом она медленно побрела вниз по лестнице. Тяжелый театральный занавес упал и скрыл сияние огней, цвета декораций. Зрители могли идти домой. Для них все кончилось.

Август выдался жарким. В такую погоду приличные «белые люди» лежат на пляже и потягивают пиво. Глеб тоже не прочь был бы податься на пляж с какой-нибудь симпатичной девицей. Но вместо этого он уже час грузил ящики с яблоками. Он давно не озирался по сторонам, опасаясь, что кто-то из старых знакомых увидит его. За те полгода, что он провел в родном городе, ему стало ясно, что никому нет никакого дела до проблем других. Каждый выживал в одиночку. За десять лет Глебова отсутствия в городе вроде бы ничего не переменилось, только обветшали здания да центральная часть приобрела сомнительный и поддельный блеск. Утром, проснувшись от духоты, Глеб с тоской вспомнил вчерашнюю пьянку и отметил ставшее привычным желание хлебнуть чего-нибудь, если не пивка, то кисленького сухого. «Я спиваюсь…» — подумал он как о постороннем, но страха не ощутил, только скуку. Его старики практически весь год жили на даче, и некому было навести порядок в захламленной квартире.

Глеб забрел в кухню, посмотрел, не осталось ли чего от вчерашнего, но бутылки были пустыми. Потом глянул на себя в зеркало.

— Хорош, — пробормотал он, обозревая отечные мешки под глазами и трехдневную щетину.

Бриться не хотелось, вообще ничего не хотелось. Это состояние продолжалось у него вот уже года два. Собственно, с тех пор как он понял, что все его театральные планы несостоятельны. Десять лет назад Глеб благополучно поступил на курс к Старику. Все годы обучения ходил у него в любимчиках, знал, что тот поможет пристроиться в театре, в крайнем случае оставит у себя в институте. Были уже и кое-какие договоренности и замыслы. Но на пятом курсе Глеб вдрызг разругался со Стариком, и они перестали разговаривать. Глеба в тот момент это мало волновало, он уже поставил нашумевший спектакль в молодежном театре, о премьере говорила вся Москва. Тогда же он развелся с первой женой, женился на сумасшедшей красоты мулатке-француженке и махнул к ней. Прожили они вместе месяца два, а потом страсть красавицы иссякла, и он остался в Париже полулегально, зарабатывая деньги с уличными актерами. Ему казалось, что он все еще копит опыт и впечатления для будущих спектаклей… Но когда Глеб вернулся в Москву, Старик уже умер.

Никого другого, кто бы составил ему протекцию, у Глеба не было. Правда, была куча знакомых в театральной среде. Каждую секунду здесь возникали гениальные проекты и с той же скоростью гасли — за отсутствием денег. Глеб привык тусоваться по фуршетам и презентациям. С компанией таких же, как и он сам, прилипал-неудачников Глеб был всюду и видел всех, но сам ничего не значил. Никто уже не помнил про его единственную удачную постановку. Полгода назад его первая жена, на подмосковной даче которой он жил по старой дружбе, объявила, что продает загородный домик. Глеб поехал к родителям на время и застрял в городе, кажется, насовсем. Работать было негде, и он начал подрабатывать грузчиком.

Очередной ящик вдруг неловко выскользнул у него из рук и упал. Распрямляясь, Глеб поднял глаза и увидел женщину. Она стояла рядом с машиной темно-синего цвета и внимательно смотрела в сторону Глеба. Женщина была из той породы, что всегда нравились Глебу. Высокая, гибкая, в простом легком платье, с небрежно сколотыми в низкий узел волосами. Она стояла, чуть откинувшись, одна нога носком была повернута внутрь… С треугольного кошачьего лица смотрели светлые глаза, смотрели на Глеба. Но он все еще не узнавал. Тогда она произнесла низким, певучим голосом:

— Глеб, ты что, совсем забыл старых знакомых?

И он растерянно произнес:

— Лиза…

Лиза засмеялась.

— А мне кто-то из ребят сказал, что ты в городе, но я не поверила…

Он почему-то понял, что она уже знает про него все и специально приехала сюда, чтобы посмотреть на него. «Смотри, смотри…» — про себя пробурчал Глеб. Злоба просто душила его. С ней все было понятно: содержанка или, в лучшем случае, жена богатенького деятеля новой формации. И теперь ей потребовался Глеб, чтобы продемонстрировать свои достижения на постельной ниве… А Лиза, вроде бы не замечая Глебова плохого настроения, продолжала что-то говорить. Почти пела своим красивым голосом. Ага, она приглашала его встретиться где-нибудь вечером, посидеть, вспомнить прошлое. Глеб согласился, решив про себя, что он еще покажет ей, чего стоит, хотя в глубине души понимал, что его одолевает желание увидеть ее еще.

Вечером он долго и придирчиво разглядывал себя в зеркало. Отеки под глазами сошли, но фейс был изрядно потрепанным. Глеб попробовал оценить себя глазами режиссера, подбирающего актера на роль. И сделал вывод, что он еще вполне годится на героя-любовника, этакого демонического любимца нимфеток… А вот зрелая женщина непременно разглядит «золотое клеймо неудачи» на его тридцатипятилетнем челе. «Да, дважды в день глядеться в зеркало — это уже слишком», — подумал Глеб и быстро оделся в те шмотки, что привез еще из Франции. Вещи были настолько добротны, что и теперь выглядели прилично. Еще он достал оставленный для квартплаты стольник, прекрасно понимая, что этих жалких денег на приличный ужин не хватит… «А может, она феминистка и на американский манер платить за себя не позволит…» — понадеялся Глеб.

Лиза выбрала для встречи недорогой, но приличный ресторанчик, где в закрытом дворике под кронами старых лип можно было спокойно поговорить. Она уже сидела за столиком в ожидании Глеба. Он отметил, что для подружки нового русского выглядит Лиза слишком утонченно. Простое пепельно-серебристое платье, нитка жемчуга, волосы собраны в высокую, намеренно небрежную прическу… Заказали ужин, вино. И Глеб насторожился в преддверии первых Лизиных шагов. Вот сейчас она даст понять, кто есть кто на этом празднике жизни. Лиза и впрямь начала разговор, что называется в тему:

— Ты думаешь, я содержанка? Неправильно думаешь. У меня фирма. Филиал крупного косметического объединения.

Глеб укорил себя за ошибку. Действительно, эта манера держаться, этот прикид не соответствовали бы низкому социальному статусу. Оба закурили и начали лениво перекидываться словами.

— Итак, гений современной режиссуры соблаговолил заглянуть в наш тихий уголок, понюхать дым Отечества… Почему же не подошел парижский смог?

Глеб усмехнулся.

— Ты рада, что у меня все не очень хорошо?

— Напротив. Я огорчена. Добивалась всего в поте лица, чтобы оказаться вровень с тобой… А стараться и не нужно было. Стояла бы себе спокойно на базаре рядом с Танькой и барахлом торговала.

Впервые Глебу кто-то посторонний дал понять, что он теперь собой представляет. И неожиданно для себя он не встал, не вышел вон, а продолжил неприятный разговор.

— Жаль, что разочаровал тебя… Ты хотела увидеть светило, чтобы можно было ткнуть пальцем и заявить: вот мое увлечение молодости.

— Это было не увлечение. Это была любовь.

И они замолчали надолго… В сумерках, среди еще летнего тепла и едва уловимого сентябрьского холодка в кронах деревьев. Лиза хотела бы бросить ему в лицо горькие слова о годах нищеты и труда, слова о том, как черств был ее кусок хлеба. Как болели и трескались руки после мытья подъездов, как капризны были избалованные дети, которых она нянчила. Лиза выбирала семьи с пользой для себя, не тех, что больше платили, а тех, кто мог ей помочь продвинуться в жизни. Одна молодая пара устроила ее на курсы бухгалтерии от своей фирмы. Еще одна женщина занималась с ней английским: три часа с ребенком стоили одного часа занятий. Мать спивалась. Ее сожители становились все страшнее и наглее. Лиза рискнула договориться с участковым, и под их совместным давлением мать подписала документы на продажу их квартиры, располагавшейся в хорошем районе. Лиза купила такую же двушку на окраине и разницей в деньгах оплатила свое обучение в Институте менеджмента. Потом была маленькая фирма, повышения и надежный заработок. Но Лиза снова рискнула и ушла на смешную должность секретаря-референта в государственную структуру, чтобы покинуть ее через два года, будучи знакомой со всеми чиновниками среднего звена.

Затем три года труда на частной фирме, в результате чего хозяева объединения дали ей возможность стать совладелицей дочерней фирмы. Цена всего этого — невозможность расслабиться ни на секунду и одиночество — была незаметной для окружающих. Ни друзей, ни врагов — только партнеры и приятели… И все эти годы в душе жило предчувствие встречи, когда Глеб оценит ее наконец и осознает, от чего отказался. Пару лет назад она окольными путями узнала о его жизни, узнала, что он в Париже, что с театром не сложилось, и ей разонравилась ее жизнь. Ее постигло острое разочарование. У него, у Глеба, было все, в чем ей судьба отказала: талант, добрые родители, книги, друзья… А он швырнул все на ветер, и ее мечта потеряла смысл. С того самого момента как незримый тяжелый занавес рухнул перед ней, она знала, что вернется в это залитое огнями пространство победительницей, хозяйкой. Но тот, для кого все эти десять лет велась изнурительная, расчетливая игра, ушел со сцены. Настало время торжествовать, но в Лизе не было торжества. Только жалость и недоумение. И после тяжкого, но понятного для обоих молчания она спросила:

— Почему?…

— Почему со мной так вышло? — Глеб устало вздохнул. Он мог солгать этой красивой женщине, которую вспоминал иногда. Вспоминал с неясной тоской и сожалением, словно упущенную мысль или оставленный на потом праздник, который уже не случится. Да, он мог солгать, надеть привычную маску пофигиста, по собственному желанию выбравшего свободную и ленивую жизнь человека, не обремененного делом. Но ему надоело лгать себе и другим. Он знал наверняка, что ей действительно хочется знать о нем правду, и Глеб ответил честно:

— Пороху не хватило, Лиза, воли. Мне ведь все шло в руки само, играючи. Я даже к экзаменам в своих институтах никогда не готовился. Знал, что повезет, что вытащу билет, который знаю. А когда сорвалось раз, другой, я обозлился. Ах, не хотите меня, гениального, так пошли вы к черту! Мне все казалось, что они спохватятся, опомнятся, прибегут…

Попросят меня: сделайте, поставьте пьеску… А никто не бежал и не просил. Да и время, оно ведь так быстро летит. Сначала ты все еще мальчик, подающий надежды, а потом раз — и ты безнадежный неудачник… А ты, Лиза? Расскажи о себе! Почему ты не пошла в театральный?

— Бог с тобой, какая я актриса, только на одну роль…

И они вновь замолчали, но уже теплее и проще, словно какая-то ниточка восстановилась и протянулась от одного к другому.

Потом еще долго сидели в ночном дворике в круге мягкого света лампы на столике и говорили о последних фильмах, книгах. Лиза рассказывала Глебу о ребятах из студии. Сказала, что Валерка нелепо погиб еще в начале 90-х. А Эллу Львовну она навещает иногда. Однажды в особо тяжелые времена Лиза жила у нее с месяц. Когда Лиза расплачивалась за ужин, Глеб отвел глаза и промолчал. Потом они, оставив Лизину машину на стоянке, пошли бродить по центру города. В одном из полутемных переулков Глеб не выдержал и сделал то, чего ему невыносимо хотелось с первой минуты встречи. Он крепко, почти мучительно прижал Лизу к себе и всем телом ощутил ее худобу, гибкость и нежность. Так, обнявшись, они постояли несколько определяющих все их будущее минут, пока Лиза осторожно не высвободилась и не потянула Глеба за руку:

— Пойдем.

И они поехали к Глебу.

Некоторые вещи и книги в комнате Глеба были знакомы Лизе по давним дням. Она помнила и этот томик Ходасевича, и этот клетчатый плед на диване. У нее не было вещей, знакомых с детства, несущих память о прошлой жизни, и теперь она испытала томительное чувство возвращения в себя прежнюю. На какое-то время она стала нескладной девчонкой, обожающей и отвергаемой. Но тут же, вернувшись в себя теперешнюю, отчетливо поняла, что она сильна и свободна. Лиза положила на полку затрепанный томик и глянула на Глеба, сидящего в кресле. В ней больше не было восхищения и сладкого ужаса, но чувство, охватившее ее, оказалось не менее сильным. Ровное и теплое, будто отныне он стал ей братом или другом. Она подошла к нему и обняла, и легко, словно и не расставались никогда, они соединились как две половинки высшего существа в любви и покое. И ночь была темна, горяча и нежна… И слова были просты, а шепоты жгучи…

На рассвете, когда Лиза вдруг уснула на полуслове, тяжелая тоска, почти ощутимая физически, упала на него. Вглядываясь в ее бледное, даже во сне страстное лицо, он ясно увидел их будущее, подробно и беспощадно. Он увидел много таких ночей в любви и счастье и много дней, для нее заполненных делом, а для него — ожиданием ночи. Он представил себе ее знакомых, которые будут лениво наблюдать за ними и, понимающе усмехаясь, станут спрашивать при случае: чем вы занимаетесь? И Глеб будет отвечать, что он, вообще-то, режиссер, но как-то пока не складывается, что когда-то он поставил спектакль в Москве и знает такого-то и учился с таким-то… И Лиза будет издали тревожно следить за разговором и улыбаться ему ободряюще и устало… Утром Глеб проводил ее сдержанно, почти холодно.

А еще через два дня она появилась у него вновь, с дикой идеей. Лиза предложила Глебу выйти к ней на работу одним из директоров. Она сразу назвала сумму оклада. Глеб, рассеянно глядя мимо нее, уже почти произнес слова отказа, но вдруг понял, что сможет видеть ее ежедневно, и вместо твердого «нет» у него вырвался вопрос:

— Что же я буду там делать, ведь я в твоей работе ничего не смыслю?

— Не переживай, все у тебя получится. Займешься представительскими вопросами. Будешь общаться с нашими партнерами из Франции. Ты говоришь по-французски? В остальном я тебя поднатаскаю.

По-французски Глеб говорил прилично. Идея уже не выглядела такой сумасшедшей, и он согласился.

Первые два месяца показались ему кошмаром. Не радовали даже деньги. Офис и его обитатели наводили на Глеба непроходимую тоску. Разговоры о деле казались птичьим щебетом без смысла. Вставать по утрам под будильник было невыносимо. Он что-то тупо набирал в компьютере. Изучал какие-то договоры и брезгливо разглядывал красивые флаконы и баночки. Сам себе он казался инородным телом в этой плотной среде. Вокруг ходили самоуверенные и деловые юнцы, сновали прелестные барышни и тяжело, но стремительно рассекали пространство мужчины в серых костюмах. Но Лиза почти ежедневно говорила с ним, давала мелкую и понятную работу, спрашивала совета, предварительно объяснив суть вопроса. Когда он совсем терялся, она смеялась и требовала: «Представь себе, что все это — спектакль… Теперь все проще, правда?» Постепенно в его голове уложились сведения о фирме и партнерах, данные о парфюмерных линиях и рекламных компаниях. В чужих деловых разговорах стал проявляться смысл. Но, видимо, он все же не выдержал бы всей унизительности положения случайного человека, если бы не приезд французских партнеров.

Глеб возил их по филиалам и магазинчикам, переводил Лизины объяснения и все время ловил на себе взгляд немолодой француженки, восторженный и теплый. Наверное, из-за того, что давно никто не поглядывал на него с такой симпатией, на фуршете он разошелся не на шутку, показывал какие-то смешные сценки из парижской жизни. А потом, уже не совсем трезвый, принялся разглагольствовать о сути запахов. О каком-то театре теней и ароматов. О том, что запахи должны провоцировать… О том, что мир утонул в сладости и требуется шокирующая нота естественной горечи, а девиц для рекламы духов и кремов нужно брать из трущоб. Француженка не прерывала его, более того, спросив разрешения, записывала что-то за ним в блокнотик и кивала.

Наутро Глеб с отчаянным стыдом вспоминал свое выступление, Лизин тревожный взгляд и радовался, что она не понимает французский. Но уже через неделю из Парижа пришел факс, и с ним оформили договор на покупку его авторской идеи для новой рекламной кампании. Подписывая бумаги в Париже, Глеб все еще не верил, что происходящее не идиотская шутка и что его невнятные образы принесли ему немалые деньги. Лиза радовалась за него, но где-то на дне ее светлых глаз таился вопрос. С той первой ночи Глеб избегал близости, и они виделись лишь на работе.

Через полгода работа стала доставлять Глебу некоторое скучное удовлетворение, люди вокруг обрели глубину и характеры, а у него самого появилась ровная и уверенная манера настаивать на своих оценках и предложениях. Глеб научился без выкрутасов и напрасных метаний преодолевать участки мертвой волокиты, свойственной всякому коммерческому предприятию, и искать небольшие островки творчества, которые в их с Лизой деле все-таки имелись. Ему нравилось обсуждать с ней подробности, и он частенько излишне затягивал эти обсуждения без посторонних, чтобы еще и еще смотреть на нее близко, слышать, как она говорит: «Отлично, здорово сочинил». Родители радовались за него и смотрели умиленно. А «мусенька» иногда спрашивала: «Глебушка, почему Лиза так редко заходит?» Мать, в отличие от папы, прекрасно помнила тот давний роман, и Лизин успех в спектакле, и Глебов с ней скоротечный разрыв. Лиза действительно заходила редко, но была весела и спокойна, охотно болтала с его стариками. А с мамой делилась какими-то своими секретами. Именно ей она сказала то, чего никогда не говорила Глебу: что она очень переживает за свою маму, которую лечили лучшие врачи, кодировали и применяли иглотерапию, но та по-прежнему пьет… Рассказывая об этом Глебу, «мусенька» смотрела в сторону, словно хотела заговорить о чем-то другом, но так и не решилась.

Глеб не знал, что за ровным Лизиным тоном, за ее веселостью скрывается отчаяние. Дни шли, а Глеб не заговаривал об их отношениях, ничем не намекал на возможность близости. Иногда он пристально смотрел на нее, и ей казалось, что во взгляде его — любовь. Но вновь накатывала рутина дел, встреч и звонков, и все исчезало, словно и не было. Она ругала себя, что в первые дни не прояснила для себя главное и важное: любит ли он ее, не продолжила естественно и просто вести себя как его женщина. А теперь время было упущено, и Лиза не решалась сделать какой-то шаг. Лиза видела, как меняется Глеб, становится все увереннее и напористее. Роль, так злившая его вначале, прирастает к нему, делается свойством если не характера, то поведения. И поначалу он нравился ей в этой роли, ибо напоминал молодого успешного Глеба времен студии. Но все чаще он вспоминался ей сидящим в кресле, с усталым и помятым лицом, и что-то родное и трогательное в его тогдашнем облике Лиза не могла забыть и терзала себя. Она сама тащила его в свою жизнь, подталкивала, помогала, советовала и вот начала сожалеть об этом, и стыдилась своего сожаления, и не могла отделаться от мысли, что такой он ей нравится меньше… А главное, она не могла понять, почему, ну почему он охладел к ней и даже не пытается хотя бы обнять, прижать к себе, как когда-то в полутемном переулке старого города. И ночами одна в своей красивой и чистой квартирке она боролась с искушением набрать его номер и крикнуть: «Приезжай, ну пожалуйста, приезжай!»

Прошел год. Снова сентябрь чуть-чуть горчил в воздухе. И в сумерках Лизиной квартиры зазвонил телефон. Это был Глеб. Он хотел к ней приехать. Торопясь, она выбирала платье — не слишком нарядное, чтобы не показаться смешной, и не слишком домашнее, чтобы не быть совсем будничной. Быстро доставала из холодильника какие-то припасы, включила микроволновку… И все думала, что Глеб всю прошедшую неделю был странный, словно обеспокоенный чем-то… И почему-то ей вспомнилось, что последнее время он часто общался с Машкой, ее секретаршей. Заставлял ее правильно ходить, держаться, поворачивать голову… Лиза смотрела на эту смешную муштру с легкой ностальгией, и только. Но вот теперь ей вдруг пришла в голову ужасная, невозможная мысль: вдруг Глеб ей сейчас скажет, что влюбился в Машку?… И Лиза встретила Глеба с горестным лицом и горящими от гнева глазами. Поэтому он сразу спросил:

— Что случилось?

И, вместо того чтобы промолчать, отшутиться или задать встречный вопрос, она вдруг так бурно разрыдалась, что Глеб сразу прижал ее к себе. Они оба почувствовали, как бешено колотится его сердце, и уже через минуту эти частые, глухие удары заполнили все пространство комнаты.

Разговаривать они начали лишь через несколько часов. Огонек его сигареты иногда короткой вспышкой высвечивал блестевшие в темноте глаза Лизы и изгиб руки, привольно закинутой за голову…

— Что произошло с тобой? — спросила она.

— Я ухожу с фирмы.

Лиза почти ахнула. Ей показалось, что предчувствие сбылось, и все, что только что случилось с ними, было лишь нежным прощанием. А Глеб, не замечая ее оторопи, уже рассказывал что-то. И только через несколько минут до нее дошло, что он спрашивает:

— Но ты не оставишь меня? Ты будешь со мной? Ты меня простила?

— Простила? За что?

— За то, что я тогда с тобой сделал.

— Ты глупый мужчина, Глеб. Я всегда была тебе благодарна за то, что ты сделал со мной…

Глеб подумал, что никогда ничего не понимал в ней, и снова упал в нежность и желание.

— Почему ты так долго не шел ко мне? Почему весь этот год мы не были вместе?

— Я не мог, Лиза… Мне казалось, что так будет лучше, правильнее…

— А теперь почему?

— Ты разве не слышала? Я все уже рассказал тебе! — И Глеб заново принялся объяснять, что он уже был в их драмтеатре и договорился ставить у них пьесу.

Лиза ужаснулась:

— Да у них же денег нет!

Глеб засмеялся.

— Ты — капиталистка, Лизка! Но я уже придумал кое-что. Денег мы с ними заработаем. Главное — будь со мной, люби меня…

Лиза смотрела на балконную дверь. Штора чуть колыхалась от ветерка, а ей казалось, что это — занавес, который вот-вот поднимется, а за ним…

Моя Кармен

Вы хотите знать все с самого начала? Началось все с ерунды, все самое важное начинается с какой-нибудь ерунды… Олега прислала ко мне подруга. Ну, не то чтобы подруга, а скорее приятельница, если вы улавливаете разницу. Старая знакомая по заочному. Некогда мы встречались с ней в столице, на той затяжной пьянке, что гордо именуется сессией. Среди заочников я была самой младшей, остальные уже много лет работали, имели семьи. Вот и моя знакомая была замужем, растила сына, этого самого Олега.

На заочное я пошла по настоянию папы. Папочка всегда прикрывал меня от тогдашней действительности. Как об этом потом писали газетчики? «Атмосфера удушливого брежневизма…» Я ее и не замечала. Школа — самая престижная в городе, да и вы, наверное, ее заканчивали?… К тому же половину школьных лет я провела в уютных простудах: приходил наш милейший Яков Львович и выписывал справочку. А дома было так хорошо! С тех пор почти ничего не изменилось. Мама, перед тем как ехать в Италию, очень удачно все устроила: приватизировала весь особняк, что можно было бы счесть чудом, если не знать маминых связей, а потом его отреставрировали. Мама выбила на это деньги от ЮНЕСКО.

Вы, конечно, знаете историю нашего дома? Прежде школьников со всего города водили сюда на экскурсии. Как-никак творение великого зодчего по заказу великого композитора… Согласитесь, что дом хорош необычайно. Реставрировали здание под моим наблюдением, поэтому ничего не испортили. Удивительное сочетание раскованности и гармонии… И внутри — вы обратили внимание? — все без излишней помпезности, изысканно и строго. Мой прадед окружил себя этими вещами, и никакая советская власть, никакие свежие веяния не сдвинули с места ни одного кресла, ни единого столика!

Деду и отцу это недешево обошлось, в смысле нервных затрат и постоянных компромиссов с властями. После революции на нижнем этаже была музыкальная школа имени моего прадеда, в 60-х она переехала в новое здание, и дед добился создания музея… Слава Богу, он официально так и не подарил его городу. Переговоры по поводу этого тянулись десятилетиями. Дед находил какие-то причины оттянуть дарение, потом папа продолжил волокиту… А в начале 80-х все заглохло окончательно. А уж потом дом стал действительно нашим, точнее моим, потому что папа умер, а мама уехала в Италию… Я отвлеклась, простите. Но без понимания истории нашего рода, без видения того, чем является для меня дом — эти рояли, лестнички, венецианские окна, — в моем рассказе обойтись невозможно. Может быть, мама Олега и послала его ко мне, потому что гостила здесь когда-то. Я еще не встречала человека — даже такого прагматичного, как она, — который бы не проникся очарованием нашего дома. А может, это был элементарный расчет бывалой бабы: нестарая, одинокая женщина пригреет мальчика, и он не будет шляться бог знает где. Наверное, сначала все и пошло именно так, как грезилось ее неумному материнскому сердцу…

Он был хорошим мальчиком. Такие мальчики всегда вырастают в семьях потомственных военных. Его родословная не обрывалась в пропасти 17-го года, потому что за спинами вертолетчиков, бригадных комиссаров и чекистов с хорошо вымытыми руками просматривалась прабабушка — дочь губернатора. Ее подхватил где-то в вихрях гражданской сумасшедший от запаха крови прадедушка. Сей мезальянс дал многочисленный приплод. И хотя советская власть всячески норовила истребить отпрысков графини и ученика столяра, кое-кто сохранился… Они храбро воевали на всех войнах, даже Олегов папа успел получить ранение на территории Афганистана, пока мы с его мамочкой чудили на сессиях. А Олежек окончил какое-то училище, что-то там особенное, какие-то «береты». Честно говоря, я вполуха слушала эти подробности — дух казармы навевает на меня тоску… Его направили в наш город, в этот… ОМОН? Нет! Спецназ. Да, именно так…

Получив письмо от приятельницы, я твердо решила, несмотря на ее намеки, отослать его к знакомым на квартиру.

Я не терпела в доме посторонних. Но он мне понравился. Голубоглазый, светловолосый красавец. Огромного роста, но удивительно легко двигающийся. Ничего простонародного в лице и манерах. Развитая речь, без сорных словечек. Никаких идиотских анекдотов. Удивительно корректное поведение. И я решила, что, пожалуй, будет неплохо, если он поживет здесь, — места предостаточно.

Рассчитывала ли я на какие-то близкие отношения? Мы договорились, что я расскажу вам все без утайки… Так вот: безусловно, нет! У меня достаточно поклонников, и я никогда не была одинокой в этом примитивном смысле. Вы, конечно, знаете или догадываетесь, сколько мне лет? И, наверное, заметили, что женщины в нашей семье — это существа особой породы. Мы не распускаемся и в девяносто, что уж говорить о моих тридцати семи! Вот прямо перед вами портрет кисти Серебряковой. Моя двоюродная бабка. Хороша? А здесь ей под пятьдесят. Естественно, что близкие мне мужчины принадлежат к избранному кругу и мои романы происходят обычно не в родных пенатах, а где-нибудь на фоне пейзажей Франции и Швейцарии. Я и теперь могу стать вполне настоящей баронессой, узаконив свои давние отношения… Впрочем, это вовсе не имеет отношения к нашему разговору.

Итак, Олег поселился у меня и мы подружились. Смешно звучит, но так и обстояли дела. Мы собирались вечерами в гостиной, пили чай, беседовали. И, конечно, слушали музыку. У меня очень хорошая фонотека. А еще ему нравилось, когда я играла сама. Хотя музыкантша я — так себе. Папины надежды в этом смысле не оправдались. Иное дело — история музыки! Как слушал меня Олег, когда я цитировала ему письма великих, рассказывала их подлинные биографии. Эти вечера были так спокойны, так умиротворенны… И в облике Олега, когда он сидел передо мной в огромном кресле, было нечто старинное, благородное… Особенно он любил, когда я говорила о своих предках. У нас в роду много польских корней. И Олег часто повторял, что я — истинная полька, и звал меня «ясновельможная пани». Конечно, мне льстило его юношеское восхищение, какое-то бескорыстное, рыцарское. А как правильно он целовал мне руки: нежно, благоговейно… Он гордился нашей дружбой, это чувствовалось, когда в дом приходили некоторые, наиболее отесанные, из его сослуживцев.

А потом наступила зима. И он все читал те стихи, помните: «А эту зиму звали Анной, она была прекрасней всех…»? Снег, роскошный, небывалый, валил целыми днями и засыпал все — и сад, и наш переулок, и особняк по самые окна. Каждое утро Олег сам расчищал дорожку перед домом и въезд в гараж, а я стояла на крыльце и смотрела на него, на сильные мужские движения его рук, на его азартное лицо, когда он поворачивался ко мне, чтобы крикнуть что-нибудь, например: «Аня, вы простудитесь! Зайдите в дом!» Но я все стояла и не шла в дом, потому что чувствовала себя упоительно молодой. Словно ко мне вернулись мои даже не двадцать, а шестнадцать лет… Да, я полюбила его. Как никогда и никого. В этой любви смешалось все: нежность взрослой сестры и страсть зрелой женщины, любование его юной силой и азарт наставницы… Еще ничего не произошло, ни слова, ни движения, но я уже безвозвратно и отрешенно отдала ему себя. А потом мы сделались любовниками.

Январским вечером я выгуливала Цезаря. Олег шел со службы. Мы остановились посреди сада. Было почти светло, потому что кругом лежал голубой в сумерках снег. Цезарь носился по сугробам и катался в них, словно щенок. Потом пес прыгнул на меня и почти опрокинул. Олег, смеясь, стал его оттаскивать, мы вместе вывалялись в сугробе…

Цезарь с лаем убежал куда-то к ограде, а мы остались вдвоем в почти осязаемой тишине, которая вдруг окутала нас. Я лежала навзничь на снегу, в расстегнутой шубе, с распустившимися волосами. Он наклонил ко мне свежее, сумасшедше красивое лицо и поцеловал. Лучше этого поцелуя уже ничего не было в моей жизни.

Увольте меня от лишних подробностей. Может быть, это и нужно зачем-то для нашего дела, но я не из тех дам, которые с радостью обнажают свою интимную жизнь. Да, мы продолжали обитать врозь. Я просто не в состоянии ночевать в одной постели даже с самым близким человеком. Да и мои родители всегда спали в разных концах дома: мама — в своей спальне, папа — в кабинете. Общее супружеское ложе — предмет гордости плебеев. Но отношения наши, если говорить о них без жарких откровений, были нежны, глубоки и гармоничны.

Это была для меня ясная и красивая пора. Я вообще трудоголик, как принято нынче выражаться. Но в эти месяцы своего счастья я работала особенно плодотворно. Практически закончила монографию, появилось несколько свежих, неизбитых тем для статей. Но, главное, я была охвачена совершенно необычным для меня ощущением чудесной близости с мужчиной. Весь мой мир заиграл красками, словно освещенный невидимым золотым солнцем. Нет, это он был для меня солнцем! Как там у Ахматовой: «Сердце — солнце отчизны моей…» Будто я родилась вновь в его объятиях, родилась молодой, прекрасной, сильной. Ах, простите меня за этот беспомощный пафос, извините мне этот приподнятый тон. При моих теперешних обстоятельствах это, пожалуй, даже не смешно… Если бы та зима никогда не кончалась! И длились бы вечно наши вечера и ночи, разговоры и прогулки в заснеженном саду…

Но наступила весна. Я не люблю весну. Ее неопрятный в наших широтах приход всегда раздражает меня, он приносит тяжкое беспокойство и депрессию. Всю зиму я пыталась ненавязчиво, осторожно убедить Олега уйти из армии. Я хотела поехать с ним в Италию. Его мать в письмах ко мне тоже поддерживала эту идею. Она волновалась за него, потому что в любой момент его часть могла оказаться в «горячей точке». Но Олег и слышать не хотел об отставке. Весной я стала более настойчива, что-то внутри говорило мне: торопись, спеши! Может быть, сложись все иначе, мы бы теперь сидели с ним на белой террасе и любовались Неаполитанским заливом… Но иначе не сложилось.

В начале апреля он привел ко мне в дом ее. Глупая история. Какой-то рейд с привлечением спецподразделений… Какая-то квартира, где, возможно, был склад оружия. Ничего не нашли, но хозяев задержали. Там была целая компания гостей. Их переписали и отпустили восвояси. А этой Любе некуда было идти. И тогда этот Дон Кихот велел ей дождаться его в кафешке рядом и после службы забрал ее к нам. Стояла уже ночь. Но света в гостиной было достаточно, чтобы я смогла разглядеть ее. Невысокая, смуглая, белозубая девчонка в черной кожаной куртке и сапогах выше колен. Волосы того же иссиня-черного цвета, что и одежда, — прямые и блестящие. Узкие зеленые глаза и ярко-красный рот с темным нежным пушком над верхней губой. И эти волосы, и пушок явно говорили о примеси азиатской крови… Я сразу угадала в ней соперницу тем безошибочным чутьем, что даруется только женщинам. Ее виновато-пришибленный вид профессиональной побирушки не смог меня обмануть. Это была она. Она соблазняла моих мужчин и уводила моих друзей. Она лгала там, где я была честна. Она кривлялась и жеманничала! Она громко хохотала и задирала юбки! Ее лиловая тень пересекала мою дорогу. Она, маленькая похабная дрянь из новеллы Мериме, ломала все, к чему прикасались ее вороватые пальцы…

Нет, у меня не было помутнения рассудка. Конечно, это была не Кармен, а всего лишь молоденькая девчонка по имени Люба. Но она принадлежала к тому же совершенно невыносимому мною типу женщин. Вы читали Мериме? Да, да… У вас, должно быть, хорошее образование… Юрист, адвокат… Так объясните мне хоть вы, отчего мужчины так любят этот тип женщин — безответственный, животный? Что все эти гениальные и образованные находили в жестоких выходках цыганок? Ну ладно, Марина Ивановна, человек в высшей степени несдержанный… Моя бабушка была знакома с Цветаевой еще в юности. Но Блок! Блок, чуждый всякой вульгарности… Чем его привлекал этот тип смазливой уголовницы? Скажите, а вам бы она понравилась? Хотя вы ее никогда не видели…

Прошу прощения, сейчас я вернусь к своему рассказу, только прикурю. Так или иначе, зови ее Карменситой или Любкой, она появилась в моей жизни. Боже мой, боже мой, почему я не выкинула ее вон тотчас же? Почему я не послушалась своего предчувствия? Но разве я сумела бы так поступить? Ну, пожалел молодой человек девочку, привел переночевать… Не могла же я выказать необъяснимую жестокость, неинтеллигентность и прогнать ее? Да, она осталась. Сначала — на ночь, а после — на неопределенное время, пока не устроится на работу.

Поселили мы ее в хорошенькой комнате на самом верху, возле галерейки. И знаете, отчего мне обидно по сей день? Что Цезарь сразу признал ее. Ко мне он никогда так не ласкался — с визгом, с истерикой…

Я, конечно, предупредила ее, что в доме все под сигнализацией, особенно первый этаж, где хранилище. Помню ее лживо-наивный взгляд: «Ой, как интересно! Там что-то особенное у вас?» Олежек, дурачок, ласково бубнил: «Она поможет по дому, правда, Любаша?» И она торопливо закивала: «Правда-правда, тетя Анечка». Я так и не приучила называть меня если не Аней, то хотя бы по имени-отчеству. Каждый раз, величая меня при Олеге «тетей», она преданно смотрела мне в глаза, и только где-то в глубине ее взгляда сияла крохотная искорка удовольствия.

Был еще небольшой промежуток в наших отношениях с Олегом, когда все шло как бы по-прежнему. Он даже стал более страстным, что ли. Приходил ко мне чуть ли не каждую ночь… Может, тогда я могла бы как-то спасти его, себя… Но я совершила чудовищную ошибку. Я побоялась быть смешной с этой своей любовью при нашей с ним разнице в годах… И взяла, как мне казалось тогда, верный тон старшего товарища, друга. В доме был посторонний человек, и я не могла позволить себе какие-то объятия, шутки. Наши с Олегом вечера потеряли всю свою прелесть. Люба на них не присутствовала, но все равно ощущалось, что она здесь, рядом. И дело не в том, что она слушала всякую гадость вроде этой «Любочки», безбожно изуродованной Барто моих детских лет. Нет, просто в воздухе дома стояло нечто чуждое всей его атмосфере. В конце концов Олег признался мне, как другу, разумеется, что влюблен в нее. Я засмеялась и предложила ему: «Так живите здесь. Что за церемонии». Бред! Я сама ему это предложила. Понимаете, в глубине души я не верила, что он всерьез может увлечься ею. Я думала, что вот он присмотрится к ней и увидит ее убогость, наглость, нечистоплотность… Господи, какая она была грязнуля! В жизни не встречала ничего подобного. Всякое место, на котором она задерживалась хотя бы на час, превращалось в помойку… Нечистое белье валялось в ванной, фантики, обертки, остатки еды расползались за ней по всему дому. У нее были кривые ноги. Кривые невыбритые ноги! Мои платья налезали на нее с трудом, и ее вечно несытое пузечко выпячивалось вперед, как у беременной. А еще мне было страшно, что Олег уйдет вместе с ней и мы больше не увидимся. Наверное, поэтому они и остались жить в моем доме. Нет! По-настоящему я и по сию пору не могу понять, как могла пойти на это. Иногда думаю, что меня вела не любовь, а ненависть. И эта ненависть к Любе была сильнее, чем моя любовь к Олегу. Я страстно хотела видеть ее грубое, яркое лицо, наблюдать за движениями гибкого тела, вдыхать отвратительный запах. И я желала продлить эту пытку: как не может иногда человек отойти от пропасти или колодца, так я не могла отойти от нее… Впрочем, все это из области психоанализа. А жизнь наша полетела куда-то со стремительностью поезда, у которого отказали тормоза.

Олег сказал, что влюбился. Но теперь я поняла, что это было неправдой. Он не был влюблен. Он был ее рабом, ее вещью. Он весь принадлежал ей. А она — ему. От полноты обладания ею у него сделалось совсем отчаянное, бессмысленное лицо. Казалось, что они занимаются любовью везде, в каждом темном углу, на каждом диване моего (моего!) дома. Я ощущала, что все это некогда осмысленное, гармоничное пространство переполнено их всхлипами, стонами, невнятным бормотанием… Куда бы я ни шла — днем, в сумерках, ночью, — словно нарочно натыкалась на сплетенный силуэт двух тел! У меня не было сил видеть это. И не было сил не глядеть. Однажды горячим майским вечером, проходя галерейкой, которая вся была залита закатным солнцем, в проеме открытой двери я увидела, как Олег стоит на коленях перед ней, зарывшись лицом в ее платье. Она успела глянуть мне прямо в лицо с жесткой и самозабвенной усмешкой победителя. И еще раз в саду, под цветущими яблонями, он стоял, обняв ее сзади за бедра и нежно покусывал открытое плечо, а Люба, изогнувшись, подставляла лицо цветочным лепесткам… Они были как два красивых зверя.

Удивительно, что я считала его сильным человеком. Но он сломался так быстро, что я даже не поняла, когда именно это произошло. Просто однажды утром я увидела складочки возле губ, то ли растерянный, то ли виноватый взгляд и поняла, что он сделал что-то вопреки себе. Собственно, все факты вам известны даже лучше, чем мне. С каким-то небольшим скандалом он ушел из армии. Устроился охранником к этому Кудрину.

С Кудриным я была знакома. Он любил изображать мецената, участвовал в наших оперных проектах. Потом Кудрина убили. Следствие признало Олежку совершенно невиновным. В тот день его подменял напарник, который погиб вместе с Кудриным. Через некоторое время Олег стал работать в какой-то сомнительной фирме, и снова случилась неприятность. Фирму закрыли: что-то там вышло криминальное. И больше его в охранные структуры не принимали.

Со мной он своими неприятностями не делился. Но они так громко скандалили с Любой, что я невольно была в курсе их дел. Как-то он кричал ей: «Мразь, во что ты впуталась?!» Но она его не боялась. По-моему, она вообще ничего не боялась. В ней было некое веселое бешенство. Когда он работал у Кудрина, у них появились деньги, и Олег купил Любе машину. Девчонка гоняла на ней по нашим дорогам совершенно самоубийственно, и мне жаль, что тогда она не сломала себе шею. Дома Люба вела себя так, словно была его полноправной хозяйкой. Орала на Глашу, которая работает у нас уже тридцать лет. Брала мои украшения без спроса, курила где попало и водила к себе друзей. Дом устроен так, что вечно оказываешься свидетелем чужой жизни: он был предназначен для одной семьи, в которой не было тайн. И как-то, поднимаясь из хранилища, я услышала разговор. Олег выговаривал Любе и твердил, что Аня, то есть я, не потерпит долго такого бардака. На это Люба равнодушно протянула: «А ты, Олежек, трахайся с ней почаще, она и отстанет. Старушке нужны любовь и ласка…» Он приходил ко мне и просил за нее прощения, оправдывал ее невероятно тяжелым детством и трущобами, в которых она выросла. И, забываясь, говорил восторженно: «Она необыкновенная, какая у нее потрясающая пластика!» Он хотел уйти от меня, снять жилье, но тут остался без работы, а Люба хотела, чтобы они жили у меня… И я вопреки всякой логике тоже хотела, чтобы они жили у меня. Олег пил, мрачнел. Его мать забрасывала меня паническими письмами. Приехать ей он не позволял. Их новые знакомые пугали меня своим видом. Я забирала в спальню Цезаря, и он лежал у меня в ногах, пока я читала и прислушивалась к звукам в доме…

Я считала, да и теперь считаю, что она хотела ограбить меня. Но еще раньше, когда они только сошлись, я твердо объяснила ей, что и пытаться не стоит. Сказала, что никому из ее знакомых в партитурах не разобраться, да и ценных они не определят, а в хранилище их тысячи. Добавила, что среди картин есть подлинники, а есть копии… Не забыла упомянуть, что Коля, начальник нашего угро, мой старинный приятель. Коля, кстати, начал беспокоиться за меня сразу после смерти Кудрина. Просил: «Выгони эту девку к чертовой матери! У нее совершенно уголовные знакомства. В былые времена она у меня уже уехала бы добровольно или под конвоем!» Люба на все мои разговоры только щурилась и смеялась: «Что вы, тетя Анечка, вы же нам как родная…»

В конце зимы у нее появился постоянный любовник. Думаю, что она всегда изменяла Олегу, но на сей раз все было для нее серьезнее. Мне не требовалось доказательств, чтобы понять, что этот то ли кавказец, то ли азиат имеет на нее особенное влияние. Это было слишком заметно, их выдавали жесты, взгляды, улыбки. Олег пил. И мне вновь пришлось стать свидетельницей торопливых объятий, теперь уже Любы и Тимура. И опять она посмотрела на меня с веселой наглостью: «Да, ты все знаешь, но никому не скажешь…»

Все-таки по сути своей она и была Кармен. Отчаянная девка, не боявшаяся ни ножа, ни пули. А я находилась в оцепенении и, продолжая работать как автомат, смотрела на эту чуждую мне жизнь с гибельным равнодушием. «У любви, как у пташки, крылья…» Только эта пташка, дорогой мой адвокат, называется птеродактилем. Она прилетает и перекусывает вас пополам, а потом с нежным щебетанием жрет ваши внутренности…

А весной к нам зачастили соплеменники Тимура. Что-то готовилось, и Люба снова стала ласкова с Олегом. Он почти не пил, хотя и трезвый уже ничем не напоминал того мальчика, что вошел некогда в мой дом.

Кажется, они подбивали его на какое-то дело, уговаривали и никак не могли уломать. Я тайком проверяла все закоулки, боялась, что найду оружие… Дальше и рассказывать почти нечего. Четырнадцатого апреля, ночью, я проснулась от Любиного крика и звуков ударов — как будто швыряли мебель… Побежала наверх. Олег дрался с Тимуром, Люба визжала. Потом Тимур ушел. Олег ударил Любу, рассек ей бровь. Я перевязала ее. Конечно, он их застал. Оставив их двоих в тяжелом молчании, я ушла к себе. Первый раз за все месяцы я заснула спокойно. Я решила, что теперь уже все кончено. Мне снился снег, и мы с Олегом лежали в сугробах под этим падающим снегом.

А утром Олег зашел ко мне и сказал, что ему необходимо ненадолго уехать, что пусть Любаша еще поживет у меня, а когда он через неделю вернется, то они уедут, может быть, за границу. Еще он говорил, что страшно мне благодарен и виноват передо мной. И еще, что с Любой у них все наладится. Только сейчас ему необходимо сделать нечто важное, и тогда уже все будет хорошо. Глаза его были пусты, как у человека, глядящего на свою смерть. Он пошел собирать вещи. Внизу, в холле, стояла Люба. У дома возле машины суетился Тимур, он должен был ехать вместе с Олегом.

Моя Кармен была бледной после вчерашнего, лоб над бровью заклеен, но даже в этот момент выражение яростного упрямства не покинуло ее. Она смотрела на Тимура в окно, потом бросила мимолетный взгляд на подошедшего к ней Олега. «Пока, пока!» — тихонько пропела она, и что-то промелькнуло в ее лице, когда она подтолкнула его к дверям.

И тогда я убила ее. Дедушкин «вальтер» лежал у меня в кармане халата. Тимура милиционеры смертельно ранили на выезде из города. Он ничего не успел рассказать, да он ничего и не видел. Все видел Олег. Он молчит, и следователям невдомек, что он ни за что не смог бы этого совершить. Конечно, ее убила я. Ведь кто-то должен был это сделать.

Лисенок

Счастливы не испытавшие страсти, не знавшие никогда этой алчбы, голода вечного и неутолимого. Познавший же ее подобен наркоману: даже излечившись, завязав, он вдруг просыпается от ощущения, взрывающего нёбо и нос запахом вишневых косточек. И реальность летит в тартарары, и он готов бежать куда-то, чтобы снова… Мне некуда бежать, да и искать негде. Но каждую весну я брожу по улицам, и меня трясет от сырости и предчувствия невозможной встречи.

…Москва в тот год была разоренной и грязной, а в воздухе витало ожидание гражданской войны. Я отыскивал кусочки старого города и снимал их. Это были не пейзажи, а именно кусочки — стены, двери, арки. Делал я эти снимки между учебой и работой. Учился в творческом вузе, куда многие мечтали попасть, а работал дворником.

Работа давала мне не только кое-какие деньги, но и возможность проживать по-царски в самом центре столицы, в громадной отселенке. В моей полупустой квартире собирались толпы жаждущих общения и дешевого вина студентов и просто всяких любопытных личностей. Являлись иногда известные поэты, модные рок-музыканты, шумные девицы. Пили сухое или водочку, закусывали «казенными» пельменями и килькой. Пели песни, спорили о жизни, иногда били друг другу морды.

Довольно скоро появилась у меня постоянная подружка. Рыжая, похожая на хорошенького мальчика. Мне казалось, что ей не идет имя Наташа, и стал звать ее Лисенком. Она почти жила у меня — чуть ли не каждый вечер заходила на чай и оставалась на всю ночь.

Училась она в каком-то техучилище. Приехала поступать в театральное и, чтобы не возвращаться с позором в родную Тмутаракань, осталась в этом рассаднике лимитчиков. Еще она трижды в неделю ездила в студию на окраине Москвы — был там у них какой-то гений режиссуры. Она рассказывала мне о нем почти все то время, что оставалось у нас от смеха и поцелуев. Так и прожили мы с осени до весны. А весной я встретил Полину.

Я стоял на остановке возле знаменитого театра и крохотной белой церквушки. Заметил, что стайка девиц перешептывается, оглядываясь на женщину, стоявшую поодаль. То, что она была одета неприлично дорого, понял даже я, нищий студент из Подмосковья. Но приковывала внимание она вовсе не этим. Просто она была молода и прекрасна, и не делала того специального лица, что отличает дам в чудовищно дорогих шубах.

А вокруг стоял март, и сквозь городской смрад бензина прорезывался неуловимый и острый запах арбузных корок. Так пах подтаявший снег, сохранившийся возле стены церквушки.

Я еще не успел толком рассмотреть женщину, как меня накрыло, словно взрывной волной, ощущение бесконечной близости. Нечто подобное происходило со мной в снах, где я соединялся с какой-то единственно желанной прямо на площади. И я неотвратимо знал, что и эта женщина испытывает сейчас то же самое.

И все-таки, несмотря на нестрогие нравы студенческой жизни, заговорить с незнакомкой я не посмел бы. Она заговорила первая:

— Вы не могли бы…

А что — не помню: сказать, который час или когда ушел троллейбус. Потому что дальше все понеслось так быстро и бессловесно, как в весенних сновидениях. Мы брели по улицам, и сквозь нас неслось черное пространство, сдвигая нас все ближе и ближе, пока желание слиться не стало нестерпимым. И я по сей день помню горячий шелк платья на ее теле под шубой, будто только что оторвал от нее ладонь.

Мне кажется, в страсти есть нечто отличное от прочих чувств, она имеет природу иную, не такую, как любовь. Говорят же люди одними и теми же словами о запахе и вкусе: острый, сладкий, нежный… Вообще, запах — тоже странная штука. Кто-то различает запахи сотнями, а кто-то — раз-два и обчелся. Вот и страсть множество людей не испытали не потому, что не встретили ее объект, а просто она для них не существует, как не существуют для кого-то сложные и тонкие запахи.

Я часто замечал, что люди, испытавшие лишь любовь (не важно, какую — жертвенную, ленивую или всепоглощающую), думают, что страсть — нечто низменное, напрямую связанное с грязноватым любопытством. Они даже не догадываются, насколько чиста страсть! Природа ее столь же естественна и столь же убийственна, как разряд электричества в грозовых тучах. И убийственность эта заключена не в обстоятельствах ее, преступных или трагических, а в самой несовместимости страсти с жизнью, в том, что она чужда материальному. Наваждение из сна, плоть, теряющая свои свойства, одухотворенность ее…

А может, сама Полина была создана, чтобы вызывать именно страсть. Ведь ее красота была истинной, не требующей доказательств. Полина вся была ею переполнена, она давала значение углу дома, дереву, собаке, даже не прикасаясь к ним. Будто ее собственное «я», переливаясь через границы тела, завладевало предметом и пространством. Она была хороша той тяжеловатой южнорусской красотой, что дается примесью татарской или иной восточной крови. Тяжеловатой в смысле силы впечатления, чрезмерности цвета. Темно-каштановые волосы, тонкие густые брови, вишневый рот в неповторимой ласковой улыбке. Прозрачная золотистая кожа, голубые белки черных глаз. И голос ее, слегка картавый, ласковый, медовый…

Полина являлась у меня неожиданно, и в угоду ей и себе я закрыл двери для друзей и знакомых, почти не ходил на занятия — ждал ее прихода. Сначала я даже не задумывался, почему мы так редко видимся и куда она бежит сломя голову из моей тихой квартиры. Но вскоре сообразил, что Полина замужем. В один из теплых апрельских вечеров она сбивчиво и путано рассказала мне о своей жизни. Ее трясло, она закуривала и ломала сигареты. «Он очень, очень сильный человек и очень страшный». Я засмеялся, решив, что Полина, по-женски склонная к преувеличениям, придает излишнее значение своему мужу. Но, дослушав ее, ощутил за невнятной историей неподдельный страх.

Они встретились в ее родном провинциальном городке. Полина была замешана в настоящей уголовной истории. Молодые придурки развлекались слишком агрессивно, погибла девушка, а Полина под нажимом следствия из свидетельницы превратилась в соучастницу. Ее случайный поклонник, влиятельный в городе человек, помог ей. Она кинулась к спасителю, не думая о будущем. Скоро Виноградский перебрался в первопрестольную. И тут выяснилось, что жить с ним для Полины непереносимо. «Мне тяжело, — бормотала она. — Я задыхаюсь. Я не люблю его знакомых. Я ненавижу все эти шубы и тряпки. Но он убьет меня…»

Тогда полки еще не были забиты криминальным чтивом, словечко «авторитет» не стало привычным, и я рассуждал здраво, как человек своего времени: «Почему бы тебе не развестись с ним? Уйди от него — и все!» Полина досадливо вздохнула: «Нет, ты все-таки не понимаешь. Я — его вещь, его собственность. У него это пунктик. Он никого просто так не отпускает. Вот, смотри». И она сняла тонкий серебряный поясок, кажется, модный тогда. Я разглядел ручную работу и увидел, что цепочка состоит из крошечных виноградных листьев. «Видишь, он везде как бы подписывается: это я, Виноградский. И не думай, что я трусливая дурочка. Не отпустит он меня».

И все же Полина меня не убедила. Не то чтобы я совсем не верил в богатых и жестоких отечественных мафиози — просто мне казалось, что криминальные драмы в их кругу разы грываются вовсе не из-за женщин. Решив, что как-нибудь все решится, я слегка подначивал Полину и не без ехидства интересовался, не было ли за ней «хвоста» и замела ли она следы.

Страсть не отпускала нас и гигантской волной тащила, словно двух обессилевших пловцов, не давая разжать рук и выйти на берег. Я давно уже объяснился с Лисенком — жестко и недвусмысленно. Но она все-таки приходила иногда и что-то с напряженным весельем болтала. Мне было немного жаль ее, но как-то отстраненно, без сердечности. Чужая девочка. Бог с ней, пусть вернется к своей жизни. А моей жизнью стала Полина, ее духи, ее картавый шепот, ее дурацкие провинциальные присказки… Однажды они с Лисенком столкнулись у меня в дверях, познакомились. Лисенок о Полине никогда не спрашивала. А Полина, наоборот, очень ею заинтересовалась и грела мое самолюбие ревнивыми подозрениями. Хмурясь и смеясь одновременно, она напевала: «Лисенок и виноград! Лал-ла-ла! Лисенок и виноград…»

В начале лета Полина пропала на неделю или полторы. Я метался как бешеный. До меня наконец дошло, что все то, что она говорила, может быть правдой. Что наши с ней встречи могли быть для нее результатом каких-то адских ухищрений, какого-то опасного вранья. Ни единой секунды я не думал, что она просто не хочет меня видеть… Вот тогда-то, в момент охватившей меня паники, я рассказал все Лисенку, назвал и фамилию мужа Полины. Я не знал ни ее телефона, ни адреса. Мы уже начали обсуждать с Лисенком какой-то дикий план поисков, но тут мне принесли от Полины записку. Она назначила мне встречу у своей подруги. Подруга была школьная, уже обжившаяся в Москве. Кажется, и мне, и Полине она была не рада. Но, демонстративно достав из шкафа чистое постельное белье, оставила нас одних на весь вечер. Но не ушла, а сидела в кухне возле телефона. Мы тихонько разговаривали. Полина сказала, что теперь при ней всегда будет телохранитель. Но она с ним договорится и все-таки сможет иногда бывать у меня.

И действительно, последние месяцы наших встреч она появлялась с парнем, который для охранника был щупловат, но двигался мягко и быстро. Она называла его Мишенькой. Оставив его возле дома на час или полтора, заходила ко мне. «Он меня ненавидит, — говорила Полина. — Но сдаст не сейчас, а позже. Момент выбирает…» Психолог из нее был никудышный. Я думал, что парень просто слишком активен для своей работы и ему доставляет опасное удовольствие игра с хозяином. Однажды, когда я провожал Полину до дверей, мы с ним встретились. Мишенька быстро, но внимательно рассмотрел меня, а потом перевел глаза на нее, и я убедился, что задорого купленный сторожевой пес сам выбрал себе хозяина — и не того, который его кормил…

Уже позже, душным московским летом, у нас родился план бегства. Как-то невсерьез и таинственно-театрально Полина предложила бежать. Ей мерещилась безопасная и уютная заграница. Но мой бывалый приятель по курсу, из тех, что вечно мотаются по всяким памирам, посоветовал махнуть в обычную русскую глубинку. «Хрен найдут, зеки бегали еще при “совке”, так с собаками не находили. А уж вас-то… Это только в книжках — шли по следу, туда-сюда, а в жизни весь след до последнего рейсового, перед дождями…»

Я оформил в институте «академку» с мыслью, что покидаю его навсегда, продал роскошный «Никон» и немецкую вспышку, сообщил родне, что еду на заработки за границу. Отложил немалые деньги на житье в глухомани.

Когда все было решено, я позвонил в общежитие Лисенку. Она пришла, необычно нарядная. Я попросил ее забрать себе хорошие книги и кое-какие вещи, которые ей могли пригодиться: магнитофон, настольную лампу. Еще я хотел оставить у нее свои работы — снимки Москвы. Сказал, что мы с Полиной уезжаем, возможно, навсегда. Я почему-то хорошо запомнил ту минуту, когда она, услышав об отъезде, отвернулась к окну и лицо ее, скуластенькое, бледное, вспыхнуло ярким румянцем.

В последний раз мы обсуждали с Полиной все детали в сентябре. Жара стояла непереносимая. Уезжать решили осенью, когда бездорожье отрезает крошечные деревушки от внешнего мира. Полина рассказывала, как мы будем пить чай из самовара. «Ты умеешь разжигать самовар сапогом? Нет? А я умею!» В окна лилось солнце, золотыми плитами лежало на полу, храмовыми колоннами стояло по всей пустой квартире, куда ни звука не доносилось с улицы. Где-то в глухом дворике сидел на скамейке Мишенька, ждал… Мы с Полиной ели невероятно красный астраханский арбуз. Она обмоталась простыней, оставив открытыми нежные покатые плечи. Волосы, кое-как поднятые кверху, с античной простотой выбивались тяжелыми прядями. Мелкие черные семечки прилипали к Полининой золотой коже и казались крохотными родинками. Я сцеловывал и раскусывал их, шепча: «На счастье». Арбузный сок стекал по рукам и груди, она хохотала… Но, уже помывшись под холодным душем и одевшись в длинный белый сарафан, она почти на пороге спросила меня как-то по-старушечьи: «Ты хоть во сне-то видишь меня?» Я ответил: «Скоро я буду видеть тебя каждый день и ты опостылеешь мне хуже горькой редьки!»

Но больше я не видел ее никогда. Будто она растворилась в сером московском мареве.

Конечно, я пытался ее разыскать. Но что это были за глупые попытки! Знакомых, которые могли бы помочь в поисках, у меня не было. Даже адреса Виноградского я не сумел узнать. Правда, сбиваясь и путаясь, я все же нашел квартиру той Полининой подруги. Но хозяйка, приоткрыв дверь лишь на длину цепочки, сказала, что никакой Полины она не знает и меня видит впервые. Когда я принялся настаивать, она закричала, что вызовет милицию. И по поведению явно находящейся в ужасе женщины, и по собственной смертной тоске я понимал, что произошло что-то непоправимое.

Я запил, истратил деньги, отложенные на отъезд. Бродил пьяный по улицам в идиотской надежде опять нечаянно встретить ее. Даже поехал в тот провинциальный город, откуда Полина была родом. Может, в детективах все получается удачно, но я никого не нашел. То есть нашел старый адрес Полининой тетки, но там никто из ее родни давно не проживал. Соседи смотрели с подозрением и с трудом припоминали, что были такие, но уехали…

Спиться мне не удалось, организм просто отторгал выпитое. Лисенок все эти месяцы моего почти помешательства была рядом. Тихо убирала, готовила, утешала. Ложилась со мной рядом и кротко подставляла свое узкое, белое до голубизны тело. Я женился на Лисенке так же безразлично и между прочим, как и спал с ней.

И тут почти сразу, как бы взамен отсутствующих эмоций, началось везение в деньгах и делах. Лисенок получила наследство от своей двоюродной бабушки. Продала этот, видимо, приличный особняк и купила квартиру почти в центре Москвы. Хватило еще на мебель и всякую технику. У Лисенка обнаружился спокойный и уверенный вкус к роскошной жизни. Наш дом поражал моих приятелей удобной элегантностью. Лисенок стала иначе одеваться. Стильная, чуть жесткая рыжеволосая женщина: косынки, по-французски повязанные над бровями, кашемировые свитера, шелковые брючки… Она устроилась на работу в филиал солидной зарубежной фирмы и дала мне возможность спокойно доучиться. Когда я пытался взбрыкнуть и что-то нес насчет разгрузки вагонов, она спокойно останавливала разговор: «Успеется. Все у тебя впереди». Когда после окончания института мои сокурсники разбрелись по случайным и грошовым местам, Лисенок устроила меня в частную телекомпанию, а уже через год я ушел в одну из лучших студий в стране. Работа моя была не видна телезрителям, но профессионалами оценивалась высоко. Я мотался по командировкам, а дома в тишине и покое приглушенного света меня всегда ждала Лисенок. Детей у нас не было, да я и не хотел. Иногда я изменял жене, легко и необременительно. Она продолжала работать, но все чаще помогала мне в моих трудах. Точно подсказывала верный ход, просчитывала безукоризненно, что именно будет интересным через месяц и год.

Как это бывает в годы перемен, мы поднимались по служебной лестнице быстро. Стали если не персонажами светской тусовки, то ее привычными, немного скучными посетителями. Лисенок иногда мелькала на телеэкранах. Виноградский в эти годы вышел из тени и стал лицом популярным, а имя его приобрело оттенок нарицательный. Несколько раз я встречался с ним на презентациях. Уверенный, нестарый человек, похожий на бывшего боксера. Мне хотелось подойти к нему и спросить: «Что вы сделали с Полиной?» Я знал, что это глупо. Теперь информации у меня было предостаточно. И в этой информации не фигурировала жена Виноградского. Все знали, что у него никогда не было жены. Он поднимался все круче и стремительнее. Однажды зимним утром Виноградского расстреляли из двух автоматов возле особняка, где находился его фонд. Глядя на маленький экран монитора, где на снегу, еще не метенном дворником, лежало его тело, я ничего не почувствовал. Только смутное сожаление, что не решился задать ему вопрос.

А недели две спустя на одной из кавказских войн я встретил Мишеньку. Чужие боевики охотно позировали, сверкая белыми зубами. Он один избегал камеры, удачно уходя кому-нибудь за спину. Я узнал его не по лицу или манере двигаться. Просто вдруг невпопад, неуместно вспомнилась Полина. И это воспоминание зафиксировало мой взгляд на одном из чужих. Я подошел, мы поздоровались. Я спросил его:

— Ты-то чего сюда полез? За деньги?

Он нехорошо засмеялся.

— За жизнь!

Помолчали, и я решился задать вопрос:

— Ты не знаешь, что случилось тогда с Полиной?

Мишенька смотрел в сторону, затем нехотя произнес:

— Ты забудь это. Теперь уже поздно. Считай, что ее не было никогда.

Потом, оживившись вдруг, спросил:

— Правда, что Виноградского замочили?

Я подтвердил и рассказал некоторые из версий, ходившие по Москве. Потом я пошел к вертолету, а Миша — к своим.

Прошел год. Мы собирались с Лисенком на вручение премии. Среди номинантов числился и я. И хотя все было вроде бы известно, легкое возбуждение заставляло меня кругами расхаживать по квартире. Жена уже была в зеленом вечернем платье, которое удивительно шло к ее узким, ярким глазам. Я с удовольствием смотрел на нее из дверного проема, словно передо мной разворачивалась сцена из красивого фильма. Вот она раскрыла маленькую коробочку, достала серьгу и вдела в ухо. Потом повернулась к зеркалу в профиль и стала рассматривать подвеску. Что-то в выражении ее лица показалось мне необычным, и я шагнул ближе. Серьга была золотой. В форме виноградной кисти. Маленькие ягоды, видимо, были изумрудными. «Лисенок и виноград», — хотел я пошутить, но не успел, остановленный ударом своего сердца.

В одну секунду все сошлось у меня в уме с точностью кроссворда для простаков: у Лисенка не было никакой двоюродной бабушки с особняком, и денег у этой нищей лимитчицы быть не могло. Только я, замученный тоской и ничего не соображающий от тогдашнего пьянства, мог поверить этой басне. Она увидела выражение моего лица в зеркале. Пошатнулась, словно ее ударили, оперлась руками о край черного столика. Но уже через секунду, повернувшись, глядела на меня в упор.

— Как глупо! Я столько лет не решалась их надеть. И вот…

— Они не достались тебе от бабушки? — Голос мой звучал безжизненно.

Она заговорила так же тихо, почти зашептала:

— Ты понял… А я устала. Я думала, что теперь, когда Виноградского нет, никто уже не узнает. Надо было их продать, никто никогда не узнал бы… А может, мне всегда хотелось, чтобы ты понял. Да, это я продала вас. Серьги он прислал мне уже после, а сначала открыл счет на мое имя. Но я сняла все сразу… Ты скажешь, тебе плохо со мной жилось? У вас с ней все равно ничего хорошего не было бы. Ты ведь не замечал: она была самая обычная баба…

Она стояла, чуть раскачиваясь, словно баюкая в себе боль. Руки повисли вдоль тела.

И я почувствовал к ней странную, почти восхищенную зависть. Как смогла эта девочка-лимита выйти на всемогущего Виноградского? Какой силой ревности, бешенства пробилась, чтобы рассказать ему о нас? Моей страсти оказалось для этого недостаточно…

— Что он сделал с Полиной?

Она поморщилась и проговорила:

— Откуда мне знать? Я ведь и видела его только один раз.

Пока я собирал какие-то вещи в сумку, она продолжала стоять возле зеркала. И похожа была не на хищного зверька, а на упрямого мальчишку с закушенной до крови губой.

Вот уже давно, забросив все проекты, я езжу с группой по инвалидным домам в захолустье. Снимаю убогих, больных, старых… И странная неотвязная мысль преследует меня в каждом из этих печальных приютов: что вот сейчас я пройду по аллее тополей, пересеку заросший двор, где бегают куры, суетятся бабы в ватниках поверх халатов, таскают котлы улыбчивые дурачки, и войду в старый, черный от времени дом. Там, пройдя по темным, узким коридорам сквозь бормотание старух и вонь палат, я распахну дверь в последнюю комнату. И в ней на железной койке, в грубой, застиранной больничной рубахе будет сидеть она. И, приподняв голову на звук шагов, увидит меня. И улыбнется своей переливающейся через край жизни и смерти улыбкой.

Майская ведьма

Весной многие женщины становятся ведьмами. Это явление довольно естественное. Конечно, не в том смысле, что какая-нибудь почтенная дама, оседлав метлу, летит на шабаш или превращается в косматую Бабу-Ягу. Нет. Просто ранней ночью такая лунища яростно светит посреди синего неба, такой острой горечью пахнет молодая листва тополей и зеленая кора осин, так тревожно и сладко поет из салона иномарки простецкий шлягер, что одинокая женщина, промаявшись без сна в постели, к утру превращается в настоящую ведьму. Да-с… Но речь пойдет не о таких очевидных и понятных превращениях, хотя и они имеют место в нашей истории…

По улицам маленького старинного городка шла молодая женщина. Был обычный вечер выходного дня, и довольно много прохожих в этот тихий предзакатный час гуляли, сидели в открытых кафе и просто на лавочках в скверах. Городок славился древними храмами и старинными зданиями. Возле одного из таких домов и проходила наша героиня. Шаг ее был медленным, глаза — печальными. Но все же она с привычной любовью провела рукой по обветшавшей стене. Видимо, ей доставляло удовольствие ощущение шершавого, нагретого за день камня… Потом женщина тихонько постучала пальцами по смешной водосточной трубе, слив которой был сделан в виде головы дракона, и тихонько сказала: «Привет». Труба откликнулась низким гудением, и вдруг из нее что-то выпало прямо к ногам женщины. Она наклонилась. Возле ее туфель вместе с кучкой камешков лежало кольцо. Массивное, темное, почти черное. Она подняла находку, повертела, потерла и сунула в карман джинсовой куртки. Потом побрела дальше узкими переулочками, отвлекаясь от своих грустных дум то на куст сирени, до одури благоуханный, то на блик закатного солнца в чьем-то узком окошке…

Наверное, пора познакомиться с нашей героиней. Олечка Листова всегда была существом кротким и безответным. В той степени, в которой кротка и безответна наша отечественная девушка. То есть, она может, конечно, послать на высоту трех этажей хама в автобусе, но вести в суд своего начальника за невыплату законных денег не способна. Может, и странно называть девушкой особу, которой исполнилось тридцать два года, но согласитесь, что в наших палестинах именно так именуют любую представительницу слабого пола, когда она отправляется на рынок, и тем, кстати, улучшают товарооборот. К тому же в последнее время разницу лет в десять определить на глазок сможет не всякий прожженный ловелас, а уж обычный мужчина без затей и вовсе попадет впросак. То ли макияж стал лучше, то ли жизнь требует бодрости, но так или иначе в категорию молодых попадают даже девушки лет сорока… Внешность Оли, хотя и привлекательная, считалась среди ее знакомых самой обыкновенной. «Чего в Люльке не хватает… Перца или изюма…» — бывало размышляла ее подруга Гала. Она, между прочим, дико злилась, когда незатейливая Олька пыталась назвать ее попросту Галей. «Трудно, что ли, запомнить? Гала! А не Галя». В самой подруге этого перца и изюма было с избытком. Ее выходкам и эксцентрическим жестам могла бы позавидовать и та, у которой она позаимствовала имечко. «Ну, Люлек, неужели так трудно вспылить, дать ему по морде, вылить ему на голову сок или хоть налево сходить, что ли?» Но Люлек такого сделать не могла. Любая ее попытка выяснить отношения с кем бы то ни было заканчивалась потоком слез и самобичеванием. «Я — полная дура, я — размазня, я — плохая хозяйка… — мысленно или вслух перечисляла Олечка свои недостатки. — Ну почему у Гали все лежит на своих местах: посуда, деньги, муж? А у меня все валяется по углам, а мужа и вовсе нет? Мужчины, приходящие в дом, даже в тапочки не переобуваются…» Иногда Оля подумывала, что именно в этих дурацких тапочках и кроется причина того, что мужчины у нее в доме не задерживались. Искать свою обувь не надо — посидел и ушел… К тому же нельзя сказать, чтобы эти мужчины шли в ее квартирку сплошным потоком. Собственно, в ее жизни было три увлечения. Происходили они по очереди. И после каждого, длящегося от силы месяц-другой, Оля переживала несколько лет.

В этот вечер Ольга шла с неудавшегося свидания. Она так хорошо все продумала. Скопила денег на то, чтобы посидеть в Женином любимом кафе. Надела симпатичную джинсовую курточку поверх летнего сарафана… И вот вместо романтической встречи получилась очередная ерунда. Евгений горестно и зло рассказывал о своей семье, о неудачах на работе. Она его жалела, смотрела преданными глазами, как он торопливо ест яблочный десерт… «Голодный… — думала Олечка сокрушенно. — Не кормят его дома…» А Женя доел и, отставив тарелку, сказал: «Извини, что-то я сегодня расклеился… Пожалуй, к тебе заходить не буду… Как-нибудь в другой раз». А Ольга на случай его прихода убрала все до идеальной чистоты, вымыла пол и даже купила тапочки. Теперь они стояли возле двери, новенькие, похожие на каких-то домашних зверьков… Ольга со зла отшвырнула их в сторону, а потом устыдилась и поставила аккуратно… «Опять все то же… Никому не нужна. Неудачница», — вздохнула она.

С Женей они познакомились еще год назад. Точнее, их познакомила Гала. «Вот тебе мужик нормальный. Хоть этого-то не упусти. Он практически в разводе». Оказалось, что Евгений в этом «практическом разводе» бывает три-четыре раза в год. А тогда он остался у Олечки на две недели. И она уже привыкла спешить с работы домой и смущенно отказывалась от сверхурочной работы: «Ой, не могу, у меня Женя не любит, чтоб я задерживалась…» Но скоро ее Женя исчез. В ту ночь Оля не спала. Утром взялась обзванивать больницы. Но потом Гала дала ей Женин домашний телефон, и Ольга услышала женский голос: «Женька! Тут какая-то дура тебя ищет!» Конечно, дура. Кто ж еще? И трижды дура, что, когда он появился как ни в чем не бывало, не выставила вон. Почему? Ведь если вдуматься, она и не любила его… Нет. Она готова была его полюбить. Как полюбила бы каждого, кто соизволил бы обратить на нее внимание. Каждого, кто приласкал бы, пригрел. Но если честно, то Ольгу коробила его манера хватать ее за грудь ни с того, ни с сего… И говорить с ним, кроме как о несносном характере его супруги, было не о чем… Да и сразу, в момент знакомства, он не понравился ей: лысоватый, низкорослый. А Гала, увидев выражение Ольгиного лица, прошептала: «Люлек, нечего перебирать, сама небось не Шэрон Стоун». А ведь Олечке нравились совсем другие мужчины. Не то чтобы красивые, но значительные. Такие, как Виктор, ее сосед из квартиры напротив. Тоже невысокий, но широкоплечий и с черными-черными глазами… Зимой он выбегал к машине в распахнутой куртке, а летом верхние пуговицы на его рубашке были расстегнуты. И Ольге страшно хотелось протянуть руку и застегнуть их. Но она смущенно отводила взгляд, когда Витя с ней здоровался. Еще и потому, что он вечно шутил с ней. Как с какой-то идиоткой. Что-нибудь такое: «Когда в гости пригласите, Олечка?» или «Никому не нужен старый холостяк… Может, подберете меня?» Вроде утешал, как будто видел в ней ровню. А то она сама не понимает, что таким серым мышкам, как она, нечего ловить.

Олечка налила себе чаю и включила приемник. Было еще не поздно. Зазвонил телефон. Конечно, это прорезалась мама.

— Где ты ходишь? Я целый день тебе звоню. Неужели трудно сообщить, что ты жива-здорова?

Люлек начала нудно оправдываться. Мама этот лепет перебила руководящим указанием:

— Чтобы завтра в семь была у нас. Придет Валя. Она хочет посмотреть на тебя.

Оля подавила естественное желание сказать, что она не обезьянка в зоопарке, чтобы на нее смотреть. И ответила:

— Да, мамочка.

— Ты опять киснешь? — уловив что-то в ее голосе, спросила мама. — Ну в кого ты уродилась? Ни в меня, ни в отца не пошла. Точно в мою свекровь. Ее натура. Брат твой из Марселя звонил. Денег прислал. Его снова повысили.

Оля прекрасно поняла, к чему мама сообщила о братце Вадике. Олька его любила. И привыкла, что его постоянно ставили ей в пример. Братец младший был заводной, инициативный, веселый. Оля его когда-то опекала, кормила, забирала из садика и школы. Когда она окончила институт, им пришлось туго. Мама, все еще красавица, никак не могла взять в толк, что времена переменились и ее высокие покровители постарели, остались не у дел. Отец перестал выплачивать алименты, оказавшись в сопредельном, но другом государстве. Вадик рос, изнашивал ботинки и куртки, жадно, как взрослый мужик, съедал две тарелки борща, но был худенький — кожа да кости… Олечка его жалела. Бралась за любую работу. Клеила обои со знакомой маляршей, мыла посуду в кафе. Платили мало, а то и вообще забывали рассчитаться. Она на всю жизнь, наверное, запомнила жаркий летний день, когда понапрасну простояла на солнцепеке до вечера и так и не смогла продать неношеный, залежавшийся у матери в шкафу плащ. Вечером Оля понуро сидела за кухонным столом и слушала мамино ворчание: «Нескладная ты какая-то. Ну что за проблема — продать приличную вещь? У других с руками бы оторвали. Ты что, вот с таким выражением лица на рынке стояла?» И тогда Вадик вдруг крикнул на маму, впервые за всю свою жизнь… А потом Оля все же уцепилась за крохотную фирмочку и, начав работать секретарем, доросла до ведущего специалиста. За это время Вадик из мальчика превратился в мужчину, окончил институт и быстро уехал по какому-то гранту во Францию. Теперь он помогал и маме, и Ольге. Именно по его настоянию они разменяли квартиру и выделили Оле отдельную гостинку. Хотя мама страшно этому сопротивлялась, брат проявил железную настойчивость. Но отдельная квартира не помогла Оле устроить свою жизнь. Все так и шло, как в родительском доме: работа, подруги, разговоры по телефону и несчастная любовь.

Закончив тягостный разговор с мамой, Олечка вытряхнула из кармана куртки ключи, талончики и кольцо. Оно упало и легло на белой столешнице тяжело и как-то неуместно. Она стала разглядывать его под светом лампы. Кольцо было затейливое, с замысловатым узором. Вроде бы серебряное. Но какое-то потемневшее. Ольга надела кольцо на средний палец и повертела. Кольцо сидело на пальце как родное. Олечка с удивлением поняла, что пальцы у нее красивые — тонкие, розовые, с выпуклыми овальными ногтями. Она вытянула руку и залюбовалась ею: так хороша была эта рука. Сильная кисть, узкое запястье… И выше к локтю по смуглой коже виднелся очаровательный золотой пушок, а ямочка в сгибе локтя была покрыта голубыми прожилками… Ольга подняла руку вверх, потом другую… Потянулась и почувствовала, что ее высокое тело напряглось, затанцевало, и, танцуя, она подошла к зеркалу. Из него смотрела красавица. И хотя у девушки в зеркале были Олины глаза, нос и фигура, ей словно открылась какая-то тайна в привычном своем облике. Да, фигура ее, Олина. Но почему она прежде не замечала, как соблазнительна ее маленькая круглая грудь в вырезе домашней футболки, как хороши пепельные волосы, как прозрачна кожа и зелены глаза? А какой легкий, мягкий завиток падает возле маленького ушка! А гибкие плечи! А губы цвета бледной розы!

Всякая девушка в глубине души знает, что она прекрасна. И верит, что однажды произойдет чудо и ее тайная, понятная лишь ей самой прелесть тела и лица станет видимой для всех.

С некоторыми так и случается. Но большинство из нас теряют эту смешную девическую надежду еще в молодости и уже не кидаются опрометью к зеркалу, чтобы поглядеть на себя… И постепенно привыкают говорить себе: ну уж такая, какая есть… Не хуже других… Хоть и не лучше… Олечка эту веру в свою красоту потеряла давным-давно. Может быть, тогда, когда однажды, выпорхнув из дверей своего дома, услышала грубое, мужское: «Гляди, Олька выскочила. Ха! Ноги-то кривые!» Да, она прекрасно знала, что ноги у нее не только не кривые, но и красивые. Что с того? Больше она никогда не носила коротких юбок. А может быть, эта неуверенность в себе появилась в ней, когда первый ее мужчина утром зевнул и, потянувшись молодым сильным телом, сказал, нисколько не стесняясь: «Ты, Олька, прямо заторможенная какая-то… Вот бывают девчонки — огонь! Чего ты ревела-то всю ночь?» И Ольга, которая ночью действительно принималась плакать несколько раз из-за ужаса перед содеянным и одновременно от сладкой жути невыносимой влюбленности в этого супермена, снова заревела. Или это ощущение ущербности закрепил в ней уже окончательно Максим. Роман с ним явно шел к свадьбе. Он так нравился ее родителям. Но, повстречавшись с ней полгода, он вдруг сообщил как-то, глядя мимо нее: «Ольгунь, ты, в общем, на меня не рассчитывай. Сама понимаешь… У нас с тобой — так, сексуальная дружба…» Так или иначе, но это иррациональное, глупое чувство тайной надежды на свою красоту давно покинуло Ольгу. А взамен оставило вечный извиняющийся взгляд, суетливую растерянность в обращении с мужчинами да привычку носить наряды незаметных расцветок, которые помогали сливаться с окружающей средой.

И вот оно вернулось, причем не просто вернулось, а вспыхнуло, как странный пожар, и бросило отсвет на лицо, руки, губы. И Ольга почему-то не испугалась того, что с ней произошло в этот момент. А просто почувствовала — она изменилась, словно ток включили и заработал какой-то генератор.

Она покружила по квартире, подбирая какие-то вещи, раскладывая их по местам. Потом вытащила из шкафа пакеты с совсем новыми нарядами. Их присылал Вадик, но она не надевала, стесняясь яркости и причудливой формы… Надела одно из платьев. Совсем открытое, без бретелек, с расшитым корсажем… Посмотрела еще раз в зеркало и набрала телефон Галы.

— Галка! Давай пойдем в кафе или в бар какой-нибудь!

— Ты чего, Люлек, наследство получила? — удивилась Гала. Но собралась в поход быстренько и бодро.

И через полчаса они уже встретились на центральной улице возле заведеньица под названием «Кошкин дом». Гала внимательно оглядела Олю и чуть скривила губы в фиолетовой помаде:

— Ты что-то сегодня как с дуба упала… Ну ладно, для этого кабачка сойдет…

Еще вчера Оля поверила бы в эту характеристику. Но только не сегодня. Кольцо горело на пальце и наполняло гудящей силой. Она засмеялась тихо и бархатно, как мурлычет кошка (на ее смех оглянулся парень возле входа), и пробормотала:

— Хорошенький такой был дуб, зеленый…

В ресторанчике Оля скинула курточку. И ее голые плечи засветились мерцающе и странно. Гала смотрела на нее во все глаза. Мужчины, что сидели в маленьком зале, повернулись. И Ольга опять беспричинно засмеялась. Гала раздраженно закурила, прошипев:

— Веди себя прилично.

Но прилично уже не получалось. Все, что Оля делала сейчас, выходило вызывающе и таинственно. И вечер, переходя в ночь, закружился незнакомыми лицами, музыкой и неуместными в тесном пространстве ресторанчика танцами… А центром этого кружения была она — Ольга. Гала поначалу все одергивала ее, все пыталась вернуть прежний тон превосходства:

— Люлек! Расскажи, что там вышло с Женей. Он что, опять тебя бросил?

Но Оля отмахнулась:

— Ерунда. Неинтересно. И мне не нравится, что ты зовешь меня «Люлек». Пожалуйста, называй меня по имени.

После этого демарша Гала надулась и сидела, поджав губы, пока новые Ольгины поклонники толпились возле столика и зазывали их отправиться в более интересные места досуга. В конце концов они вышли из зала на улицу. Гала поймала такси. А Ольга приостановилась, чтобы отвязаться от кавалеров. Сунула в сумочку несколько визиток. На удивление привычно бросила «позвоню» и села в машину. А затем, проехав квартал, вышла. «Пожалуй, пройдусь». Галя даже не ответила.

Ночь вокруг, едва укрощенная светом фонарей, дышала, волновалась и жила шорохом листьев, еле уловимым стрекотом и шепотом… И ей так славно было идти, переступая трещинки на старом асфальте. В какой-то момент она подпрыгнула и зависла в воздухе. Точно! Ей не показалось! Так и было. Еще длинный полушаг, полупрыжок — и она медленно, слегка неуверенно поплыла над землей. На улице было пусто. Но вот из-за угла показался пьяный прохожий. Увидев, как женщина, чуть подпрыгнув, зависла над тротуаром, он громко икнул и сел от неожиданности. Оглянувшись, улетавшая Ольга увидела, как он классически обнимает чугунный столб фонаря… «Я могу! Я все могу!» — пела она вслух.

Ее понесло, словно весенним ветром, в сторону реки и старой крепости. Там под городским валом на заливном лугу стояла подросшая уже трава. И в прозрачной темноте ночи высокие, белые цветы сладко, болотно пахли. А над ними бесшумно мелькали ночные бабочки, тоже белые. И Ольга бродила по лугу почти до рассвета, а потом побежала домой длинными стелющимися прыжками со стремительностью молодого зверя…

Почти перед поворотом в свой переулок Оля пошла нормальным шагом. Вдруг кто-то из соседей, страдающих бессонницей, увидит ее странное занятие. А возле подъезда она задержалась, чтобы найти в сумке ключ. И тут неожиданно ей зажали рот жесткой ладонью и вырвали сумку из рук. В первую секунду Оле показалось, что это так шутит с ней кто-то из знакомых. А в следующую ее охватила паника.

Ноги ослабели, и она чуть не упала на землю. Грабителей было двое. Один еще зажимал ей рот, а второй уже потрошил сумочку. Он тихо выругался:

— Черт! Ничего!

Тот, что держал ее, теперь уже за горло, другой рукой сильно и настойчиво сдирал юбку… Его приятель тоже подошел к Ольге вплотную и прошипел:

— Успеешь еще, посмотри на ней! — И они быстро, в две руки принялись обшаривать Олины уши, потом пальцы.

Тот, что был повыше, наткнулся на кольцо и стал его снимать. Кольцо не поддавалось. Ольге сделалось больно. Она в первый раз за эти минуты издала какой-то похожий на сипение звук. И тут кольцо провернулось на пальце и Ольга ощутила жар и силу, исходившее от ее ладони. Снимавший кольцо грабитель упал, и она, машинально отступив на шаг, заслонилась вскинутой рукой от второго. От кольца опять шарахнуло бешеной силой — и второй тоже упал. Вместо ужаса Ольгу наполнил бешеный победный восторг. Она сверху посмотрела на мужчин. Они были живы. И даже могли говорить, потому что один беспрестанно бормотал:

— Ведьма. Ведьма…

А другой тонко причитал:

— Пожалуйста, пожалуйста…

Ольга засмеялась. Смех удивил ее саму: так грозно прозвучал в тишине переулка. Ей захотелось сделать с подонками что-нибудь еще. Но она удержалась, крикнув:

— Пошли вон, мерзавцы!

Мерзавцы поползли, потом заковыляли. А Ольга взмыла в воздух и проделала над ними «петлю Нестерова». И, приземлившись, чинно пошла к подъезду. Навстречу ей из дверей выскочил босой и одетый в одни джинсы Виктор. Он сума сшедшими глазами оглядел переулок и крикнул:

— Где они?

Оля тоже осмотрелась и спросила:

— Кто?

— Ну, эти! Я проснулся… Увидел… Мне что, показалось?

— А… Эти… — небрежно протянула Ольга. — Они… просто сигарету хотели стрельнуть… А я не курю… — И засмеялась, но не так, как давеча, а тихо, спокойно.

Виктор тоже неуверенно засмеялся.

— О, черт! Померещилось со сна…

— Спасибо. — Оля чуть прикоснулась к его груди и сразу отдернула руку.

— Да за что?

И они пошли на свой восьмой этаж пешком. Лифт не работал.

На работу Ольга проспала. Но все равно полежала в постели, припоминая вчерашнее и рассеянно вертя на пальце кольцо. Сначала решила, что ей снился сон. Но утренний гомон птиц, синева неба и солнце, бьющее в окно, наполнили счастьем и подсказали: все было наяву.

Олечка пришла на работу с опозданием. Событие это было невероятным уже само по себе. А если учесть, что она пришла туда в ярко-зеленом платье, которое было прислано братом в подарок еще прошлым летом, то можно понять удивление сотрудников. Вечно серая Оля — и вдруг! Все дружно решили, что зеленый цвет ей удивительно идет. Но было что-то еще, кроме нового платья… Тонкий, странный аромат, который струился вокруг нее… Легкий огонь, горевший в волосах… Нежная, чуть нервная игра в лице… И стремительность походки. Будто явилась неизвестная женщина, и вокруг нее заиграли взгляды и музыка чужого внимания. Начальник вызвал Олечку к себе. Хотел отругать привычно. Но неожиданно для себя спросил:

— Замуж собралась?

А она сморщила нос и скорчила гримаску, означавшую «еще чего…» Начальник, привыкший смотреть на нее пустым взглядом важного человека, вдруг пожалел, что не в него она влюбилась, эта новая прекрасная Ольга…

А день продолжался чудесами. После обеда приехали в офис господа из канадской фирмы. И самый главный из них застыл вдруг перед Ольгой и десять минут глядел на нее.

Ольгу взяли на фуршет с партнерами. Там она никак не могла отделаться от влюбившегося канадца, который через переводчицу все расспрашивал о ее жизни и вопреки этикету пытался взять за руку. С фуршета ее завезли на шикарной машине прямо к маминому дому. И Оля увидела, как мама метнулась с балкона в комнату, чтобы позвать Валю: пусть посмотрит, на какой иномарке разъезжает дочь. Ольга привезла с собой гигантский букет белых роз. Мама не удержалась и проворчала:

— От этого запаха у меня болит голова…

Но дочь неожиданно весело ответила:

— Ничего, постоят на балконе.

Валя и мама курили и пили кофе. Они, как обычно, учили Олю жить и хвастались перед ней и перед друг другом былыми любовными победами. Вспоминая многочисленных Мишек и Генок, они оживлялись и хохотали. Но с неожиданной грустью Оля увидела, что гордая мамина шея как-то неуверенно стала клониться, а прекрасное лицо потускнело и увяло… Да и Валечка в вечном перезвоне цыганских бус, перешептывании широкой юбки тоже почти старушка… И Оля вспомнила, как тетя Валя говорила маме в кухне, думая, что Оля спит и не слышит: «Хорошо, что Олечка такая… Дурнушки счастливые…» Нежданные слезы подступили к горлу. Потому что вместе с этим воспоминанием пришла память о молодой маме и ее поцелуе на ночь и тихой песенке. И об игрушечной посуде, которую подарила ей тетя Валя, когда она болела ангиной… И об уходе отца и о маминых глухих рыданиях ночами. И Оля обняла их за плечи и сказала, улыбаясь:

— Красавицы! Какие же вы красавицы!

А медовое вечернее солнце текло в дверь балкона и окно… Хорошо было сидеть здесь и слушать наизусть выученные рассказы. Но, словно дальний звук флейты, пропело что-то издали, и Оля встрепенулась, прислушиваясь к нему.

— Я побегу, мамочка!

И, внимательно поглядев на нее, мать не стала говорить ничего резкого. Только вздохнула:

— Ты чудесно выглядишь. Давно надо было сменить имидж.

А тетя Валя добавила:

— На маму похожа…

Дальняя флейта пела не зря: возле дома Олю поджидал Виктор. Он сидел на лавочке и встал, когда она подошла.

— Оля, вот хотел пригласить вас поехать куда-нибудь… Может, за реку?

— Поехали. Только я приведу себя в порядок.

Виктор кивнул.

— Я быстро! — крикнула она, уже убегая.

Дома встала под душ. Вода была почти холодной, но ей было жарко. И с влажными волосами в белом платье Оля через полчаса выскочила к нему… В машине играла музыка.

Оля прислушалась.

— Митяев?

— Ну.

И снова замолчали, но не тягостно, а легко. Митяев пел про то, что «лето — это маленькая жизнь». Ветерок холодил щеку. Закат горел темно-золотым и фиолетовым во все небо. Быстро проехали город, мост и свернули с шоссе к маленькому навесу, где дымился мангал и хлопотал возле трех столиков хозяин. Пили красное сухое, ели шашлык, рассказывали смешные истории о себе и знакомых. В сумерках уехали к реке. Побродили босиком по отмелям. Услышали, как поют соловьи и откликаются им лягушки, увидели, как плывет серебряный уж и плещется рыба… И все время Оля понимала, что с ней происходит счастье. Ничего похожего на прежние вымученные влюбленности, когда она боялась сказать не то и сделать не так. Все было правильно, радостно и свободно. А Виктор ухаживал за ней немного неуклюже, посмеиваясь над своей неловкостью. А потом они целовались. Ах, как они целовались! Как старшеклассники, как любовники поутру, как супруги, перенесшие разлуку. И с горящими щеками, губами и сердцем Оля вошла к себе. Они договорились встретиться утром. Завтра она должна была отпроситься с работы для этой встречи. Зачем-то она выторговала у Виктора эту отсрочку длиною в ночь. Может, для того, чтобы полнее, отчетливее осознать то, что должно произойти. Ведь им обоим было понятно — расстаться нельзя.

Ольга легла. Но не спала. Ведь там, за стеной, Виктор думал о ней. Она встала и подбежала к зеркалу — проверить, так ли хороша, как ему кажется. Так. Она была так хороша, что лучше не бывает. И снова легла, успокоенная и тихая. Повертела на пальце кольцо. И вскочила от ужаса. Сердце забилось возле горла. Кольцо! Ведь все дело в кольце. Оно привело к ней Виктора. Без кольца она только серая мышка. Люлек. И влюблен он не в нее, а в красавицу, которой она стала в результате волшебной метаморфозы и которой нет на самом деле. А она сама по себе — так, девушка неопределенного возраста. И все это счастье не для нее, а для той, которой нет и никогда не было. Она сняла темный ободок и положила на тумбочку. Схватила, надела и опять сняла. Всю ночь промаялась без сна, забылась под утро. И, проснувшись под звон будильника, долго лежала: ждала, когда можно будет застать секретаря, чтобы отпроситься с работы. Потом собиралась, будто перед свадьбой, тщательно, прочесывая каждую прядь, вычищая каждый ноготок… И, уже выходя, швырнула кольцо на пол. Но тут же кинулась искать, нашла, плача, размазывая тушь. Надела и с ним на руке дошла до двери. Вернулась и, глядя на себя в зеркало, медленно стянула с пальца. Положила на столик и торопливо, чтобы не передумать, вышла.

Виктор открыл свою дверь, не дожидаясь звонка. И обнял сразу, прижал, почти внес к себе в квартиру. Они стояли посередине его комнаты, и он жадно смотрел в Олино лицо, вытирал нежно потеки от слез.

— Что случилось? Ты передумала? Скажи мне! Скажи…

— Витя, посмотри на меня!

— Смотрю.

— Ну вот. Видишь?

— Вижу. Ты плакала. И опять плачешь. Почему?

— Потому что я… Ты видишь, какая…

Он подвел ее к открытому балкону. На небе собиралась гроза. Тучи летели над садами, ветер раздувал занавески. Пахло тополиной листвой и небесной водой. Кричали птицы и дети.

— Я давно вижу, какая ты. Давно. Ты — прекрасная. Ты — лучшая. Ты — единственная.

И, взглянув наконец прямо ему в глаза, Оля поняла, что это правда. И гремела гроза, и сверкали молнии, и лил дождь. И майская ведьма, нагая и ослепительная в сумраке ненастья, лепетала, шептала, смеялась…

А через месяц по старинной улочке ехал свадебный экипаж. Уж такая там была традиция, что молодые проезжали в конной пролетке через древний город. Невеста попросила остановить коней возле одного из тех зданий, что охраняются государством. И, выпрыгнув легко и ловко на руки жениху, подбежала к дому.

— Снимите меня здесь! — крикнула она.

И пока фотограф бегал вдоль тротуара в поисках правильного ракурса, она положила что-то в водосточную трубу. В железной пасти дракона звякнуло, и невеста еле слышно прошептала:

— Спасибо! Возвращаю…

Жених позвал от пролетки:

— Оля! Опоздаем же! Все ждут.

И она, прощально погладив шершавую кладку, побежала к нему. Издали могло показаться, что она летит. Впрочем, так, не касаясь земли, ходят все счастливые женщины.

Метод Айседоры

Киса — маленькая пухлая шатенка. Но Кисин муж свято убежден, что вот уже три года состоит в законном и завидном браке с длинноногой, высокой блондинкой. Нет, он в своем уме, иначе не работал бы менеджером по сбыту в престижной косметической фирме. И со зрением у него тоже все в порядке. Просто несколько лет тому назад Киса начала использовать на практике «метод Айседоры». Дункан здесь ни при чем. Айседорой звалась Кисина лучшая подруга.

Киса, а по паспорту Клавдия Алексеевна Кисина, в течение двадцати лет, еще со времен старшей группы детского сада, пыталась решить волнующую загадку личности своей подружки. Она всегда взирала на нее с тем простодушным восхищением, с каким селянин наблюдает выступление заезжего факира. Шли годы, девочки взрослели, набирались опыта, но, увы, Айседора оставалась для Кисы такой же тайной за семью печатями, как Дэвид Копперфильд для зрительного зала. Конечно, Киса прекрасно знала, что подругу зовут Аська, а не Айседора; что ее прадед по материнской линии никогда не был цыганским бароном, а бабушка по отцовской, кроткая баба Дуня, не пела в «Ла Скала»; что Аська не училась в балетной школе; что у нее не было жениха из семейства английских Ротшильдов и что Филипп Киркоров не делал ей нескромных намеков, поскольку вряд ли подозревал о существовании данной девицы…

Все это и многое другое Киса прекрасно знала. Но почему-то уверенный взгляд стальных Айседориных глазок заставлял напрочь забыть об этом. Впрочем, все окружающие, и Киса в том числе, были убеждены, что у Айседоры жгучие черные очи. Этими прекрасными знойными очами она смотрела на собеседника и четко произносила очередную нелепицу, которая отныне становилась для него почти что научной истиной. К примеру: «Таким ярким женщинам, как я, столько неудобств доставляет вечное назойливое внимание мужчин».

Сначала Айседорин визави не слишком доверчиво, с понятным сомнением оглядывал ее квадратную фигурку и толстощекое личико. Но после того, как она столь же уверенно рассказывала сюжет о поисках юбки, пояс которой соответствовал бы ее, Айседориной, гибкости и узости, собеседник начинал всматриваться в нее все пристальнее и пристальнее. В результате то место, где предполагалась талия прекрасной дамы, начинало меняться в глазах оппонента и становилось все уже и уже…

Успехи своей подруги Киса воспринимала как некий чудесный дар, данный свыше. Чем же еще, кроме чуда, могла она объяснить то, что мальчики в детском саду добровольно и безвозмездно отдавали Айседоре свои любимые игрушки? Что ребята-одноклассники на протяжении всех десяти лет учебы выбирали ее первой красавицей и вручали самые симпатичные подарки на Восьмое марта? Что девицы в вузе, даже самые экстравагантные и продвинутые в вопросах моды, признавали Айседорино первенство в негласном рейтинге красоты? Но сама Киса, очаровательное и трогательное существо, способна была только слушать бесконечный треп великолепной подруги о ее победах. Мысль о том, что и она, Киса, могла бы вести себя подобным образом, даже не приходила в ее добропорядочную голову.

Киса, достигнув зрелого возраста, все еще спрашивала у родственников, можно ли, по их мнению, выйти из дома в этом платье. Она по десять раз подходила к зеркалу, чтобы проверить, в порядке ли ее прическа… Стрелка на колготах повергала ее в такой ужас, как будто теперь она была опозорена навеки. Киса немедленно начинала одергивать юбку и прикрывать сумкой ужасное место, так что в конце концов все на него только и смотрели…

В отношениях с сильным полом Клава Кисина придерживалась самоубийственной тактики: «Пусть видят меня такой, какая есть». Не успевал мужчина одарить ее комплиментом, как она немедленно сообщала ему, что комплимент не по адресу. Если парень, решивший за ней поухаживать, говорил, что в ней есть что-то необычное, Киса сообщала, что она девушка средняя, простая и заурядная. Если кто-то хвалил ее прическу, тут же следовало признание, что ее кудри — результат «химии». А когда интересовались ее специаль ностью, она немедленно отвечала, что вуз окончила непрестижный и работа у нее неперспективная.

Даже с женщинами Киса вела себя словно законопослушный гражданин у следователя. Если кто-то из коллег замечал Кисин хорошенький костюмчик, она поспешно показывала все зацепочки и потертые места, с точностью до месяца указывая возраст вещи, или признавалась, что вообще купила костюм в «секонд хэнде».

Стоило подружке заинтересоваться оригинальными клипсами и завистливо спросить, где она купила эту прелесть, как честнейшая Киса давала исчерпывающую информацию: «На лотке, в переходе возле метро, там, где всегда торгуют китайскими товарами». Купив пальто, она сетовала, что вещь ей абсолютно не к лицу. Придя на работу, первым делом вздыхала, что выглядит сегодня отвратительно.

Нужно ли объяснять, почему поклонники вокруг Кисы не толпились, а подруги относились с легкой снисходительностью?…

Так бы и текли подпорченные горьким привкусом правды нелегкие дни Клавы Кисиной, если бы не Айседора.

Однажды ярким солнечным утром выходного дня она влетела в квартиру подруги, подобно тропической птице, блистая оперением и распространяя ароматы всех парфюмерных магазинов мира. Усевшись перед зеркалом, Айседора немедленно начала изучать свою безупречность, попутно излагая подробности неповторимого и невероятного отдыха у тетки в Бердичеве.

По удивительному стечению обстоятельств там вместе с Айседорой оказались две-три эстрадных звезды, принц какой-то экзотической страны и всем известный олигарх. Все, конечно, инкогнито.

Но Киса подругу слушала невнимательно и даже позволила себе выпад в виде вопроса, что за слет был у них в Бердичеве и уж не для того ли они все собрались там, чтобы избрать Айседору главой подпольной организации сексуального большинства?

Тут Айседора поняла, что с Кисой творится что-то неладное: ехидничала подруга только в состоянии, близком к летальному. Айседора оторвалась от зеркала и велела Кисе рассказывать. Рассказ, хотя и прерывался рекламными паузами в виде рыданий и горестного смеха, был коротким.

Очередной молодой человек, выслушав неприятные истины, которые Киса ему о себе сообщила, удалился в неизвестном направлении.

— Что же это, Айседора? — плакала Киса. — Ведь я поступаю правильно и честно. Пусть лучше он узнает все сразу, чем потом ему откроются эти отвратительные подробности! Ведь он все равно заметил бы, что я не слишком стройна, что у меня почти косолапит правая нога, что я грызу ногти, что за ухом у меня родинка и что я не умею готовить суп харчо…

— Ого, как далеко все зашло… — задумчиво протянула Айседора. При всей любви к себе она была человеком добрым и неравнодушным, а Киса находилась с ней рядом, словно верный оруженосец, во дни ее сражений и побед. Могла ли такая увлеченная натура, как Аська, бросить беспомощную Кису на произвол судьбы! Поэтому она усадила Кису перед собой и дала установку.

— Ты — эгоистка, Киса, — твердо сказала Айседора. — Ты думаешь только о себе. А нужно думать о других. Ну скажи, зачем ты сделала больно этому молодому человеку? Вот уж не думала, что ты такая бесчувственная! Он хотел видеть тебя необыкновенной, неповторимой, а ты все испортила своими откровениями. Может, даже сломала человеку жизнь… Оставь в покое свои истины! Правдиво о себе рассказывай на приеме у врача и во время визита к портнихе. А для всех остальных — красивая…

— Ложь? — не удержалась от высказывания Киса.

— Опять ты за свое! Почему ложь? Красивая… иная реаль ность. И я научу тебя ее создавать. Главное, чтобы она была нужна не только тебе, но и окружающим.

Киса хмыкнула:

— А зачем она им нужна? Ну, самой себе — понятно. А другие в этом вроде бы никак не заинтересованы…

— Ах, какая же ты, Клавка, неотесанная! Ничего-то ты не знаешь, — мудро вздохнула Айседора. — Мужчинам нравится думать, что их избранница пользуется оглушительным успехом. У них вообще стадное чувство очень развито. А женщинам приятно осознавать, что уж если тебя-то все считают хорошенькой, то сами они — просто прекрасны. И вообще, пару дней потренируешься и сама себе поверишь!

Киса утерла слезы и бросила взгляд в зеркальную глубь. Возможно, оттого что взор затуманился, ей почудилось в своем облике что-то незнакомое и романтическое.

Тренироваться начали в кафе, неподалеку от офиса. В слабоосвещенном зале Айседора, увешанная бусами, как божок туземного племени, зорко озиралась по сторонам. Наконец она схватила одеревеневшую от напряжения Кису за руку и ужасающе громко зашептала:

— Смотри, смотри, как этот тип тебе подмигивает!

Киса оглянулась и увидела лысого гражданина, который безуспешно пытался привлечь внимание официанта. Потом она подумала, сколько времени потратила на макияж, и пришла к выводу, что вполне способна вызвать реакцию в виде выпученных глазок и подскакивания на стуле.

— Боже, какой нахал! — закатила глаза Айседора и потребовала: — Бежим отсюда, а то набросится!

Позже в отделе, после обеденного перерыва, подружки взахлеб наперебой щебетали о том, как какой-то новый русский влюбился в Кису с первого взгляда, пытался ее умыкнуть из кафе, но был остановлен доблестным ОМОНом. Реакция сослуживцев потрясла Кису. Вместо того чтобы сказать: «Какой бред!» — женщины с уважительным вниманием поинтересовались тоном ее помады, а мужчины предложили посещать кафе в их компании, дабы избегнуть новых посягательств.

Так началась ее новая жизнь. Уже через день Киса с грацией молодого слоненка задирала ножку и нагло утверждала, что для ее французской ступни невозможно подобрать туфли… Она беззастенчиво врала, что ее турецкое платье куплено в Испании и привезено для нее специально. А самое главное — она, Клавдия Алексеевна Кисина, прекратила открывать на себя глаза мужчинам.

Теперь она старалась их прикрыть легким касанием теплой ладошки: «Ах, мои непокорные кудри…», «Когда у женщины такая нежная кожа, как у меня…», «Тот мой поклонник, что застрелился…»

Все эти и еще сотня подобных фраз вытеснили из ее лексикона непреложные «если честно» и железобетонные «по правде сказать». Вы не поверите, но уже через два месяца Киса вышла замуж. И ее муж уверен, что его жена — высокая, длинноногая блондинка. Киса тоже в этом уверена.

Вам кажется, что автор приврал? Кто знает, кто знает… Но ведь вам понравилось?

Некоторые любят похолоднее

Майк Лельский был тем русским, который быстрой езды не любит. Обычно он предпочитал ехать неспешно, обозревая окрестности и прислушиваясь к новой песне внутри себя. Но сейчас нещадно гнал свою старенькую «мазду», потому что спешил на встречу Нового года. Впервые за его тридцать лет он должен был встречать этот праздник с женой. Ни гололеда, ни заносов не было, ибо зима стояла какая-то, прости Господи, европейская. Вокруг тянулись голые перелески и скудно прикрытые снегом поля. Дорога была довольно глухая, как говорили местные, «грейдер», что означало колею, присыпанную гравием. Иногда, дымя и содрогаясь, проползал какой-нибудь трактор. Лельский их побаивался: пьяный тракторист — истинный хозяин здешних дорог. Но накануне праздника тракторов было немного, а прочий транспорт попадался еще реже.

Майк возвращался с очередного фестиваля. По нынешним временам это была единственная возможность выступать перед большой аудиторией. Лельский являлся автором и исполнителем очень странных песен. «Лешачья музыка» — называл их один критик. И правда, голос Майка имел редкий резкий тембр, и пел он свои произведения народным горловым звуком. Иногда его голос взмывал в такие верхи, что походил на пронзительный визг, иногда опускался до бархатных низов. Двенадцатиструнка Лельского выдавала монотонный завораживающий аккомпанемент. И весь этот рык вперемешку с визгом публике нравился. Некоторая похабность текстов оценивалась знатоками как исполнение заветов Пушкина, а простой народ веселила. Впрочем, Майк бывал не чужд и лирике, выдавая изредка баллады, исполненные беспощадной сентиментальности.

Вообще-то, на жизнь Майк Лельский зарабатывал вовсе не дурацкими песенками, а мужественным трудом стоматолога. На этот фестиваль, именовавшийся «Славянские бдения», он хотел было отправиться вместе с женой. Действо сие происходило в старинном провинциальном городе, откуда родом была его Снежана, но она почему-то категорически отказалась проведать «малую родину». Только попросила забрать у подруги свою кошку Маню. Кошка пропала месяца два тому назад и недавно объявилась дома. Из-за этой-то кошки Майк и поехал своим ходом. Маню отдала ему после концерта подруга жены — девушка облика звероватого. Кошка же, напротив, оказалась существом очаровательным и человекоподобным. Она была совершенно белой, только ободки вокруг глаз до кончика носа чернели на фоне ослепительного меха. Теперь Маня дремала на заднем сиденье рядом с гитарой, укутанной в шерстяной плед.

«Мазда» ровно катила вперед, как вдруг на обочине возник женский силуэт. Лельский, несмотря на огненный темперамент, совершенно не признавал развлечений при дороге. У него было стойкое отвращение к деловитой манере жриц скоростной любви, кроме того, он просто бледнел при слове «СПИД». Как все жизнелюбы, Майк предпочитал играть со смертью исключительно в поэтических опусах. Поэтому Лельский на оживленных трассах не тормозил. Но здесь было так пустынно, что он пожалел женщину.

Девушка залезла в машину и оказалась почти ребенком, в скромном пальтишке, с челочкой до бровей. На курносом носике низко сидели очки в узкой металлической оправе. Попутчица поздоровалась, и какое-то время они ехали молча, а потом начал клеиться простейший разговорчик: «Как погода?» да «Куда едем?»… Но вдруг в разгар этого обмена банальностями Майк с ужасом почувствовал, что у него по телу разливается тягучая истома, некая ломота, переходящая в настолько же сильное, насколько и неуместное желание.

Лельский аж тихо застонал и успел подумать: «Черт знает что, похабщина какая-то!» Потом он искоса глянул на девушку: вдруг та догадалась, что за непотребные мысли его посетили. Но, повернув голову, он наткнулся на такой прямой и понимающий взгляд, что застыл. Девушка покусывала дужку очков, чуть ощерив верхнюю губу и вперившись в него тяжелым косящим взором. На секунду Майк было собрался сбросить с себя наваждение, но тут же по позвоночнику поползла такая горячая мощная волна, что бедняга враз ослаб. «Подожди, — пробормотал он и, почти ничего уже не видя и не соображая, остановил машину. — Сейчас, сейчас…» — пыхтел Майк, пытаясь развернуться между рулем и сиденьем. А девица, оказывается, уже распахнула пальтецо и явилась под ним совершенно голая, только в вязаных полосатых чулках до колен. Девка была изгибистая, розовая, налитая и гнулась, словно резиновая. Она торопливо порасстегивала Лельскому пуговицы и молнии на одежде и с неуловимой быстротой закинула ноги ему на шею. Майк начал уже задыхаться и издавать какие-то звуки, когда на голову девахе прыгнула кошка. Она снежным комом залепила ее запрокинутое лицо. Раздался небывалый визг. Такого ультразвука Лельский не слыхал у лучших рок-звезд. Резвая попутчица схватила Маню и швырнула ее назад, но Майк уже очухался и попытался сбросить крепкие ноги со своей шеи. Но та и сама моментальным паучьим движением убрала их. По ее лицу стекала тоненькая струйка крови, и она машинально слизнула ее со щеки. Еще секунду девушка сидела неподвижно, а потом, прошептав что-то вроде «кумар, них, них, запалам, бада», выскочила из машины. Пальто упало на дорогу, и девица, голая и целеустремленная, понеслась куда-то в сумерках.

— Маня, что же это творится? — спросил Лельский.

— Мрак! — энергично отозвалась Маня.

Все тело у него ломило, будто его били, а в голове зияла странная пустота. Но вот сквозь эту пустоту начал вырисовываться облик жены Снежаны и ее спокойное лицо. «И чего это на меня нашло? — недоумевал Майк. — Нет уж, Снежке эту неприличную историю знать ни к чему», — решил он и погнал машину вперед. При этом громко, в полный свой голосище заорал на мотив какой-то попсы:

«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змеей,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!»

Дойдя до слов «О, как милее ты, смиренница моя», Майк вновь отчетливо увидел лицо своей Снежаны. Лицо непередаваемой чистоты и свежести. Нежная белая кожа лишь на высоких скулах и спокойных губах отсвечивала розовым, точно снег на заре.

Дурацкое имя Снежана не портило ее, а просто подчеркивало безупречную красоту. Пепельные волосы, разделенные прямым пробором, падали на спину небрежным и тяжелым плетением косы. Лицо ее могло бы показаться неярким, если бы не серые глаза в черных ресницах. Майк больше всего на свете любил смотреть, как они меняют свой цвет, становясь то прозрачно-зелеными, то пронзительно-голубыми, подобно воде подо льдом в полдень. Характер у нее был под стать облику: нежный и ровный. Она никогда не вспыхивала по пустякам и могла бы своим спокойствием вызвать отвращение, если бы не ее детская ласковость. Единственное, что пугало иногда влюбленного до безумия Майка, это ее холодность на супружеском ложе. Нет, она, конечно, и по ночам была такой же ласковой и уступчивой, но как-то упорно не понимала, зачем ей нужно проделывать вот это все. Лельский бился над ней, как дикарь, добывающий огонь трением. Но, увы, Снежана все так же трогательно целовала любые части красивого Майкова тела, и было заметно, что она не испытывает ни брезгливости, ни удовольствия. Пожалуй, оживленной по-настоящему она становилась, лишь когда Лельский брал в руки гитару. Она розовела и даже покачивалась в такт скоромным песенкам Лельского. Майк задумался: «Может, это Снежкина невинность вызвала у меня такой идиотский пароксизм желания… Странно, странно… И куда это бешеная девка поскакала голяком? В ближайшую баню, что ли?» Но ловить девицу Лельский не стал. Маня яростно урчала на заднем сиденье, наверное, довольная исходом битвы.

По сторонам дороги виднелось нескончаемое чернолесье. Майк остановился, решил перекусить. Он достал термос с чаем и бутерброды. Включил приемник. Обычно Лельский ставил кассету с классикой или орал во весь голос свои произведения, но сейчас надумал прослушать сводку погоды. Обещали похолодание. Маня присоединилась к трапезе и деликатно откушала кусочек колбаски. Новости и реклама закончились, и зазвучало нечто механически-забойное, про какие-то Таити и Гаити. Майк вспомнил, что предлагал Снежане встретить их первый Новый год где-нибудь в южных морях. Хотя и на пределе возможностей, но позволить себе это он уже мог. К его удивлению, жена отказалась от предложения чуть ли не со слезами… А еще Снежана никогда не ходила в сауну, хотя обливалась ледяной водой трижды в день. Хозяйка она оказалась отменная, и в доме все сияло и блестело. Особенно часто она протирала свое зеркало — единственную вещь, которую принесла в дом. Зеркало, похожее на неровную звезду, в оправе из литого хрусталя. Оно висело на стене и поражало воображение гостей своей таинственностью.

Тут песня довела Майка до тошноты, он выключил звук. И услышал отчетливое поскребывание и поскуливание. Оказывается, возле машины стояло нечто скрюченное. Бледное существо неизвестного пола и возраста. Оно вяло, но настойчиво пыталось проникнуть в автомобиль. Приоткрыв дверь машины, добродетельный Лельский засуетился:

— Вам что, плохо? Может, достать аптечку?

В это время Маня издала горловой звук и, проскочив в щель, оказалась снаружи. Человек с невнятным возгласом кинулся от разъяренной кошки в лес. Лельский тоже выбрался из машины и побежал следом.

Сначала Майк понесся за ними по инерции, но уже на бегу испугался, что Маня потеряется. Что он скажет тогда Снежане? Да и вообще, он уже привык к симпатичной кошке.

Углубившись в заросли, Лельский сообразил, что там гораздо темнее, чем на дороге, и нужно было захватить фонарик. Но, побоявшись, что, пока он будет ходить, Маня потеряется, возвращаться не стал. Под елками было тихо. Или собственные шаги Лельского заглушали все остальные звуки. Он тихонько позвал:

— Кис-кис!

Ему послышалось ответное мяуканье, и он пошел в ту сторону. Но Мани там не было, а вместо нее он обнаружил то самое существо, которое скреблось в машину. Оно тихо стояло возле дерева и не делало никаких попыток подойти к Майку поближе. Майк, поражаясь собственной порядочности, поинтересовался:

— Ну, что там у нас случилось? — И шагнул вперед.

Человек, если это был человек, повернул голову, и на его глазах блеснули бельма. Инвалид стоял в такой жалостливой сиротской позе, что Лельский прочувствованно произнес:

— Идемте, голубчик, я отвезу вас в город. — И взял несчастного за холодную, влажную руку.

Но тут откуда ни возьмись объявилась Маня и укусила Майка за эту самую руку. Пока он, чертыхаясь, тряс укушенной рукой, а другой пытался удержать на весу кошку, издалека послышался голос. Этот знакомый голос тягуче и не совсем разборчиво бормотал старинные слова, потом он стал отчетливее, и Лельский расслышал:

— А буде ты, черная немочь, моим словам покорища не дашь, велю тебя птице за моря унесть, зверю в лес затащить, железу в свою мать-руду заковать, и будет тебе горе великое, а раб Божий Майк Лельский жив и здоров.

Бедняга, стоявший возле дерева, видимо, тоже услышал эти слова. Он живо затрепыхался, завертел головой, стал переминаться с ноги на ногу и отодвигаться в глубину леса. Но в эту же секунду из темноты выскочила, как показалось Лельскому, никогда не видевшему волков на воле, собака. Она сразу схватила инвалида за шею. Что-то сочно хрястнуло, и громадный зверь тяжело потащил добычу, приседая на раскоряченных лапах. Майк хотел было ринуться за ними, уповая на газовый пистолет в кармане, но было поздно: хищник и добыча как сгинули.

Лельский принялся звать кошку, однако настырное животное мяукало впереди, не отбегая далеко и не давая Майку схватить себя. Похоже, Маня вела Лельского куда-то, может, и на дорогу. Внезапно он почувствовал страшный озноб, покрылся липким потом и на слабеющих ногах вышел к свету включенных фар. До машины оставалось шагов пять. И тут снова началось что-то невнятное и дурное. Прямо перед машиной появились два мужика. Один из них влез в «мазду» и включил зажигание, а второй подбежал к Лельскому и, кривляясь, показал язык и несильно толкнул его в грудь. Лельский рухнул навзничь и, когда поднялся, успел увидеть, как на полной скорости увозится его «маздочка». А вместе с ней любимый инструмент, деньги и документы в бардачке, а также новая дубленка, которую Лельский взял в дорогу на случай холода.

А холод как раз и грянул. Лельский брел по дороге, проваливаясь временами в какой-то полусон, полубред. Споткнувшись, он упал на землю. В себя его привел такой мороз, какого он в жизни не знал. «”Как в степи глухой замерзал ямщик…” — вспомнил Майк. — Говорят, когда замерзают, спать хочется, а мне ни капельки. Но вот идти совершенно невозможно. Может, поползти?» — подумал он. И снова в голову полезла мелодия, на сей раз любимая со времен пионерского детства, из произведения Уэбера: «Шишек нет, веток нет — это Мересьева страшный след…» На грудь к нему прыгнула Маня и пролезла под куртку. От нее пошло немного тепла, и мурлыканье казалось тарахтеньем маленького моторчика. Сквозь его звук Майку вновь послышался женский голос: «Пошла из дверей в поле, из ворот в ворота и вышла во чистое поле. Во чистом поле охорошилася, на все стороны поклонилася, на горюч камень Алатырь становилася, крепким словом заговорилася, чистыми звездами обтыкалася…» Под баюкающий напев Майку наконец-то захотелось спать. Но голос стал громче и пронзительнее, лез прямо в голову и спать не давал. «Отвожу я от тебя, Лельский Майк, черта страшного, отгоняю вихря буйного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы киевской, от злой сестры ее муромской, от моргуньи русалки, от Кащея Ядуна, от ярого волхва, от слепого знахаря…» Голос помогал, наполнял силами, и Майк смог подняться и пойти вперед.

«Интересно, обморозился я, пока валялся на земле, или нет? Если да, то хороший у нас со Снежкой получится праздничек. — При мысли о Снежане на сердце стало легче. — Какое счастье, — думал Лельский, — что я встретил эту девочку».

Майк заметил эту красавицу на одном из своих выступлений. И потом встречал ее глазами всякий раз, где бы ни проходил концерт. Он пытался ее найти, но после его выступления она сразу же исчезала. Однажды он успел выскочить в фойе Дома культуры почти мгновенно после номера. И увидел ее, в роскошной белой шубе, сбегающую по ступенькам. Он кинулся за ней и — упал с лестницы. Она не бросила его одного с вывихом левой ноги. Они поехали к Лельскому домой. Да так она в этом доме и осталась, сразу же — женой и полноправной хозяйкой. Вещей она никаких, кроме зеркала, не перевезла, и денег у нее не выявилось вообще. Но все, что на ней было надето, отличалось баснословной стоимостью, а серьги и кольца являли собой произведения искусства. «Ах, Снежана, Снежана, ну должно же встретиться какое-нибудь селение, где пейзане и пейзанки возьмут меня, и напоят, и накормят, и согреют…» Но селения не было видно. А по сторонам дороги между тем замелькали какие-то тени, Майку хотелось бы верить, что собачьи. Впрочем, от одичавших собак тоже ничего хорошего ждать не приходилось. «Но не волки же это в самом деле! Где я, в конце концов, нахожусь? Это, в конце концов, Европа, а не Сибирь какая-нибудь». Мысль о том, что вокруг лежит родная Европа, утешала слабо. Ну какая разница, в какой части света сожрут тебя волки? Сожрут же. Однако не только собако-волки вызывали у Лельского нехорошие мысли.

Мороз все крепчал. Майк чувствовал это всем лицом, тело стекленело и деревенело. И хотя Маня согревала его маленьким зверушичьим тельцем, для такого холода, страшного и лютого, этой крошечной печки было явно недостаточно.

Майк начал подумывать, как найдут его холодного с Маней на груди; как хорош будет он в гробу в белом смокинге, как упадет на ворох роз без чувств Снежана… Пожалуй, если он похарчится, то у него и фанаты свои появятся, и друзья посмертные… «Ах нет, — вспомнил он, — не лежать мне в гробу молодому и красивому, ведь эти животные обглодают меня… И никто не узнает, что это я лежу, мои косточки белеют…» Мысленные эти причитания оборвала Маня, которая выбралась из-под его куртки и снова побежала куда-то вдаль, а точнее, вбок. Лельский хотел плюнуть на нее и спасать свою, а не кошкину шкуру. Но вспомнил Снежану, которая не дождется свою кошечку, и тоже побежал.

Маня неслась впереди Лельского гигантскими прыжками, распушив по-беличьи хвост. Взошла луна, и в ее мутном свете четко выделялись черные деревья и приземистые сугробы. Лельский бежал, будто по воде, спотыкаясь, падая и часто поминая кошкину маму. И вдруг прямо перед ними вырос домик. Точнее, домина. Домиком он казался, потому что какой-то гений архитектурной мысли соблазнил хозяина сделать постройку в русском теремном стиле. Нечто в духе Васнецова… Но все эти красоты Лельский разглядел позже. А теперь он заметил только, что дом вроде бы на сваях, поскольку крыльцо было очень высоким. И, вскарабкавшись по ступеням этого высоченного крыльца, Майк ввалился в дверь…

Старуха глухо бормотала, растирая ему уши, руки и щеки чем-то, остро пахнущим болотом… Маня сидела на печке и смотрела оттуда озабоченно. Старуха тоже глянула на кошку и сказала неизвестно к чему:

— И девки-то нынче пошли какие-то скаженные…

Майк задуматься над высказыванием не успел, потому что завыл в голос от боли в начавших ощущать тепло членах.

— Это хорошо, отходит значит! — сообщила бабка.

Лельский решил, что он тоже сейчас отойдет. Бабка продолжала бормотать что-то утешительное:

— И подохнуть спокойно женщине не дадут! Идут и идут! Заколебали.

А между тем принесла налитый до краев стакан самогона на смородине. Лельский жахнул стакан и забылся, почти не помня, как старушка богатырским движением закинула на полати его бесчувственное тело.

Очнулся он от зычного баса:

— Чем это у тебя, старая, пахнет — никак русским духом?

Бабушка смеялась и бормотала:

— Придумал тоже, русским. Откуда ж ему взяться-то? Это шовинизм, милай. Сыру вот надыбала — рокфор. Ух и злой!

— А тебя не пронесет с него, милая? — ласково поинтересовался мужик.

— Ну, пронесет маленько, так беда невелика. Фигура от этого только лучше.

— Да какая у тебя фигура? Ты с молодых лет что рыбья кость!

— Ты никак, друг любезный, оскорблять меня решил в моем собственном доме?!!

— Ну ладно, Гусенька, не бурчи, шучу я…

— Не бурчи… А сам холодища-то напустил: радикулит мой разыграется.

— Ладно, Гуся, давай о делах. — Голос мужика посерьезнел. — Борей вон товар прислал. Как делить-то будем?

— Как-как… Известно: северным — тридцать, остальным — двадцать…

— А не мало?

— Мало! Смерти ты нашей хочешь. Достанет и того.

— Ну, будь по-твоему. А то, что осталось у них, придется заморозить.

— Жалко, Вася. Давай не будем в этот раз!

— Нет, Гуся, работа есть работа. А то они совсем испаскудились.

Лельский понял, что в тереме собирается какая-то мафиозная тусовка, но, поскольку самогон продолжал свое целительное действие, он снова рухнул в бездонный сон.

Вновь он пробудился от того, что Маня тихонечко трогала лапкой его веки. В доме стоял шум, и Майк не сразу понял, что шум — это его собственная песня в концертной записи. Потом кто-то убавил звук и два уже знакомых голоса повели беседу, видимо, недавно прерванную.

Майк чуть отодвинул занавеску и увидел в щелочку обильно и красиво накрытый стол. Но не так, как в сельских домах, а как в кино. Серебро и хрусталь тускло мерцали отраженным светом свечей, горевших в тройном гигантском шандале. Импозантный мужчина в белом летнем костюме сидел к Лельскому в профиль, моложавая старушка, укутанная в шубу, — прямо против печки. Мужчина легонько постукивал крупной барской ладонью в такт непристойной песенке Лельского. Старуха говорила:

— Зря ты все это затеял, Василий. Сам подумай башкой своей чугунной: девка молодая, ей жизни хочется. А ты ее мехами обвесил, жемчугами огрузил и думаешь — все? А она, поди, песни любит!

Василий вскинул надменный профиль.

— Песни?!! Да что в них проку? Он мизинца ее не стоит. Она ж против него — царица!

— Ой, милай, да это ж всякий родимый батюшка про свое чадо так думает… Вон, хоть Си-Си. Как он Круза-то не принимал? А Иден, голубка, как за суженым убивалась? А потом он ему как сыночек родной сделался!

— Это чьих же он? Сиси… Имя непотребное какое-то… Что-то не помню такого…

— Чьих, чьих! Из Санта-Барбары он, из Калифорнии!

— Ты что, забыла? Мне туда нельзя. Заказано. А сама-то ты когда туда моталась?

— Когда, когда?… В старинные года. При Торквемаде еще на Всемирный слет приглашали. А про этих я в телевизоре сериал смотрела.

— Гуся, ну ты же из хорошей семьи, приличная женщина, не стыдно тебе «мыльные оперы» смотреть?

— Сноб ты, Василий… А Майк — мальчик неплохой. Вот послушай, как заливается, чисто соловей!

При упоминании своего имени Майк чуть не брякнулся с печки. Он совершенно не мог взять в толк, что нужно от него международной банде. В голове проносились все виденные в кино варианты, но его скромная особа явно в них не вписывалась. Лельский задержал дыхание, вслушиваясь в дальнейший разговор.

Собеседники неспешно ели, потом подняли бокалы с красным вином.

— За доченьку! — провозгласил мужчина.

— За Снежану! — подтвердила бабка. Она совсем утратила народность речи, и только изредка проскакивало у нее просторечное выражение. А мужчина походил скорее на какого-то из российских императоров, чем на мафиози отечественного розлива.

При мысли о том, что его Снежка — родня этим преступникам, Лельский аж скривился. Теперь он понял, откуда на ней такие меха и драгоценности. И еще понял, почему его жена всегда отмалчивается, когда он интересуется ее родными. «Значит, она от них сбежала, — понял Майк, — а все мои приключения в дороге — дело рук ее папочки. Непонятно только, почему они сразу меня не прикончили. Выстрел из пистолета на пустынной дороге — и адью! Может, боялись, что Снежана узнает и не простит им?… А так замерз, ну и черт с ним… Менты даже уголовное дело открывать не станут. Дело в праздники, мало ли бедняг потом находят…»

Старуха в унисон мыслям Лельского сказала:

— Напрасно ты, Вася, Кику посылал. На нее ж и глянуть гребостно… Да и Лихоманка эта — пустое дело. Как-никак его дочь твоя охраняет неусыпно. Да и Маню к нему приставила…

— Ну, насчет Кики ты не скажи. Есть такие любители… А Лихоманка, что ж? Задержала его чуток — и то дело. Ты ж уложение от Коровьева года помнишь? Если Снежана проведет с ним святки, то мы к ней претензии иметь не можем. А без машины он аккурат неделю домой добираться будет, если доберется, конечно…

При мысли о том, что Василий прав и домой ему, может быть, и вовсе не попасть, Майк заволновался. Он лежит тут в логове врага, на полатях, а бедная девочка ждет его там одна-одинешенька. И может не дождаться. И ведь никого у нее нет, кроме этих кошмарных родственничков с их дурацкими условиями и договорами. Но тут старушка сказала такое, что Майк похолодел, хотя у него и без того зуб на зуб не попадал. В доме почему-то стало совсем не жарко.

— Да хоть и придет он домой сегодня? Ну и что?!! Проку ему с этого не будет. Ты сам подумай, Василий, она ж, считай, что из снега. Навроде Мани. А Майк — молодой, горячий! Год-другой потерпит, а потом к обычной девке побежит. Человек, он тело любит. А Снежана наша не так воспитана, чтобы гадости терпеть, вот она к нам и вернется. А уж мы ее, лапочку, и пожалеем, и приласкаем. Вот так-то, братец.

— А я ее в Сорбонну отправлю. Точно. А может, к дедушке, на Аляску, — припечатал Снежанин папочка.

Несомненно, старуха отлично разбиралась в особенностях Снежкиного темперамента. Майк даже заслушался. Правда, очень печально стало у него на сердце. И даже послышалось ему, что где-то далеко тихо-тихо плачет и жалуется родной голос. Но он тут же успокоился. В конце концов, себя-то он знал хорошо: может, ему чистота и холодность как раз и нравятся в Снежке больше всего.

В это время кассета кончилась и в наступившей тишине раздалось отчетливое и звонкое Манино мурлыканье.

— Ты что это, Гуся, никак кота снова завела? — спросил Василий.

Бабуся не успела ответить, как тот подошел к печи и отдернул занавеску. Всклокоченный, с отлежанной щекой и красными ушами, Лельский предстал пред грозные очи тестя. Вслед за ним, потягиваясь, выбралась Маня и прыгнула Василию на плечо. Манино дружелюбное отношение к Снежкиному отцу Лельского слегка успокоило, и ноги у него почти перестали дрожать.

— Хорош! — промолвил суровый Василий. — Да и ты, Гуся, хороша. Мы ж при нем чего только ни говорили! Не спал небось?… И что теперь с ним делать?

Гуся вскочила на ноги.

— Ты, Вася, охолонь, охолонь! — суетясь, заговорила старушка. — А ты, Майк, садись, выпей да закуси, чем лес послал.

— Садись, — разрешил Снежкин отец.

Лельскому налили чарку, положили грибочков и мяса. Он поднял бокал и произнес торжественно:

— За вас, дорогие родственнички!

— Не рано ли ты в родственнички лезешь, удалец? — поинтересовался Василий.

— А что, прихлопнуть меня собираетесь? — храбро ответил Лельский, успевший выпить.

— Вовсе нет, хочу попытаться отговорить вас, молодой человек, от безнадежного предприятия. Вы же слышали. Гуся все ясно изложила. Как-никак, а именно она воспитывала вашу супругу и мою дочь.

— Это бесполезно, — упрямо заявил Майк. — Да я и не рвусь в вашу мафиозную семейку. Наоборот, мы со Снежаной будем жить на честно заработанные деньги. И оставьте нас в покое со своими грязными делишками! — Майк вошел в раж и просто чувствовал, что похож на комиссара Катани, как брат-близнец.

Василий вдруг засмеялся раскатисто и простодушно.

— Да он, Гуся, ничего не понял? Ох ты! А еще фолк исполняешь! И не сообразил, из какой семьи девку берешь! — Он стукнул об пол невесть откуда взявшейся палкой из серебра, и вся изба покрылась тускло-сияющим инеем.

Гуся закричала:

— Прекрати, Василий, а то я сейчас жара поддам!

Василий снова ударил посохом, и иней исчез. Лельский сидел озадаченный и онемевший.

— А хочешь, дружок, я тебя известнее и богаче самого Копперфильда сделаю? — спросил тесть.

— Ой, да на что ему? Нашел тоже звезду. Фокусник, прощелыга! Пусть будет вон как Боуи. Какой мужчина приятный! — отозвалась вместо Лельского Гуся.

Майк даже не задумался, кем она доводится Снежане, ибо генеалогическое древо новых родственников его в данный момент не занимало. Тем временем на стене дома возник громадный экран. Майк увидел себя. Стоял он на шикарной концертной площадке в соответствующем прикиде. Сначала играл только свет, почти осмысленно, а потом пошла инструменталка такой красоты и сложности, что Лельский не враз узнал свою старую песню. Майк, сидящий за столом, заплакал. А тот, на экране, запел. Голос был его, Лельского, но усиленный до почти нечеловеческой чистоты и гармоничности. Майк слушал себя, и слезы бежали по его не бритому сутки лицу… Песня кончилась, и было видно, что поклонники рвутся к сцене, а охрана их не пропускает…

— Ну, будет, будет… Все это у тебя впереди. Вот хоть завтра и начнется… — рокотал Василий.

Но Лельский утер слезы и покачал головой.

— Не надо мне этого! У меня свой собственный голос есть. И Снежка.

Тут вступила в разговор Гуся:

— Подумай ты, она ж кто? Снегурочка. Ледышка. А ты мужчина здоровый, темпераментный. Чего ты с ней мучиться будешь?

Но Майк упрямо смотрел в пол, как двоечник на известной картине. Родственнички продолжали уговоры, время от времени являя то груды золота на столе, то девок из стриптиз-бара, то какие-то бумаги с печатями. Наконец Лельский совершенно озверел и заорал не своим голосом, наплевав на приличия:

— Чего вы за меня решаете? Чего я хочу и чего не хочу! Да мне нравится, что она такая! Нравится! Может, мне эти горячие осточертели! Меня, может, от них блевать тянет! А на золото ваше мне вообще начхать!

Но уже крича все это, Лельский понимал, что слегка покривил душой. Конечно, ему нравилось, что жена такая девственно-невинная, но рассчитывал, что постепенно она разогреется, если не сразу, то хотя бы после рождения ребенка.

— Вот-вот, — сказала бабка, — а о детях ты подумал? Какие ж дети у снежной девушки?

Лельскому стало муторно, что кто-то лезет в его мозги да еще обнаруживает там его мелкие предательские мыслишки. Тут он рванул рубаху на груди, как положено, и заорал снова:

— Ну, заморозьте меня, гады! — И упал головушкой в какие-то огурцы. Родственнички сидели в тяжелом и мрачном раздумье. Потом папаша махнул рукой:

— Ладно, морозостойкий ты наш, давай накатим!

И они накатили по одной, по другой и по третьей. А потом поговорили за жизнь и за музыку. И еще накатили, и поговорили о политике… Короче, когда Лельский очутился перед собственным домом в собственной машине, он был слегка нетрезв. Маня, как и в начале пути, сидела на заднем сиденье рядом с гитарой. Не было только дубленки.

Снежана стояла перед зеркалом. Лельскому показалось, что гладь стекла колышется, как тяжелая зимняя вода. Но тут он увидел несчастное застывшее лицо Снежаны. «Она все знает», — понял Лельский.

— Я все видела, — всклад его мыслям произнесла Снежана. — Я скоро уйду, только хотела еще раз повидать тебя, милый. Тетка права, никакой жизни тебе со мной не будет — одна морока… Уж лучше сразу оборвать.

Хрупкие Снежкины пальчики так крепко стискивали края голубой шали, что побелели в суставах. Яркие глаза смотрели в лицо Майку с такой безысходностью, что у него все оборвалось внутри. А всю эту таинственную длинную ночь он шептал ей, тихонько пел и страстно бормотал все то горячее и глупое, что шепчут мужчины своим самым любимым в мире женам.

И прошла эта ночь. И наступило утро. Сели за накрытый с вечера стол, но веселья никакого не получилось.

У Снежанушки между собольих бровей залегла упрямая складка. Что-то она задумала себе неотступно и каменно… И тут Лельский спохватился, что еще со вчерашнего вечера не кормил Маню.

— Маня, Маня, иди сюда, колбаски дам! — позвал Лельский кошку.

Маня не отзывалась. Принялись искать, перерыли всю квартиру. Звали в своем подъезде и обошли соседние. Мани нигде не было. Пропажа кошки сделала праздничное утро еще тоскливее. Лельский суетился, порывался звонить куда-то и объявить розыск. Снежана молчала, а потом сказала:

— Майк, милый ты мой, мне пора. — И, решительно замотав вокруг шеи шаль, открыла платяной шкаф, где висела ее белая шуба. Внизу, на роскошном меху, почти невидимая, лежала Маня. Она блаженно урчала, а у ее бока примостились три черных котенка.

— Этого не может быть! — ахнула Снежана.

— Почему не может? — не понял Лельский. — Дело обычное, загуляла, а теперь вот плоды любви, так сказать…

Но у Снежаны вдруг лицо сделалось совсем радостным и попростевшим.

— Маню я сама из снега слепила. Она такая же, как я! Значит, мы с ней все-таки живые. — И она, прижавшись к Майкову лицу, протянула чуть кокетливо: — А кто это тут такой холодный?…

И Лельский почувствовал, что в доме стало заметно теплее. Внезапно грянул звонок, и в дом ввалилась толпа свежих родственничков с пением народных песен и многострадальной дубленкой.

Дети капитана Грина

Это было белое платье. Белое, как… Нет, оно ничем не напоминало строгость накрахмаленных медицинских халатов, холод снега и кафеля, мертвенную пудру однодневных мотыльков, скучную пенку утреннего молока… Белизна его была свежей и живой, подобной цвету жасмина под утренним лучом. А фасон — легким и точным, словно оперение птицы. Это платье залетело сюда из небесных стран. И теперь манило, невинное и трогательное, как цветок, но цифра на ценнике говорила: «Никогда». Девушка, смотревшая на платье, даже сглотнула слюну, словно ребенок, перед носом которого пронесли мороженое. Девушке платье было бы в самый раз. Оно подошло бы ей. Они были созданы друг для друга — платье и девушка, — но их разделяло стекло витрины и еще многое-многое другое, скучное и унизительное.

Она смотрела на него уже полчаса или дольше и не замечала как бегут минуты. И все это время на нее смотрел мужчина и тоже не замечал ничего вокруг.

Он увидел ее, как она только появилась на прохладной еще утренней улице. Появилась гениально. Сначала прозвучало начало какой-то старой итальянской песни из ларька напротив, а потом вместе со словом «либерта», пропетым в два голоса, вошла на улицу она. Гибко изогнувшись, поправила ремешок сандалии, постояла, вся в синеве и солнечном свете, и пошла посередине мощенной булыжником улицы. И шла она тоже гениально, случайными движениями рук и всплесками волос на плечах до слез в глазах совпадая с этой песней. Мужчина всю жизнь слушал только тяжелый рок, но сейчас ему показалось, что прекраснее этой мелодии он никогда и ничего не знал. Только позже, когда она застыла перед убогой, на его взгляд, витриной, он разглядел ее по-настоящему. Ударом в сердце была вся она. Ударом молодости и света, бронзовая, с иссиня-черными волосами и черными сияющими глазами, крупным, четко очерченным ярким ртом. Со страстным ожиданием чуда смотрела она на обычное платье, и все откликнулось внутри него на этот почти слышимый призыв. Случалось, он дарил своим женщинам наряды куда дороже, но впервые в жизни ему захотелось стать соучастником чужого счастья.

— Можно, я подарю вам это платье?

Девушка с безотчетной поспешностью кивнула — так кивают своим мыслям.

— Да! — И тут же опомнилась, вынырнула из мира, центром которого было это белое платье. Разозлившись на себя, она покраснела от злости и решительно мотнула головой, так что волосы стукнули по плечам мягкой тяжестью. — Нет, нельзя!

Она гневно отвернулась и уже пошла прочь, когда мужчина тронул ее за запястье. Прикосновение было сильным и теплым. Девушка не выносила влажные, холодные ладони: такими руками ее вечно норовили схватить наглые отдыхающие, которым казалось, что вместе с крымским солнцем и морем они купили и всех, кто здесь живет. Эта рука была совсем другой, и девушка глянула в лицо мужчине. Лицо ей понравилось. Лицо было правильным, с серыми глазами, упрямым подбородком, не юное, но еще вполне молодое. И вся фигура мужчины была подтянутой, сухощавой, не накачанной, а просто сильной.

— Позвольте мне купить его вам, — просительно сказал он. — Честное слово, мне ничего от вас не нужно!

Конечно, она знала, что соглашаться нельзя: это могло привести к самым неприятным и непредсказуемым последствиям. Но что-то внутри нее уже пело, и лепетало, и радовалось возможности надеть это невероятное платье и хотя бы пройти в нем, ну самую чуточку пройти по улицам… А потом ведь можно будет вернуть его, просто вернуть в магазин… И она как завороженная вошла за ним в дверь под звон колокольчика.

Через четверть часа они вышли оттуда. На девушке было белое платье и легкие золотые босоножки, а всю свою одежду она несла в пакете. Платье выглядело так, словно было создано для нее, но она еще не знала этого и держалась скованно, чуть поеживаясь. Легкий ужас, смешанный с восторгом, играл в ней. Она провела всю свою восемнадцатилетнюю жизнь в приморском городке, куда летом наезжали толпы отдыхающих, а зимой отключали электричество и заработков не было. И она прекрасно понимала, что, согласившись принять это невероятно дорогое платье, ввязывается в некую сомнительную историю. Но молодость смеялась над ее страхами и твердила: «История, настоящая романтическая история — это замечательно!»

— Давайте знакомиться! — предложила девушка и протянула твердую узкую ладонь. — Дина.

— Артур, — отозвался мужчина.

— Артур… — повторила она, словно это имя сказало ей нечто важное.

— А я думал, вас зовут Ассоль или Фрези… — сказал мужчина, и все ее беспокойство вмиг улетучилось. Он был из тех, кто читал Грина, и ей показалось, будто уверенная рука погладила ее душу: все хорошо, девочка, тебя не обидят!

Она засмеялась белозубо и ослепительно.

— Я не умею бегать по волнам, но зато плаваю хорошо, как…

— …лягушка! — продолжил он.

И они засмеялись уже вместе, словно это была бог весть какая шутка. На сердце стало радостно и весело.

— А в вашем городе, вообще-то, кормят? — спросил Артур.

— Вообще-то, кормят… Даже неплохо. Пойдемте к нам. Бабушка скумбрию поджарила!

— Обязательно пойдем есть скумбрию, но сначала куда-нибудь, где очень шикарно и где будет видно море и вас в этом платье.

Они стояли в фиолетовой тени возле магазинчика, а дальше, вокруг и вдали, лежал приморский городок со всеми своими белыми крышами, розами и олеандрами, обветшалыми виллами и той невероятной, берущей за сердце голубой пустотой под скалистыми обрывами, где угадывалось море. Отдыхающие в шлепанцах и шортах уже выползли к базарчику и на пляжи, местные толпились возле прилавков, маленьких шашлычных и на автостанции, отлавливая белокожих приезжих. И сквозь легкий шум, утренние запахи и яркие цвета Дина повела Артура в самое шикарное, по ее мнению, место — кафешку над морем. Сюда однажды ходила ее подружка Медея и целый год потом рассказывала про небывалую роскошь заведения.

Там и впрямь оказалось роскошно: белые, накрытые накрахмаленными скатертями столики, цветы в вазочках, виднеющееся до горизонта море и паруса яхт… Динка пугливо поглядывала на Артура, думая, что он возьмет шампанское, — ей казалось, что именно его непременно нужно заказывать в таких вот роскошных местах, — а от шампанского у нее щекотало в носу. Но Артур заказал себе сухого, а ей сок… Когда она мельком увидела цену этого свежевыжатого сока, ей снова сделалось страшновато. Хотя по сравнению с ценой платья это уже были мелочи… Мидии ей не понравились: сама она готовила их лучше, а вот фруктовый салат со взбитыми сливками произвел впечатление. Пока ели, перешли на «ты». Плохо было только то, что из кухни выглянула тетя Жанна, которая, оказывается, в этом году здесь работала. Черт, если бы Динка знала, пошла бы в другое место… Она ждала, что тетка подойдет к ней и привяжется с расспросами: как да что, как себя чувствует бабушка, давно ли писала мама… Но Жанна лишь стрельнула глазом, а подходить не стала. Наверное, хозяина боится. Хозяину было, конечно, все равно, кто кого к нему привел, лишь бы платили…

Внутри Динки все еще пела утренняя мелодия: «Либерта, либерта…». Свобода наполняла ее, как воздух. Они разговаривали так свободно и жадно, словно знали друг друга тысячу лет, но последние пятьсот почему-то не виделись… И вот встретились наконец и спешили поведать все, все… Особенно много говорила Динка. Артуру казалось, что он заглянул в волшебную ивовую корзинку, где чудесным образом смешались в кучу малу сердолики, блокноты с оторванными листками, книжка забытого философа и прозрачная конфета «барбариска»… Он понимал, что к нему подступает дурацкое, невозможное счастье и необходимо остановиться, не подпустить его к себе, потому что Артур не имел никакого права приручать эту удивительную девушку…

Артур никогда не принадлежал к племени безнадежных идиотов, что вечно раздают знакомым книги, ездят в какой-то Домбай, грустят на могиле Александра Грина и верят в то, что далеко-далеко за морем… Грина он упомянул сегодня случайно, просто было какое-то созвучие момента и из памяти выскочили читанные в отрочестве строки… Он не думал, что современные девушки читают старого, забытого писателя. Но вот Динка, оказывается, читала! И его случайное слово превратилось в волшебный ключ к ее милой юной жизни. И, конечно, Артур не станет пользоваться этим совпадением. Тем более сейчас, когда в его собственной жизни все так неопределенно и зыбко.

Еще пару месяцев назад он был хозяином серьезного дела и все свое время посвящал работе. Жениться он как-то не собрался, хотя женщин вокруг него было немало. Всегда находилась красавица из модельного мира или певичка из начинающих, готовая полюбить состоятельного, молодого еще и приятного господина. Но как только дело доходило до претензий и выяснения отношений, Артур эти отношения прерывал: он с гораздо большим интересом занимался своими инвестициями, чем душевными порывами симпатичных, но совершенно чужих ему дам. Он был предан только своему делу. Собственно, он и был этим делом. Потому что вложил в него свои мозги, нервы, кровь, время. А главное — свой блестящий талант организатора. Иногда ему казалось, что он кожей, каждой клеткой организма чувствует, как работает замечательная машина из тысяч людей, денежных потоков и разнородных интересов, — машина, которую он создал сам. В крупный бизнес Артур пришел не из комсомольских дискотек и экономических отделов — он немало побродяжил с геологами по разным местам. Время, благоприятствующее мужчинам-клеркам, должно было бы отвергнуть его несовременно отважный характер, но талант оказался с этим временем в ладу Артур знал цену и людям, и жизни. Однажды его бросили в тайге товарищи, когда он повредил позвоночник, и только случайность сохранила ему жизнь. В другой раз друг спас его во время сплава на плоту, нырнув в ледяную воду… Он искал золото и торговал женьшенем, работал спасателем и наладил фирму по выпуску отечественной диагностической аппаратуры… Дважды разорялся, но начинал все снова.

В этот раз разорение оказалось катастрофическим: спасать было нечего и незачем. Уже прошли времена, когда он мог подняться с нуля, теперь требовались немалые начальные вложения. В принципе, можно было что-то отбить, но Артур выплатил все, что задолжал смежникам и пайщикам. В последние дни он сидел в офисе и выплачивал зарплату теперь уже бывшим сотрудникам. И, только отдав последние деньги уборщицам и секретаршам, закрыл за собой дверь и вышел.

Потом потекли недели странного и сонного существования, когда он валялся на диване в квартире, где так и не сделал евроремонт, и читал старые журналы… Можно было принять предложения приятелей и партнеров, но Артур привык сам себе быть хозяином и с трудом представлял, что кто-то будет им командовать. Один раз он всерьез задумался об отъезде в Америку, где жили его родители с сестрой, но от мысли об эмиграции ему стало еще тошнее. Казалось, что звук барабанов, звучавший в его мозгу, вдруг смолк и наступила тишина. На фоне этой внутренней тишины потянулась новая неясная жизнь. Он узнал, что почем и сколько стоит билет в метро… Сначала удивился тому, насколько все дешево в магазинах, а через две недели понял, насколько все дорого. Он быстро привык покупать себе кефир, но по-прежнему курил трубку с хорошим табаком. Имелись еще разные варианты, которые можно было прокрутить, остались вещи, очень дорогие, которые можно было продать. Звонили знакомые и предлагали помощь. Но он утратил «драйв», чувство, не восполнимое ни опытом, ни профессионализмом. Он больше не хотел ничего. Что-то тошнотворное и вязкое крутилось в мозгу и мешало думать. Ощущение поражения. Словно в драке его не просто побили, но сильно унизили. А потом, всего два дня назад, он нашел в книге забытую сотку. И, возможно, чтобы перебить это ощущение проигрыша, забрел в казино. Ему поперло. Трижды он ставил на «зеро» — и выигрывал. Вокруг все было так, словно он и не выпадал из этой атмосферы денег и шика. Нелепая, глупая и совершенно ненужная ему удача вдруг повернулась к нему, и он вышел из казино с пачкой долларов. Деньги, по его меркам, были небольшие — пара штук. И он вяло подумал, что можно прожить на них долго… А еще вспомнил, что сейчас лето, пора отпусков, и он вполне может махнуть куда-то на эти странные, ненужные, в сущности, деньги. Вспомнился Крым его студенческой поры, восхищение этими местами, вспомнилось, как он любил нараспев повторять: «Таврия и Гераклея»… И как ему все казалось, что вот-вот из рыхлой красной крымской земли вылупится, вырастет белоснежное мраморное плечо древней скульптуры. И он рванул в Крым. И вот встретил ее, Динку…

День только начинался. И сулил еще много всякого. На лотке они купили сизый виноград и темно-красные яблоки. И запущенным парком пошли к морю. Среди кипарисовых аллей встречались неработающие фонтаны и горнисты из гипса с отбитыми конечностями, а однажды встретился задумчивый Ильич, по-прежнему сидящий на постаменте и созерцающий нечто в зарослях можжевельника…

— Здесь был детский санаторий, — пояснила Динка.

— А теперь? — спросил Артур.

— А теперь — ничего. Вроде бы кто-то здание купить собирался… Мама раньше в санатории работала. Потом он закрылся. Мама в Россию уехала — торговать. Но что-то там у нее не ладится… Хотя иногда она нам с бабушкой денег присылает…

Артур внимательно посмотрел на Динку: не намекает ли она на то, что, пока он наживал свои капиталы, многие люди потеряли маломальский достаток… Но Динка смотрела ясно и говорила привычно и обыденно. Потом тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и вскочила на постамент к вождю пролетариата, изобразив композицию «Ленин с девушкой на коленях». Они опять посмеялись и еще немного прошли молча, поглядывая друг на друга с симпатией и дружелюбием. А после направились к морю.

Динка привела Артура на крохотный пляжик посреди валунов, явно неизвестный любителям нудистского отдыха. Динка купаться отказалась: то ли была без купальника, то ли не хотела ни на минуту снять свое платье. Артур разделся, сразу нырнул и в одно мгновение очутился в другом измерении, где медленно плавали неуловимые рыбы и дно было похоже на торжественный зал. Ему показалось, что это красивый и правильный сон. Что он спит в своей квартире, а проснувшись, поедет в офис, работать. Но, вынырнув в сияние дня, словно заново увидел Динку — прекрасную, в белом платье, грызущую красное яблоко… И счастье, похожее на печаль, почти поглотило его, когда он шел к ней из воды. Но тут случилось забавное происшествие.

На берегу среди валунов появился почти черный от загара мальчишка, который, заметив Динку, присвистнул от удивления, а потом заорал во все горло:

— Динка! Динка — ка-как-ка, утопила моряка!

Что означала эта дразнилка, можно было лишь предполагать, но Динка вдруг ухватила огрызок яблока и метко пульнула прямо пацану в грудь. Продолжая орать дразнилку и хохотать, тот скрылся за валунами. Дина сурово насупилась и замолчала. Но, видя, что Артур еле сдерживает смех, не выдержала драматическую паузу и поведала, что очень давно, год назад, она продавала на побережье креветок. Брала у знакомых ребят и шла по пляжам вдоль берега. А тут появился у нее конкурент — «старичок-морячок». Подлый дед умудрялся прийти на берег раньше, чем Динка, появляясь не из городка, а из соседнего поселка. Однажды они столкнулись на камнях в труднопроходимом месте и, вдоволь наругавшись, перешли к боевым действиям. Динка, изловчившись, столкнула деда с камней в воду, и оттуда он в мокрой тельняшке грозил ей кулаком и обзывался. Она не сказала Артуру, что, увидев через пару дней деда в городе, пьяненького, одиноко сидящего на скамейке, вдруг остро, до слез, пожалела его и добровольно уступила свой рынок сбыта.

На пляж начали выползать отдыхающие, и Динка с Артуром отправились к ней домой. Они долго взбирались по горе, сворачивали в переулочки и наконец вышли к зданию помпезно-советского вида, многократно перестроенному и залатанному. По всему фасаду лепились, словно ласточкины гнезда, деревянные балкончики. Вошли в прохладу подъезда. Поднялись по полутемной лестнице наверх и оказались в крохотной комнатенке, сплошь заставленной кроватями и другой мебелью. Впрочем, здесь имелся вполне просторный балкон. Динкина бабушка, роскошная, античного вида грозная старуха с живыми черными очами, царственно протянула свою изуродованную артритом руку и, моментально оглядев Динку, низким голосом вопросила:

— А это еще что такое?

Динка спряталась за Артурову спину, что-то пискнув оттуда. Артуру пришлось битый час доказывать бабушке, что он не злодей и не соблазнитель. В конце концов она, кажется, поверила в то, что ужасных намерений он не имеет. После упорного сопротивления она согласилась сдать ему балкон по смехотворной цене. Когда он умудрился втиснуть ей деньги за месяц вперед, стало ясно, что соглашается она, только будучи прижатой к стене материальными обстоятельствами. Пожалуй, основным аргументом в его пользу послужило то, что он сразу отдал ей паспорт. Изучив внимательно документ, бабушка вернула его Артуру. Так он оказался временным владельцем балконной площади.

Три дня были подобны обрывкам сновидений грезящего ребенка. Веселое безумие поселилось в сердце Артура. Взяв напрокат машину, он носился с Динкой по всему побережью. Они бродили по залам дворцов и сидели в винных погребках, катались на яхте и смотрели на желтые камни древнего города. Они летали на воздушном шаре, и синяя тень этого шара летела за ними по горам, долинам и по волнам моря. Потом они ездили верхом на лошадях и плавали вместе с дельфинами. И повсюду на фоне белых колонн и коричневых стен он глядел на нее не отрываясь. Вот она жадно, раздувая ноздри короткого прямого носа, роется в куче дешевых украшений и примеряет ярко-синий браслет на тонкое запястье, а когда поднимает руку, браслет сползает почти на предплечье, до бугорка мальчишеского мускула. Вот она заглядывает в черную глубину гигантской амфоры и кричит туда: «Эй, греки, вы где?» Вот, не замечая удивленных и насмешливых взглядов, пляшет под музыку уличного музыканта.

Но ему все хотелось подарить ей настоящее, почти настоящее чудо. Что-то по силе впечатления совпадающее с его чувством к ней, полное изумления и любования. Ночью, засыпая на своем балконе, похожем на старый курятник, он помнил, что за тонкой стенкой спит она — смуглая, горячая и нежная… И долго не засыпал, глядя на горы и думая о Динке. И дурацкая, шальная мысль пришла ему в голову.

В этот день, взяв машину и не обратив внимания на Динкин вопросительный взгляд, Артур с утра уехал в одиночестве. После полуторачасовой гонки по горной дороге он вышел в большом городе у здания местного театра. Там он отыскал в гулких, пустынных помещениях помрежа и недолго пошептался с ним, после чего тот, вполне довольный, вызвонил не занятых в вечернем спектакле актеров, и они внимательно, без насмешки выслушали Артура. Провинциальные актеры — романтические циники, в их сердцах до старости живет ожидание славы, и потому они способны понять любое чудачество. Потом Артур пошел на набережную и поговорил с парочкой уличных музыкантов, в карман которых также перекочевала пачка денег. «Сделаем, капитан!» — крикнул ему вслед то ли скрипач, то ли гитарист. Он предупредил их о времени и поехал назад, в Динкин городок.

И здесь среди бела дня приключилась драка. Если, конечно, можно было назвать таким веским словом это беспорядочное размахивание руками напавших на Артура молодых людей. Артур, которого учили не бить в драке, а сразу убивать, только уклонялся от ударов. Он был в хорошей форме: еще недавно его день начинался с тренировки со своим охранником, которого он держал скорее из приличия, чем по необходимости. Напавшие были совсем мальчишками, и Артур пытался урезонить их словесно… Но главный из напавших явно не хотел слушать, а только кричал что-то. Наконец сквозь пыхтение и шарканье Артур разобрал, что тот высказывается насчет тупых новых русских, которые думают, будто они могут купить все… А когда вдруг ведомая какими-то детьми явилась Динка, стало все понятно. Динка орала, как пароходная сирена:

— Витька, не смей, я тебя убью!

И в тот момент когда она втиснулась между дерущимися, Артуру засветили в глаз. Потом подошел вежливый местный милиционер, и драка прекратилась. Снова был предъявлен паспорт Артура, и на сей раз милиционер прочитал громко его имя и фамилию, место прописки и семейное положение… Динка не выдержала:

— Хватит, Попандопуло, дурью маяться! Ясно все. Мы пошли.

Попандопуло — что оказалось вовсе не кличкой, как сначала решил Артур, а родной фамилией милиционера — вернул документ и, козырнув, отпустил всех. Все это напоминало старую советскую кинокомедию.

— Дураки! — ругалась Динка. — Однокласснички мои — идиоты…

У Артура не было настроения смеяться, и не потому, что болело под глазом… Просто он услышал, как сказал Витек: «Путаной решила заделаться!» Динка промолчала… Дома обсуждали происшествие с несколько натужным весельем.

Ближе к вечеру они уплыли на нанятой шхуне вдоль побережья. Там, в бухтах, среди белых, ноздреватых, точно сыр, камней ловили смешных крабов и выпускали их, ели бутерброды и виноград, ныряли со скал, доставали рапанов и вновь бросали их на глубину… И дневное происшествие почти забылось. Солнце уже почти село, когда они отправились назад. Темнота опустилась сразу. Шхуна подошла к пристани. С этой стороны не было ларьков и торговых точек, просто обычная дорога, мощенная камнем, облепившие скалы заросли сладко пахнущих мелких белых цветов и созревшей уже ежевики…

В темноте ничего этого не было видно, лишь угадывались очертания берега… И вдруг, словно вырастая из самого шума моря, нежданно, но ожидаемо зазвучали струны гитары. Потом запела скрипка. Динка вздрогнула и засмеялась — тихо, взволнованно… И в ту же секунду все вспыхнуло огнями фейерверка, рассыпающего цветные звезды над морем и старой пристанью… И под звучавшую уже в полную силу музыку они вышли с причала и вокруг них затанцевала, закружилась толпа ярко и чудесно одетых людей… Тут были и цыганки в бусах и пестрых юбках, и индусы в тюрбанах, и король в мантии. И все они приветствовали их, смеялись и пели… Дико и прекрасно было это торжество под звездным небом, в отблесках огня и сполохах музыки, будто кадры старого Феллини, словно страница бедного Грина… И музыканты, и актеры забыли, что их всего лишь наняли для этой прекрасной шутки и от всей души играли и веселили себя и других. Впрочем, таково свойство всех артистов: забыть про оплату и подневольность и просто играть, как играют вода и огонь… И темное, теплое вино южной ночи наполнило всех до края, и восторг вылился улыбками детей, забывшихся на краю жизни… Белое Динкино платье светилось в ночи, и Артур видел, как она очарованно блуждает в толпе, заглядывая в лица и дотрагиваясь до одежд. Потом свет ее платья исчез и Артур бессознательно пошел на его поиски. Он отыскал ее во тьме парка, возле огромного дерева, отдающего дневное тепло запахом смолы. Из-за деревьев до них доносились музыка и смех, изредка ракеты озаряли цветными огнями все вокруг. Он увидел, что по ее щекам бегут слезы… Она подняла к нему смутно-светлое в темноте лицо и сказала:

— Поцелуй меня!

Наклонившись, он заметил, что от напряжения ее черные глаза чуть косят, а лицо стало таким близким, что ее дыхание щекотало его щеку. Ему стоило лишь протянуть ладони, и его пальцы зарылись бы в ее тяжелых кудрях, нашли бы на ощупь продолговатый затылок и притянули бы к губам ее бесконечно прекрасную милую голову, полную нежнейшего вздора и глубокомысленной ерунды… Но, глядя в это отрешенное и блаженное лицо, он с напряжением поднял руки и, взяв ее за сильные, нежные плечи, отодвинул от себя.

— Понимаешь, девочка, я ведь нищий…

Динка гневно встрепенулась.

— Ты что, думаешь, мне важно, есть у тебя деньги или нет?!

— Нет, правда, я и снаружи, и внутри нищий… Мне просто нечего дать тебе…

Она замолчала, а он, уже ненавидя себя, продолжал говорить что-то, объясняя и успокаивая.

Они пошли прочь от шумного карнавала. Там появились очарованные видением отдыхающие, чтобы разрушить тонкое очарование, превратить праздник в банальную гулянку. Впрочем, решил Артур, музыканты подзаработают еще. Они поднимались вверх, где было светлее. Летучие мыши, с писком планировали на белизну ее платья. Она молчала, только уже подойдя к дому, глухо спросила:

— Зачем, зачем ты все это сделал?

«Для тебя», — хотел сказать он, но не сказал…

Утром он уезжал. Бабушка посмотрела на Артура укоризненно, но неожиданно поцеловала его в голову, когда он склонился над ее рукой… Динка пошла проводить его к автостанции. Лил дождь, теплый и крупный. Горы спрятались за облаками, но море напоминало о себе свежим дыханием огромного существа… Во время расставания Динка молчала и, лишь когда он уже договорился с водителем, сказала задумчиво:

— Я обязательно пойму… Ты слышишь, я пойму.

Колеса поезда стучали и стучали. Артур напился в вагоне-ресторане, но все равно Динка стояла перед его глазами. И он понял, что обречен всегда в лучшие и худшие свои минуты видеть ее, в белом платье, с синевой за плечами… В эту ночь он впервые со времен совсем забытого детства плакал, молча и страшно кривясь в гримасе. Что-то стронулось в нем необратимо, и в его душу ворвалась жизнь, которая раздирала ее и мешала дышать.

Приехав домой, Артур вдруг решительно занялся делами. Шли они тяжело, но идея, которая их толкала, была для него столь важной, что он не замечал тяжести. Артур решил создать детский санаторий в Крыму. Денег требовалось столько, что и в былые времена благополучия их вряд ли хватило бы на это начинание. Но Артур знал совершенно твердо, что добьется своего. Он уже мысленно представлял здание, полное детских голосов, и парк, и скульптуру Бегущей по волнам в центре… Оставалось только сделать все это, но он был готов работать годы.

Поздней осенью, когда он сидел за компьютером, изредка прерываясь на то, чтобы покурить, и смотрел в черное окно на хлопья первого снега, раздался звонок в дверь. Он открыл. На пороге стояла Динка.

— Ты узнал меня? — спросила она, почти задыхаясь от невыносимого волнения.

Артур мог бы сказать ей, что только единственная в мире женщина могла прийти к нему в белом летнем платье под распахнутым легким пальтишком через осень и разлуку. Но он ничего не сказал, а только прижал ее к себе — крепко, чтобы никогда не отпускать.

Часть 2

Дела бессердечные

Источник неиссякаемый

Начинающая писательница Ангелина Невинная, блондинка с нежной кожей и столь же нежной душой, получила душевную травму. Травму нанес ей редактор местного издательства «Звук астрала» Василь Васильич.

Он протянул ей красивенькую папочку с рукописью давно лежащего в редакции Ангелининого романа и уныло протянул:

— Не пойдет…

Звук сих слов отозвался в головке хорошенькой авторицы похоронным звоном, ибо вместе с надеждой на публикацию Невинная хоронила свои мечты об отдыхе на юге и найме няньки для малолетних чад.

— Но почему? — пролепетала она, — ведь в романе столько любви к человечеству, столько прогрессивных мыслей!

Василь Васильич вздохнул.

— Не жизненно…

Ангелина встрепенулась:

— Как не жизненно?! Все практически с натуры.

Редактор поморщился.

— Да разве ж это натура? Имя у героини какое-то претенциозное — Катя, да еще и Николаева… Профессия нетипичная — швея! Где вы, дорогуша, швей-то видели? Ладно бы, топ-модель, сыщик, на крайний случай, княгиня… А вот тут она у вас два часа с каким-то мужчиной разговаривает — и ничего! Он ее даже не насилует!

Ангелина так и подскочила на стуле.

— Почему это он должен ее насиловать? Он ей в дедушки годится!

Но Василь Васильич не сдавался.

— Тем более должен. И вообще, у вас на весь роман ни одной расчлененки завалящей, ни единого грабежа… Ну хоть бы убийство какое ритуальное… Да и где вы усматриваете в вашем произведении любовь? Главный герой ни разу по упругой груди ладонью не проводит, платья узкого ни с кого не сдирает, в рот героине не впивается!!!

Ангелина внимательно посмотрела на раскрасневшегося редактора и удивительно реалистично представила себе, как Василь Васильич сдирает и впивается… Картина ей настолько не понравилась, что, дабы не совершить прямо в офисе ритуальное убийство, она прижала рукопись к упругой груди и пошла вон из издательства.

Прямо за углом здания стоял лоток, с которого торговали книгами. Ангелина остановилась возле него и долго смотрела на яркие обложки. С обложек стреляли, ухмылялись и тянули к Ангелине растопыренные пальцы обезьянообразные люди, а соблазнительные дамы в нижнем белье игриво прижимали к обнаженным частям тела оружие всех калибров.

Невинная, занятая писанием романов и работой по дому, совершенно не следила за творчеством собратьев по перу. И теперь она с интересом взялась читать названия и аннотации. Через десять минут она признала правоту редактора: на фоне Афанасия Отмороженного, Василия Ошалевшего и Климента Убойного Катя Николаева выглядела бы настоящей марсианкой. Ангелина вздохнула и подумала: «А что, если мне… вот так, как положено, со стрельбой, тайной организацией и героиней, которая одна стоит целого взвода наемников…» Ангелине даже пришло на ум подходящее имя — Чумовая, Брунгильда Чумовая… Близкие друзья могли бы ласково называть ее «наша Чумка»…

Невинная вдруг ясно представила свою героиню: высокая брюнетка с огненным взором и фигурой принцессы-воина Ксены, приключения которой писательница смотрела иногда со своими детьми. Идея Ангелине понравилась, но она тут же сникла: откуда возьмется материал для книги? О чем будет роман? Нет, ей не потянуть, ведь она и представления не имеет о светских салонах, о скупщиках краденого…

А между тем книга требовалась позарез. Дела Ангелины шли из рук вон плохо. Ее творчество не соответствовало высоким требованиям издательского вкуса. Дети хулиганили, муж довольствовался зарплатой научного работника, и если бы не старшее поколение Невинных, которые завели на даче настоящее фермерское хозяйство, то неизвестно, как бы они жили.

В самом гадком расположении духа Ангелина побрела на рынок. И тут обычная жизнь вступила в свои права. Продавец рыбы обсчитал ее и обхамил. Нагруженная тремя рыбешками в изрядном куске льда, сохранившимися, видно, с доледникового периода, Невинная натолкнулась на недоброго молодца с ротвейлером без поводка и намордника. Молодец задел Ангелину широким плечом и посоветовал не лезть кобелю под ноги. Даже не интересуясь, которому из двух она помешала, писательница отправилась в мясные ряды. Здесь она по своей нерасторопности забыла помять со всех сторон говядину и в результате получила под видом вырезки замаскированную кость. Потратив миллиард нервных клеток и сорок гривен, Ангелина Невинная покинула сию юдоль скорбей человеческих. Но жизнь на этом не заканчивалась.

В трамвай Ангелина заползла на четвереньках, так как входящие шли на вход, а выходящие на выход — одновременно. Мужчины, как водится, усидчиво сидели, а женщины, старики и младенцы стойко стояли. Вися на слишком высоком для нее поручне и раскачиваясь в сотрясающемся от приступов миграционной активности пассажиров трамвае, Ангелина почувствовала, как в ней зреет нечто, напоминающее вдохновение. Будучи бесправным, забитым и навьюченным существом, она готова была потребовать сатисфакции. Перед глазами мелькали, словно в бреду, картинки с обложек, и Невинная слышала чей-то незнакомый, но родной голос, кричавший: «Всех порешу!» Двухметровый контролер, годный служить в войсках особого назначения, вынул у нее из зубов талончик и вернул к действительности, сообщив, что талончик пробит не по правилам. Заплатив штраф, Ангелина вывалилась из трамвая и понесла своим домашним хищникам свежебитые яйца и костистую вырезку.

Хищники уже вернулись в родной дом и ходили кругами у холодильника. Холодильник рычал, домочадцы тоже. Выйдя на арену семейной жизни, Ангелина щелкнула кухонным полотенцем и принялась кормить, мыть и стирать…

Но чувство, посетившее ее в вагоне трамвая, не исчезло, а напротив, окрепло. Уложив детей и усадив мужа перед телевизором, Ангелина села писать. На сей раз она точно знала, что ей предстоит создать шедевр.

Пространство и время волшебным образом подключились к старенькой машинке, и на листе бумаги возникла она — Брунгильда Чумовая. Затянутая в комбинезон из черной кожи, владеющая тайнами ногопашного боя, имеющая постоянную поддержку на самых высоких уровнях астрала и мистическую связь с мудрецами из Верхней Вольты и Нижнего Тагила, она явилась в мир, чтобы судить и карать.

Прежде всего Ангелина описала ту известную ныне всякой просвещенной женщине сцену, в которой Брунгильда входит в трамвай. Легко вскинув к плечу свой верный «Узи», она произносит твердо и насмешливо: «Встать, гады!» И гады, конечно, встают. И так они стоят на дрожащих ногах долго-долго, потому что Брунгильда приговаривает их к пожизненному проезду стоя.

Затем писательница отдала дань своим дневным впечатлениям от похода на рынок. Не жалея эпитетов, она щедрыми мазками изобразила орущую толпу, продавца рыбы с торчащей у него из ушей мойвой, торговок мясом, суетливо доказывающих свое крестьянское происхождение, и бабушек с зеленью, радостно закладывающих перекупщиков…

Ага, вот и знакомый хозяин ротвейлера! Закинутый Брунгильдой на крышу павильона, он кричит: «Девушка, снимите меня отсюда! Я больше не буду!», а грозный пес скулит внизу… Но самое полное счастье от своего творчества Ангелина получила, когда переносила на бумагу воображаемую встречу Чумовой и сантехника Жоры из ЖЭКа. Вот раздается хамский звонок в дверь. Там, за дверью, стоит Он, ужасный и могучий вершитель судеб домохозяек, весь в предвкушении расправы над очередной беззащитной овцой. Сколько раз Ангелина слышала его веселый голос, вопрошавший: «И что тут у вас, дамочка?» Сколько раз она отвечала: «Кажется, прокладка…» И всякий раз следовало знакомое до слез продолжение: «Да разве ж тут прокладка? Тут делов часа на четыре, а у меня, дамочка, рабочий день не резиновый! Вот я вам щас вентиль-то перекрою!» — «Ой, не надо, не надо вентиль…» — рыдала испуганная Ангелина. — «А за все платить надо, дамочка», — жалел Ангелину Жора. И, получив обычную десятку, он за пять минут устранял неисправность, а затем сообщал «радостную» новость: «Менять все надо — и трубы, и унитаз, и вентили, а то уж скоро все рванет…»

О, какое наслаждение получила Ангелина, сочиняя, как входит ее мучитель, оставляя такие следы, словно он специально потоптался в свежем цементе, как он идет по ковру и вдруг обнаруживает вместо стонущей над краном хозяйки Брунгильду — эту статую из черного гранита… О, сладкий миг, когда, трепеща и задыхаясь, он вмиг меняет и прокладки, и вентили, и смеситель, а после удаляется спиной вперед, кланяясь и благодаря…

Коснувшись больной жэковской темы, Ангелина, не останавливаясь, прописала историю мирового заговора, созревшего в недрах данного учреждения. Возглавлял его циничный начальник жилищной конторы. С помощью малогабаритных излучателей он и его подручные действовали на разум жителей микрорайона и приводили их в состояние невменяемости… Естественно, Брунгильда разрушила их коварные планы и парочкой гранат прекратила существование осиного гнезда.

Ангелина писала до утра. Уже встало солнце, и муж, явившийся в кухню, начал на ощупь искать утреннюю колбасу. Не обнаружив ее, он открыл очи и поинтересовался, а не сошла ли Ангелина с ума… Ангелина кинулась готовить завтрак и радостно подумала, что ее супругу еще предстоит занять свое место на страницах романа. «Он будет готовить и стирать!» — мстительно думала она, подкладывая мужу лучшие кусочки. — Я сделаю его Брунгильдиным экономом. Нужен же ей кто-то, чтобы смотреть за домом».

Пока создавался роман, Ангелина стала гораздо спокойнее. На все хамские выходки она отвечала лучезарной улыбкой, потому что знала: стоит ей сесть за пишущую машинку, и на ее защиту встанет Брунгильда Чумовая во всем своем могуществе.

О, Брунгильда отомстила за нее всем: проводнику поезда «Киев — Москва», пьяному дебоширу из соседней квартиры, телефонному мастеру и начальнику ОВИРа, министрам и депутатам, киоскерам и милиционерам! Последним в этом ряду стоял Василь Васильич. Ангелина Невинная отдала рукопись в другое издательство.

Книга имела ошеломляющий успех. На любом книжном лотке красовалась Брунгильда Чумовая с ручным пулеметом в прекрасных руках. Книга постоянно переиздавалась, читатели требовали продолжения, на телевидении запустили сериал о приключениях воительницы. Ангелина взяла няньку и купила шубу. Она могла бы навеки забыть, что такое общественный транспорт и городской рынок. Но! Она по-прежнему сама покупает вырезку и частенько влезает в свой любимый трамвай № 116. Ибо она твердо помнит, где находится неиссякаемый источник ее вдохновения.

Анестезиолог, ангел мой…

Маруся смотрела на персик. Персик, огромный, смугло-золотой, лежал на соседней тумбочке. И было ясно, что на вкус он сладкий, с кислинкой. И стоит прокусить грубоватую, покрытую пушком кожицу, как в рот брызнет сок… Маруся сглотнула слюну и отвернулась к стене. Она знала, что, если еще минуту будет глазеть на этот персик, Наташка, ее соседка по палате, обязательно скажет: «Мария, возьми персик и съешь, а то мне придется своим обратно отдать!» Маруся не выдержит и возьмет персик, будет его жадно есть, а Наташа уставится на нее повлажневшими от жалости глазищами. Хотя почему бы и не взять — у соседки вся тумбочка забита баночками и кульками. Родни куча: и муж, и мать с отцом, и сестры. Каждый день кто-то приходит и что-то передает. А у Маруси тумбочка чистая, наверху стоит стакан с чаем и лежат два яблока, которые еще в прошлое воскресенье девочки с работы принесли.

Мама далеко, ехать двое суток с пересадками. Про беременность Маруся ей писать не стала, еще сорвется, приедет. А дома самая работа — сено надо заготавливать, огород пропалывать. Да и скотину на кого мама оставит? На тетку Варю, что ли? Одни бабки в селе и остались. Район глухой, про фермеров слыхом не слыхивали, а колхоз почти развалился. Этот год даже не сеялись. Маруся маме помогает деньгами, там у них живые деньги ценятся. Мама на них даже крышу перекрыла, Мишу Глупенького нанимала… Он хоть и дурачок почти, но в три дня управился… Так что маму вызывать Маруся не стала. А больше у нее никого и нет. Ну, подруги есть, конечно. Только всем некогда, своих забот хватает. Забегают иногда. Правда, девочки с работы сказали, что на коляску и на приданое ребенку уже скинулись. Но до родов покупать не стали, примета плохая. Вообще-то, Маруся собиралась работать до самых родов. И с начальницей договорилась. Но вышло так, что врачиха с участка упекла ее на сохранение. Сказала ей, что «она — старая первородка» и что-то про давление. Ослушаться Маруся не решилась, мало ли… Но отчет сделала прямо в больнице, поэтому шефиня вроде и не рассердилась.

И вот уже две недели Мария валяется в этой палате. На улице солнышко, небо синее, а беременным выходить не разрешают. Хотя везде пишут, что «воздух прежде всего». А им не разрешают этим воздухом дышать, говорят — инфекции, простуды… Время тянется медленно-медленно… Хотя Маруся то книжку читает, то с Наташкой болтает. Наташка ей уже все рассказала и про мужа, и про всех родственников. Рассказы эти так же длинны и подробны, как роман Джейн Остин, который Маруся взяла с собой в больницу. И все было бы терпимо, если бы не расспросы про отца Марусиного ребенка. Инна Ивановна, лечащий врач Маруси, то и дело пристает к ней с душевным разговором: «Кто он? Будет ли помогать? Почему не навещает?» И как она, Маруся, думает потом жить одна с ребенком на руках? Маруся на эти расспросы отмалчивалась и улыбалась. Окружающие смотрели на нее как на идиотку. Понятно, что только идиотка в наше время решится рожать, да еще без мужа. Но Маруся об этом не думала. Как любая беременная женщина, она тихо молилась, чтобы с ребеночком все было хорошо, и даже боялась загадывать что-то на будущее: главное, чтобы он родился…

Даже про себя она не говорила «отец моего ребенка», может, потому что слово «отец» было для нее наполнено особым священным смыслом. Своего отца Маруся не помнила. Он погиб глупо, трагически, когда ей было всего два года. Но мама так истово повторяла «если бы отец был жив», что для девочки слово источало особый свет — свет исполнения желаний, свет неслучившихся радостей и небывалой защищенности… Поэтому Маруся, теперь уже взрослая и отягощенная печальным опытом женщина, не могла назвать отцом Гену, веселого, красивого и беззаботного. Гена вообще птица не ее полета. Таким, как он, место в столице. Шикарный мужик. Закрутил Марусю в два счета. Месяц покрутил и заскучал. Ну, не умеет она мужиков удерживать. Не понимает, как себя вести, чтоб они захотели взять ее замуж. Вроде всем она неплоха: внешность интересная, образование приличное, работа есть, даже жилье имеется… А вот чего-то в ней не хватает. Маруся и сама это чувствует. Ведь как только роман у нее наметится, она уже думает о том, как они будут расставаться. Сама часто говорила своим любовникам: «Скажи мне честно, когда я тебе надоем». Вот они и говорили честно. Бывший ее муж, с которым все вроде удачно складывалось и возникло даже какое-то дружество, сказал ей: «Понимаешь, Маша, в женщине тянет загадка, гордость… А ты сразу на мужика бочку меда выливаешь… Сначала сладко, а потом тошно». Между прочим, бывший этот поступил с ней, как говорили все знакомые, исключительно по-человечески. Он, уезжая на ПМЖ в Германию, оставил ей гостинку. При Марусиной дурости мог бы и ничего не оставлять. Она ему сразу же все документы подписала. Так она и жила, красивая, молодая женщина с русой косой и медовыми глазами. С популярной профессией экономиста. С романами Джейн Остин под подушкой. С поездками в село к маме во время отпусков. С паническим ужасом перед налоговой и тайной ненавистью к бухгалтерии. С первым абортом в двадцать лет. С писанием вполне приличных стихов. С ветреными любовниками. И дожила до двадцати семи лет, когда случилась эта беременность.

Маруся давно решила, что после того аборта детей у нее, наверное, не будет, и даже не предохранялась. Но вместо паники и растерянности, которую ей полагалось бы ощутить, она испытала только гордость и радость. Словно ее простили за давнюю вину, отпустили на волю. Уже в середине срока она увидела сон. В одной рубашке в ночной теплой реке она поймала рыбу. Рыба тускло светилась серебром и тяжело билась, прижатая к Марусиному животу. Маруся проснулась — это шевельнулось в ней дитя… Она счастливо улыбнулась ночной комнате и звукам города за окном.

Схватки начались внезапно, поздно вечером. Дежурила Инна, и сначала все шло нормально. Боль подкатывала и уходила. Но час шел за часом, а что-то не ладилось. Инна решила ускорить роды, Марусе спустили воды. Но ребенок никак не опускался ниже. Начали стимулировать. Маруся лежала в родилке, посередине зала. К обеим рукам были присоединены трубочки капельниц. Боль уже не уходила ни на секунду, падала гигантским каменным завалом, давила кости… Рядом принимали роды у других женщин. Маруся видела, как появляются на свет дети. И становилось все страшнее, даже невыносимая отупляющая боль не могла отвлечь ее от тревоги за ребенка… Когда меняли капельницу и освобождали руку, она хваталась ею за медный мамин образок, который с нее забыли снять в предродовой, и вслух молилась Богородице. Никто вокруг этому не удивлялся. И Марусе было все равно сейчас, что про нее подумают. Но, наверное, все думали только хорошее, потому что суровый медперсонал на Марусю не орал, а наоборот, ободряюще улыбался.

К утру врачи и медсестры посерьезнели и то и дело слушали сердце у плода. Потом Инна, почерневшая от усталости, сказала: «Кесарить. Смена придет — и срочно на операцию». Трубочки с Маруси сняли. Боль исчезла. И хотя она понимала, что это неправильно и нехорошо, тело ликовало, освободившись… Она сама отправилась в крохотную операционную. Рубашку, всю в пятнах крови, с нее сняли, и она вошла в помещение в чем мать родила. Там сидел человек. Мужчина. Маруся, ничего не соображая, глянула на него. Он засмеялся:

— Ого, да это просто Тициан!

Маруся, решив, что это он сказал про ее растрепанную и свалявшуюся косу, буркнула в ответ:

— Сам ты Веласкес.

Мужчина засмеялся еще громче и спросил, как ее зовут. Затем стал приговаривать:

— Маруся… Маруся — коса руса… Ну что, Маруська, будем анестезию делать? Я — твой личный, персональный анестезиолог. А зовут меня Иван Иванович.

Иван Иванович был, кажется, совсем молод, хотя черная борода мешала понять, сколько лет ему на самом деле. Когда он легко приподнял ее и уложил на стол, Марусе вдруг стало спокойно. Он поворачивал ее, проделывая что-то, комментировал, подшучивал. Она, как ни странно, отвечала тоже весело. Как будто они были старые знакомые, которые встретились в приятном и уютном месте. Пока Иван Иванович ожидал действия анестезии и все просил Марусю пошевелить пальцами на ногах, собралась операционная бригада. Среди них был еще один мужчина, кажется интерн, и женщина-хирург. Они тоже подбадривали Марусю, и ей стало совсем тепло и хорошо. Наверное, начал действовать какой-то наркотик… Она все говорила что-то, даже читала стихи, рассказывала врачам, какие они добрые и славные люди. Но в какой-то момент вдруг почуяла что-то, запаниковала и словно во сне, забыв, что рядом другие люди, попросила Ивана Ивановича:

— Не уходи, подержи руку на голове. Я боюсь.

— Не бойся ничего. Я рядом, Марусенька. — И его прохладная, тяжелая ладонь легла ей на лоб. В этот момент он был для нее отец, брат и возлюбленный… Он был для нее всеми мужчинами мира. Этот смешливый Иван Иванович был ей защитой и опорой. И она поняла, какой бывает нежность сильного. Потом он так и стоял рядом всю операцию, вместо сестры смачивал ей губы мокрой ваткой, бормотал успокаивающе. Он и сказал ей:

— Дочка. Маруся, у тебя дочка!

И краем глаза она увидела красненькое тельце, и услышала возмущенный младенческий крик… Потом с ней снова сделали что-то и она провалилась в черный сон.

В реанимационной палате Маруся провалялась неделю. Ей переливали кровь, через подключечник качали какие-то лекарства. Она вскидывалась, когда по коридору маленькой больницы провозили малышей. Все ей казалось, что где-то в детской плачет дочка. Дочку ей уже показывали, но кормить пока не разрешали. Ребенок, по мнению Маруси, был прелестный, совсем не похожий на других некрасивых новорожденных. Девочка моргала темными глазками и глядела Марусе прямо в душу. Без всяких слов они могли общаться. И Маруся уже скучала по ней, ей хотелось вести этот безмолвный разговор бесконечно.

Иван Иванович заглянул в первый же день после операции, подмигнул ободряюще, поставил на тумбочку банку с чем-то оранжевым. Оказалось, морковный сок. «Тебе лично. Пей, Маруська, очень пользительный напиток». И удалился. Видно, что дел у него было много: женщины рожали, и никакие экономика и политика не могли воспрепятствовать им в этом главном деле. Через два дня Маруся встала и потихоньку начала ходить по палате, а также в туалет в конце коридора. Судном она пользоваться стеснялась. Шов болел, но залеживаться было нельзя: дома ее ждала тысяча дел, так что нужно быть в форме. Ночами она плохо спала. То ли выспалась за беременность, то ли мысли мешали спать. Мысли были в основном о девочке. А еще об анестезиологе. Теперь она понимала, что вела себя на редкость неприлично. «Дура ты, Маруська, даже на операционном столе не можешь вести себя, как люди. Теперь вся эта операционная бригада потешается». Но ощущение от прикосновения надежной ладони Ивана Ивановича все же не оставляло ее. Она даже начала придумывать стих, чего не делала уже давненько. «Анестезиолог, ангел мой…» — получилась первая строчка. Но Маруся устыдилась собственного пафоса, и дальше стихотворение не пошло. Он пришел еще раз. Потрогал плохо расчесанную, грязную косу и предложил: «Пойдем, я покажу, где голову помыть можно…»

Роддом был старый, никаких удобств. В умывальниках холодная вода, туалет один на весь этаж. Но Иван Иванович привел ее в какую-то подсобку с огромной, неясного назначения ванной и открыл горячую воду. Достал из кармана халата запечатанное мыло и сам помог ей вымыть слипшиеся волосы. Она замотала голову двумя больничными полотенцами, и он под удивленными взглядами рожениц и медперсонала проводил ее на место.

А потом Марусю перевели в палату для всех, стали приносить дочку на кормление. Появилась важная забота: сцеживать молоко. В палате она снова оказалась с родившей мальчика Наташкой, и теперь было с кем обсудить проблему срыгивания и опрелостей… И мысли Марусины перестали вертеться вокруг анестезиолога, а вернулись к вопросам жизни после роддома… Теперешний Марусин палатный врач провела с ней беседу насчет того, сможет ли Маруся создать ребенку надлежащие условия, и сурово спросила, не хочет ли она пока оставить ребенка. Маруся от возмущения потеряла дар речи, но ссориться с врачом не стала: еще подумает, что мамаша истеричка.

Приближалась выписка. Маруся бегала к телефону, обзванивала подружек. Волновалась, все ли они закупили. А перед выпиской вечно орущая на мамаш нянечка баба Шура подсела к Марусе на краешек кровати, что делать категорически запрещалось, и приступила к допросу. Контрразведка явно потеряла в лице бабы Шуры ценного сотрудника. Потому что именно ей Маруся выложила все, о чем отказывалась говорить с врачами и однопалатницами. Бабка приятностью не отличалась и смотрела в Марусино лицо такими цепкими глазками, что, казалось, вытаскивала ими все, что накипело у Маруси внутри… Но почему-то становилось легче.

— А как дочку назовешь? — спросила наконец баба Шура.

Маруся замялась, но как под гипнозом честно ответила:

— Иванна.

И тут бабка выложила то, зачем, собственно, и подошла. Все Марусины тайны были ей известны и без того. Мало ли чего видела она здесь за годы работы. Этих безмужних вычисляла сразу. А про Марусю и так все было понятно: не ходит же никто.

— Ты, мамочка, вот про что подумай. Про нашего Иван Иваныча. Он, сразу тебе скажу, человек одинокий. И не женится никак. Может, переживает из-за чего-то. Мало ли что там в жизни бывает. Врач от Бога, руки — чистое золото. Но ведь у нас как? Коньяк ему этот и тащат, и тащат… Не ровен час сопьется один-то… Вот ты и подумай… Он ведь к тебе забегал, говорят… Ухаживал.

Маруся кивнула. Ухаживал. Как врач за больной. Глупости говорит баба Шура. Глупости. Но когда бабка ушла, она всерьез задумалась над неведомой ей судьбой Ивана Ивановича, над его одиночеством. Ухаживал! Да мало ли у него бывает таких рожениц? По нему видно, что он добр ко всем. Вот и пожалел ее. И все же особая, духовная близость, возникшая между ними в минуты операции, несомненно, существовала. Только Маруся не верила в прочность такой близости. Плотское, грубое, реальное — вот что привлекает мужчин. Какая может быть с ними близость без жадных поцелуев и задыхания, без горячки страстей! А эта бесплотная, эфемерная связь, разве может она удержать кого-то, привязать? Если всей своей красотой, всем цветом молодости и соблазнительности ей не удалось очаровать ни одного мужчину, то с какой стати беременная, замученная, почти ненормальная от боли, в обнаженной неприглядности, она вызвала бы у кого-то чувство любви? Свет в палате выключили, и Маруся еще долго смотрела в окно, где трепетали ветви деревьев, где жил своей ночной жизнью старый больничный сад…

На выписку пришла куча подруг. Принесли все, что положено: торты и цветы для врачей и медсестер, коньяк для анестезиолога… Но Иван Иванович в этот день не работал, и коробку оставили для него у медсестры. Маруся с дочкой на руках вышла на ступеньки и глубоко вдохнула долгожданный воздух летнего мира… Вокруг суетились подруги. Дочка заплакала, сморщив маленькое личико. И тут к ним подошел Генка. Все такой же шикарный, с шикарными розами на длинных стеблях. Он сразу уверенно и напористо заговорил. Про то, что так нормальные люди не делают, что не надо было скрываться (вроде бы она скрывалась!), что уж если так все глупо произошло, он сделает все, как полагается… И подруги замерли в восторге, и уже надо было бы торжественно передать ему дочку, взять букет и церемонно двинуться к машине…

Маруся поискала глазами эту машину. И наткнулась взглядом на Ивана Ивановича. Он стоял под яблоней совсем близко. Она отчетливо видела, как смешно топорщится его плохо подстриженная борода, как он вертит в огромных ладонях какие-то гладиолусы, как старательно отводит глаза от их компании на крыльце… И машину увидела наконец, даже две: Генкину «ауди» и обшарпанный «Москвич»… И тогда Маруся медленно, как завороженная пошла вниз по ступенькам. За спиной все затихли. Но она не слышала сейчас ничего, кроме пения той небывалой, прочной и верной струны, что тянулась от ее сердца к его сердцу. И то, что еще вчера казалось бесплотным и эфемерным, вдруг стало тверже алмаза и надежнее стали… И, подойдя к мужчине, Маруся передала ему девочку. Иван взял сверток с ребенком, прижимая локтем мешающие цветы. И тогда она с мягкой насмешкой выдернула их и прижалась к его плечу.

Басни девушки Крыловой

Воронина и Лисичкин

Ворониной Любочке как-то шеф выдал премию. Любочка бежала с премией в кошельке домой. Но посреди улицы, возле торгового центра, она призадумалась, держа кошелек в кармане и крепко сжимая его вспотевшей рукой.

Дело в том, что Любе позарез нужно было купить стиральный порошок. Но Любочка прекрасно понимала, что, очутившись перед нарядными витринами, может не удержаться и истратить премию. А между тем премию она собиралась отложить на покупку стиральной машины.

Постояв в раздумьях перед дверью магазина, Воронина все же вошла внутрь, положившись на крепость своего характера. В конце концов, подруги и родные знали ее как девушку расчетливую, если не сказать больше. Любочка славилась тем, что у нее можно было перехватить денег даже накануне зарплаты. Она замечательно умела готовить два десятка блюд из «Мивины» и носила собственноручно связанные кофточки, полагая, что главное украшение девушки — не наряды, а умение считать деньги. В ее девических грезах вместо мехов и платьев от кутюр фигурировали чудесные пылесосы, обворожительные холодильники и кухонная мебель.

Но все это великолепие нужно было покупать в строгом соответствии с Любочкиным графиком трат. Нужно ли добавлять, что Воронина являлась лучшим сотрудником экономического отдела?

Итак, Воронина вошла в торговый зал.

— Стиральный порошок! Самый дешевый! — решительно выкрикнула она в лицо продавцу. Чтобы не соблазниться чем-нибудь незапланированным, Любочка зажмурилась и не видела ни продавца, ни товара. Между тем здесь не торговали моющими средствами. Вокруг висели стильные тряпочки, было разложено кружевное белье, а чуть поодаль переливались в солнечных лучах флаконы с духами…

На беду Ворониной в этот день вместо приболевшей продавщицы работал заведующий отделом Максим Лисичкин. Его рыжая шевелюра, ярко-зеленые глаза и бархатный баритон разбили не одно женское сердце. Именно этот баритон и услышала бедная Воронина:

— Боже мой! Постойте так еще секунду… Как вы прекрасны!..

Любочка открыла один глаз — ей стало любопытно, что это за красавица находится поблизости? Но никакой красавицы рядом не наблюдалось. Единственной посетительницей была она, Воронина, и это ее серенький костюмчик и перекошенная от жадности физиономия отражались в зеркале за спиной симпатичного молодого человека.

А тот продолжал говорить:

— Потрясающая линия шеи… А пропорции фигуры! Это что-то неземное… Вы, видимо, работаете в модельном агентстве?

Воронина приосанилась и мотнула головой, в смысле «нет, не работаю».

— Конечно, как я мог так ошибиться! Все эти модельки весьма банальны. А у вас такое оригинальное лицо… Напоминает удивительных женщин эпохи Возрождения…

Любочка всмотрелась в свое далекое отражение. Действительно, в ее лице появилась какая-то не замечаемая ею прежде изысканность. Рот Ворониной слегка приоткрылся, а глаза чуть осоловели. Уловив эти признаки потепления, Лисичкин почти запел, кружа вокруг Любочки хищным плавным шагом.

— Нет, я просто еще не встречал такой врожденной элегантности, такого чувственного изгиба спины, такого невинного строения ног, сводящего с ума любого мужчину…

Ноги Ворониной были ее слабым местом, в том смысле, что она их старательно маскировала длинными юбками. И непонятно было, как продавец умудрился их разглядеть под плотной тканью. Любочка метнулась было к двери, но, словно ласковый ветерок, в спину ее толкнул очередной взрыв восхищения:

— Ах, какая походка! Какие вольные, пластичные движения!

Естественно, Воронина вернулась. И слушала, слушала, слушала… Румянец залил ее лицо, руки машинально расстегнули верхние пуговички на блузке, ноги выделывали какие-то пируэты. А Лисичкин уже выводил рулады, достойные лучших оперных сцен.

— Вам место на обложках популярнейших журналов мира, вы способны зажигать сердца, Бритни Спирс рядом с вами — уродина, вы должны стать Мисс мира… Именно вы, с вашей красотой и эстетическим чутьем, должны были войти сюда, в это святилище современного стиля!

Надо ли говорить, что через полчаса Воронина Любочка, экономист до мозга костей, повизгивая и поскуливая от вожделения, мерила все топики, шортики и блузочки, имеющиеся в магазине? Еще через часок она вышла из торгового центра без копейки в кармане. Выпотрошенный и уже не нужный кошелек остался на прилавке. Зато на Любочке были розовые шорты и апельсиновый топик. Поверх болталась незастегнутая нежно-сиреневая блузочка. На голове косо сидела панама, а слабое место Ворониной, то есть ноги, были обуты во что-то золотое с загнутыми носами. От нее исходил одуряющий аромат сногсшибательного парфюма, а улыбающийся во всю ширину рот был накрашен фиолетовой помадой.

Вы ждете морали? Мол, сколько раз твердили миру, что лесть гнусна… Да. Но не в этом случае. Через месяц Воронина явилась в знакомый магазин, и завотделом Лисичкин лично выбирал для нее свадебное платье из итальянской коллекции. И трепещущее, словно мотылек, невесомое белье, и презентабельный подарок жениху… При этом он никак не мог взять в толк, за что его благодарит обворожительная, роскошная, невероятно чувственная и яркая молодая женщина.

Поп-квартет

Катя Мартышкиади, Инна Козлаченко, Марина Оселштейн и Рита Косолапкина решили создать популярную группу.

Поскольку деньги на группу давали папы Оселштейн и Мартышкиади, а рекламную поддержку должна была обеспечить мама Косолапкиной, проблем не предполагалось. Инну Козлаченко взяли в группу за большой певческий опыт: она всегда набирала больше всех очков в караоке.

Девушки вышли на сцену и приготовились спеть. Но ничего не вышло. Козлаченко заорала голосом противоугонной сирены:

— «Жара больших городов!»

Оселштейн тихо запищала:

— «Целуй меня везде…»

А Косолапкина загундосила, словно нищий в метро:

— «А что это за девочка и где она живет?…»

Мартышкиади вообще ничего не пела, потому что не успела выплюнуть жвачку…

Продюсер группы вытер холодный пот с чела и сказал:

— Так не пойдет. Давайте определимся с репертуаром! Вот мой приятель отдает нам свой последний хит «Я дурею от любви». Будем его раскручивать.

Хит девчонкам понравился. Слова звучали свежо и актуально, особенно припев: «Я дурею от тебя, дура, дура, дура я!» Просвещенная Оселштейн, правда, попыталась сказать, что где-то она это слышала, но девчонки велели ей не выпендриваться. Тем более что музыка была что надо: точная копия композиции Эминема.

За месяц все выучили текст и приступили к репетициям. Но снова ничего не получалось. Оселштейн пищала, Козлаченко ревела, Косослапкина гудела, а Мартышкиади жевала. Продюсер схватился за сердце и простонал:

— Нет, так не пойдет. Давайте определимся с имиджем. Тогда будет легче.

С имиджем возились долго. Оселштейн тяготела к спецназовской романтике и предлагала всем выйти в пятнистой форме и кирзовых сапогах. Мартышкиади, напротив, требовала розовых и пушистых костюмчиков, побольше блесток и перьев. Косолапкина хотела выглядеть как прекрасная вампирша из какого-то клипа. Козлаченко же твердила одно: «Ах, девочки, выхожу я в белом, как невеста… И цветочки кругом такие…»

Продюсер долго пытался свести их грезы воедино, но получался такой разностильный винегрет, что он с горя чуть не отказался от хлебного места. Однако скоро одумался и махнул рукой. Девочкам заказали выбранный каждой прикид.

Вновь настало время репетиции. Повторилась старая история: кто мычал, кто ревел, кто блеял… Продюсер обреченно кивнул и сказал:

— Осталось выбрать название группы. Все остальное уже есть.

Название выбирали старательно. Козлаченко предложила называться «Матовые» — в противовес с «Блестящими». Мартышкиади требовала названия «Пупсики». Оселштейн, естественно, настаивала, чтобы группа именовалась «Смертельное оружие». Косолапкина почти настояла на коротком имени «Ни-Ни» — ей с детства запали в душу дедушки из «На-На». Обсуждалась масса вариантов: «Кошечки», «Динамо-машины», «Бедняжки», «Серпентарий»… В итоге остановились на простом названии «Поющие в кустарнике». После дебатов еще раз попробовали спеть, но очень устали и разъехались по домам.

На презентации по поводу выхода первого клипа группа произвела потрясающее впечатление. Один журналист после обильного фуршета даже написал сгоряча, что, возможно, «Поющие в кустарнике» открывают новую эпоху не только в музыке, но и в искусстве в целом. «Такого обнаженного олицетворения современной мысли я еще не видел», — сообщал он читателям светской хроники.

Видимо, он имел в виду Мартышкиади, которая покачивалась на сцене в одних розовых перьях… То, что она, как всегда, жевала жвачку, никто не заметил. Чавканье за громкой фонограммой услышать было невозможно. Продюсер честно отработал свой нелегкий хлеб и записал фонограмму в районной музыкальной школе.

И долго-долго вся страна, замирая, слушала доносящиеся из приемников и телевизоров незабываемые строчки: «У меня две мысли в голове. Обе они — о тебе…»

Волкова и Ягняткин

Ягняткин в жаркий день пошел к озеру, напиться. С горя. Он неоднократно наблюдал, как напиваются мужчины у пивного ларька над грязноватым городским водоемом, и решил, что ему в его печали лучше всего будет впервые в жизни испытать прелести невменяемости именно в этом популярном месте.

Ягняткин не пил с детства. В восьмом классе он попробовал поучаствовать в общественной жизни класса. Это закончилось промыванием желудка и стойким отвращением как к спиртному, так и к общественной жизни…

С тех пор Ягняткин жил на отшибе. У него не было девушек, друзей по дискотекам и мужских хобби. Незаполненное личной жизнью время он отдавал учебе и работе. В результате у него была замечательная компьютерная специальность, много публикаций в зарубежных журналах и приглашения на работу от множества всемирно известных компаний.

На данный момент Ягняткин был в печали из-за того, что начальник не отпускал его в его же, Ягняткина, собственный отпуск, за его же, Ягняткина, собственный счет в Англию, на симпозиум. «Ты, Ягняткин, трудись над проектом, а не раскатывай по Европам», — отрезал шеф.

Спорить Саша не умел. Простое слово «нет» застревало у него в гортани, словно рыбья кость. Ягняткин кашлял, краснел, но так и не мог вымолвить волшебное слово, которому иные дети научены с пеленок. И теперь ему необходимо было что-то сделать со своей неудавшейся жизнью — совершить поступок или хотя бы напиться…

Ягняткин купил бутылку пива и сел на скамеечку под кустиком, чтобы накачать организм этим крепчайшим алкоголем.

И тут раздался страшный грохот и рев. Возле скамеечки остановился инопланетного вида агрегат. Мотоцикл. Но какой! Настоящий «харлей». И, перекинув через чудище невероятно длинную ногу, с него сошла Она. Маня Волкова.

На нее стоило поглядеть. В джинсах и высоких ботинках с заклепками. В кожаной безрукавке, которая держалась на одной пуговице в ложбинке роскошной груди. Звенящая цепями, сияющая потным загорелым телом, сверкающая желтыми глазами, ослепительно улыбающаяся ярко-алым ртом во все хищные зубы…

Выхватив у бедного Ягняткина бутылочку, она одним глотком проглотила содержимое и, длинно сплюнув, рыкнула:

— Шо, чувак, прокатить?

Ягняткин встал на дрожащие ножки и вежливо проблеял:

— Огромное спасибо за ваше любезное приглашение, но я не люблю этот вид транспорта…

— Ты шо, чувак, стремаешься? Не боись! Я тебя тихонечко… Тетя хорошая, тетя не сделает больно.

Ягняткин, завороженно глядя в ее наглые глаза, попытался отвертеться.

— Вы поймите, милая девушка, не все люди могут вот так, как вы, решительно, с напором… Есть натуры, которым все это противопоказано. Зачем я вам нужен? Я человек других ценностей, иного миросозерцания, так сказать…

Но Мане Волковой было решительно нечем заняться. День назад она рассталась с очередным бойфрендом и теперь тосковала без развлечений.

— Не-е, чувак, этот номер не пройдет. Угостил девушку пивом? Теперь, как честный человек, обязан проводить.

Ягняткин затрепетал. С одной стороны, ему ужасно понравилась красивая девушка, а с другой, он страшно трусил. Ведь ему так редко доводилось общаться с женщинами.

Волкова же подступала все решительнее.

— Давай знакомиться. Я — Маня Волкова, а ты?

Саша представился, шаркнув ножкой. Маня решила, что дело сделано, и потянула его к мотоциклу.

— Сейчас мы рванем на одну дискотечку. Полный кайф. А потом поедем купаться. Есть одна речушка в окрестностях — никого вокруг и вода чистая…

Ягняткин, влекомый мощной дланью, попытался затормозить неуклонное движение.

— Манечка, к сожалению, у меня много работы. Программу нужно отладить.

Но этим сообщением он только раззадорил Волкову.

— Так ты в компьютерах сечешь? Ну ты, Санек, просто клад. Мне как раз мое барахло наладить надо. Так что еще ко мне в гости заглянем!

Она прикрутила к себе крепким кожаным ремнем хилое тельце Ягняткина, и ровный рев «харлея» заглушил его сбивчивые увещевания…

Вот вы уже решили, что Волкова, утолив свой сенсорный голод, выбросила изжеванного Ягняткина за ненадобностью? Ничего подобного. Они и по сию пору катаются по английским холмам.

Уже на следующий день после знакомства с Маней Ягняткин явился на службу со странно горящими глазами. Он подошел к столу шефа и протянул заявление на отпуск. Шеф лениво отодвинул бумагу и пробормотал что-то привычно невежливое. И тут Ягняткин стукнул по столу кулачком и прорычал.

— Пацан, что за базар? Может, выйдем, поговорим?

Изумленному шефу показалось, что сквозь овечью физиономию сотрудника проступает отчетливый волчий оскал…

Через пять минут Саша выбежал из здания, размахивая подписанным заявлением. И все сотрудники фирмы, прильнувшие к окнам, увидели, как скрылся за углом чудовищный мотоцикл с мощной всадницей и прильнувшим к ее плечу Ягняткиным.

Вербное воскресенье

Есть истории, похожие на те стеклышки, что мы собирали в детстве. Неприметный осколок валяется под ногами, а потом, промытый в холодной воде покрасневшей детской рукой, вдруг засияет драгоценным светом. И мир, когда глядишь на него сквозь этот свет, становится ближе душе.

Пьянчужка Верочка шла через двор, всем лицом и фигурой демонстрируя чрезвычайную деловитость. Такое показушное поведение свойственно, как правило, плохим актерам, бесхозным собакам и тихим пьяницам. Она как бы в раздумье постояла у деревянного стола, врытого возле старого тополя. Столик был ей знаком чуть ли не с детсадовских времен. Делал его покойный уже сосед дядя Вася. Когда-то Верочка играла на этом столе в куклы с дяди Васиной Валей. Теперь Валя жила в Москве.

Верочка вскинула голову и щелкнула пальцами, будто вспомнив что-то важное. Потом медленно обошла весь двор, потрогала висящее с вечера собственное белье и застыла под прицелом нескольких окон, выходящих во двор. Нельзя сказать, чтобы в это весеннее субботнее утро Верочка бродила по двору совсем без цели. Она искала трояк, а точнее, два рубля, потому что один у нее был. Времена настали суровые и просто вмазать на халяву с кем-нибудь, как бывало раньше, не получалось. После напряженного раздумья Вера направилась к дому тетки Дарьи. Тетка Дарья была ее последней надеждой. Она еще по старой памяти, с тех времен, когда Верочка работала табельщицей и была почти интеллигенцией, давала ей в долг до получки. Правда, Дарьюшка пользовалась своей добротой на всю катушку: Верка белила у нее потолки, полола картошку, даже стирала иногда.

Тетка Дарья сидела перед телевизором и смотрела с утра пораньше какую-то уголовщину. Ее толстомордый сынок, зашедший в гости, восседал за столом. Верочка чинно поздоровалась и встала у притолоки.

— Ты садись, Вер. Миша, налей Вере чаю! — не отрываясь от происходящей на экране резни, скучно сказала тетка Дарья.

Вера деликатно глотнула спитого чаю без сахара. Потом вопрошающе глянула на Мишку, с которым была весьма близко знакома. Тот кивнул на мамашу и выразительно провел красной ладонью по горлу. Вера поняла, что в семействе состоялся конфликт и два рубля ей не светят. Но все же попыталась неубедительно что-то выцыганить.

— Нет. И не проси. Нет и нет. Ты, Верочка, знаешь, я живу на свои, на кровные. А некоторые рады до чужого добра, пропить, прогулять!

Верочка, выслушав отповедь, поднялась и, уже выходя, услышала:

— Миш, а кто это — рэкетиры? Дружинники, что ль?

— Дружинники, мать, они самые, — заржал Михаил.

Верочка вышла на улицу, в пасмурный неяркий свет, и поняла, что дело плохо. Сердце прямо заходилось тоской, и надо было найти хоть кого-нибудь. Верочка машинально побрела к «деревянному». Конечно, она знала, что кучка местных алкашей у магазина уже не собирается. Среди сильно пьющих, как и среди остальной, меньшей, части народонаселения, произошло резкое расслоение. Одни продали квартиры и, пропив денежки, сгинули куда-то, а другие, не трезвея, сделались нехорошо зажиточны. Они носили теперь дорогую одежду с чужого плеча и пили у себя дома. Пока Верочка жила с Вовкой, он тоже как-то все устраивал. Приводил старых корешей, те приносили с собой всякие импортные закуски.

Правда, Верочка их побаивалась и сидела во время этих пьянок молча, хотя обычно во хмелю была весела и бедова и любила спеть что-нибудь из репертуара Пугачевой. Вовка же, когда напивался, орал на Веру: «Я тебя, как ту Муму!», что говорило о его образованности. Но никогда руки не распускал и даже дарил к случаю какой-нибудь пустяк вроде помады. Два месяца назад ее сожитель и собутыльник неожиданно исчез. Верочка пошла его искать через милицию. Но ментов она боялась еще больше, чем Вовкиных корешей, и, постояв на площади перед райотделом, побрела обратно, так и не войдя в страшное здание. Вовки никто не хватился, и Вера уже привыкла думать, что ничего плохого с ним не случилось, а просто он уехал к своей мамаше в деревню. Молоденький участковый, который иногда заходил к Вере для воспитательной беседы, сказал, что теперь без дурного влияния она возьмется за ум. Участковый звал ее Вера Ивановна и краснел ушами. Верочка тоже краснела. От стыда.

Весна в этот год стояла поздняя, и, хотя апрельское тепло уже шло откуда-то с огородов и палисадников, зелень на деревьях еще не появилась и в воздухе чувствовался привкус снега. Верочкины резиновые сапожки совсем не грели, но зато были хорошенькие, белые, а издали даже было непонятно, что не кожаные. Вещей хороших у Веры почти не осталось. Свои она давно загнала за бесценок и носила все мамино, что еще сохранилось в шкафу. Собранные мамой отрезы давно уже перекочевали в гардероб к тетке Дарье. К ней же отправились четыре пуховые подушки и справное, стеганное голубым шелком одеяло.

Хотя все наряды были давно проданы, а новых Верочка, конечно, не покупала, ходила она чисто. Колготы штопала, белье кипятила до белизны. Волосы с вечера завивала на бигуди, губы подкрашивала. Вообще-то, Верочка не чувствовала, что она алкоголичка. Просто ей казалось, что у нее полоса неприятностей, связанных с внезапной гибелью родителей, и что ужас, открывшийся ей пять лет назад и с тех пор вяло и неотступно присутствующий поблизости, вскоре рассеется. И тогда она оклемается, отдышится, и все у нее пойдет правильным порядком. А пока ей надо выпить маленько, чтобы душа не разрывалась.

Только человек, не погружавшийся никогда в глубины русского пьянства, думает, что наши отечественные алкоголики ведут серый и однообразный образ жизни. О нет, эта жизнь насыщена такими красками и тонами, что трезвому и не снились. Испепеляющие, с удалью и горечью романы, стремление к взаимопониманию, проникновение в тайны бытия, а главное — уютная отгороженность от неприглядной жизни сопутствуют пьющему и заменяют ему социальный статус.

Впрочем, Верочка никакой философской сложности в данный момент в голове не разводила. Она петляла и рыскала, задерживаясь подолгу возле ларьков, сделала несколько кругов по пустынному скверику. В ее душе начинало зреть трагическое решение: взять на рубль стакан бормотухи на розлив.

Но это был бы конец. Недолгая отсрочка и мучительное ожидание понедельника, когда можно будет сшибить что-то на работе. Там Верочку до сих пор держали из-за ее редкостной безответности и потому, что контору она вымывала так, что все, от пепельниц до окон, сияло чистотой.

Верочка убыстряла и убыстряла шаг. День надвигался и ужасал ее конкретностью и грубой сущностью. Наконец Вера решила идти в гастроном, где давали на розлив. Себе в утешение она придумала, что уж там-то обязательно попадется кто-нибудь, кто даст ей выпить. Возле гастронома было пустынно, миновали времена веселых очередей. Верочка поняла, что никого из приятелей она не встретит, но предвкушение стакана с кислой красной жидкостью уже горячило ее и заставляло забыть на время все сегодняшние мытарства.

Входя в магазин, она почти наткнулась на бабку, которая сидела прямо на ступеньках. Рядом стоял большой бидон с какими-то ветками. Вера невольно приостановилась, и бабка протянула ей пучок верб. Да нет, это были даже не вербы с гладкой красной корой и белоснежными барашками — эти веточки были серые, и пушки на них тоже были серые, невзрачные. Вера машинально взяла вязаночку. И вместо того чтобы отдать обратно, вдруг погладила пальцем влажную зеленоватую кожицу. Потом посмотрела вниз, на вытертый вязаный старухин платок, на седые, выбившиеся из-под него волосы и блеклые голубые глаза.

Что-то родное мелькнуло в этом облике, и, пытаясь сердобольностью закрыться от острой, непереносимой боли, Вера протянула старухе рубль. Та всполошилась и кинулась искать сдачу в крохотном узелке носового платка. Вера уже поняла, что делает кошмарную глупость, что отдает единственную возможность как-то забыться хоть на час-другой… Но, как и большая часть русских — миллионеров или алкашей, подлецов или праведников, — Вера не умела останавливаться ни в хорошем, ни в плохом.

— Не надо, бабушка, возьмите себе все!

— Да здесь много, доча!

— Свечку за меня поставьте…

Старуха посмотрела на Веру задумчиво и как-то радостно и сказала:

— Поставлю. Вот завтра к празднику и поставлю. Вербная, чай, завтра. А ты не пей больше, доча, нехорошо.

В пустом доме Вера включила погромче радио, поставила вербу в банку, а сама, не раздеваясь, легла в кровать. Ее знобило и ломало, зуб на зуб не попадал, сердце то стучало возле горла, то пропадало вовсе. Так она пролежала до ночи и только все пила воду из-под крана. И совсем уж собралась постучать к тетке Дарье и попросить Христа ради стаканчик, да вдруг заснула. Снилась ей то ли покойная мама, то ли давешняя бабка, которая растапливала в доме печь, и от этой печки шел густой и ровный жар, который заполнял все у Верочки внутри и гладил ее нежно снаружи. С этим ощущением горячего и легкого касания она и проснулась.

И первое, что увидела в солнечных лучах, — это свечение на столе. Спросонок ей даже показалось, что горят свечки. Но это зацвела ива, и нежный запах пошел от золотых огоньков по всему дому. И Верочка вспомнила, что видела однажды, как цветет ива над черной весенней водой, когда с родителями ездила смотреть огород, который папе дали от работы. Она тогда подошла к самому кусту и заметила вьющуюся над ним пчелку, еще слабую с зимы. И Верочка заплакала горюче и в голос. А наплакавшись, вспомнила вчерашнюю старуху и ее слова: «А ты не пей больше, доча…»

Да разве ж она пьет? Если когда и выпивает, так по ней, по Верочке, и не видно вовсе. Верочка встала и глянула на себя в темное, как та весенняя вода, зеркало. И впервые увидела, насколько она изменилась. Ей не поверилось, и она кинулась искать свои старые фотографии. И точно. Она не просто постарела. На лице появилась та особенная загрубелость, по которой враз вычисляется пьющая женщина. Глаза уменьшились, а переносица раздалась. Вера глянула с недоумением кругом и будто впервые увидела неживой свой дом. Прибранный, но пустынный и пропахший насквозь чем-то вроде застарелого табака. По всему полу лежали снимки, школьные и семейные. Старые Верочкины табели и тетрадки, которые хранила мама, и сложенный вдвое листок с нарисованной восьмеркой и кривыми буковками «Поздравляю». Верочка подошла к столу и неуверенно, как касаются пламени, притронулась к иве…

Что Верочка бросила пить, догадались не сразу. Через два месяца тетка Дарья сообразила, что уже пора белить, а Верка ничего ей не должна. Из каких-то печальных странствий явился Вовка и пошел электриком в ЖЭК. Больше всего людей удивляло не то, что парочка «завязала», а то, что по праздникам они позволяли себе рюмку-другую. Купленный через полтора года мотоцикл с коляской окончательно поднял Веркин статус в глазах дворовой общественности.

Тетка Дарья иронически глядела, как Вовка хлопочет вокруг жены, когда та громоздится в коляску, оберегая руками высокий живот, и бурчала себе под нос:

— Барыня с пердячего монастыря, в церковь они ездют…

Народ, в общем-то, разделял точку зрения тетки Дарьи, что Верка бросила пить с испугу перед неминуемой смертью.

— Ведь она уж и ноги-то не таскала, — говорила Дарья и добавляла с осуждением: — Жить-то, вишь, хочется.

А Верочка знала наверняка, что сделалось с ней тем вербным воскресеньем и кто говорил с ней пасмурным днем возле гастронома. Ставя свечку перед иконой Божьей Матери и глядя в ее прекрасный огнистый лик, она видела сквозь него старушечьи выцветшие глаза и слышала голос: «Доча!»

Гроза вне сезонов

Люблю грозу в начале мая… Впрочем, в середине июля и в конце января тоже обожаю. Потому что гроза — это я, собственной персоной.

Когда из глубины моего существа и широко раскрытого рта несутся громы и молнии, мир преображается и становится прекраснее. Орошенные потоками моего красноречия, домашние начинают буйно цвести и колоситься, то есть выполнять свои обязанности: бежать за хлебом в магазин, выносить ведро с мусором…

Я очень люблю скандалить! Конечно, я не имею в виду банальные ссоры неуравновешенных людей. Скандал — это высокое искусство! К ругани нужно относиться творчески, с огоньком, я бы сказала, горячо. Не в том смысле, чтобы выливать борщ из кастрюли на голову любимого, а в том смысле, что с душой… Как говорит великий классик семейного скандала, моя свекровь: «Скандал без сердца, как горилка без перца». И она права.

Вы можете подумать, что я — женщина необразованная, воспитанная на Привозе и торгующая рыбой с лотка. А вот и не угадали! Я преподаю в университете античную литературу, люблю театр, музыку и пишу акварели в манере девятнадцатого века. И вполне закономерно, что, пока я не узнала о великой пользе скандала, моя жизнь была ужасна. Вежливые «извините», трогательные «будьте любезны» и ангельские «разрешите» сыпались из моих интеллигентных уст подобно душистым белоснежным лилиям…

Естественно, окружающие не разрешали, не извиняли и уж точно не были любезны. Со своим первым мужем я обращалась, словно с антикварным предметом: мне казалось, что от малейшего возгласа он рассыплется. К моему удивлению, вместо того чтобы радоваться моим вежливым и кротким разговорам, он как-то затосковал и ушел к моей громогласной подруге.

Я терпеливо сносила хамство посторонних. И для всего внешнего мира была просто ангелом. Я вежливо улыбалась, когда на меня выплескивали нечто из окна. А однажды гавкнувшей на меня собаке сказала: «Извините».

Студенты в университете списывали прямо на моих глазах, завкафедрой, распределяя лишние полставки, смотрел мимо меня. Моей соседке сверху запросто удалось убедить меня, что я залила ее. И хотя я была не совсем полоумной и понимала, что залить ее квартиру могла, только наполнив собственную ванну водой под потолок, врожденное чувство вежливости заставило меня оплатить ей ремонт…

Я бы могла попасть в психушку или сделаться национальной героиней. Соседи уже показывали на меня пальцами, а сослуживцы сделали мое имя нарицательным. Но, дойдя до границ возможной вежливости, я изменила свою жизнь.

Перечитывая однажды свои любимые античные трагедии, я вдруг поняла, почему древние греки и поныне считаются существами гармоничными. Просто они много и с удовольствием ругались. Ругань фиксировали в классических пьесах.

Выходит какая-нибудь Медея или Антигона и говорит: ты, такой-сякой, подлец последний, всю жизнь мне испоганил! Но в классическом исполнении это звучит приблизительно так: «В свидетели зову богов Олимпа, и нимф, и обитателей Аида, что воин славный и герой сражений меня покинул и рыдать заставил!» У всех катарсис, то есть очищение, и духовное возрождение, все, довольные и умиротворенные, идут по домам.

Я решила не держать эмоции при себе, а радовать ими окружающих и радоваться самой. Правда, воспитание не позволяло мне использовать разнообразный отечественный лексикон, пришлось выкручиваться за счет слов иностранного происхождения и филологических изысков.

Придя на зачет и увидев студентов, нагло сдирающих со шпаргалок, я рявкнула:

— Доколе! — И грозно добавила: — Светильник разума здесь никто и не зажигал!

Списывать стали осторожнее.

Когда завкафедрой снова попытался обойти меня премией, я произнесла краткую невразумительную речь. И хотя форма возражения была туманной, смысл ее в общих чертах начальство уловило. Дали премию и путевку в Италию по обмену опытом: решили, что со мной неладно и мне надо проветрить голову…

Однажды я даже рискнула потребовать сдачу в размере пяти копеек у нашей Вали из хлебного. Она так обалдела, что протянула мне десять гривен. Видимо, решила, что я хочу вернуть себе всю сдачу, которую она задолжала мне за годы наших выгодных для нее отношений.

И как только я начала использовать свою методику легкой античной скандальности, фортуна послала мне достойного спутника жизни. Этот очаровательный хам стоял на моей ноге в переполненном трамвае.

— Не будете ли вы столь любезны, чтобы освободить мою ногу от вашего присутствия? — попросила я.

— Ну что вы, мне и так очень удобно! — ответил он.

— Наше единение становится болезненным, — заметила я.

— Стоит ли переживать из-за этого! — успокоил он меня.

Слово за слово, и мы перешли к взаимным определениям и эпитетам. Пассажиры внимательно нас слушали: не каждый день люди говорят друг другу столько важных и хороших слов.

— Ипохондрик! Мизантроп! Экстремист! — кричала я.

— Двойник Новодворской, — тихо парировал он.

В пылу диспута мы проехали свои остановки и вместе вышли на конечной.

С помощью мужа за годы нашей очень удачной совместной жизни я поняла, что скандал — это высокое искусство. Но не будете же вы ежедневно слушать девятую симфонию Бетховена? Скандалить нужно редко, но красиво. Определив причину и выбрав повод. Причиной может служить общее потепление климата или частное похолодание мужа, а поводом — что угодно, хотя бы невымытая тарелка.

Еще полезно крупно поссориться из-за пустяка, а потом спокойно попросить о чем-нибудь серьезном. Я никогда не забываю красиво упаковать скандал, придать ему художественную форму. Из-за вещей духовных я ссорюсь в классических тонах, а по мелким поводам предпочитаю фольклорные мотивы. Иногда устраиваю такой веселенький скандальчик в духе оперетки…

Мы живем разнообразно и нескучно. Например, я говорю мужу: «Сидишь тут, как мыслитель Родена, ты — красавец, интеллектуал и аристократ!» Что, по-вашему, может он ответить на такое высказывание? Только одно: «Ты, моя милая, не просто женщина, а настоящая Клеопатра египетская, топ-модель обложечная, Ярославна, рта не закрывающая!» Ну кто может на такое обидеться?! Вот и я не обижаюсь, а смеюсь, продолжая бранить его самыми красивыми в мире словами.

Бабочка зимой

Утро подстерегает ее на пороге снов. Из мира счастливых бестелесных превращений она попадает в ловушку тела, комнаты, времени. Кто? Где? Ах, да… это — я. Но пока еще на границе между тем миром и этим она не помнит имени и обстоятельств и вся умещается в неопределенное, но пристальное и наблюдающее нечто. Которое уползет потом вглубь, укроется ворохом подробностей и заляжет там, в своей яме… Ну и ладно. Вот утро. Вот жизнь. Вот память.

Вспышки воспоминаний ясны и отчетливы, выпуклы детали, словно горящий в солнечном луче бок бабушкиного самовара. Потом запахи, детские, сладкие… «Сладко пахнет белый керосин…» Позднее зимнее утро в детстве начиналось с запаха керосина. Это мама готовила завтрак. Еще чуть-чуть пахло дымком. Топили печь в кухне. Стучали замерзшими поленьями об пол, переговаривались… А под одеялом было тепло, нагрето… И можно было грезить в полудреме, и радость жизни уже поднималась, и понятно было, что через несколько минут необходимо будет вскочить, побежать к окну горячими ступнями по холодным крашеным доскам и посмотреть, что там во дворе. А во дворе! Сугробы по самые окошки, и тени густо-синие лежат под домами и деревьями, а на солнце горит белый снег ослепительным бездымным сиянием… А потом нужно было идти умываться: остро пахнут земляничное мыло и подкисшая за ночь вода в ведре, а холодная из рукомойника пахнет чистотой и немножко кислой медью…

Манечка родилась и выросла в частном секторе. Когда-то в городе было много таких одноэтажных райончиков. У каждого — свой характер. Среди каменных и деревянных особняков вдоль набережной мелькали старухи в твердых соломенных шляпках, дедушки в чесучовых пожелтевших пиджаках. В старых садах висели гамаки, из некоторых окон доносились раскаты рояля… Другое дело — села, захваченные городом. Там жили еще по-крестьянски: возле изб были не сады, а огороды с картошкой, гуляли свадьбы неделями, пускали молодых во времянки, как бы на посиделки, где те упивались вусмерть. А еще был район какой-то бандитский, словно из советского фильма про героические будни чекистов: что-то тайно вершилось там за глухими заборами и ставнями, кто-то тихо подходил и тихо уходил…

Манечка выросла в районе полумещанском, полупролетарском. Рядом был завод, где все жители в основном и работали. Возле домов разбивали палисадники. В детстве Маня говорила: «полусадик»… Сирень росла за низкими заборчиками, во внутренних двориках выше железных крыш поднимались яблони и груши. Поначалу одноэтажные мирки со всех сторон были стиснуты новостройками, а потом и вовсе поглощены ими. Дольше всех держались сады. Иной раз в глухом дворе высоких зданий две-три старые корявые яблони в мае дарили обитателям немного весны…

Как уходят миры! Манечка помнила старика, который сидел на стульчике возле своего дома и приветствовал знакомых, приподнимая летнюю шляпу. Иногда она думала: «Сначала все вокруг было привычное: лошади, приезжавшие к магазинчику, бочка с керосином, брусчатка мостовой, вязы… А затем все стало меняться, исчезать, ломаться, словно в длинном сне. И ничего не осталось вовсе». Теперь Манечка старика понимала лучше, ведь ее мир почти исчез. Другая зима, другой город, другой век и жизнь другая. Какая-то по счету…

Каждая Манечкина жизнь открывалась любовью и закрывалась ею же. Манечка как бы умирала, потеряв очередную любовь, и оживала с новой. И этих жизней насчитывалось преизрядно.

Манечка была совсем не хороша собой. Маленькое квадратное тело, спичечные руки и ноги, крупная голова. Лицо занятное: вроде лепила природа нежный французский профиль, да и утомилась. Получился приблизительный, довольно грубый вариант. Нос вздернутый, но слишком широкий. Рот большой, с толстыми бледными губами, с уголками, загнутыми вверх, словно у клоуна. А вот глаза! Мягко-фиолетовые зрачки погружены в яркую синеву белков. Странные глаза. Удивительные. В серых пушистых ресницах. И еще улыбка, ослепительная, словно ласковая вспышка… Ну нравилась Манечка мужчинам почему-то! А они — ей. «Беспутное ты существо, Маня, — говорил ей один из друзей-любовников. — Тебе бы в восемнадцатом столетии жить… А здесь ты не к месту… Ну вот какой ты, на хрен, журналист? Ты, Маня, натуральная королевская шалава!» Манечка не обижалась и хохотала как чумовая. Выгоды от своих любовных похождений она никогда не имела. Уже позже, в начале 90-х, она делала сценарий про нелегкие будни путан. И, общаясь с целомудренными проститутками из лимиты, искренне недоумевала: как это они умудряются брать деньги? И в глубине своей искушенной журналистской души сомневалась: неужели за это и правда платят? Честно говоря, проститутки были куда консервативнее и чопорнее журналистки Мани, имевшей к тому времени дочь, жилье и работу, но по-прежнему заносимой куда-то любовным ветром. Будто какая-то пьяноватая богинька из греков дула что есть силы, округлив щеки. И подхватывал Манечку вихрь, и нес, нес…

О да! Она жила в этой стране и в этой жизни: гордилась октябрятским значком, носила пионерский галстук с обгрызенным углом и чернильным пятном, читала вперемешку советские стихи и слепую машинопись запрещенных рукописей, выступала на профсоюзных собраниях, курила травку в кухне у странных знакомцев, ездила со стройотрядом по дальним деревням, слушала Градского и «Машину времени», пила водку и яблочное, просыпалась под гимн… Но! Над всем этим прожитым, проживаемым, былым и будущим витала, летела, струилась одна мысль: «Где же он?» И трепетным огоньком, прихотливо порхающим, бликом прицела, призраком бабочки вдруг опускалась Манина любовь на чье-то обличье и вырывала его из небытия… Кого только не отмечала она своим переходящим вымпелом, невидимым княжьим венцом, драгоценным светом… Секретаря заводской комсомольской организации с надменным профилем римского легионера; быстроногого фарцовщика в тертой джинсе; поэта-алкоголика, возлежащего на грязной постели в позе умирающего Некрасова; скоротечного миллионера, в чьем тяжелом взоре мелькал тихонький ужас… Или вот хотя бы лицо Маниного последнего возлюбленного… Небритое, испитое, загадочно-прекрасное, словно руина в сумерках, лицо, которое бывает у гениальных европейских актеров и которое Бог дает в России кому попало. Он был совершенно невыносим по утрам, вставал с руганью на Маню и весь белый свет, днем был вполне приличен, а к ночи просто светился юмором, радостью жизни и куртуазностью… Он окликал ее вельможным басом: «Маша! Ма-ша! Ты что, умерла?» И она вздрагивала и оглядывалась: никто, кроме него, Машей ее не называл. Отношения с ним тянулись три года. Лениво, грустно влеклись лишь романтическим энтузиазмом самой Манечки. А он все дальше отползал от нее: к старой жене, к детям и внукам. Туда, где было удобно и правильно, где никто не ожидал от него каких-то усилий. Год назад закончился Манечкин роман с ним — и закрылась еще одна жизнь…

Жемчужный свет позднего снежного утра вливался в комнатку. Манечка тихо вздохнула: вставать все-таки придется. Выходной, конечно, но пролежать его в постели как-то обидно. Потом всю неделю будешь грызть себя, что и то не сделала, и это не успела… Но еще полчасика можно было полениться. Обдумать вчерашнее.

Вчера было выступление. Ну, выступление — это громко сказано. Так, посиделки в подвальчике. В сущности, для своих.

Хозяин кафе устраивал иногда такие вот концерты бардовские или чтения поэтические без всякой выгоды для себя. Просто по причине любви к искусству. Манечка выступать любила, хотя песен не писала уже года три-четыре. Играла она не виртуозно, так себе играла, если честно. Когда-то дворовые пацаны научили ее бренчать восьмерочкой. Тогда этот глухой бой доносился из каждого двора. А поверх — пронзительный и непременно чуть гнусавый голос: «Мама! Не пускают меня к тебе! Мама, на могилку твою посмотреть…» Или трогательное: «Кто же, крошка, познакомил нас с тобой, кто нам присудил печаль-разлуку?» Пацаны за Манечкой бегали всем табуном и поэтому боролись за священное право обучить ее игре на гитаре. Потом Манечка плавно соскочила с дворового общения и ушла к изысканным любителям Галича и Новеллы Матвеевой. Дворовые сначала били морды новым кавалерам. А потом привыкли, да и посадили почти всех из Манечкиных уличных приятелей детства. А вот гитара осталась. Маня подучилась переборам. Слух был, голосок тоже. Слабый, хрипловатый. Интимный. Этим голоском выпевались песенки. Необязательные какие-то. Так, ерунда. Но нравились, запоминались. А Мане нравилось производить впечатление на поклонников: сядет, гитарку на колени, так что почти вся ею прикрыта, словно щитом, и заведет:

Про странный танец для двоих в ночи,

Где темный виноград кровоточит,

Где тело претворяется в вино,

А жажду утолить не суждено…

Кто ж устоит-то, Господи! Так и уводила за собой на поводке хрипловатого голоска какого-нибудь случайно забредшего неофита авторской песни. Свои попривыкли. Да и романы с ними были уж прокручены раза по два. Не по третьему же начинать. О Маниных романах в ее компании рассказывали легенды. Представляли в лицах. Особенно ее приятель Серега любил показывать мента, которого Маня таскала за собой месяца два. Мент, краснолицый, громадный, как шкаф, таращил голубенькие глазки на богемных полоумных девиц, увешанных браслетами. Цепенел, когда из их накрашенных ртов неслась брань похлеще, чем он слышал у себя в дежурке. Все пытался увести свою непутевую подругу из этого бардака в светлую жизнь, где мама варила борщ, телевизор орал на весь дом и сладко мечталось о новом серванте… Но как только Манечка брала гитару и начинала петь, мент сладко зажмуривался и забывал все претензии. Конечно, лет с тех побед прошло немало. И выступала Маня теперь редко. В квартирах с гитарами давно уж никто и не собирался. А настоящие выступления случались редко. А главное — песни уже не писались. То есть она могла сесть и написать какую-нибудь неплохую среднестатистическую песенку. И, заставляя себя придумать хоть что-то стильное, острое, в духе времени, Маня все вспоминала про переводные картинки…

Переводные картинки — острый восторг ее детства! Сначала сквозь тусклую пленку ничего не видно… После того как картинка отмокнет в блюдечке с водой, она переворачивалась и намертво лепилась к тетради. И тут либо одним решительным движением стаскиваешь с изображения раскисшую бумагу, либо протираешь в ней пальцем окошечко, откуда засияет яркий глянец. Очищаешь слоями, и сердце замирает: что? Что получится? Конечно, Маня выбирала второй путь: долгий, таинственный… Лет десять назад Маня купила для своей Дашки только что появившиеся заграничные наклейки. И что? Никакого восторга: шлеп, шлеп — и весь дом залеплен этими наклейками. Вот так и песни, что сочинялись некогда ею, были протиранием окошечка в неведомый мир. А те, что сейчас, — так… шлеп… шлеп… Поэтому и пела на редких встречах старое, петое-перепетое.

В этот раз тоже приготовилась интеллигентно отбормотать свое кровное. Ан нет! В подвальчике было накурено, иногда кто-то входил и вносил с собой кусок влажного холодного воздуха. Маня спела уже идеологически выдержанную песенку про полный бардак в стране, написанную лет десять назад, но актуальность не потерявшую. Потом изобразила веселенькую, в народных тонах. И тут увидела Георгия.

То есть она еще не знала, что это Георгий. Но что он — это он, поняла сразу. Обычный такой парень. Еще не мужик. Узкое лицо, хороший подбородок, твердый, упрямый. И рот хороший: не сжатый в куриную гузку, но и не расшлепанный, как у бабы. Глаза светлые, не сразу поймешь, какого цвета, — посажены глубоко. Нос большой, костистый. В целом лицо старой породы. Без инфантильности и слащавости. И еще плечи такие Маня любила: широкие, худые, чуть сутулые. А что хвост и серьга в ухе, так это примета времени. Хвосты эти Мане тоже нравились. Еще с тех давних времен, когда ее поклонники носили «хайр» до жопы. А менты их ловили и стригли наголо. И, заглядевшись на парня, Маня вдруг завела, замурлыкала томно:

Кто мне скажет: стань бабочкой,

Сладкой девочкой будь,

Темной девкой парижского года?

Маня пела. Мужчина смотрел. И с обрывом пустоты внутри, с восторгом и ужасом она поняла: вот оно! Да! Оно! Потом, когда все толпились и пили халявное шампанское от хозяина, он подошел к ней близко и они познакомились. И уж как-то так получилось, что пошли к метро большой толпой, а посреди города остались вдвоем. И брели. И путались переулками, и блуждали скверами. И выходили на пространство больших улиц, сияющее витринами… Во влажном воздухе празднично мерцали крохотные огоньки на ветвях черных деревьев… Рука Георгия под гладкой кожей длинного пальто была крепкой. Пальцы, иногда соприкасавшиеся с холодной Маниной лапкой, — горячие. Ах, думать про это сладко… Вспоминать утешно… Лежать и перебирать в памяти, что сказал, как глянул. Самое милое на свете занятие. Но время бежит, и надо вставать наконец. Время, время… Что-то внутри у Манечки дрогнуло, словно на звук знакомый отозвалось, строчка пробормоталась: «И невидимо время идет сквозь меня, и меняет мой видимый облик…» Но строчка была грустная, и думать дальше про это не хотелось. Маня встала, выпила кофе и прибрала лицо, сделав на нем что-то порядочное взамен утреннего разгрома. Пока одевалась, включила телевизор. В ящике мелькали похожие друг на друга, словно клонированные с одной матрицы, певички и певцы. Мужчины разительно напоминали барышень на выданье: так же кокетничали и бросали томные взоры. Манечка с облегчением обнаружила среди глянцевых фейсов родное лицо Сердючки. Этот персонаж был единственным, кто смотрелся живым среди виртуальных. И Маня с удовольствием минут пятнадцать понаблюдала его прыжки и ужимки.

В метро было не протолкнуться. Манечка пробилась к неоткрывающимся дверям и уткнулась глазами в рекламу. Хоть какая-то от этой рекламы польза. Раньше Маня в транспорте старалась смотреть сквозь людей. Но это мало помогало. Если в трамвае, троллейбусе или в вагоне метро был хоть один сумасшедший, то он прямиком двигал к Мане и начинал общаться. А теперь есть чем глаза занять. Вот замечательный плакат: девушка с лицом сколь прекрасным, столь же и глупым призывает всех нести деньги в какой-то банк. Если у человека есть мозги, то, поглядев на девушку, он побежит от банка в прямо противоположную сторону. А может, креативщик решил действовать прямо на первую сигнальную, минуя мозги?… Еще Маня любила смотреть на себя в окнах вагона. Черных — пречерных. Удачный свет для женщин ее возраста: виден только общий облик. А все ненужное — морщины, пятнышки — уходит в полутьму. Вот так, разглядывая рекламу и себя в отражениях, Маня доехала до своей станции. Постояла, вдыхая зимний воздух, и отправилась в храм. Перед воротами повязала платочек, дала нищим мелочь.

Подворье монастыря было нешироким. Весь он с бело-голубым храмом, строениями для монашек, ротондами и гробницами прилепился к большому боку горы. Летом в садике цвели розы и пионы. Но и зимой было славно. Голуби гуляли маленькими стадами по камням, на мокрых коричневых ветках каштанов сидели воробьи и синицы. Изнутри храма дохнуло на Маню летом: угретым камнем, свечным воском, ладаном… Впереди Мани стояли две богомолки «из идейных», как она про себя их определила. В длинных юбках, благородных тонов платках, с кожаными рюкзачками. Когда они слегка сдвинулись, Маня увидела, что сбоку перед аналоем стоит гроб. Покойница, инокиня, вся была укрыта черно-золотым в крестах покрывалом. Одна богомолка сказала другой: «Хорошо в монастыре умереть. Сестры соберут. Все по порядку сделают… Славно как, Господи…» Маня с ужасом глянула в лицо говорившей. Той на вид было лет тридцать. И она на Манин взгляд ответила нежной, какой-то сочувствующей улыбкой.

Маня вышла из церкви и села на лавочку. «Может, и вправду не страшно? — подумала она. — Ах нет, Господи, страшно…» Прямо против нее на стене виднелась большая фреска — Серафим Саровский. Старец на иконе был похож на того священника, что она встретила когда-то во Владимире. Уж лет пятнадцать прошло. Или больше? Выступали они там с ребятами по линии Общества книголюбов. Подобралась веселая компания, и Манечка с гитарой была к месту. Зимой она носила гитару в смешном клетчатом чехле, сшитом из дочкиного одеяла. Выйдя с этим грузом за спиной из электрички, она твердо решила сходить в знаменитый собор. Но день пролетел быстро: селились в гостинице, выступали в школе, вечером зашли к местным авторам в редакцию молодежки. Так что в храм она отправилась назавтра к заутрене.

Она встала так рано, что утро еще и не просвечивало сквозь плотную ночь… Успенский собор, белый, высокий, казалось, парил в темноте невесомо. И по лестнице она пошла к нему вверх. В храме было почти пусто. Несколько старух ожидали исповеди. Когда пришла ее очередь и она приблизилась к священнику, седому, старенькому батюшке, слезы вдруг подступили к горлу и она исповедовалась, рыдая… После исповеди батюшка вдруг спросил ее:

— А крестик-то носишь, деточка?

— А как же! Конечно, ношу! Вот… — И она вытянула из-за пазухи свой медный простой крест.

Батюшка удивился:

— А на работе разве можно носить? Вдруг выгонят тебя?

— Да сейчас за это не увольняют!

Но батюшка смотрел недоверчиво.

— Ты осторожнее, деточка…

И, уходя от храма, Маня все думала о священнике: «Светлый старик… Но какую жизнь надо прожить, чтобы до сих пор думать, что за крестик могут уволить…» И часто потом вспоминала она себе в утешение старика, с его легкими посеребренными кудрями, точно вздымаемыми вверх невидимым дуновением. И верилось ей в такие минуты, что жизнь вечна, а Бог добр.

Из церкви Маню понесло к подруге Татьяне. У Манечки всегда было так: ничего заранее она не планировала. А просто ноги несли ее куда-нибудь, и все… Еще будучи ученицей, выходя из дома на уроки, она не знала, где вместо школы окажется. Вот и сейчас вроде бы собиралась зайти в магазин, поискать настольную лампу, а отправилась к Таньке.

Подруга Татьяна жила в центре, в тихом переулке, рядом с собором, теперь оккупированном многочисленными фирмами и бутиками. Маня прошла сквозь арку и в пустынном дворе задрала голову, посмотрев на Танькины окна: есть ли кто? Танька встретила ее с чуть заметным неудовольствием: нечего ходить без звонка. Но минуту спустя оттаяла и захлопотала, накрывая на стол.

— Да не надо ничего, Танюш… — залопотала Манечка.

— Ага, не жрешь небось ничего. Счастливая, как была тощая, так и осталась.

Когда-то Татьяна, зеленоглазая, с розовым длинным ртом и гладкими черными волосами была грациозной, как коза. Теперь она изрядно покрупнела, раздалась вширь, и в облике ее, до сих пор еще красивом, появилось что-то от сельских баб, статных, тяжелых.

Они познакомились бог знает когда в Москве, на журфаке МГУ. Жили не в высотке, а на Шверника в ДАСе. После своего серого захолустья жизнь здесь казалось Манечке карнавалом. В этом гигантском доме, состоящем из двух шестнадцатиэтажек, в перемычке между домами было настоящее кафе, где можно было сидеть часами, пить кофе и хрустеть жареной картошкой из пакетиков… Про чипсы никто и не слыхивал тогда. А рядом делалось такое! Какие-то негры и индусы в национальных одеждах, арабы, мулаты… Арабы сидели за столиком тесным кружком. Потом один вдруг вскакивал и кричал что-то гортанное, а остальные вставали следом и тоже выкрикивали! А латиносы! Луис Большой и Луис Маленький! Танька сразу влюбилась в Большого. Красавец. Ягуар. Леопард. Русские девки чуть в обморок не падали при виде этой смуглой, зеленоглазой красоты. Так и роились вокруг него, так и журчали. Белолицые, светлоглазые…

И Танька влюбилась в этого Луиса, да так трагически, с надрывом. С напором провинциальной русской инфернальницы. А у Луиса, который вроде весь такой легкий, веселый, вся суть, все главное — где-то там, в стране далекой, за морями-океанами… А тут, в Москве, он присутствовал одним фрагментом каким-то, наподобие барельефа: все понятно, все видно, а вот зайти со спины, обойти кругом нельзя. Там, за спиной, неведомая Таньке жизнь, чужая страна, другие любови, выстрелы в ночи, ветер с океана… И бесило ее это до чертиков. Все она добивалась чего-то, извелась вся… Девок его русских и мулаток тамошних возненавидела люто. «Грязь! Грязь!» — говорила со слезами про его ленивую ласковую распущенность, про пирушки с жареным мясом в большом эмалированном тазу и пением под гитару, про очередную девку, так и лежащую в постели голяком, пока в комнате остальные тусуются. А Манечке нравился Луис Маленький. Действительно маленький, складный, с непроницаемым лицом ацтека: нос прямой, губы вырезаны удивительно четко. Бронзовый цвет лица. Джинсы и ботинки до середины икры. На эти ботинки прямо смотреть ходили: ну где еще такие можно было увидеть в Москве? Сейчас в таких «гриндерсах» половина соседских тинейджеров ходит.

Но романа у нее никакого с Луисом не вышло. Потому что влюбилась Манечка в его друга. И понесло ее к этому другу на русский север, где и проработала она в районной газете три года, родила дочь и закончила универ уже на заочном… Потом у Манечки снова была Москва, еще Нижневартовск и Астрахань… И все по любви ездила. По ней, проклятой…

Дочку она оставляла у мамы. И девочка выросла самостоятельная. Теперь жила ее доченька во Франции, а мама — в родной глубинке. И нужно было определяться, к кому из них ехать насовсем. Но еще годок-другой можно было потянуть и пожить одной.

А Татьяна тогда после латиноамериканского наваждения встретила свою истинную любовь. Был он известным в определенных кругах диссидентом, сыном прославленного революционера. Именем его отца, репрессированного в тридцатые, называли при Брежневе улицы и школы, а сын-историк взялся восстанавливать историческую справедливость и к моменту встречи с Татьяной уже висел на крючке как идеологический противник советской власти. Он был некрасив, но обаятелен. Женщинам нравился. Но вовсе не романами была заполнена его жизнь. Татьяна, созданная для такой всепоглощающей, жертвенной любви, ездила к любимому на редкие свидания, когда его посадили. Таня писала о нем для западных «голосов», готовилась идти на зону следом за ним. Когда вопреки предчувствиям его освободили при Горбачеве, она год или два жила, дышала, ходила со счастливым, вдохновенным лицом. Потом он умер. Сказались лагеря, карцер. Он ведь был не молод. После его смерти Таня кинулась продолжать общее дело. Но этого дела больше не было. Все устроилось так хитро, что бороться стало не с чем. Ее любимого быстро забыли. Изредка, к какой-нибудь дате, забегал журналист, искренне восторгался мужеством тех людей… Но все повернулось другим боком, и те люди ушли с авансцены куда-то в тень. А может, просто состарились и у них не стало сил…

И Татьяна ушла в религию. Вернулась к своим, в родной город, редактировала православную газету и личной жизни не имела. Здесь, на родине Татьяны, и свела их с Манечкой судьба после пятнадцати лет разлуки. Манечка раз в кои-то веки что-то от мужчины получила. Миллионер-перестроечник, окрыленный деньгами, в которые, казалось, превращался воздух страны, быстро променял Маню на какую-то юную танцовщицу с увесистой грудью и маленькой мускулистой попкой. Но с барского плеча бросил Манечке квартирку — первое ее собственное жилье. Потом он все, конечно, потерял. Года три ходил к Манечке обедать и занимал денег без отдачи. И все рассказывал, как он носил пол-лимона баксов в пакете. Манечка вежливо слушала и денег давала: боялась, что гостинку — по справедливости — придется отдать назад. Но экс-миллионер подался куда-то в Америку, и жилье осталось Мане. Она прилепилась к дамским журналам: писать всякую нежную лабуду. Об этом и завела речь Татьяна. Ей покоя не давало неприличное Манино занятие.

— Все хрень свою пишешь?

— Пишу, Танька, пишу. Платят — и пишу.

— И как ты можешь эту дрянь кропать?

— Ну почему дрянь? Я стильно излагаю.

— Да. Стиля у тебя хоть отбавляй. — Татьяна с сомнением оглядела Маню, одетую сплошь в производство милой Туретчины.

— А чего? Главное — добавлять везде «культовый» и «харизматический». И еще употреблять грубые слова… И пиши про что хочешь… Хоть про чайник, хоть про роман… Культовая вещица наших бабушек, с явной харизмой и убойным обаянием…

— Ну, ты вообще… — восхитилась Татьяна.

Обычно разговоры Манечки и Татьяны легко сворачивали на их общее прошлое. С годами совместные воспоминания стали нешуточной радостью. Они разглядывали свою молодость и так, и сяк. Разгадывали допотопные ребусы: кто кому тогда нравился и что означало чье-то двадцатилетней давности молчание… Обсуждали какие-то вести о сокурсниках, долетавшие до них. Прикидывали, что стало с Луисами. Татьяна, воспринимавшая жизнь как высокую трагедию, предполагала, что оба погибли в братской резне. А Маня, глядевшая на мир веселее, считала, что друзья женились на француженках и живут в Париже… Но на сей раз просторная беседа не задалась. Маня бросала косые взгляды все еще фиалковых глаз, и Татьяна не выдержала.

— Колись, Манечка!

— Да что ты, Таня… У меня все по-старому!

— Ты врешь. Я же вижу, опять охмуряешь какого-то несчастного!

— Да ну… — застыдилась Маня, — он, Танечка, не для меня… такой красивый… молодой…

— Вот! — Татьяна обличающе подняла перст. — Опять!

— Да что опять? Ну, понравился мне кто-то…

— Милая моя, ты помнишь, сколько нам лет?

Маня начала злиться.

— Таня! Мы что, древние совсем?

— Мы, Манечка, давно не юные. Ты знаешь, на какое амплуа мы бы в театре сгодились в былые времена?

— Ну?

— Мы бы играли, Маня, благородных матерей и комических старух! — торжественно провозгласила Татьяна.

Маня примолкла. Подруга была права. Но признавать эту правоту Манечке не хотелось. Она не тех слов ждала от подруги. И, посидев для приличия, засобиралась.

Она шла сквозь вечернюю толпу, неся свои одинокие мысли. Но можно было не смотреть на чужое веселье. А глядеть выше. Сумерки спустились рано. Восток уже потемнел, а на западе все горела прозрачно-зеленая полоса. И, глядя на это небо, Маня испытала чувство, которое знала давным-давно. Чувство безымянное, но от этого не менее пронзительное. Везли ее когда-то в санках, и она лежала в них кулем, укутанная в одеяло и обездвиженная… А прямо над ее запрокинутым лицом начиналось небо, огромное, лиловое. А поверх бежали дымные тучки. Дымы из печных труб шли ввысь прямые, негнущиеся. И над зеленой полосой одна звездочка горела ясно. Вот тогда она и ощутила это. Одиночество? Свободу? Отстраненность? Слова нет. Не придумали.

Маня шла к метро, и в голове у нее звучали Татьянины слова. Та, провожая ее, держала дверь приоткрытой (на площадке было темно) и все говорила что-то, говорила…

— Ты подумай… Помнишь, в школе учили: «ан зима катит в глаза…»? Так что смирись, смирись…

«Да, необходимо принять все со смирением. Да, я буду тихой. Да, я буду порядочной. Я изменюсь», — строго обещала себе и темнеющему небу Манечка. Но, когда она вошла в квартиру, телефон уже восторженно звонил. И, забыв в минуту все обещанное, она горячо и поспешно заговорила в трубку:

— Да. Очень рада! Да. Можно сегодня. Приходи. Да. Диктую… — И кинулась в ванную. Под душем пела что-то идиотское и бодрое. А когда села перед зеркалом краситься, сникла, расклеилась.

Признаки старения Маня обнаруживала с ужасом. Столбенела перед зеркалом. Рыдала иногда. И хотя красивой никогда не была, все же ей казалось, что отбирают у нее нечто, без чего и жить-то не стоит. Вот и сейчас. Пытаясь выглядеть моложе, она горестно провела по морщинкам возле глаз, по складкам, идущим от носа к губам. И обреченно решила, что краситься не будет. Зачесала пепельные волосы в тугой узел. Надела простое черное платье. Последние годы она старалась черное не носить, выбирала что-то голубое, бежевое. А в молодости, наоборот, носила только черное, как и все в ее кругу. Почему-то девочки тогда одевались в черные свитера с джинсами или с прямыми темными юбками. Маня и не помнила хоть кого-то из подруг в красном или зеленом платье. Может, потому что в магазинах красивых платьев не продавали. А по блату доставать было не у кого — не тот контингент.

Это черное платье Маня купила в бутике. Ей нравилось повторять такие словечки: «бутик», «прет-а-порте», «перфоманс»… Птичий щебет, ласковый жаргон модных журналов… А вот делать покупки в дорогих магазинчиках она стеснялась. Хотя теперь, когда жила одна, могла иногда такое себе позволить. Почему-то стеснение не мучило ее, когда она брала интервью у политического деятеля или известнейшего театрального актера, перед которым благоговела с юности. А вот в этих бутиках Маня чувствовала себя неловко: хватала первое попавшееся, совершенно ей не шедшее. Продавщицы там, что ли, были такие… На их лицах читалось: «И что таким теткам сюда ходить?» Или яркое нарядное освещение подчеркивало ее, Манино, несоответствие этому месту? А в тот раз покупать платье ее повела девочка из редакции. Надвигалась презентация журнала, и нужно было прийти в чем-нибудь приличном. С девочкой все оказалось куда проще: она командовала продавщицами, словно юный генерал солидными полковниками. Маня перемерила два десятка нарядов и выбрала это — простое, элегантное.

На презентации она потом ругала себя за дурацкую трату. Кругом, как обычно, слонялись с тарелками на весу коллеги и всякие рекламные менеджеры среднего звена. И возвышалась над всеми, словно пальмовая роща в пустыне, группа юных моделек. Ну кому было хоть какое-то дело до Манечкиного платья и ее самой? А теперь она порадовалась, что оно есть: в нем она выглядит молодо… В последний момент перед приходом Георгия Маня не выдержала и накрасила ресницы.

Сидели с ним в кухне. Потом в комнате на диване. В Маниной квартирке горел тихий, приглушенный свет. Она любила такой. На стенах висели Дашкины детские рисунки и картинки знакомых художников. Жилье чем-то неуловимым напоминало бумажную коробочку: уютно, чистенько и как-то ненадежно. Георгий попросил ее спеть. Маня не ломалась. Пела все подряд: полудетское еще и московское, серьезное. Спела про воздух: «Совсем немного воздуха осталось. Чуть-чуть. Для жизни, для дыханья эта малость. Не для причуд». Когда-то она думала, что эта песенка про свободу. Свободу, которой так не хватало ей и ее друзьям. Про тот ее воздух, что они сами себе могли надышать в тесных кухнях. А теперь услышала вдруг: про другое старая песенка. Про то, что уходит. Про то, что, может, сейчас это и есть ее последняя свобода. Остаток, глоток на дне. И Манечка замолчала. И тишина настала такая, словно остались они одни во всем мире за снегами, за лесами.

Манечку никогда не занимала простая механика совокупления. Она не возбуждалась от вида сплетенных тел, рук и ног на картинках и экране. По ее мнению, все это отличалось от того, что происходило лично с ней, — так мертвое отличается от живого: все то же самое, но ничего уже нет.

Тайны поз и каких-то приемов казались смехотворными. В сущности, отверстие только одно, и, как ни вертись, по-настоящему к нему подходит единственный ключ. Но все, что касалось жизни тела: языком, губами, пальцами, — не было для нее ни постыдным, ни смешным. Потому что окутывала эту жизнь тела тайна посложнее, чем акробатические этюды двух или более сопящих человечков. Тайна, которую она всякий раз постигала и, постигнув, забывала. Забывала вместе с возлюбленным. То есть она помнила умом и даже как-то любила сердцем их всех. Но без телесного отпечатка. Словно к каждому из них Манечка приходила без опыта телесной жизни. Боясь, цепенея, не поднимая рук. Ознобом покрытая, будто купальщица у воды, и делающая робкие шаги. А потом вода подхватывала ее, и она плыла.

Под утро Георгий уснул. А Маня лежала рядом, думала. Сначала все нежное, теплое: про него. Потом попроще: зачем она ему нужна? И кто он вообще? Она у него даже не спросила, где работает, с кем живет. Поругала себя. И опять прижалась, провела рукой по его плечам, груди. Он смешно фыркнул во сне. Серый, предрассветный час тянулся бесконечно. Тяжелый час. Сейчас не спят только врачи, убийцы и женщины, чьи мужья не вернулись домой. Да еще юные любовники, которые вообще не спят сутками…

Маня встала перед окном. Закурила. И вдруг ей представилось, что во всем мире — зима. Ах, не та зима, что утром вспоминалась ей богатыми снегами, и не та, что была с ней днем южной нежностью воздуха, влажной веткой. Иная. Белая, без оттенков и запахов. С одним только холодом. Она подползала со всех сторон и скрывала под собой намертво все приметы, мелочи, пустяки и глупенькие тайны. И не было спасения. Манечка внутренне ахнула и, плача беззвучно, попросила: «Пожалуйста, пожалуйста…» И если бы она могла объяснить кому-то там это «пожалуйста». «Пожалуйста, дайте еще немножечко, капельку. Чуточку погреться в свете золотом, подышать любовью этой…» Но молиться про это было грешно. И Манечка просто поплакала немножко и пошла к постели. Влезла под одеяло. Тихонько царапнула ресницей, жесткой от краски, о наволочку, пошуршала шелком рубашки, примостилась к горячему боку мужчины и притихла.

Спи, Манечка. Спи. Летай в своих сновидениях в тех местах, где вечное лето. Улыбайся во сне немолодым лицом. Спи, старая девочка. Зима близко. Но ты пока спи…

Князь ты мой прекрасный

Долгая жизнь женщины

Первый раз утопилась я, когда был на исходе восемнадцатый век, а может, начало девятнадцатого. Трудно теперь сказать, разве упомнишь все. Первую свою жизнь помню смутно. Жара, мухи, бесконечный плач ребенка. Мой ли? Брата? Сестры? Запах один в памяти сохранился — запах нагретого, кислого, родного. Теперь так не пахнет. Может, я оттого ничего не помню, что и мыслей у меня в ту пору не было, — одни чувства, а кто их помнит? Но князь мой легко встает перед глазами: одна бровь вздернута, глаза светлые, а смеется так, что и не понять — гневен ли, весел… Я во второй жизни была на том месте, где впервые князя встретила. Липы только разрослись, а так все то же: и беседка, и берег, и девушка голая, лишь на животе срамное слово написано. (Это, понятно, уж потом написали, а в восемнадцатом веке и князь мой не очень чтоб писать умел.) И что это было тогда со мной? Может, и не любовь, а так, прикосновение одно… И слов не говорилось никаких. Какие уж слова, просвещение или Вольтер, ежели схватил меня князь в охапку как была, мокрую, нагишом (купалась я на пруду вечером, самый покос был) да и улегся со мной под той девушкой из белого мрамора.

Сумерки ложились светлые, голоса доносились из деревни вроде и не людские, а птичьи. И ужас мой был, как у птицы, когда берут ее в ладонь, а она затихает, но сердце бьется часто-часто. Потом князь лежал на спине, глядя в темнеющее небо. Его рука тяжело откинулась мне на горло, мешая дышать, но я не шевельнулась. Он заставил меня подняться, поставил рядом со статуей, сравнивая, и не заметил в сумерках моего заплаканного лица, а лишь светящееся белизной тело. «Шутка природы», — сказал он наконец, сел на своего гнедого и уехал.

После в деревне говорили, что я утопилась, потому что была брюхата. И что за рабское рассуждение? Кто у нас из красивых девок и баб не бывал брюхат от наших князей? Господское семя, известно, въедливо… Нет, это тоска, тоска по светлым бешеным глазам его загнала меня в омут…

Встретила меня, как и всех утонувших в тот год женщин, Великая Матерь. Нынешние уже не видят ее, она не является боле, собрав воедино великолепное, грозное свое тело. Но тогда мы еще видели ее воочию.

…Сколько времени продолжалось мое беспамятство с той минуты, когда задушили мой последний вздох тяжелые воды омута? Плыла во тьме обрывком мелодии, стона, без тела, без мыслей. А затем вдруг вылилась, застыла собой, единственной и неповторимой, и кто-то произнес: «Моя». И я, а со мной еще три, окунувшиеся в воды смерти, стали служить ей — Великой Матери. О! Служба эта была радостной и легкой! Что может быть легче, чем мелькнуть в перелеске голым смуглым плечом, рассыпать смех в осеннем березняке, чтобы важный господин замер как громом пораженный… Что может быть легче, чем ненастной «воробьиной» ночью зашептать что-то щекотно и горячо на ухо едущему в телеге мужику, чтоб он, перекрестившись неверной рукой, погнал к селу бедную кобылу, а дома вдруг неожиданно для себя притиснул в сенцах жену, словно в первый год после свадьбы… Что может быть легче, чем в каморке под чердаком лечь на постель к одинокому нищему человеку и войти в его сон так голо и нежно, что он проснется от своего стона… Всему в страсти обучила меня Великая. Я могла лепетать горячие слова, холодеть телом, как девственница, и вонять серой, словно дьяволица.

— Зачем? — спросила я однажды у нее, спросила после того, как юноша, к которому я пришла дважды, повесился.

— Чтобы поняли, — ответила она. — Юноша был слаб, сильный бы понял.

— Что понял? — вновь спросила я.

— Себя, — сказала Матерь, но я не поняла ответа.

С тремя подругами моими служили мы, играя, и лик Великой становился ясен, когда она глядела на нас. Но затем служба моя переменилась. «Пора!» — провозгласила Матерь, и я пошла закрывать глаза старухам, что в молодости были страстны и красивы, как и я, а умирали в нищете и болезнях. «Пора, сестра! — говорила я и брала их за руки. — Пора, путь легок». И они улыбались мне. И эта служба не была мне в тягость. Но вновь прозвучал голос Великой:

— Время!

И страшная обязанность легла на меня. Я должна была идти в дом, где родился младенец, чтобы вырвать его из рук родительницы.

— Почему этот, а не другой? — спрашивала я у своей хозяйки.

— Так надо, — отвечала она.

И, наверное, поднималась бы я дальше и дальше по невидимым ступеням нашей службы вверх, и уже шептали девушки за моей спиной: «Любимая дочь…», если бы не повстречала «тех»…

С «теми» я встретилась у колыбели ребенка, которого указала мне Великая. В этот раз я появилась на окраине города тихим зимним вечером. Снег молодо и счастливо таял, сырой воздух делал щеки женщин тугими и холодными, словно яблоки. Я шла прямо, не оборачиваясь на пьяные оклики, и каждый, кто заглядывал мне в лицо, трезвел, хотя я улыбалась. С этой же улыбкой я подошла к дому. Я знала, что не спутала его: чутье вело меня по следу, как волчицу. Я знала, в какое окно мне надо заглянуть, и заглянула. Женщина, молодая, русая, склонилась над младенцем, лежащим в плетеной, как корзина, колыбели. Я смотрела пристально, не отрываясь. Женщина вскрикнула, взяла ребенка на руки, поднесла ближе к лампе, потрогала лоб губами. Потом стала носить его по комнате. Я подошла к двери, даже не скрипнувшей под моей рукой, и очутилась в сенях. Я знала, что мать уже почуяла меня, заметалась. Но еще не поверила себе.

— Нет, — зашептала она, — нет.

— Так надо, — беззвучно сказала я словами Великой.

— Не надо, — умоляла она.

— Не надо, — раздался голос у меня за спиной. Как же я не услышала их приближения, покарай меня Великая Мать!

— Так надо, — повторила я.

— Зачем? — спросила у меня женщина.

— Не знаю, но так надо.

И снова голос с печалью, звенящей невозможным, иным сказал:

— Оставь, оставь его. Он будет гений.

Но я была полна решимости, и… если бы, если бы не обернулась! Но я обернулась, и дивные глаза сделали мне так больно, что я схватилась рукой за сердце.

— Ты — человек! — сказал он мне.

— Нет! — закричала я, но было поздно. Я попыталась вернуться, выйдя из домика, но время и пространство сопротивлялись мне. Все двери были закрыты. Я осталась жить во второй раз.

Конец девятнадцатого века. Россия.

Человек, подобравший меня на улице, решил сначала, что я женщина определенного сорта. Но скоро понял, что ошибся, а после привязался ко мне. Он был учителем гимназии и умирал от чахотки. И я, чем смогла, то есть своим телом, скрасила и сократила ему два года перед смертью. Я вела скудное хозяйство, стирала и штопала, ходила на рынок, готовила. Он обучил меня чтению и письму, а еще игре на фортепьяно, что не пригодилось мне ни в одной из жизней. Мой друг был ссыльным и упорно старался не говорить о прошлом — кажется, он разочаровался в главной идее своего дела. Но незадолго до смерти сказал: «Куда же ты такая…» — и велел записать адрес своего товарища в столице, к которому я должна была поехать после похорон. Я поехала. Товарищ жил не один — коммуной. В квартире, прокуренной насквозь, меня взялись опекать стриженые женщины, и скоро я начала помогать в подпольной типографии и по мере сил бороться за дело освобождения народа. И так я прошла бы свой путь до конца, который настал бы для меня либо на каторге, либо за границей, и имя мое упоминалось бы в учебниках советской истории, если бы я не встретила его — князя. С тем же выражением то ли гнева, то ли смеха в ясных глазах, с приподнятой и надломленной бровью. Вошел он к нам и сказал: «Все копаетесь понемножку? А мы у себя порешили разом кончить. Нужен человек. Лучше женщина». Наши заспорили. Но я уже собрала саквояж. Мне было безразлично, прав князь или нет. Я хотела быть рядом.

Покушение не удалось. Но никого не схватили. Начали готовить следующее. Мой князь метался по стране как одержимый, и я следом за ним. Кажется, он и не замечал, что я всегда подле него. Как-то хозяева конспиративной квартиры оставили нас на ночлег в одной комнате. У них было тесно, и мы не сказали, что не венчаны. За поздним ужином, за тихим разговором о деле это было не важно. Но в узкой комнатушке, между комодом и кроватью, мы не разошлись, соприкоснулись, и его потянуло ко мне с такой силой голодной страсти, что я чуть не заплакала от жалости. Бедный мальчик, бедный мой мальчик! Эти слова твердила я в постели, целуя горячие худые бедра и впалый по-волчьи живот, трогая темный крест волос меж темными сосками… И когда он запрокидывал голову, подставляя мне шею, в руках моих не было веса, только жалость и нежность.

…Но мальчик мой и господин был резким, как хлыст, мужчиной, и утро, которого я ждала как продолжения счастья, стало лишь началом горя. Потому что, утолив свой голод, он забыл меня, как забывал съеденный хлеб. Вот тогда-то я и побывала у знакомых лип, на горестном берегу. Мы проезжали мимо имения князя Х. И мой князь, остановив ямщика, сошел. Он сказал, что имение некогда принадлежало их семье, но отец его проиграл. Мы пошли пешком через парк, к пруду. Там я увидела знакомую фигуру из мрамора.

— Говорят, мой двоюродный дед обесчестил на этом месте крепостную, а она утопилась, — сообщил мой милый. — Подлые нравы, проклятое семя.

Я промолчала. Я молчала и потом, когда изредка, словно против воли, он брал меня, только все вспоминала и никак не могла вспомнить искусство Великой… В минуты нашей близости боль разрасталась, заполняя все тело, и его объятия не успокаивали, а терзали, будто он проводил рукой по открытой ране. И странным казалось мне, что в первую нашу ночь я обращалась с этим бесконечно далеким человеком, с этим богом как со своей собственностью.

А потом он сказал мне:

— Ты мешаешь.

И я ушла. Через месяц его схватила охранка. И я тоже была арестована. На суде он ни разу не глянул на меня, а все туда — поверх голов. Я отправилась в ссылку, он — в одиночку, где через год разбил себе голову о стенку. Я узнала об этом от товарищей в Сибири. Была весна, и, подойдя к самой полынье, я зачем-то сняла шубу и скинула скатанные специально по моей ноге валенки, как будто собиралась плыть… Откуда-то сильно и тонко запахло корой, листьями, землей, и, втянув в себя с всхлипом этот глоток воздуха, я почему-то перекрестилась и кинулась вниз. И вновь черные воды сомкнулись надо мной.

Я не рассчитывала очнуться во второй раз. Мои друзья по революционной борьбе хорошо мне объяснили, что никакого «того света» нет. Водили меня в анатомический театр. О том, что было со мной сто лет назад, никто не знал, а сама я решила, что у меня психическое заболевание… И все же я снова явилась на свет. Матерь не захотела меня взять к себе, и я осталась одна. Не старея и не теряя красоты, я провела годы в дупле старой ивы. Ночами купалась в озере, долгими зимами спала вместе с природой. Почти забыла человеческую речь, но у людей началась революция, а затем гражданская война. После того как в моем озере отряд революционных матросов, неизвестно на каких кораблях заплывший в Сибирь, утопил с десяток белых офицеров, пришлось уйти с привычного места.

Я учительствовала в селе, была временной женой атамана, проехала через всю страну в поезде с какими-то чехами, которые были австрийцами… Вечная солдатня, ругань, запах махорки и портянок так надоели мне, что я нашла местечко поглубже и превратилась в елку. Жизнь дерева непереводима на человеческий язык. Мысли мои были медленны, а чувства сильны. Корни любили землю, а ветви целовали воздух. Сколько-то лет все было тихо. Потом — лесоповал, псы, охранники, зеки. Попробовала найти тихий угол для себя, но повсюду кипел человеческий муравейник: строили, клали шпалы, били в железо. Дважды меня арестовывало ГПУ. Иногда в камерах видела своих дряхлых товарищей по партии. И кто-то из них сказал мне, что я ужасно напоминаю легендарную эсерку, готовившую покушение на императора и убитую охранкой при попытке к бегству. Я не пыталась рассказать им правду. К чему? Они уже сжились с легендой, которая после их ухода тоже забудется, как забылись мною предыдущие жизни. От гэпэушников я легко уходила, работала, жила с какими-то мужчинами. Прошла всю Отечественную войну медсестрой и даже получила награду на свое тогдашнее имя. После войны я решила стать врачом. На фронте мне удавалось облегчать солдатам страдания, и я подумала, что могу чем-то помогать людям.

Окончив институт, я много лет работала врачом. Меняла имена, города, больницы. И однажды поняла, что чужая боль переполняет меня через край. В то время судьба забросила меня в родные места. Лип над заросшим прудом уже не было. Вдали виднелись развалины барской усадьбы. От девушки из белого мрамора сохранился лишь постамент. Но здесь мне было хорошо и спокойно. Я вновь стала деревом, травой, цветком. Плакал козодой тихим вечером, куковала кукушка золотым полднем, ночью благоухали болотные цветы, белые мотыльки садились на мое древесное тело… Зимы заметали меня снегами, осень забрасывала листьями. И единственным моим желанием было раствориться в этой тишине без остатка и так уйти в небытие — не мучаясь, не сопротивляясь, не ропща… Но, видимо, любопытство — это последнее, что покидает человека. Мне захотелось еще раз взглянуть на то, как живут люди.

Люди жили по-прежнему. Ссорились, целовались и не верили себе. Машин стало больше, дома сделались выше, а женщины носили невероятно короткие юбки. Я вошла в новую жизнь так же легко, как в прежние. Поработав немного в кафе официанткой, я поняла все, что было нужно понять. Банкоматы, компьютеры и факсы подчинялись мне, как домашние животные и мужчины. И совсем скоро у меня появились необходимые документы и приличное по новым временам жилье. Эта жизнь мне нравилась больше, чем предыдущие. В ней было больше удовольствий, меньше обязанностей и слежки друг за другом. Я подолгу могла бывать одна. Мои странности и необычайные способности никто не замечал. И я решила пожить необременительной жизнью красивой, чудаковатой женщины… В конце концов, в моем прошлом были только борьба, долг, войны и служение идеям!

Зачем меня занесло тогда в эту компанию? Мой возраст вечно тридцатилетней женщины, дорогие наряды и наличие денег совершенно не соответствовали обстановке запущенной, когда-то шикарной квартиры. Молоденькие девочки нервически хихикали и повизгивали, сомнительного вида парни обсуждали какие-то сомнительные дела… Орала музыка, сквозь полумрак и сигаретный дым смутно виднелись грязные стены… Я уж собралась побыстрее уйти, когда из коридора в кухне увидела его. Мне не нужно было рассматривать лицо. Сама манера сидеть, сгорбившись, словно хищная птица, могла принадлежать только ему — князю. Три шага отделяли меня от моей мýки, моего несчастья, моей вечной погибели. И я их сделала, эти три шага. Чтобы увидеть светлые глаза, заломленную бровь и русую прядь, падающую на высокий лоб…

Той ночью в его постели с нестираным бельем я плакала.

— Почему ты плачешь? — спросил он. — Тебе плохо со мной?

— Ну что ты, мое счастье, мне очень… Плачу? Бабы очень глупые, вот и плачу… Ну что ты, любимый, никуда не уйду. Повернись, поцелую родинку под лопаткой… Откуда знаю? Помню. Да нет, шучу. Это совпадение. Шутка природы…

Комнату освещал только слабый уличный полусвет, и его сигарета, вспыхивая на секунду, давала мне увидеть родное лицо. Уснул он, неудобно и крепко обняв меня, оплетя ногами. Я лежала до рассвета, не засыпая и не шевелясь…

Не знаю, абсурдно это или закономерно, но его фамилия была Князев. И, естественно, друзья еще в школе звали его Князь. Я рассмотрела в фамильных альбомах десятки фотографий, но так и не поняла, имел ли он кровные связи с забытым семейством князей Х. Родители его жили за границей, дедов и бабок не было в живых. На снимках я обнаружила лишь трогательных и важных советских колхозников, значительных и довольно неприятных советских партийных работников и самого князя в младенчестве. Что ж, в этой стране столько раз все перемешивалось, становилось с ног на голову и обратно, столько раз все забывалось и начиналось с нуля, что генетически все население этой страны могло принадлежать к кому угодно: хоть к Чингисхану, хоть к Карлу Великому… Неизменной в этом мире оставалась лишь моя любовь.

И эта любовь вновь была несчастливой. Теперь уже ни сословная разница, ни великое дело не могли оторвать от меня князя, и все же между нами лежала пропасть не менее глубокая. Князь был наркоманом. Обеспеченные родители лечили его, укладывали в клиники, возили к светилам медицины и бабкам. Но устали и предоставили его самому себе, уехав на заработки в Африку. Временами у него случались перерывы, он ненадолго начинал верить, что свобода от наркотиков возможна, но через месяц-другой вновь срывался. Почему? Да откуда мне знать. Я видела лишь, что в нем отсутствует некая реальная воля к жизни. Он как бы не чувствовал вкуса, цвета, запаха этой жизни, не испытывал всех ощущений, даруемых ею, и все эмоции и чувства получал лишь от наркотика. Сотни раз говорила я ему, что унизительно зависеть от капли химикалий в организме, что жизнь сама по себе дает радости яркие и насыщенные. Но он лишь, как бы являясь существом иной, высшей касты, презрительно и снисходительно улыбался в ответ…

Я отдавала борьбе с его недугом все силы и все время. Следила и подслушивала, скандалила и унижалась. В конце концов ему это надоело и он стал избегать меня. Он снова уходил, теперь уже не в ярость безнадежной борьбы, а в безразличие ко всему, кроме своего иллюзорного счастья… После того как в результате передозировки он чудом остался жив, я навестила его в больнице. Ему сделали переливание крови, и на какое-то время князь был свободен от своей привычки физически. Но по выражению оживленного лица, по тому, как он отводил глаза и нервно переплетал пальцы на руках, я понимала, что это ненадолго.

Выйдя из больничного скверика, я села в автобус и уехала на окраину города. Оттуда пешком ушла далеко полями и перелесками. Мне некого было бояться. Все вокруг принадлежало мне, так же как и я принадлежала ему, этому простору, цветению, щебету. Выйдя к речке, я остановилась. Солнце уже клонилось к закату, тяжелые шмели низко гудели над цветущей травой. Тропа под моими разутыми ногами была теплой, нагретой, словно материнская ладонь. Ах, как захотелось мне вернуться сюда, к своему древесному счастью! Я всей кожей почувствовала призыв этой простой судьбы — быть, ощущать, колебаться от ветра, цвести, осыпаться! Но любовь не пускала меня.

Я раскинула руки и позвала Великую. Как зовет плачущее дитя, как зовет умирающий в ночи, как зовет женское сердце ради спасения любимого. Все всколыхнулось вокруг, все затрепетало: трава, вода, воздух. И, не увидев ее, я почуяла: она слышит. И тогда я попросила ее. Попросила и получила ответ. Она согласилась помочь мне. Потом все замерло, словно перед грозой, смерклось. И я поняла, чем мне придется заплатить за свою просьбу. Цена была великой, но еще больше была моя радость. И все же, уходя, я тосковала. Оглядывалась вновь и вновь, как оглядывается на отчий дом изгнанник. Гладила кусты и траву и прощалась, прощалась.

Никогда больше не станем мы единым целым, никогда не вернуться мне к вам…

Все летние месяцы, упоительные, золотые, влажные, медовые, я любила князя. Будто Великая вошла в меня и окружила нежностью, силой, горячей волной желания. И все это проливалось на него, вдыхалось им, становилось его частью… Словно молодое дерево распрямлялось внутри его души и требовало: жить, жить… И он начал жить. Он почувствовал вкус еды, запах горячего песка и нежность молодой листвы под пальцами, услышал дыхание грозовых туч. А моя сила ушла. Я сделалась обычной тридцатилетней женщиной, красивой и чуточку странной. Князь тоже стал обычным тридцатилетним мужчиной, с желанием жить, построить дом и обеспечить семью. А семья у него довольно скоро появилась. Он женился на хорошенькой воспитательнице детского сада, что жила по соседству… Меня он, кажется, стал побаиваться. Что ж, я не печалюсь.

На моих руках возле груди лежит мой младенец, моя девочка. Она плачет, смеется и теребит мой сосок. У нее будут светлые глаза и приподнятая бровь. Мне предстоит прожить целую жизнь, от которой я больше не смогу спрятаться среди травы и деревьев. Я знаю, что в ней будут горести и радости. Счастье и беда. Я отдала свое наивное бессмертие, но мне не жаль его. У меня есть мои деревья, мои цветы и мой младенец. А впереди — долгая-долгая жизнь.

Недоверчивая

Любовь вспыхнула в сердце преуспевающего директора сыскного агентства Пистолетова в ту минуту, когда он вошел в маленький цветочный магазин. Цветочные магазины Пистолетов посещал два раза в год — Восьмого марта и в день рождения своей мамы. Но с того момента, как в окружении пурпурных и белых роз, благоухающих орхидей, пестрых фуксий он увидел Анечку, ноги ежедневно несли его в эту обитель флоры, а рабочий кабинет стал походить на гримерную прима-балерины после премьеры.

Пистолетов безнадежно влюбился. Почему же любовь тридцатилетнего, холостого, мужественного красавца не могла найти ответа в юном сердце продавщицы цветов и студентки-заочницы искусствоведческого факультета? Что мешало воссоединению двух исключительно подходящих друг другу, по мнению Пистолетова, людей? Мешало Анечкино жизненное кредо. В свои двадцать три года она была убеждена, что каждый мужчина ищет в отношениях с женщиной некую выгоду, лелеет далеко идущие, вплоть до развода, планы.

«Может ли такое быть, — спрашивал у себя Пистолетов, — чтобы девушка с лицом итальянского ангела совершенно не доверяла чувствам?! Может ли быть на свете такая несправедливость, чтобы в существе с мелковьющимися золотыми прядями, бездонными очами и воздушной фигурой скрывалась душа агента налоговой полиции?» Увы! Во всем, что касалось мужчин, Анечка была доброй и мягкой девушкой, но, как только речь заходила о любви, она превращалась в сущую оценщицу ломбарда.

Пистолетов, будучи мастером сыскного дела, в течение недели легко узнал все подробности Анечкиной жизни. Анечка жила с мамой и бабушкой. Бабушка всю свою жизнь вела бракоразводные процессы в суде, а мама вела бракоразводную личную жизнь. Возможно, негативный опыт Анечкиных родственниц и не сказался бы столь полно на судьбе девушки, если бы в третьем классе она не полюбила подлеца Репкина. Репкин воспользовался Анютиной доверчивостью, и, пока она решала за него все задачки, объяснился в любви ее подружке Маше. Пистолетов возненавидел Репкина черной ненавистью, но поделать ничего не мог. Анечка не верила уже никому.

Женихи прилетали к ней стайками, но так же, стайками, и улетали восвояси. Если поклонник смотрел на Аню страдальческим взором, она подозревала, что у него болит зуб или неладно с печенью. Если другой пытался ее развеселить оригинальным поведением, она немедленно догадывалась, что у него не все в порядке с головой. Если пылкий воздыхатель пытался сделать подарок, Аня немедленно изгоняла его, усматривая подкуп. На любое предложение она отвечала отказом. Ей виделось то стремление к столичной прописке, то желание обзавестись домработницей. Освоив компьютер и закончив курсы испанского и французского, она отметала всех поголовно, не желая, чтобы ее использовали в качестве личного секретаря.

Пистолетов, узнав все это, впал в полное отчаяние. И однажды от нахлынувших чувств рухнул перед прекрасной цветочницей на колени. Анечка немедленно вышла из-за прилавка и присела рядом с Пистолетовым.

— Что ты делаешь? — спросил он, видя так близко от себя ее нежное лицо.

— Ты, наверное, что-то потерял? Ключи или мелочь! — деловито ответила Анечка.

«Я потерял свое сердце!» — хотел было крикнуть Пистолетов, но от волнения у него перехватило горло. Все было напрасно: эта девушка считала, что мужчина встает на колени только тогда, когда что-то уронил.

Печален и угрюм стал смелый сыщик Пистолетов. Не радовала любимая работа, не веселили встречи с друзьями. Недоверчивый итальянский ангел являлся ему по ночам, ускользал из его крепких рук, качал кудрявой головой и говорил голосом Станиславского: «Не верю…» Единственной слабой надеждой нашего героя оставалось то, что Анечка, отвергая его любовь, не отвергала дружбу. Они иногда гуляли вместе, он рассказывал ей кое-что о своей работе, а она делилась с ним своими мыслями об искусстве. Так славно было бродить по бульварам, заходить в кофейни, сидеть потом у Анечки в комнате и смотреть на нее… Да, Пистолетов был уже готов довольствоваться этим маленьким призрачным огоньком счастья, как вдруг их дружба оказалась под угрозой. На горизонте появился соперник.

Соперник был безупречен во всех отношениях. Его просто невозможно было заподозрить в стремлении к выгоде. На какую выгоду может рассчитывать сын техасского миллионера, беря в жены продавщицу отечественного цветочного магазина? Он приезжал за Анечкой на гоночном автомобиле и покупал все цветы, которые она продавала, — от кактусов до орхидей. Он носил ковбойские сапоги с бриллиантами и подавал нищим сотенные купюры.

Дело близилось к трагической для Пистолетова развязке. Было понятно, что такому жениху Анечка отказать не сможет. Даже бабушка и мама не нашлись, что сказать против такого брака: ясно, что ни в прописке, ни в Анечкиной зарплате подобный претендент не нуждался.

Но Анечка не была бы Анечкой, если бы не нашла достойный ответ этим проискам акулы капитализма. Однажды, задумчиво теребя золотистую прядь, девушка воскликнула: «Эврика!» Она вспомнила, что техасец как-то подозрительно бродил по их дачному участку и каблуком роскошного сапога рыл ямку. «Он подозревает, что у нас на даче есть нефть!» — приговорила претендента Аня.

И техасец убыл восвояси, так и не поняв, почему ему отказала эта красивая, но немного сумасшедшая девушка. А Пистолетов понял, что пора включать мозги, а не полагаться на силу чувств.

Два дня мозгового штурма явили миру блестящий план. И уже утром нового дня Пистолетов приступил к его исполнению. Он пришел к Анечке без всяких цветов, собранный и решительный, как на задание.

— У меня к тебе дело, — коротко сообщил он.

Через полчаса в пустом кафе, поглядывая на папку с какими-то документами, он сказал:

— Ты мне нужна. Для выполнения важного задания на территории чужого государства. Мне необходимо внедриться в среду особо опасных международных преступников. Для этого требуется помощница, красивая, знающая языки, владеющая компьютером и разбирающаяся в искусстве. Речь идет о торговцах картинами и предметами антиквариата. Но, чтобы выехать из страны, нам придется пожениться. Нас ждет немало опасностей и невзгод, и я должен быть уверен в своей напарнице. Поэтому мне нужна именно ты. Решайся!

Анечка слушала его завороженно, глаза сияли, прекрасные губы приоткрылись.

— Пистолетов! Ты единственный в моей жизни мужчина, который сказал мне правду. Остальные всегда делали вид, будто любят меня, и только ты не стал врать. Я согласна, Пистолетов! Используй меня для своего важного дела.

Они скрепили свой договор деловым, но очень горячим поцелуем. А уже через месяц стали мужем и женой.

Отгремела музыка веселой свадьбы, пролетел медовый месяц в Испании. Итальянский ангел лежал в объятиях Пистолетова, и он нежно касался чудной золотой пряди. Казалось, эти недели омыли счастьем душу недоверчивой его подруги, и она безмятежно и радостно принимала любовь славного сыщика.

Но вдруг легкая тень набежала на Анечкины небесные черты.

— Слушай, Пистолетов, кажется, ты что-то говорил мне до свадьбы… О том, что я тебе нужна… для чего-то важного. А для чего — я забыла. Так зачем я тебе нужна?…

Пистолетов посмотрел в потолок, покрепче прижал к себе Анечку и ответил:

— Конечно, нужна. Просто так нужна. Низачем. Нужна — и все.

Анечка удовлетворенно вздохнула, и тень беспокойства покинула ее лицо. А весь ночной мир любви пел вокруг: «Просто так, низачем, нипочему, просто нужна…»

Благодаря сопернице

Женщины кружились вокруг моего избранника, словно осы возле ложки, измазанной вареньем. Он их не отгонял. Напротив, благосклонно принимал дамское поклонение, выражавшееся в дурацком хихиканье, беспардонной лести и бытовой, якобы дружеской, помощи. Иногда мне хотелось взять в руки гигантскую мухобойку и быстро и точно всех их перехлопать по штуке в секунду. Но я понимала, что, выбирая такого красавца и супермена, не только наживаю себе комплексы и проблемы, но и приобретаю множество соперниц. Впрочем, Стасик даже не подозревал, что я его выбрала. Мне кажется, он и не замечал меня за этим частоколом стильных женских фигур. Их было так много и они стояли вокруг него так плотно, что мне просто некуда было втиснуться. Гостеприимный холостяцкий дом Стасика давал трещины, когда в него набивались все желающие полюбоваться хозяином. Я тоже присутствовала на этих посиделках и разглядывала своих конкуренток.

Царила на этих вечерах интеллектуалка. «Экзистенциализм», «ментальность» и «пассионарность» — эти слова так и слетали с ее ненакрашенных губ вместе с крошками торта. Иногда в порыве страсти к прекрасному Стасику она произносила зажигательные лекции, достойные увековечивания в виде докторской диссертации. Впрочем, весьма часто ее перебивала другая любительница поговорить — ярая феминистка.

Феминистка рассказывала душераздирающие истории из своей жизни о проклятых тиранах-мужчинах и смотрела на Стасика, как голодная тигрица на мирно пасущегося самца зебры. В упоении борьбы с агрессивным мужским началом она то и дело прижимала Стаса к своей обширной груди, и остальные дамы начинали недовольно гудеть, опасаясь за жизнь любимого человека.

К этим двум присоединялась и вечнозеленая от вдохновения и сигарет поэтесса. Она носила балахонистые платья в античном стиле, курила, отставляя в сторону мундштук, и читала басом стихи, посвященные нашему общему объекту поклонения. Стихи мне нравились, особенно те, где она заклинала объект: «Не бросай на меня свой волнительный взор, я могу загореться, как спичка…» На спичку она совсем не походила, но общее направление ее поэтической мысли меня устраивало. А те строчки, где поэтесса сообщала Стасику: «Я ухожу в туманные холмы, я покидаю вас, земных людишек!», просто вселяли в меня надежды. Правда, она так и не поднималась из плотно оккупированного ею кресла…

Надо заметить, что эти мэтры разговорного жанра казались мне не самыми опасными. Куда сильнее меня волновали молчаливые красавицы и невразумительно щебечущие милашки. Скажем, накачанная дама, которая всегда подпирала притолоку подобно мощной, но пропорциональной кариатиде. Или девушка-обезьянка, так и норовившая вспрыгнуть к Стасу на колени с простодушием австралийской аборигенки. А пара манекенщиц, которым я доставала макушкой до того места, откуда росли их ноги и заканчивались юбки! А как хороши, как свежи были две стрекочущие выпускницы лицея, удачно скрывающие за макияжем свою свежесть… Но главными соперницами были, конечно, дамы предбальзаковского возраста. Бизнес-вумен, чья мобилка играла, словно симфонический оркестр. Домохозяйка с опытом семейной жизни, приносившая пироги, грибочки и успевающая пропылесосить квартиру и помыть посуду, пока мы, расходясь, успевали лишь накрасить губы…

В этом цветнике мои скромные достоинства были незаметны, и шансы на получение Стасикова сердца просто равнялись нулю. По ночам, вместо того чтобы думать о работе, где мои дела шли не слишком хорошо, я думала о соперницах. Я представляла себя Сусаниным, который уводит их далеко-далеко. Дэвидом Копперфильдом, который сделает их невидимыми. И даже Владимиром Ильичом, который отправит их к станкам и пашням. Увы, это были лишь наивные дамские грезы… Соперницы не испарялись и не исчезали… Но жизнь всегда подскажет решение тому, кто его ищет.

Прогуливаясь весенним днем по бульвару, я увидела рослого молодца, прислонившегося к стене. Что-то знакомое почудилось мне в его облике, и уже через минуту я вела его за собой в Стасикову квартиру. Примитивная уловка: «Срочно нужен мужчина на пару часов» подействовала — парень оказался доброжелательным и согласился сыграть роль моего поклонника. В помещении он подпер своим мускулистым телом косяк двери рядом с загадочной «кариатидой». А через некоторое время они исчезли, и я увидела свою соперницу лишь на свадьбе, куда она пригласила меня в знак благодарности. Эта первая удача подсказала мне путь, по которому я могла бы увести своих противниц прочь от Стаса. Путь, усыпанный не проклятиями, но белыми розами. Я решила всех их распихать по мужьям.

Быстрее всего, как ни странно, удалось спихнуть феминистку. Нет, ее принципы остались при ней. Просто я нашла среди своих приятелей закоренелого домостроевца. Они схлестнулись в такой решительной и страстной борьбе, что восторжествовал принцип единства противоположностей, и, громко споря, мужчина и женщина отправились в загс. Следом укатили на одинаковых «мерседесах» сосны-манекенщицы. Жениха я им сыскала одного на двоих, но машины он подарил каждой в отдельности. А к жизни в гареме они уже морально подготовились в нашей компании. Домашняя хозяйка была мною отправлена к немецкому предпринимателю. Когда я ему объяснила, сколько марок он на ней сэкономит, немец просто обалдел от такой выгодной сделки. И даже выплатил мне комиссионные. Конечно, в процессе борьбы за свое нелегкое женское счастье работу пришлось бросить. Но зато я пристроила девушку-мартышку доктору философии. У него аллергия на всех животных, но нужен кто-то рядом, чтобы молча слушать и преданно глядеть. Труднее всех оказалось пристроить интеллектуалку Несмотря на полную ненакрашенность, она проявила редкую переборчивость. Ею был отвергнут молодой политик — за то, что не выговаривал ее любимое словечко «экзистенциальный», — затем она отказала американскому профессору, сказав мне по секрету, что он полный идиот, потому что все время говорит на какой-то тарабарщине. Надо понимать, что «тарабарщиной» она нарекла великий английский язык. Но наконец и она успокоилась, когда я познакомила ее с великим гуру, по совместительству работающим сторожем в бане. Гуру с таким многозначительным видом произносил «отож» и «чистый дзен», что наша интеллектуалка притихла, а потом выдала три тома расшифровки этих новых философских понятий. Поэтессу я сосватала удачнее всех. Конечно, такой специфический товар требовал специфического потребителя. И я нашла его. Это оказался «новый русский», изнывающий от желания помеценатствовать. Потенциальный меценат не хотел участвовать в коммерческих проектах. Все, что сулило хоть малейшую выгоду, с отвращением им отбрасывалось. Я в два счета доказала ему, что стихи моей поэтессы не принесут ему ни копейки. Он обрадовался, словно ребенок, нашедший цветное стеклышко. Сейчас у них выходит собрание ее сочинений. Очередной том с золотым тиснением раздают возле метро, доплачивая при этом читателям по одной гривне. Иногда там собирается очередь.

Не прошло и полгода, как в Стасиковой квартире освободилось много пространства. И пока оно не заполнилось свежими поклонницами, я быстро устроила нашу свадьбу. С моим опытом это не составило особого труда. Спрашивается, куда делась бизнес-вумен? Она — мой партнер по бизнесу. Понаблюдав за моей энергичной деятельностью, новая подруга предложила мне открыть на паях брачное агентство. Выпускницы лицея нашли у меня интересную работу. Стасик служит замечательной живой рекламой: он сидит в нашей приемной, и, когда клиентки спрашивают: «Кто этот роскошный мужчина?», девочки радостно сообщают: «Это муж нашей руководительницы!» Нужно ли говорить, что от клиентов нет отбоя. И я советую вам: если хотите быть счастливой, ищите достойную соперницу, а уж она вам поможет.

Среда их обитания

Лето плавило асфальт и требовало водных процедур. А я сидела в своем закутке и составляла очередной каталог. Вообще, чем хороша наша маленькая библиотека, так это тем, что в ней прохладно. Летом к тому же и немноголюдно: все ушли на пляж. Тяжелехонько вздохнув, я открыла симпатичный детективчик и погрузилась в нелегкий быт киллеров… Кровь лилась рекой, супермены брали голыми руками мафиозные шайки, одним взмахом ноги герой разбивал планы международных преступников… На десятой странице я заскучала и задумалась о своем, о девичьем.

Где их брать? Где брать мужчин? О, я думала вовсе не о тех слабых, изнеженных и вечно ноющих созданиях, которые так и вились вокруг меня и просто умоляли взглядами: возьми меня на ручки, понеси меня в светлое будущее… Я думала о настоящих мужчинах — тех, что коня на скаку и в горящую избу… Я помнила, конечно, что это про женщин. Но хотелось, чтобы про мужчин… А с такими у меня была проблема. Вокруг сплошные очкарики и зануды — типичные посетители районных библиотек. Они читают стихи и пишут диссертации, они не умеют вбить гвоздь и смастерить полку, они рефлексируют и цитируют философов. А я мечтала о мужественном, мускулистом, крепком, как гранит… И пока я мечтала, время шло. Все подруги замужем, только я вечная свидетельница на их свадьбах, до сих пор ищу супермена. Еще вчера казалось, что все впереди… А что у меня оказалось впереди? Да и позади! Библиотечное отделение нашего института. Знаете, сколько мальчиков со мной училось? Ровно два. И на них слетелись желающие, как пчелы на мед… Прямо истерзали бедных своей любовью. Победили в этой борьбе сильнейшие. И повлекли этих несчастных в загс, как овнов на заклание… А я существо слабое или желающее таковым быть, поэтому стала искать объект мужественный и решительный. Долго искала, года три. Но, увы, так и осталась одна-одинешенька. На улице знакомиться мне неловко, в рестораны ходить не с кем, на дискотеках одни тинейджеры прыгают… Да и настоящие мужчины, сильные и бесстрашные, — существа реликтовые, только в детективах, пожалуй, и остались…

Между тем рабочий день заканчивался и нужно было покидать уютный зал. Я отправилась в открытое кафе неподалеку, где назначила встречу своей подруге Юльке. Пока мы ели мороженое и пили кофе, я привычно стенала про отсутствие достойной кандидатуры на роль мужчины моей мечты. И тут Юлька вдруг задумчиво сказала:

— Нужно брать мужчин там, где они водятся. Сообрази, — продолжила она, — ты же не едешь охотиться на медведя в африканскую саванну? И зайцев будешь искать в обычном лесу, а не в горах, правда? С чего ты взяла, что необходимый тебе настоящий герой будет бродить в городских скверах или бесцельно прожигать жизнь в барах? Поэтому сначала определи, где собирается наибольшее количество не обремененных заботами, расслабившихся и одновременно «крутых» мужчин. И начинай поиск в этом месте.

По-моему, больше всего расслабившихся мужчин в парламенте. Но туда же пройти надо. Еще в бане, но не припоминаю, чтобы кто-то нашел себе там мужа.

Но Юльке ее идея показалась плодотворной, и она втянула меня в обсуждение своего дурацкого плана.

— Итак, Мариша, давай прикинем, где собираются самые мужественные и сильные?

— Ну уж нет, — заорала я, — в тренажерный зал ни за что!

Тем не менее что-то меня в такой постановке вопроса заинтриговало. И с этого вечера я под Юлькиным руководством занялась поисками мест компактного обитания настоящих мужчин.

Первыми в нашем списке числились любители прыжков с парашютом… Чем не место для поисков мужчины моей мечты? Пришла я на летное поле, посмотрела, как они прыгают. Ну что вам сказать, познакомиться успеть можно… А вот отношения наладить вряд ли… Все, вообще-то, как в нормальной жизни. Летишь с ним рядом, паришь над облаками… А потом — бац! — об землю с размаха… Сходила еще к этим, которые с моста прыгают, на веревочке… Хорошие ребята оказались, только к женщинам как-то равнодушны… Я когда сама прыгнула разок, сразу поняла, почему они на меня как-то мало реагируют. Пока раскачивалась вниз головой, у меня так мозги встряхнулись, что я на работе три каталога составила, а про мужчин и думать забыла месяца на два… Но потом опять затосковала.

Моя Юлька сказала: «Иди к туристам, тут и думать нечего, туристы все такие — надежные, сильные…» И помогла мне на туристический слет попасть. Там мне все страшно понравилось. Люди задушевные, и большая часть из них мужского пола. И столько мне предложений поступило. Один позвал меня по горным рекам сплавляться, другой — лягушек есть в экстремальных условиях… Но я выбрала Саню. Такой молчаливый, интересный. Сразу видно: надежный, как гранит. Он меня пригласил просто отдохнуть в лесу денька два. Ну вот, решила я, настал мой звездный час. Купила чудную шляпку, модненькую такую, босоножечки, шортики очаровательные… Посмотрела на себя: прелесть!

Поехали мы в поход. Не на машине. И даже не в автобусе. На байдарке. Это такая лодочка ужасная. Встать в ней нельзя, она сразу опрокидывается. И до пояса тебя не видно: ни коленки показать, ни босоножки. Сидишь, как индеец в каноэ… А тут еще выясняется, что мне грести надо. То есть веслом так крутить. Час кручу, два кручу! А Саня мне все твердит: правее, левее… Короче, выползла я на берег, а руки вообще не двигаются, словно я белье у всех своих родственников перестирала. А Саня посмотрел на меня ласково и говорит:

— Хватит лежать! Надо костровище вырубать, палатку ставить!

Я удивилась.

— Это же мужское занятие! — говорю.

А он мне отвечает:

— В естественных условиях все равны. К тому же для настоящей женщины любое мужское дело — тьфу!

Потом погнал меня в лес дрова для костра собирать… Я плачу: не умею, мол. А Саня все твердит:

— Как же ты будешь жить в дикой природе?

А зачем я там буду жить? Потом уже я приступила к исконным женским занятиям: приготовлению ужина и мытью посуды. А Саня учил меня уму-разуму, рассказывая, что современные женщины — слабые и не приспособленные к жестким природным условиям создания… А некогда они могли в поле рожать, лес валить и на медведя ходили с рогатиной… Потом мой герой энергично откушал супчика и ушел спать. А я, сходив за водой, благо родник был рядом, задумалась, так ли уж мне необходим мужественный герой и среда его обитания…

Уснула я как новобранец после марш-броска. Но среди ночи меня разбудил протяжный стон. Решив, что таким природным способом Саня изъявляет свои мужские притязания, я приготовилась к обороне. Любви мне почему-то вовсе не хотелось: все тело ныло. Но все оказалось куда печальнее. У него разболелся зуб. В ход пошли народные средства: полоскания солью и прикладывания пепла… Но страдалец не умолкал. Я металась над ним, как орлица над орленком… Наконец он промолвил:

— Анальгину бы…

У великого туриста аптечки не было. Как выяснилось, анальгин мог быть только в ближайшем студенческом лагере, километра три-четыре от нашего стойбища. Я, рассчитывая на отказ, спросила нерешительно:

— Может, мне сходить туда?

— А ты не боишься?

— Ужасно боюсь!

— Ну иди! — разрешил Саня.

И я пошла. Поскольку фонарика тоже не имелось, я поставила в кружку огарок свечи. Толку от такого освещения было мало, но погасить маленькое пламя я не рискнула. О! Это было по-настоящему жутко. Лес темнел вокруг, под ноги подворачивались поваленные стволы, взлетали с шуршанием какие-то существа. Наверное, птицы. Я плакала и причитала, но негромко, дабы не привлечь хищников. Вдруг лес кончился, и я вышла на поляну. На поляне вокруг костра сидели люди. Мне вспомнилось все прочитанное в детстве. Но не страшные сказки про разбойников и людоедов, а любимая пьеса Маршака «Двенадцать месяцев». Минут пять мы молчали, пока наконец в этой тишине я промолвила:

— Люди добрые, а нет ли у вас анальгинчика?

И после паузы раздался хохот.

Добрых молодцев оказалось не двенадцать, а всего четверо. Мы перезнакомились. Они, смеясь, рассказали, что приняли меня за привидение. Еще бы, из темного леса является слабо освещенная фигура, потом оказывается, что это девица с огромными глазами и распущенной косой. В руках у нее свеча. И стоит она молча. «То ли девушка, а то ли виденье…» И спрашивает «виденье» анальгинчика… Анальгин между тем нашелся, и Юрочка, самый симпатичный из всей компании, пошел со мной к страждущему Сане. Теперь дорога показалась мне совсем короткой. Я не прочь была идти по ней и подольше. А лес стал совсем нестрашным. Птицы взлетали очень кстати, потому что после каждого подозрительного шороха я прижималась к Юрочке, а он обнимал меня за плечи. Так что к палатке мы вышли обнявшись, словно… Ну, не брат с сестрой, конечно.

Поутру я вовсю веселилась возле чужого костра, перенеся свои вещи к ребятам. Четверо мужчин наперебой за мной ухаживали и старались произвести впечатление. Юрочка читал замечательные стихи и очень к месту цитировал великих философов… А мрачный и мужественный Саня катал на байдарке откуда-то появившуюся в лесу мадам в белой шляпе. Впрочем, к вечеру он увел меня, чтобы поговорить. И возле могучего дуба, под чириканье пташек сказал мне:

— Марина, уже несколько лет я искал настоящую женщину. Такую, чтоб коня на скаку и в горящую избу… Но, увы! Попадались мне только изнеженные и избалованные особы, ни на что не способные. И вот теперь я встретил тебя. Ты прошла все испытания и вполне достойна быть подругой настоящего мужчины… Мой эксперимент удался!

Я отвела глаза и покраснела… А потом долго и сбивчиво рассказывала Санечке, что он замечательный и чудесный, но… Но лицо Юрочки выглядывало время от времени из кустов. Больше всего он походил на типичного посетителя библиотек, на голове торчала белая панамка, а на носу косо сидели очки. Но почему-то мне были страшно симпатичны и эта панамка, и эти очки…

Осталось добавить лишь, что мой муж Юрочка уверен, что более мужественной женщины, чем я, не встречал никогда. В походы мы частенько ходим вместе с Саней. Кстати, поклонник натуральных условий все еще не нашел женщину, способную в этих условиях выжить. Так что, если вы ищете настоящего мужчину, отправляйтесь в туристический клуб и познакомьтесь с Саней. Потому что самые сильные и мужественные экземпляры нужно искать в естественной среде обитания.

Летучая Майя

Майя торопилась. Торопливость вообще присуща молодым девушкам. Но Майя была подвержена ей особенно. Десять встреч в день и тридцать телефонных звонков требовали известной оперативности, так что Майя по жизни не шла, а летела. Вот и сейчас ей требовалось вылетать из дома через десять минут. Так она и ответила подруге: «Вылетаю. Чмок!» Майя собиралась на концерт своей любимой группы. Концерт ожидался в помещении популярного клуба «Гоплык». Но перед началом Майя хотела пообщаться с друзьями-приятелями, которых у нее было по городу немеряно.

Нужно заметить, что, несмотря на легкую и нарядную красоту натуральной блондинки с темно-голубыми глазами, веселый нрав и почти законченное высшее, Майя до сих пор не имела друга сердца. Именно так она предпочитала называть молодых людей своих подруг. (Определение «бойфренд» ей казалось слишком банальным, а «парень» — простецким.) Нельзя сказать, чтоб ее такое положение вещей не волновало. Все-таки двадцать лет — возраст, что ни говори, почтенный и требующий ответственного отношения к будущему. А будущее представлялось Майе весьма плачевным. Во всяком случае, в ближайший месяц. Они с девчонками уже договорились провести середину лета у друзей в Крыму. И предвкушение теплых волн, посиделок на террасе, походов в горы и прочих радостей кружило голову. Но! Две ее лучшие подруги собирались ехать в Крым со своими молодыми людьми. И это отравляло всю прелесть предстоящего отдыха. Три недели Майе предстояло наблюдать чужие «уси-пуси» и слоняться одной темными южными ночами по двору и саду…

Майя расчесывала волны белокурых волос и тяжело вздыхала. Совершенно некому было оценить это природное золото, не нуждающееся в ежемесячной покраске. Никто не обратит внимания на то, что ее ресницы будут по-прежнему темными, даже после поцелуев моря… Никто не заметит ее золотистого прозрачного загара. «Почему? — мучилась Майя важнейшим вопросом современности. — Почему у меня ничего не получается с мужчинами?» И действительно, никто бы не сказал, что она обделена вниманием сильного пола. Но ей никто не нравился! Никто. Вообще-то, если бы Майя вдумалась в происходящее, то поняла бы, что ей никто и не мог понравиться. У нее просто не хватало на это времени и терпения. Как только какой-нибудь очередной поклонник появлялся с ней рядом, Майя бросала на него мимолетный взгляд — и все! Ей могли не понравится оттопыренные уши или прическа, нахальный взгляд или мятая футболка… И она тут же улетучивалась. Поскольку она была девушкой востребованной, то у нее всегда была пара-тройка неотложных встреч. А рядом возникал кто-нибудь свежий, и все начиналось заново. То есть у любого, кому западали в сердце светлые кудри и васильковые очи, просто не было шанса. Один взмах ресниц, пара торопливых извинений — и девушка улетала прочь, словно унесенная ветром. Вот и сейчас она просто разрывалась между необходимостью успеть в ночной клуб и желанием обсудить по телефону с подружкой события сегодняшнего дня. А еще нужно было накраситься. И предупредить однокурсника, что встреча перенесена на полчаса. А музыка играла, и попутно с одеванием и нанесением макияжа Майя кружилась по комнате, подпевала любимой группе и откусывала от бутерброда…

Когда она таки вылетела из подъезда и понеслась по улице, на дорогу у нее осталось всего пятнадцать минут. И девушка решительно протянула руку, чтобы остановить машину. Автомобиль послушно затормозил. Водитель что-то буркнул и открыл заднюю дверь. Впорхнув внутрь, Майя немедленно завертелась как укушенная и потребовала, чтобы водитель прибавил скорость. Парень, сидевший за рулем, неторопливо заметил в ответ, что он лично никуда не спешит, особенно на тот свет. Майя обиженно замолкла. Но уже через пару минут предложила свернуть и поехать по другой улице.

— Так намного короче! — заявила она.

— А я хочу продлить удовольствие!

Осознав, что это комплимент, девушка снова умолкла. Но ненадолго. Ибо они въехали в пробку.

— Ну что же вы! Немедленно вон в тот ряд! Быстрее, может, проскочим! — закричала Майя.

Увы! Машина была уже надежно затерта другими, словно шхуна в Ледовитом океане. Хотя никаким льдом здесь и не пахло. Пахло бензиновыми выхлопами, асфальтом и немного Майиными духами.

— Какой вы медленный… — пробормотала девушка.

Автомобиль продвигался вперед куриным шагом. Иначе это продвижение и назвать нельзя было. Широкоплечий черноволосый крепыш, сидящий за рулем, все чаще разворачивался и внимательно смотрел на свою пассажирку, а она то открывала дверь и пыталась заглянуть вдаль, чтобы увидеть, где кончается пробка, то безуспешно трогала кнопки мобильного, но связь отсутствовала. В промежутке между своими лихорадочными действиями девушка успела разглядеть водителя, и он ей не понравился. «Такой обыкновенный…» — подумала она и по привычке хотела побежать куда-нибудь в другое место. Но бежать было некуда. Вокруг гудели стада машин, кромка тротуара была далеко. Да и куда бы она пошла по этому тротуару? До станции метро было добрых пять километров…

Водитель между тем решил представиться.

— Меня зовут Михаил. А вас?

— Майя.

И он принялся рассказывать ей старый анекдот. Майя чуть не взвыла. Тоскливым взором она посмотрела в окно, на далекое вечернее небо. Если бы у нее были крылья, она улетела бы отсюда далеко-далеко… Майя хлопала дверью, выпархивала наружу, поправляла растрепавшиеся на ветру волосы… И очень напоминала мотылька, бьющегося о стекло…

Но после третьего анекдота она улыбнулась, а над четвертым засмеялась. Миша вел себя так, словно никакой пробки вокруг них и не было. Он не ругался и не нервничал, не смотрел на часы… Напротив, казалось, что ситуация доставляет ему настоящее удовольствие. Через час Майя заинтересованно слушала рассказ об археологической экспедиции, в которой побывал собеседник, а в конце второго сидела рядом с ним на переднем сиденье и хрустела чипсами, которые Михаил достал из бардачка. Что-то случилось с ней. Ей стало интересно. Более того, уши, которые показались ей в первую минуту знакомства вызывающе оттопыренными, начали выглядеть так мило… Футболка, которая еще недавно как-то дисгармонировала с ухоженным салоном машины, сделалась такой симпатичной… Взгляд Миши выявился вовсе не нахальным, а добрым и притягательным… Первый раз в жизни Майя общалась с кем-то целых два часа и пятнадцать минут. Можно сказать, что, с ее точки зрения, это была вечность.

Нужно ли говорить, что в Крым Майя отправилась с женихом. Знакомые и друзья не переставали удивляться, каким образом неторопливый и основательный Михаил мог понравиться стремительной, порхающей Майе. Но признавали, что союз оказался красивым и гармоничным. Остается добавить, что все в мире имеет свой прекрасный тайный смысл. Даже кошмарные пробки в центре города.

Сюжет для небольшого скандала

Ларочка плакала. Она плакала так, что у Романа разрывалось сердце.

— Ну что с тобой? Детка, скажи, что случилось?

Обожаемая женщина посмотрела на него взглядом актрисы немого кино. Сходство усиливали черные разводы вокруг глаз от потекшей туши…

— Любимый, нам надо расстаться, — произнесла она нежно, но твердо.

— Как расстаться, детка? — обалдел Рома. Еще бы! Неделю назад они поженились. Только что он приехал из конторы, где закончил основные дела. И, проезжая по жаркому, душному городу, счастливо думал, что вот уже через сутки они отправятся в свадебное путешествие. Прикрывая глаза, Рома представлял себе море, белый корабль, а потом бирюзовые лагуны и пальмы. Ларочку в белом купальнике и прозрачном парео на берегу… Уединенное бунгало… Объятия, поцелуи… Хотя поцелуи можно и не откладывать.

С этим намерением Роман влетел в квартиру. И обнаружил Ларочку всю в слезах. Вот уже почти час он пытался выяснить, что случилось. Но Лариса только твердила, что все очень плохо и что она наконец все поняла…

— Ларочка, может быть, я тебя чем-то обидел? — мучился Рома. — Ты права. Я уже два дня не дарил тебе цветы. Я говорил тебе мало ласковых слов… Но все можно исправить!

— Поздно, милый… Отпусти меня…

Роман перебирал в памяти все свои поступки, все действия. И наконец вспомнил.

— Ты обиделась, что вчера мы с ребятами посидели в баре? Но я же пришел домой не поздно!

Лара перестала всхлипывать.

— А ты сказал мне, что у вас совещание!

Да, действительно, он так сказал.

— И чем же вы там занимались? Пили? С девушками развлекались?

— Ларочка! Я же был совершенно трезвый. И какие могут быть девушки! Ты же знаешь, что я думаю только о тебе!

— Ах, милый теперь уже все равно… Жизнь — страшная вещь. Вот мы расстанемся, и ты будешь свободен. Сможешь сидеть в барах сколько угодно… — И Лара снова заплакала. Слезы стекали по лицу и капали на стол.

Роман задумался. Такую бурю эмоций могло вызвать что-то очень серьезное. И вдруг его осенило! Лариса узнала про Дашу.

— Ларочка, тебе не стоит принимать это близко к сердцу. Все давно кончено.

— В каком смысле давно кончено? — проявила интерес Лариса.

— В том смысле, что я с ней не виделся с мая.

Взгляд Ларисы оживился.

— Ты не видел ее с мая? То есть с того времени, как я уезжала к маме?

— Конечно. Мы поговорили. Все выяснили. И — привет! — Роман почувствовал облегчение. Любимая все поняла.

Лариса медленно встала.

— То есть… ты хочешь сказать, что до этого ты с ней встречался?

Ромочка заподозрил неладное.

— Лариса! Конечно, я с ней встречался. Мы же работали над проектом. Даша — отличный специалист.

— Так ты, выходит, встречался с какой-то Дашей, когда у тебя уже была я?

— Девочка моя! Ну, были у меня какие-то небольшие увлечения, как у всех мужчин…

— Интересно! — окончательно пришла в себя Лариса. — Увлечения! Значит, когда ты за мной бегал как собачка, у тебя были параллельные увлечения?

Роману не понравилось сравнение с собачкой.

— Я не бегал за тобой как собачка. Я спокойно ухаживал. Ты же первая начала на меня смотреть так…

— Как это я начала на тебя смотреть? Ты просто изнурил меня своими приставаниями! Проходу не давал! Вот я и смотрела, чтобы ты отвязался.

Ромочка налил себе холодной минералки, выпил целый стакан.

— Ты хотела, чтобы я отвязался? А зачем же тогда сама меня в гости пригласила?

Лариса взвилась:

— Да я тебя пригласила, чтобы Игорь приревновал!

Роман побледнел.

— Это тот плюгавый тип с тупыми анекдотами?

— И ничего он не плюгавый. Если хочешь знать, он веселый и спокойный. В отличие от тебя.

— Даша тоже выгодно отличается от тебя…

Лариса разбила первую тарелку.

Через пару часов семейной разборки осколками посуды был усыпан весь дом. В ходе беседы всплыли имена некой Маши и какого-то Тимофея. Обсуждены склонность Роминого дедушки по материнской линии к нездоровому образу жизни и неврозы Ларисиной тети. Состоялись звонки родителям с известием о немедленном разводе. Дважды молодожены подвергали пытке любимую кошку, пытаясь ее поделить. Складывались чемоданы: сначала немедленно хотела уйти Лара, потом уходил Рома. И в первом, и во втором случае чемоданы почему-то раскрывались и содержимое вываливалось на пол…

Устав от длительной трагедии, Рома налил себе окрошки. Лариса сначала завистливо глядела на него, потом пристроилась с тарелкой рядом. Поели и в полном молчании принялись за уборку помещения. Лариса раскраснелась и даже начала напевать что-то. Она была сейчас такая хорошенькая, что Роман не выдержал и обнял ее. Жена прижалась к его груди и тихо вздохнула. Поцелуй был долгим и жарким.

Значительно позже, лежа в полудреме, Роман вдруг вспомнил:

— Лара! А чего ты днем плакала? Что произошло-то?

— Не знаю… Настроение плохое было. Еще с утра.

— Но от чего?

— Да я и не помню. Жизнь показалась такой мрачной…

— Да с чего? По телевизору что увидела или сон приснился?

— Ой! Вспомнила! Знаешь, я проснулась. Обрадовалась, что завтра будем на море. Пошла принять душ. Смотрю, на носу прыщик. Кошмарный такой. Ужас! Нам ехать, все такое красивое будет вокруг — море, пальмы… А я с прыщом на носу. Прямо жить не захотелось.

И сказав это, Лариса уснула. А Рома еще долго ворочался и вздыхал, размышляя о загадочной женской душе.

Королева шансона

Степан Васильчиков влюбился. Красивый, воспитанный и элегантный, как сицилийский мафиози, он скромно трудился в преподавательской должности одного из гуманитарных вузов и не помышлял о безумных страстях. В свободное время он предавался таким недорогим удовольствиям, как просмотр элитарного кино и выезд на дачный участок.

И тут грянула любовь. Грянула она в прямом смысле разухабистой музычкой из приемника такси. Известно, что во всех машинах нашего отечества звучит то, что ныне гордо именуется шансоном. После вступления на трех аккордах Степан услышал удивительный голос. Мягкий, хрипловатый, тоскливый и веселый одновременно. С неподражаемым шармом певица выводила: «А я девчонкой гордою была, на шконке я три года провела и за любовь свою платила…» А после этого диджей объявил: «Вы прослушали неподражаемую Мусю Отморозкину». И с этой минуты почитатель Шумана, любитель Свиридова и завсегдатай консерваторских вечеров лихорадочно крутил настройку приемника в поисках удивительного голоса прелестной Отморозкиной. Родители Васильчикова с ужасом обнаружили, что их сын сходит с ума: из его комнаты доносилось то «Финка блеснула в лунных лучах…», то «Все пересылки да пересылки — долог этапами путь…»

— Степушка! — упрашивала мама влюбленного сына. — Не слушай ты этот кошмар, поставь Брамса!

Но Степан тяжело вздыхал и вновь ставил диск с волшебным голосом, купленный где-то на раскладке. И вновь из-за стены доносилось: «Пацанка мента полюбила и всю свою хевру сдала…»

— Он попал в дурную компанию! — шептала мама папе по ночам. — Его завербовали бандиты в свою шайку…

Родители пили валерьянку, а Васильчиков метался по комнате. Открывал окно, и в сладком запахе жасмина и бензиновых выхлопов перед ним представал неопределенный, но прекрасный облик Муси…

Возможно, эта влюбленность растворилась бы в голубом летнем эфире вместе со звуками блатной музыки, если бы не упорный характер Васильчикова. В течение месяца он обзванивал знакомых, отслеживал объявления в газетах и слушал рекламу на радио. В результате он узнал, что девушка его мечты часто выступает в ночном клубе «Шухер».

Представление о подобных заведениях Степан получил в основном из различных отечественных детективов, а потому решил, что в таком месте его сразу вычислят как чужака. Хорошо, если просто выведут с позором, а если примут за сотрудника органов внутренних дел? И Васильчиков со всей тщательностью научного работника принялся за создание достоверного образа. Он отыскал словари блатного арго, изучил множество фильмов и кассет. В результате, как ему казалось, он прилично овладел криминальным языком. Степан уже не путал «кумар» с «кумом», «барыгу» с «барышником», а «фармазона» с «фраером». Внешность тоже пришлось подредактировать. Справедливо рассудив, что ныне вряд ли кто из почтенного криминального сословия явится в ресторан в телогрейке и кирзачах, он остановился на элегантной униформе братвы: черной рубашке и белом шелковом шарфе… Будучи любителем исторических анекдотов, Степан не мог не вспомнить, что на черные сорочки существует негласный запрет в высших сферах. Ведь именно эту одежду в начале прошлого века предпочитала сицилийская мафия.

В судьбоносный вечер Степан залил волосы гелем и расчесал их на косой пробор, обмотал шею шарфом, и сам себе показался вылитым Остапом Бендером. Хотя похож он был на молодого Де Ниро из «Крестного отца». Не искушенная в тонкостях современного криминального этикета, мама Васильчикова осталась довольна.

— Ах, Степушка! Наконец-то ты прилично выглядишь… А то все свитера да футболки. А сейчас прямо на человека похож!

К «Шухеру» Степана подвез с шиком на черном лимузине приятель, который работал водителем у бизнесмена. Степушка был человек не совсем дикий и в ночных клубах пару раз бывал, конечно. Поэтому он довольно спокойно прошел в зал и разместился за столиком среди журчащих фонтанных струй, щебечущих заморских птиц и стенных росписей с щедрой позолотой. Первым испытанием оказалась беседа с официантом. Степа набрал побольше воздуха и произнес медленно, с растяжкой:

— Вот что, сынок, мне чем-нибудь оттолкнуться набросай! И керосину высший сорт…

Официант замер в почтительном недоумении.

— Ты чего, братан, зыришь как на понедельника? Я ж тебе не старший дворник!

Официант беспомощно задергался, и на подмогу к нему прибежал бармен. Степан занервничал и добавил металла в голос:

— Вы что, меня за фраера держите? Что я вам — эмигрант? Или якорник какой-нибудь?

После длительных и бестолковых переговоров и тыканья пальцами в меню Степе принесли бутылку сухого и фирменную баранину. Благообразный седой господин за соседним столиком с интересом наблюдал за происходящим… Когда вспотевший от напряжения Васильчиков занялся едой, господин поймал его слегка затравленный взгляд и приветливо улыбнулся.

— Как похвально, молодой человек, что вы не забываете родной язык. Это такая редкость в наши дни, когда разрушены все устои общества!

Степан признательно наклонил блестящий пробор. А «профессор», как обозначил про себя посетителя Степан, добавил:

— Сейчас каждое хрюкало про кичу ершит, а на самом деле накидыша или пиявки в руках не держали… А нормального человека сразу видно…

Ободренный поддержкой, Васильчиков почувствовал себя повольготнее и стал ожидать выступления несравненной Муси.

Грянул оркестрик, и на маленькую эстраду вышла Она. О! Она была прекрасна. Все романтические грезы Васильчикова воплотились в этой хрупкой, прелестной девушке. Ничего вульгарного и пошлого не было в ее ясном облике. Синее платье в горошек и светлые волосы, собранные в косу, худенькие плечи и милое, чуть грустное лицо… Как зачарованный слушал и смотрел на нее Степан. Когда отзвучал завершающий программу гимн победившего криминалитета «Мурка», Степан попытался пройти к Отморозкиной за сцену. Но был остановлен охраной. На помощь к нему пришел все тот же «профессор». Охранники встали навытяжку, когда он провел Васильчикова к Мусе.

Девушка устало сидела возле зеркала. Благодетель ненавязчиво удалился. Степан взглянул на тонкий Мусин профиль, и все заученные слова из «фени» смешались в его голове. «Ксива», «бочата» и «пхень» потеряли смысл и значение… Но на певицу нужно было произвести впечатление! Степан почувствовал, что проваливает этот жизненно важный экзамен. Ни единой блатной фразы не выстраивалось в его возбужденном мозгу. И только вертелось «Я помню чудное мгновенье…» Муся выжидательно смотрела на него, и Степа взял себя в руки. Мысленно взмолившись автору бессмертной «Алисы» и Стругацким, он (была не была!) выдал импровизацию:

— Не тушуйте мой фотырь до схевы, но я чумырнулся от вашего бесподобного стреха!

Муся глядела на него с явным испугом и молчала. Степан громко сглотнул и продолжил, ощущая звенящую пустоту в груди:

— С тех пор как назюхал вас, барабаню затихлой шмугою… Слом кортанул в чалмане, когда вы явились на кист. Не отшмайте моих финтов! Зафрахтим на пару в топорях…

Пока Васильчиков произносил свой страстный и невразумительный монолог, испуг на Мусином лице сменился пристальным вниманием. Она, наклонив изящную головку, оглядывала его красивое, мужественное лицо. А он, уставившись в ее бездонные синие глаза, продолжал, сбиваясь:

— Мосты склеим, тартык запаяем… — После небольшой заминки в его голове вдруг слегка прояснилось, и он, вспомнив нужное слово, добавил: — Стрелку, стрелку забьем!

Муся молча, как глухому, закивала ему и написала что-то на листке бумаги. Уже выйдя из ночного клуба, Степан обнаружил на листочке адрес и время.

На следующий день ровно в 12.0 °Cтепан звонил в дверь квартиры, где жила любимая. Охапка белых роз закрывала обзор; когда же он наконец протиснулся в дверь, то увидел, что в прихожей стоит, глазея на него, целая толпа. В толпе были старики, дети, женщины с младенцами на руках. Обоюдное оторопелое молчание нарушил мальчик лет десяти, закричавший:

— Машка! Иди сюда, твой вор в законе пришел!

Покрасневшая Маша приняла из рук Васильчикова букет и шикнула на пацана. Васильчиков от испуга забыл про имидж и залепетал привычное:

— Мне, право, так неловко, я обеспокоил все семейство…

Тут мальчик опять закричал:

— Папа! Мама! Он говорящий!

Папа, заминая неловкость, протянул руку.

— Егор Петрович Морозкин, профессор консерватории.

— Очень приятно. Степан Васильчиков, доцент кафедры теории языка.

— Доцент — это что? Кличка? Или как там у вас принято, погоняло?

— Нет, произошла ошибка, я виноват, но я действительно работаю на кафедре…

— Маша, ты же говорила, что придет уголовник! А это — доцент!

Ситуацию разрешила мама, отправив всех за стол пить чай.

За чаем с изумительным земляничным пирогом выяснилось, что Маша Морозкина, выпускница консерватории по классу виолончели, никак не могла найти работу. А в семье было немало ртов. И Маша нашла себе прибыльное занятие. Точнее, ей помог найти его «профессор». Да-да, знакомец Васильчикова из ночного клуба оказался всамделишным профессором, специалистом по уголовному праву. И была у него страсть — собирание блатного фольклора. Он помог Маше с репертуаром и нашел работодателя из своих клиентов.

Надо ли говорить, что уже в конце лета Степан и Маша справили свадьбу. Сидя тихой летней ночью у раскрытого окна, прелестная невеста попросила жениха:

— Степушка, скажи мне что-нибудь, как тогда. Про любовь! Ну пожалуйста!

И Степан нежно и бархатно прошептал ей на ушко:

— Я тебя голдымаю вкрест… Моя королева шансона, моя прикурная краля…

И теплая ночь укутывала город, и шептали что-то ветви деревьев, и доносился из какой-то машины невероятный голос Муси Отморозкиной…

Блаженная

«Блаженная Фекла» — так я назвала ее про себя, как только увидела. Она стояла на крыльце в телогрейке и калошах на босу ногу. И эти тонкие белые ноги неприятно бросались в глаза. Еще я сразу заметила странный, ни на что не похожий цвет ее глаз — прозрачно-зеленый, а также застывшее на лице отрешенное выражение, как будто она смотрела только сквозь и за…

Девица пошла впереди нас в избу, и движения ее плохо угадываемого под одежками тела были легки, как у нехищного зверя, без скрытой ярости, только с грациозностью.

— Сука! — произнесла я одними губами и тут же спохватилась. — Господи, прости… — И, плюнув на все со свободой и ненавистью, заключила: — Сука.

Потом я оглядывала комнату с низким потолком, цветастым пологом, печью, занимавшей большую часть пространства. Все это напоминало мне какие-то картины передвижников из старого учебника по истории… Не хватало только люльки, висящей под потолком, а так сходство было бы полным. Все это время я двигалась за ней следом, а Хан стоял возле самой двери и глядел на нее. Глядел с таким потерянным и одновременно счастливым видом, что мне захотелось в третий раз сказать свое «Сука!», и желательно вслух.

Через полчаса моего глухого молчания и сдавленных вопросов Хана, а также еле слышных ответов нашей красавицы явился папашка. О! Это была та еще птица. Понятно стало, от кого унаследовала дочка свои отрешенные зеленые глазищи. Этот тоже смотрел сквозь и вдаль. Только глаза у него были светло-карие. Длинные, с проседью, волосы были собраны в хвост, на лбу красовалась повязка, то ли древнерусского, то ли индейского вида.

В застольной беседе судьба папочки выявилась весьма сложной и извилистой. По некоторым пунктам ясности так и не возникло. То ли он закончил три института, то ли учился в трех институтах. Весьма туманны были и его рассказы о похождениях в Азии и военных действиях в Приднестровье, куда он якобы отправился, уже будучи отцом «блаженной Феклы», то есть Алисы. Конечно, как восемнадцать лет назад назвал бы дочку папаша из рок-тусовки, с психоделическими бреднями в мозгах?

Алиса совсем какую-нибудь Алису не напоминала. Скорее Олесю или Аленушку. Нестеровскую девочку. С прямыми русыми волосами оттенка липового меда, с тонким прямым носом, кротким наклоном изящной головки. Красавица она была настоящая, без подделки. И что поражало — никакой этой нашей белобрысости, курносости, розовости. Брови тонкие, нервные… ноздри вырезаны чутко… кожа, чуть золоченная солнцем… Она еще у порога скинула похабные калоши и бегала по плетеным половичкам в легких чуньках, собирая на стол.

Несмотря на всю свою отрешенность, хозяин блистал перед заезжими гостями знанием столичных реалий и богемного житья-бытья. Я в душе посмеивалась: нашел кому про тусовки рассказывать! Хану все эти россказни до одного места. А вот я как раз по тем же местам когда-то отиралась. Даже пару общих знакомых нащупали… На столе появились поблескивающая самогонная бутыль, огурчики соленые, грузди, опята. Картошечка, варенная под парком и в укропчике обвалянная. А еще окорок из дикого кабана, лосятина. На этом фоне наше привозное изобилие смотрелось не так уж роскошно. Коньяки, вина, конфеты, колбасы…

Хан после самогоночки (не побрезговал, уважил хозяина) жрал как озверевший. Конечно, надоело ему в ресторанах этими суши давиться, соскучился человек по привычной пище. Вот я думала, что и жену он себе попроще выберет. Не нравятся ему модельки, так какую-нибудь красотку из стрипбара. Ан нет! Отыскал царевну заколдованную, в глухом лесу, в резном тереме. Ну, терем — говно, положим. Избенка на курь их ножках. Странно. Вроде бы при лесных угодьях хозяин, баре нынешние должны ездить, охотиться здесь. Правда, потом в разговоре выяснилось, что хозяин он липовый, при здешнем главном егере состоит «куда пошлют». Алисина мать покойная была сестрой того егеря, а сам Юрий при них в нахлебниках.

Разговор потек у мужиков как по маслу. Самогон способствовал. Конечно, этот Юрик перед Ханом шестерил слегка. Я давно заметила, что в мужских компаниях в один момент возникает своя иерархия. Причем абсолютно не имеет значения, богат мужик или беден. То есть, если богат, перед ним стелются, но для виду выполняют обязанности, и всегда в глубине какой-то насмешливый огонек таится. А по-настоящему, нутром мужики прогибаются перед тем, кто сильнее. А что, по их мнению, означает сильнее, это уже для меня темный лес. Вот в женской компании никакой пирамиды не выстраивается: каждая сама по себе, отдельно. Даже самая красивая, умная и дельная тетка совершенно не завладевает душами остальных, не вызывает того детского восхищения, с каким один мужик способен смотреть на другого.

Между тем беседа текла широко и привольно, разливаясь от чеченских дел до творчества группы «ДДТ»… Ну уж от «ДДТ» сам Бог велел перейти к пению народных песен. Естественно, было пропето все, что положено: начали с «Черного ворона», закончили «Батяней комбатом». Ну ладно, слегка юродивый Юрик! Но ведь и Хан, отмотавший восьмерик, тоже выводил, глупо вытягивая шею и закатывая глаза: «Как на чистый ерик…» По-моему, он совершенно забыл о цели нашего так называемого визита и расслабился на полную катушку…

А приехали мы по делу тонкому и деликатному — сватать красавицу Алису. По-моему, из этой избенки она, зажмурившись, кинулась бы куда угодно. И нечего было разводить слюни и сопли. А приехать, забрать девку — и обратно в город. Тем более что сотовые молчали. А дома была куча важных дел. Но вместо того чтобы решать эти дела, я сидела в кожаном костюме, нога на ногу посреди этой древнерусской пьянки и любовалась на порозовевшую Алису и орущих песни мужиков.

Дальше больше… Пьянка, которая должна была плавно сойти на нет — хотя бы потому, что наступила ночь, — вдруг вспыхнула с новой силой: прибыли остальные родственники. В этой орде толстых баб и медвежьего вида мужиков я разобраться не смогла и только вежливо всем улыбалась. Иногда под рев голосов в голову мне приходили уж вовсе панические мысли: а не пристукнут ли нас с Ханом в этом заповедном уголке? А что? Джип Серегин денег стоит немалых. Сейчас в этом даже пацаны понимают. А охрану мы не брали. Хан вообще не любит с охраной ездить. А уж сюда он ни Валентина, ни Мишку и вовсе брать не хотел.

Уснули потом совершенно в непотребном виде. Я тоже набралась нечаянно. А вся честная компания вылакала, наверное, ведра три казенки. Не считая наших жалких марочных коньяков. Проснулась на рассвете с дикой головной болью. Пошла, пробираясь мимо печки, каких-то сундуков и плетеных ларей (О! Земля Русская, дивно украшенная!), в сени и напилась, как лошадь, прямо через край ведра… Уже возвращаясь к кровати с пышной периной и чистым, надо признать, бельем, увидела, что весь пол устилают тела павших гостей. Женишок демократично валялся там же, где и остальные.

Все утро прошло в бестолковых разговорах и сборах в дорогу. Словно мы ехали не из глухомани, а напротив, — в оную. Но, слава Богу, все же тронулись. На крыльце стояла «блаженная Фекла» и смотрела на Серегу сквозь слезы. Не хватало гармони и марша «Прощание славянки».

Хляби небесные, синего насыщенного цвета, огромные и тяжелые, перемещались над головой, занимая почти все обозримое пространство. Внизу отсвечивали подсохшие хляби земные, а посередке тоненько прорисовывались перелески. Смотреть на все это хотелось, словно утолялась некая жажда. Утолялась чистой холодной водой этих небес без края… Дальше начался сдержанно-благородный лес — черное с бронзой. А затем мы вдруг въехали во что-то невообразимое. Как будто свет жарко-алый залил все окрестности. Оказалось, просто кленовый лес. Кленовый. Я не выдержала и вышла из машины. Следом побрел Хан. Дожди только собирались, но еще не пролились, и в лесу было сухо. Листва кленовая пахла горько и терпко. А главное — свет, сумеречно-золотой, странно-интимный. Я подошла к Сергею вплотную, коснулась рукой груди, где расстегнутая куртка… И шепнула:

— Поцелуй! Поцелуй меня!

Он отодвинулся, но я подошла снова.

— Поцелуй меня, Хан! А лучше — иди сюда! Давай, Хан!

— Ксения, прекрати… — твердо произнес он.

Но я знала, что будет по-моему. Он всегда делал по-моему. И мы лежали на листьях, и было странно уютно, словно мы были не посреди какого-то пространства, где над головой эти синие с черным и золотым тучи, а в доме…

— Зря ты это, Ксения… — сказал он потом.

Но какое это имело значение? Ведь я чувствовала, что он хочет меня, как всегда. Как хотел в подъезде моего дома двадцать лет тому назад, как хотел в дорогих отелях Европы и просто у себя дома, когда мы сидели вдвоем перед «видиком».

Хан пришел к нам из другой школы в восьмом классе. Высокий, прыщавый переросток. Такие обычно держат в страхе остальных учеников. Но здесь он был на чужой территории. Его собственный район, где за ним стояли дворовые, находился в другом конце города. Но главное было не в этом, а в том, что у нас работала уборщицей его мать — Мария Тимофеевна. Маму Хан жалел. Он был поздним и единственным сыном нищей матери-одиночки. От кого она его родила? Скорее всего, от какого-нибудь уроженца Азии, которых у нас ласково именовали «чурки». Вот отсюда и его прозвище: от некоторой скуластости и узкоглазости. Мария Тимофеевна похожа была на все классические образы техничек из всех советских фильмов сразу. Она ворчала и ругалась беспрестанно. Останавливала малышей и пришивала им пуговицы. Могла заорать на инспектора гороно, который посмел пройти по свежевымытому полу не по краешку… Хана взяли в нашу «английскую» по ее просьбе. Директор за Марию Тимофеевну держался. В те времена найти уборщицу было сложнее, чем завкафедрой в вузе. И понятно, что на сына уборщицы сразу стали смотреть как на объект для издевок. В школе, где все строилось на тайной иерархии, всегда был необходим такой крайний. Сергей привычно отвечать кулаками на этой территории не мог, а словами, которые шельмуют соперника навеки, — не умел. Вот так и скакали вокруг него, словно стайка мелких шавок вокруг волка, мои однокласснички, пока я быстро и справедливо не навела в этом деле порядок. Почему? Да просто мне так захотелось. Ничуть он мне не нравился, да и не мог нравиться. В тот момент у меня был настоящий парень, из десятого. И наши клушки только смотрели вслед нам, разинув рты, когда мы с красавцем шли от школы в обнимку…

Как он мне мог нравиться, косноязычный и нескладный? Просто я ненавидела своих одноклассников. И всегда делала противоположное тому, что делали они. Поэтому я решительной рукой навела порядок. Во-первых: отправила вон со своей парты Решетникова, а взамен посадила туда Хана. Во-вторых: сообщила, что у некоторых могут возникнуть конфликты с комсомолом. А комсомолом в нашем классе была я. Классная всегда поступала так, как ненавязчиво советовала ей я. Достаточно было вздохнуть: «Соловьева совсем одурела… Позволяет себе такое!», как у Соловьевой оценки становились ниже четверок, а классная начинала нагружать ее своими идиотскими поручениями… Сначала я была секретарем комсомольской организации класса, а позже и школы. Почему-то секретарями, председателями дружины и пионервожатыми всегда становились хорошенькие девчонки. Когда нас собирали на слеты, я ни одной кривоногой или толстой не видела. Все как куколки: фигурки, ножки, допускались вздернутые носы, но чтоб глаза широко распахнутые… С огоньком… Я соответствовала всем стандартам и параметрам: и фигуркой, и ножками. Ножки в белых гольфах до десятого включительно. Сиськи уже были третьего размера, а на ножках гольфики и в волосах белые бантики… Вот такая, блин, вечная молодость…

Правда, позже я убедилась, что среди настоящих комсомольских вождей баб практически не водилось. Первые, вторые и остальные секретари были сплошь такие приятные парнишки с человеческим лицом. Хотя поначалу я твердо намылилась заняться идеологической карьерой. Папа мне соваться туда отсоветовал. Вместо этого предложил закончить какой-нибудь филфак и после пристроиться при нашем издательстве. Папочка знал, что советовать. Он к тому времени уже лет десять был бессменным руководителем областного союза писателей. Руководил небольшим стадом местных графоманов. И раз в два года выпускал скромненький сборничек стишков про березки, доярок и необъятные поля нашей великой родины… Мой вкус был безнадежно испорчен наличием прекрасной библиотеки, собранной папочкой по большому блату с помощью местного общества книголюбов. И посему папашины творения я встречала гаденьким хихиканьем. Мама смотрела на меня умоляюще и шелестела:

— Ксюша, посмотри вот тут, какая прелесть! Правда? — И зачитывала мне что-то про пшеницу или овес.

А вот папу мой скепсис не смущал.

— Да ладно, Ксения, ты ж понимаешь…

Я понимала все с детства. Что ему, у станка, что ли, стоять? Ну, печатают эту чушь, и хорошо. А у других лучше, что ли?… А вот Хан никогда не обладал этим нехитрым умением делать вид, что ты идешь со всеми вместе, но при этом тихо подхихикивать. А что тут было сложного?! Все ж прекрасно понимали — таковы правила игры. И те, что стишки писали, и те, что их читали со сцены. А Хан напрягался. В школе я его прикрывала как могла. Нашла ему дурацкое поручение от комсомола: проведение спартакиад. Все равно этим учитель физкультуры занимался, а Серега только присутствовал. Я уже разузнала, что в наш пед его возьмут практически без экзаменов: придурок к этому времени уже имел первый разряд по боксу. И тут все накрылось. Самое смешное, что за месяц перед этим я ему отдалась. Таким возвышенным словом у нас принято было называть первый раз с мужчиной.

Странно, но я подошла к этому как абсолютно взрослый человек. Хана выбрала из-за его благоговения передо мной, из-за его желания. Оно просто жгло меня с его ладоней, когда я доводила парня до исступления в полутемной комнате или просто на парковой скамейке. Я все правильно тогда решила. Выбрала для этого судьбоносного случая нашу дачу. Придумала все ужасно романтично. Чтобы было что потом девкам рассказывать. И чтоб не помешал никто. Папа был в отъезде. Мама дачу терпеть не могла. Да и я ей сказала, чтобы не мешала: будем с компанией. На дачу ехали автобусом, потом шли полем и через мосток… Купаться еще было нельзя, но загорать уже можно. В саду стояла старая кровать вместо гамака, на которой мы любили спать жаркими ночами. Вот ее-то я и выбрала для отдавания. Но сначала ничего не получалось: я начинала ржать в самые неподходящие моменты. Собственно, и сама процедура произошла не в саду под осыпающимся цветом черемухи, а в доме. Мы ушли туда, когда и его, и меня уже начало здорово разбирать и колотить мелкой дрожью. Я, как всегда, выбрала лучшее, то есть лучшего. От благоговения он медлил, и в результате я завелась, а он не перегорел. Силушка в нем была первобытная. И получилось все не больно, даже с желанием. И дальше мы просто не расцеплялись почти месяц. И мама заметила, и одноклассники… Мне было наплевать. Я не собиралась ничего скрывать. А он тем более. А потом Сергея посадили…

Он избил физрука. Физрук, немолодой, здоровенный дядечка, всегда лапал девчонок, когда подсаживал на канат или требовал исправить осанку Взгляд при этом у него был такой отсутствующий, что просто не верилось, что взрослый человек делает вот это! Обычно нас с парнями разводили в разные стороны огромного спортзала: они играли в баскетбол, пока у нас была гимнастика, или наоборот. Поэтому пацаны и не видели, как какая-нибудь из нас вдруг покрывалась краской или пулей вылетала в коридор — прореветься. Никто никогда на эту маленькую слабость учителя не жаловался. Кому надо было связываться? А в этот раз физрук проехал ладонью по моей груди и еще подоткнул ладонь сзади почти между ног. Хан ошивался рядом. Он теперь ходил за мной все время. По-моему, он и сам не замечал, что ходит за мной. И своим звериным каким-то зрением он углядел и движения преподавателя, и выражение моего лица. Замять историю было невозможно: Хан бил его при всех, сломал ребро, размесил лицо в кровь…

На суде и у следователя все девочки про замашки физрука смолчали. Все, кроме меня. И хотя на суде я почти кричала, пытаясь объяснить, что были смягчающие обстоятельства — были же! — конечно, меня никто слушать не стал. Избиение было признано зверским, шокирующим. Я всегда — и до этого, и после — знала за Сергеем эту скрытую, замкнутую в его мощном теле ярость, которая горела всегда ровным тигриным пламенем. Тогда с физруком она единственный раз при мне вырвалась наружу. А когда мы встретились восемь лет спустя, он научился сдерживать эту силу.

Я думаю, уже в ранней юности мне удалось оценить зверя, который сидел в нем. И испытать странное чувство хозяйки. Как в том детском фильме про девочку, рядом с которой ходила невидимая пантера. Хан был мой зверь. Мой!

На свадьбе Сергея с Алисой маленький Жека спросил меня подхалимски и ехидно:

— Не ревнуете, Ксения Алексеевна?

Жека хамел на глазах. Мальчонку давно следовало щелкнуть по носу. Но я пока терпела: экономист от Бога, чистый доход, а не парень… И я ласково пропела:

— Ну что ты, Женечка. У меня есть ты, золотко мое…

Жека завилял невидимым хвостиком. Я с ним иногда потрахивалась. Для укрепления доверия и дружбы. Все эти правила насчет того, чтобы с подчиненными ни-ни, полная мура. Иногда весьма полезно.

На свадьбе Алиса была очень мила. Кто-то умный догадался сшить для нее платье необычное. С кремовым оттенком шелк. Юбка длинная, но без этого идиотского кринолина. Немного открыта грудь, и букетик приколот маленький. А фата как в старину: стекающая от щек к плечам, с венчиком из мелкого флердоранжа… Венчались в нашем кафедральном соборе. Видно, Алиса настояла. Хану, по-моему, было все равно, в особом благочестии я его не замечала. Хор пел. Свечки горели золотыми гирляндами, снопами: публика богатая. Собор сиял. Венцы надевали на голову. Ну, просто тебе то ли «Бедная Настя», то ли картина передвижника. А уж после в новом ночном клубе «Аркадия» свадьба пошла своим чином: нажрались, невзирая на лица, все, кроме новобрачных, сельская родня браталась с авторитетами и наркобаронами… А какая-то Алисина двоюродная тетка, весьма недурная собой налитая молодка, ухватила не кого-нибудь, а самого Вадима Николаевича и уже терлась об него всем своим красивым торсом.

Вернувшись домой после торжеств, я хряпнула стакан коньяка и рухнула в постель. Что бы я там ни говорила Жеке-дурачку, а все-таки сердце ныло. Привыкла, что Сергей был в моем безраздельном пользовании. А тут не то чтобы я всерьез ревновала (к кому!), но тревожилась… Уж очень красива эта сельская простушка! Правда, после первого своего визита к молодоженам я успокоилась.

«Блаженная Фекла» стояла посередине гигантского холла со своим обычным отрешенным выражением на красивом лице. Хотела бы я видеть парикмахершу (которая, несомненно, именуется стилистом по нынешней моде), что произвела над ней эту экзекуцию. Чудесные, медового цвета Алисины волосы были безжалостно взбиты и посечены зубчиками. Накрашенное лицо казалось вульгарным. А надето на ней было нечто и вовсе несусветное. Ярко-красный атлас юбки и черный бархат лифа. Черные же чулки и красный бант возле разреза юбки. Я не выдержала.

— Алиса! Детка! Кто тебя так изуродовал?

Она улыбнулась нерешительно и туманно.

— Сереженька решил, что я плохо одета… Вот купил мне…

Ну да, у Хана со вкусом всегда было плоховато. Наверное, он нарядил супругу так, как одевались обычно его веселенькие подружки. Ну уж нет! Не хватало, чтобы кто-то из партнеров увидел Ханову супругу в таком виде. Этот придурок все еще не умеет пользоваться услугами специалистов. Номер набрать и отправить жену в салон — всех делов-то. Но эта идиотка одна ехать к мастеру боялась. Пришлось убить полдня на приведение ее в норму.

А потом она привязалась ко мне. Прилепилась как к старшей сестре, что ли… А может, и как к матери. Все-таки она осталась без своей совсем рано. Она рассказывала мне свои сны и делилась впечатлениями от жизни в городе. Про кино и книги… Про то, как Сережа ее любит и что он ей купил… Про то, как они познакомились, когда каким-то чертовым случаем Хан, никогда не баловавшийся охотой, вдруг заехал с приятелем в их глухой угол… Она была странная. Вроде бы обыкновенная молоденькая девчонка, которая каким-то чудом удачно выскочила замуж за солидного человека. Но девицы нынче прагматичные, ушлые, вороватые, а Алиса — размазня. Но благо бы этот зазор с реальностью сквозил бы у нее от излишков образования. Но какое у нее образование? Сельская школа. Да и нельзя сказать, чтобы она зачитывалась книжками, как иные барышни, до потери ориентации во времени. Я решила, что на нее так жизнь в лесу подействовала. А что? Классический образ: дикарка, колдунья. Правда, к народной мистике она была равнодушна. В церковь ходила, но без фанатизма. Ну, обычная. Обычная… А странным в ней было, по сути, только одно — отсутствие интереса к дорогим вещам, удовольствиям, к роскоши вообще. И к деньгам. Сначала я в это не верила, думала, притворяется, ханжит. Проверяла на мелких, но шикарных побрякушках, от которых трясет любую настоящую женщину. Она от них отказывалась. Советовала Хану дать ей не карточку, а славные хрусткие наличные. Она их не потратила. У меня даже появилось навязчивое желание «подсадить» ее на деньги: в казино возила, по дорогим бутикам таскала. А потом махнула рукой — мне же лучше. А то бывают такие резвые девушки, которые быстро засунут ручонки куда не надо. А этой деньги не нужны — вот и славно.

И у меня в голове как-то зажили врозь эта славная девочка, и та, которую я называла сукой. Ну не совпадали они: смешная Алиска и женщина, поделившая со мной Хана, который всегда был только моим, какие бы девки с ним ни спали.

Я писала ему на зону. Иногда приходили письма от него. Из Москвы я даже посылала ему посылки. Раза три, кажется… Фотографии тоже посылала. Мне, конечно, говорили, зачем зекам снимки. «Ну и пусть, — отвечала я, — а что им еще остается?» Но и писала, и посылала из какого-то чувства долга… Или вины… Ведь все случилось из-за меня. А Сергей видел в этих моих письмах и посылках совсем иное. Он только приехал домой — и сразу кинулся ко мне. Чужой, забытый, не нужный совершенно мужчина. Задубевший изнутри на зоне, с уклончивым, тяжелым взглядом. Про его лагерное житье я узнавала позже и случайно от каких-то тамошних приятелей, наезжавших иногда. Серега сидел достойно: был в отказе, не вылезал из карцера. Но и местные друзья, и приезжие появились у него позже. А сейчас он прямо с порога позвал меня уехать куда-нибудь в светлые северные дали. Я, конечно, над предложением долго смеялась: «В Сибирь! Что я, декабристка, что ли?…» Но и оттолкнуть совсем Сергея я не смогла. Всегда он на меня как-то так действовал… Сильный, страшный даже, а я просто положу ему руку на голову, и он делается такой растерянный, нежный. Мой!

К тому времени как Хан вернулся, началась эпоха гласности и кооперативов. Сотрясались устои, открывались бездны. Меня всеобщее изумление миновало: я все же «самиздат» почитывала. А папа мой просто ополоумел, срочно его избрали в какой-то комитет по восстановлению исторической справедливости. Они там камень некий водрузили на месте будущего памятника, но так на камне и успокоились. Откуда-то мои родители достали портреты репрессированных родичей, но выгоды с этого не поимели. Очень шустрые молодые писатели отца с теплого места подвинули, а впрочем, скоро оно стало недоходным. В общем, мы остались без денег и без маленьких, но приятных привилегий. Я по совку не слишком скорбела, но поняла: пришло время денег. И тогда мы с мужиком из горкомовских комсомольцев соорудили славный фонд. Мысль, моя преимущественно, оказалась плодотворной. Но потом у моего босса что-то щелкнуло в головушке, и он сбежал с огромной чужой наличкой. Бог весть что с ним сталось: наличка была рублевая и обесценивалась тогда просто по часам. Я осталась расхлебывать всю эту кашу с партнерами и кредиторами.

С Ханом мы к тому времени встречались, хоть и нечасто. Я моталась как безумная по банкам и мелким предприятиям. У него завелись свои дела, о которых я и знать не хотела. Постепенно он становился уважаемым человеком, в специфических кругах, конечно… И тут меня в моей безвыходности осенила идея. Хан сначала отказался: «Не могу, не умею…», а главным аргументом было: «Западло». Но я плакала, клялась, что без него меня вывезут в багажнике и пристрелят в лесу. Давила на логику, объясняя, что, если он не примет мое предложение, дорога ему одна — на зону. А там он подохнет от туберкулеза или ему отшибут почки окончательно… Нехотя, со скрипом и под давлением матери он согласился. Та, хотя ничего не понимала в моих делах, говорила ему: «Слушай Ксюшеньку, она тебя, дурака, выведет в люди…»

Я просто рассказывала ему, куда идти и что говорить. Он шел и говорил. И его слушали. Наш деловой союз оказался удачным. Благодаря репутации Хана мы избежали наглых наездов. А поддержку в госструктурах я обеспечивала сама. И за десять лет возникло невидимое дело. На поверхности болтались мелкие заводики, магазинчики, ларьки… Но через наши реквизиты шли чужие миллионы. И, словно тонкая золотая стружечка, строгались с этих миллионов наши собственные тысячи.

Алиска задурила через год после рождения сына. Мальчишку, хорошенького, как херувим, назвали Васенькой. Счастливый Хан лично снимал на камеру все события его жизни: от первых шажков до высаживания на горшок. Покупал баснословно дорогие игрушки, а детская сгодилась бы и для принца крови. Жаль, бедная Мария Тимофеевна так и не увидела, в какой пышности растет ее внук. Казалось бы, наша «блаженная Фекла» должна была цвести от гордости… Но она становилась все более тревожной, пугливой и углубленной в себя.

Как-то, Васе было еще месяца три, я застала ее в дальней комнатке неизвестного предназначения. Алиса сидела на краешке пышного кресла, как сидят в присутственных местах, готовясь вот-вот вскочить и уйти. Проходя мимо гостиной, я заметила няню и домработницу: они, вольготно раскинувшись в креслах, смотрели видик.

— Алиса, чего это твои девушки бездельничают? — поинтересовалась я. — Вон в прихожей обувь разбросана. Ты чего им не скажешь?

— А… — Она неопределенно мотнула головой.

Потом, когда мы поговорили про Васины улыбки, срыгивание и запорчик, Алиса заметила между прочим:

— Странно мне тут. Как будто не жизнь, а кино.

— А чем плохо жить, как в кино? Сколько девушек мечтает так жить.

— Да чего в этом хорошего… Как будто не свое все. Ну, как на вокзале или в гостинице.

— Хорош вокзал! Мебель итальянская, панели дубовые.

— Вот именно. Мне бы лучше мой столик, пусть ободранный, мои ступенечки, мой рукомойничек…

И откуда была в ней эта страсть к убогому житью, среди потертых, привычных вещей? Я тогда спорить с Алисой не стала, только усмехнувшись про себя, посоветовала:

— Меньше кисни. А то надоест Сергею на твою постную физиономию глядеть — найдет повеселее.

Алиса глянула с ужасом.

— Ты, дорогая, походи куда-нибудь, к косметологу, на массаж…

— Я ж кормлю.

— Ну, переведи на смесь. Сейчас любые есть…

Алиса вспыхнула и сообщила:

— Буду кормить сама, пока молоко есть!

Потом, видимо, решила, что взяла слишком резкий тон, и начала угождать по-деревенски настырно: «Чаю? Кофе? Вот конфетки очень вкусные!» Что-то еще плела о том, что, кроме меня, ей и словом перекинуться не с кем… Видимо, с няней и домработницей тем для бесед не было. Скорее всего, они ее презирали, а она их боялась. Дядьки и тетки, приезжая в гости, наверное, лишь кряхтели от зависти, наблюдая Хановы хоромы, и разговор с ними тоже не получался…

Построил Хан этот дом вопреки моим советам, чтобы порадовать мать, показать ей, кем он стал. Все деньги, что были у него, помимо наших общих счетов за кордоном, ввалил в этот нуворишский особняк. Мне кажется, Мария Тимофеевна и не слишком поняла, что все это принадлежит ее сыну, когда ее перевезли в хоромы. А вскоре она умерла. Хан на похоронах с черным лицом и стеклянными от водки глазами так страшно взвыл над гробом, что партнеры и прихлебатели, съехавшиеся хоронить уборщицу, смущенно отвернулись.

Тогда после похорон Хан снова предложил мне бросить все и уехать куда-нибудь. Теперь, правда, не в Сибирь, а в Европу. И в этот раз я не смеялась, а задумалась ненадолго. Может, и впрямь? Денег много. Хан даже не знает, насколько много. Можно жить долго и счастливо где-нибудь на берегу Красного моря… Или Средиземного… Или Атлантического океана… Ездить на оперные премьеры в Милан, встречать Рождество в Париже, а Пасху в Италии… Но тут же я ощутила такую пресную скуку! Мои налаженные годами связи, моя репутация у сильных мира сего, моя тайная власть… Еще более сладостная от того, что тайная, не напоказ. Мне нравилось ощущать дрожание невидимых нитей, зажатых в моей руке. Нитей, которые тянулись к сверкающим верхам и уходили вниз в самую подзаборную грязь. И променять это почти ощутимое физически утяжеление денег на счетах, эти льстивые испуганные улыбки зависимых от меня людей на тихую жизнь с Ханом? Конечно, денег много, но уж я-то знаю, что, стоит только прекратить монотонное их подкачивание, и они начнут убывать. Просто испаряться!!! А Хан и так никуда не денется. Во-первых, жить без меня он не может. А во-вторых, все его основные капиталы в моих руках. Конечно, Хан простоват, но не до такой же степени, чтобы не понимать, что я хозяйка положения.

«Интересно, — подумала я тогда, уходя от Алисы, — сообщил ли ей кто-нибудь из доброжелателей о моей многолетней связи с ее мужем? Да вряд ли… Кто рискнет связываться с бешеным Ханом?… Он же просто удушит за такое…»

Потом, уже зимой, Хан завел со мной разговор про жену:

— Ксения, что-то Алиска совсем смурная стала. Слоняется, как привидение. Может, мне ее в Эмираты на пару недель отправить?

Я представила себе полоумную Алиску в Эмиратах и содрогнулась.

— Не надо, пусть лучше к родным съездит.

— Да чего ей там делать-то? Юрик куда-то на Север мотанулся. К какому-то святому Спиридону… Да и чего Ваську в этот лес таскать? Летом съездим дня на два, и хватит.

А летом Алиса исчезла. Уехала тайно. С Васькой, естественно. Хан взбесился. Решил сначала, что это наезд, но нашел ее записку и просто озверел от такой прыти. Одним днем — туда и обратно — съездил к ее родственникам, но Алису не нашел. И никому из них она о своем решении не рассказывала. Потом сам лично сходил к ментам, что было просто потрясением для нашей криминальной общественности. Забегал ко мне в офис по три раза на дню страдать. В конце концов через неделю мне это надоело. У Сергея были важные встречи, нужно было утрясать одно дело с таможней, некий серьезный человечек требовал неусыпного догляда… А мой партнер совершенно расклеился. И хотя я не без ехидства подумывала оставить все на произвол судьбы, решила вмешаться. Дело в том, что я-то знала, куда уехала Алиска.

Еще когда она была беременна Васькой месяце на седьмом, Алиса уговорила меня съездить с ней к чудотворной иконе Божьей Матери в женский монастырь. Езды туда было часа три от силы. Я согласилась, но в дороге ее таки растрясло, и пришлось остановиться в сельце, не доезжая обители. Село, почти пустынное, раскинулось вдоль реки. Глуховатая бабка радостно пустила нас передохнуть. У Алисы так ломило поясницу, что решили заночевать. Хан, который в это время уезжал в столицу, звонил несколько раз. Но мы как-то запудрили ему мозги, и он решил, что мы у меня на даче. Баба Лида постелила нам на широченной кровати с чугунным изголовьем. И я, утонув в перине, отоспалась впервые за последние годы.

Утром она поставила на стол парное молоко, пирог с ежевикой, картошку и не отпустила, пока мы не откушали. Мы оставили водителя досыпать в машине и отправились к монастырю пешком. Шли босиком, держа туфли в руках. По сторонам высились травы. Цвело все. Пока дошли, солнце уже начало припекать, и сладкий дух полевых цветов поднимался вокруг. Мягкая пыль холодила ноги… Конечно, Алиса поехала туда, к этой бабе Лиде. Та по доброте душевной вполне могла принять ее с ребенком без всяких денег.

Я отправилась к Алиске сама: еще не хватало, чтобы Хан в порыве праведного гнева пристукнул ее. Только этого мне и недоставало в моих сложных делах.

Да, она была там, у бабы Лиды. Сидела себе на крыльце и чистила картошку. Васька с голой попой на четвереньках бегал по высокой траве, которой зарос весь двор. Алиса встретила меня со спокойным достоинством, без обычной своей испуганной суетливости. Поднялась, вытерла руки о передник, одной рукой подхватила поперек живота Ваську, другой взяла миску с картошкой и провела меня в дом. Оказалось, что баба Лида болеет. Лежит два месяца уже: то ли спина, то ли сердце… Бабка громко, со слезой поведала мне, что если бы не Алиса, то уж померла бы голодной смертью. А теперь она на нее отпишет дом, и они заживут очень даже прекрасно. Алиса, слушая весь этот старческий бред, смотрела с улыбкой сквозь меня.

— Ну ладно, подурила и хватит. Собирайся, поехали домой.

— Нет, Ксюша, я не поеду.

Вот сейчас она точно меня видела. Смотрела с теплотой, точно на родную.

— Ты не сердись, Ксюшенька, мне тут хорошо. Тут мне надо жить. А там, у вас, я как в тюрьме. Я к вам приезжать буду, проведывать. Варенье привезу. Видишь, я уже наварила. Яблочное… Яблоки в саду прямо под ногами лежат. Никто не собирает…

На столе в рядок стояли банки с прозрачно-янтарным вареньем.

— Ты, Алиска, с ума, что ли, сошла? Разве Сергей тебе позволит здесь остаться? Он же тебя убьет, идиотка!

— Не убьет. — Она сказала это уверенно и мягко. — Не убьет. Он меня любит.

Внутри меня все затряслось от гнева. Но что-что, а сдерживать себя я умела. И я ответила холодно:

— Ну, любит — не любит, а разнесет здесь все к чертовой матери! Так что ты иллюзий себе не строй, а собирайся. Он человек серьезный, у него обязанности, а ты его от дела отрываешь своими выкрутасами.

— Да ему, Ксюшенька, эти дела совсем безразличны. Ведь это он для тебя старался. Он же любил тебя, верно?

Это «любил» просто доконало меня. И что эта девка себе вообразила — любил! А теперь, что ли, не любит? Она — так, жена, производительница наследников. А я… Я — это я! И, плюнув на дальнейшие уговоры, я вместо «до свидания» проговорила:

— Делай как знаешь. Но я Хану скажу, где ты.

Алиска бросила мне в спину:

— Скажи. Я не обижусь.

Пока ехала до города, злость во мне не утихла, сделалась тяжелее. И чего это я не сообщила ей, что любящий отец и муж ко мне регулярно для занятий сексом бегает? Тут мне тоскливо сдавило сердце: нет, уже не бегает. Как сын родился, с тех пор и не заглядывал в мою квартиру. В офис ко мне регулярно наведывался, а домой — нет… Но не может же быть, чтоб он стал не моим, а ее — Алискиным!..

Хан уехал за женой и пропал на неделю. Холуи мои шушукались: еще бы, какое поле для пересудов! Жека опять подползал с намерением взять дела Сергея на себя. И Петрович, мой бодренький начальник охраны, изрек невразумительное: «Чтой-то, Ксения Алексеевна, шорох такой нехороший среди народа… Предпринимать действия или как?» Я посоветовала Петровичу меньше жрать водку, тогда и шорох в голове утихнет. А Жеке кое-какие концы отдала. Он ретиво кинулся проводить в жизнь свои наполеоновские планы.

Сергей приехал и пришел для разговора поздним вечером ко мне домой. Как-то некстати пришел. Я была вся разобранная. Даже до ванны не доползла, рухнула на диван и заснула. Проснулась от его звонка растрепанная, с помятым лицом. Он закурил, хотя прекрасно знал, что я не переношу запах его дешевых крепких сигарет. Сидя возле настольной лампы, Сергей то включал, то выключал ее. Так весь разговор и прошел под эту азбуку Морзе электричества: светло-темно, светло-темно…

— Ксения, прости меня, — сказал он твердо, — мы с Алисой будем жить не здесь, я больше не смогу заниматься делами.

— Очень мило, — ответила я мертвым голосом. — А чем же ты теперь намерен заниматься? Будешь косить, сеять, жать? Серпы запасли, эти, тьфу, бороны?…

— Ну не надо, Ксюша. Не переживай так.

— Я переживаю? Да я просто поражаюсь, что в твои годы можно быть таким идиотом! Ты где живешь? Ты ж не умеешь ни хрена, кроме как бумаги по моей указке отвозить! Земледелец фигов!

— Ксюша, не надо так… Я помню все, что ты для меня сделала. И для мамы. Ты знаешь, я для тебя… Но ты отпусти меня…

И тут я заорала как сумасшедшая:

— Это сучка твоя малолетняя тебе мозги промыла? Да она же ненормальная! Хан, по ней психушка плачет! Зачем она тебе? Дай ей денег! Ваську забери! Уедем, Сережа, давай уедем!

Он молчал. Свет все гаснул и вновь вспыхивал. Я не выдержала и закричала опять:

— Ты думаешь, я вот так тебя отпущу? Ну уж нет. Ты полагаешь, я для твоей блаженной наши деньги отдам? Ты хоть представляешь, сколько их?!

— Оставь их себе, Ксюша. Это мой тебе подарок.

И тут я кинулась на него, как самая обычная баба. Он сгреб меня, прижал к себе, к надежной, привычной груди, и стал гладить по волосам.

— Я закажу вас. Я убью ее. Или тебя!

— Не говори глупостей. Ты никогда этого не сделаешь…

Потом он ушел. Каюсь, но до самой последней двери в подъезде я тащилась за ним и умоляла остаться у меня. «В последний раз… Пожалуйста… Я прошу тебя…»

Через пару дней все в городе узнали, что Хан продает дом и уезжает куда-то в село. Петрович, глядя мне в переносицу водянистыми глазками, намекнул:

— Фермерство — хорошее дело. Но опасное. Народ дикий кругом. Такое хулиганство, такой бандитизм. Убить могут. Да и убьют, право слово. Вот чувствую…

— Не думаю, — сказала я. — С ним, Петрович, все будет хорошо. Потому что, не дай бог, Петрович, если что… Но меня интуиция никогда не подводит. С Ханом все будет в порядке.

— Конечно, — так же твердо согласился Петрович. — Что ему, Хану, сделается? Он мужик крепкий…

В тот вечер я приехала домой. Поковыряла разогретый экономкой ужин. Выпила привычные полстакана коньяка и провалилась в сон. Но посреди ночи проснулась. И в черной тишине ясно представила себе село. Влажные ночные сады, огромная луна, взбрех собак… Здесь у меня, в моем мире, в глянцевых офисах, выскакивали на мониторах цифры, ходили по подиуму девушки, похожие на гигантских насекомых, вспышки рекламы освещали высотные здания… А там, на той планете, поблескивала река в синей мгле, сонно дышал ребенок. Стучали ходики… И тысячи световых лет пролегали между нашими мирами…

Шаман

Дерево росло на краю земли. Той земли, что стоит на трех китах. Оно цеплялось за тонкий слой почвы, и корни его были крепче железа… Оно цеплялось за воздух, и ветви его были застывшим ветром. На них трепетали десятки обесцвеченных временем лоскутков. Их оставляли люди, пришедшие на край земли вслед за своим желанием. Каждый клочок означал что-то: желание покоя или денег, славы или любви… Правда ли дерево-шаман могло исполнять человеческие просьбы, или люди сами по извечной привычке свалить на кого-то самые важные свои дела придумали, что дерево имеет силу? Но и ее лоскуток трепетал на ветвях кедра… Что она загадала? Это очень важно: вспомнить, что она тогда загадала. Но она не помнила. В памяти остался лишь камфарный библейский запах коры и ощущение родства. Ведь больше всего она ценила деревья. Потому что только в них доверие и любовь.

Немодная красота, несовременная… Зачем она нужна? Ирина смотрела на себя в зеркало, и в который раз естественное для молодой женщины восхищение своей наготой переходило в отчаяние. Слишком крутые бедра, слишком высокая грудь… «И на груди ее булыжной блестит роса серебряным соском…» Ну, на скифскую бабу она не похожа. Хотя Игорь иногда говорит ей как бы ласково: «Моя девушка с веслом». Намекает на излишнюю крепость тела. Да нет, она же не слепая, видит, что вполне изящна. Плечи покатые, талия тонкая. Какой-нибудь живописец века эдак восемнадцатого в обморок упал бы от счастья лицезреть эту золотистую кожу, этот нежный овал лица, эти сильные точеные ноги… Но что ей в этом проку? На дворе иные времена. Если бы она могла ходить, как гепард, на прямых длинных ногах, и смотреть угрожающе, и выбирать духи, густые, как рык хищника… И что с того, что глаза теплого карего цвета, а веки, естественно, без всяких теней нежно-лиловатые, а губы прихотливого рисунка и верхняя чуть вздернута… очаровательно вздернута, надо признать. Ирина расслабилась и улыбнулась: красива, да, красива… Но снова вздохнула: красива немодной красотой. И так было всегда. Еще подростком ей хотелось быть бледной, бесплотной… Но уже тогда вырисовывались эти вызывающие формы. И вызывали мужское внимание. Но совсем не то, которого ей хотелось. Вместо одноклассников, таскавших портфель и заглядывавших в глаза, были какие-то пьяные кретины, норовившие ухватить за грудь на пустой улице, и дядьки, втихомолку тискавшие ее колени на гулянках у родни и знакомых. А еще пожилой сосед, зазывающий к себе на чаепитие с такими масляными глазками, что после разговора с ним она бежала мыться.

Теперь ей тридцать лет, а она по сию пору заставляет себя ходить прямо, не сутулясь. Тело по привычке чуть сгибается вперед, чтобы грудь казалась меньше… Пять лет, как Ирина замужем. Но замужество не прибавило ей уверенности в себе. Скорее наоборот. Она вспомнила, как полгода назад они с Игорем собирались в театр. Модный спектакль. Должен был съехаться весь бомонд. Она плевала на этот бомонд с высокой колокольни, но спектакль хотела посмотреть. Там играли актеры, обожаемые ею с детства. И готовилась к выходу с радостью. Платье лиловое, сильно открытое, шло к пышному узлу золотисто-каштановых волос. Колготы любимого серого цвета удачно подчеркивали изящные узкие щиколотки и крутой изгиб икр. Туфли из замши чуть прикрывали кончики пальцев и пятки. Она вертелась перед зеркалом и обернулась к подошедшему мужу с тем оживленным лицом, что предполагает восхищение. Но Игорь посмотрел скучающе и пробормотал:

— Ты, Арина, чрезвычайно старомодна. Полное отсутствие стильности. Кажется, что от тебя нафталином попахивает.

Ирина видела, как гаснет в зеркальном отражении улыбка на ее лице, но понимала, что муж, конечно, прав. Платье, хотя и куплено в дорогом бутике, на ее фигуре теряет все свои достоинства. Уж такое у нее свойство: любые самые остромодные вещи на ней приобретали такой вид, словно их достали из бабушкиного комода. Вслух она сказала только:

— Игорь, прошу, ну не называй ты меня Ариной!

Не так давно он стал называть ее не Иркой и не Иришей, как раньше, а именно Ариной. Она не выносила этого. Ей казалось, что таким образом муж пытается примазаться к тем неведомым ей кланам, у которых были родовые гнезда, семейные драгоценности и где при любой власти детей называли Марфиньками и Георгиями. Но она не знала своих прадедов, не играла в детстве на чердаке старого дома, не качалась в гамаке в старом саду и посему могла быть только обычной Ириной.

В театре она невнимательно смотрела спектакль и все возвращалась мыслями к тому, что сказал Игорь… Впрочем, он говорил ей множество малоприятных вещей. Ирина не обижалась. Игорь был ее единственной любовью. Его власть над Ириной родилась давным-давно, еще во времена ее студенчества. Она влюбилась в него страстно, отчаянно, тряслась и краснела, если он спрашивал что-то… Ее любовь была заметна всем, и над Ириной даже не потешались, так это было глупо. Игорь — мечта всех красавиц вуза, и провинциальная, дурно одетая, неуклюжая девица. Он был похож на английского лорда. Или принца. Из какого-нибудь европейского исторического фильма. Высокий, светловолосый, с небрежными и эффектными повадками. Замечал ли он ее поклонение, ее трепет? Вряд ли. У него была своя, далекая от институтских интриг жизнь. Иногда какая-нибудь красотка удостаивалась чести быть им замеченной и приглашенной в некие сферы. Потом она долго была в центре внимания всего потока. И уже на защите диплома он вдруг стал замечать Ирину. Она совсем потеряла голову от счастья и только с ужасом думала, что ей после защиты нужно возвращаться домой и оборвется этот трепет, это ожидание ежедневного чуда, когда он подходил к ней и звал в какое-то кафе или на выставку. После их второй ночи Игорь сказал: «Это хорошо, что ты умеешь вовремя уходить». И этой фразой узаконил необязательный стиль их отношений. Ирина во время их встреч почти ничего не соображала от желания соответствовать ему, удивительному, невероятному. А потом часами разбирала свои ошибки и промахи… Она не поехала домой после защиты диплома, моталась по редакциям, хваталась за любую халтуру, чтобы оплатить комнатушку, которую снимала в древней коммуналке. Два года Игорь то приближал Ирину к себе, то отталкивал. Но неожиданно для всех знакомых сделал ей предложение. Разве она могла отказаться от этой несбыточной мечты, от этого триумфа?

Сейчас она стояла перед зеркалом. И мысли, воспоминания мелькали в ее сознании не словами или последовательными картинами, а теми вспышками чувств, что жили в ней когда-то и теперь вдруг на мгновение возвращали ее назад. Лицо женщины то грустнело, то освещалось улыбкой. Это был тот момент провала в никуда, который иногда застает человека посреди дела или отдыха и выключает из действительности, так что потом не можешь понять, кто ты и как здесь оказался. Наконец она очнулась и обнаружила, что стоит совершенно голая в спальне и уже покрылась «гусиной кожей»…

Нужно было быстро собираться, складывать вещи. Ей предстояло путешествие на край света. Алина, ее знакомая, режиссер телевидения, заманивала народ на какой-то фестиваль в очень далекий северный город. Но народ предпочитал фестивали в других местах, желательно приморских, и лететь в какую-то Тмутаракань не спешил. «Тебе-то что? — убеждала Алина Иру. — Ты и так пожизненно отдыхаешь! Поехали! Бери аккредитацию — и махнем. Там экзотика: алмазы, золото, олени… Мамонты, наконец!» Ирина согласилась. И вовсе не из-за вымерших давно мамонтов. Просто ее тяготило собственное настроение, настроение женщины, не понимающей, зачем она живет. У нее было все, что входит в перечень хорошей жизни: красивый, умный муж, чудесные свекор и свекровь, квартира, машина… Родителям она посылала крупные — по провинциальным масштабам — деньги. Неизменная Жанка, так и не вышедшая замуж, только завистливо охала, приходя в гости. «Счастливая ты, Ирка», — повторяла она, быстрыми сорочьими глазками озирая красивую мебель, старинные иконы, изысканные дамские мелочи в ванной. И Ирина соглашалась с ней: дом был и впрямь хорош, жизнь налажена, а родители мужа, жившие отдельно, любили ее и баловали подарками. И все же поутру она открывала глаза в предчувствии тоски, что наваливалась на нее неотвратимо и тяжело. Она часто просыпалась первой и долго смотрела на мощную, мускулистую спину Игоря. Он следил за собой, ходил в тренажерный зал, сидел на диетах. Методично поддерживал идеальный вес… И, глядя на его загорелую спину, она ждала, когда он проснется. Иногда она успевала сбегать в душ, почистить зубы, причесаться и снова ложилась рядом. Она надеялась, что, проснувшись, он притянет ее к себе, прижмет и что-то переменится, станет простым и понятным. Но Игорь по утрам не был расположен к любовным играм. Он потягивался, целовал ее в щеку, бодро вскакивал и отправлялся на утреннюю пробежку. А она оставалась лежать, чувствуя себя глупой кошкой, которая опять упустила мышь. И нельзя сказать, чтобы между ними вообще не происходило близости. Игорь любил обставлять эти моменты торжественно. Она уже днем видела его вопрошающий взгляд. К вечеру он доставал хорошее вино из бара. Сам накрывал красивый стол. На руках относил ее из ванны в постель. Проделывал неизменный обряд целования ее тела. Но в ней что-то сопротивлялось и не давало забыться в минутах счастья. Иногда Ирине казалось, что это от слишком напряженного ожидания момента. И когда он наступал, она чувствовала себя заводной игрушкой, которую достали, и теперь эта игрушка должна немного пожужжать и подергаться… Она видела себя со стороны, нелепой, слишком большой, неумелой… Пыталась повторять жесты и движения, которые подсмотрела в эротических фильмах, следила, чтобы волосы лежали красиво на шелке подушки, изгибалась страстно, стонала. Но кто-то, сидящий в ее голове, не имеющий имени, не знающий, что она — Ирина, которая обожает своего мужа, фиксировал пристально и холодно дурацкие телодвижения и слишком громкие вздохи. И тогда в отчаянии она целовала Игоря и повторяла тысячу раз: «Люблю, люблю…» А потом неделями ругала себя, что опять пропустила тот миг, когда можно было все исправить. И вновь стерегла Игоря утром, после ночи, проведенной так близко и так врозь. Ей показалось, что такая дальняя поездка может что-то сломать в размеренном ритме их жизни… Что-то переменить… Поэтому она убедила редактора, пообещала привезти уникальные материалы и вместе с группой телевизионщиков, актеров и режиссеров отправилась на край света.

Ирина отчаянно боялась самолетов. Но лететь предстояло очень долго, и уже за первый час полета она устала трястись. Достала из сумки дамский роман, розовенький, пухленький, с томно целующейся парочкой на обложке… Алина удивленно спросила:

— Ты что, таким чтивом балуешься?

Ирина засмеялась.

— Писать собираюсь про феномен дамского романа…

Такое объяснение приятельницу, похоже, не успокоило, она подозрительно глянула еще раз на книжицу в руках у Иры и со значительным выражением лица, с которым приступают к поеданию редкого, но невкусного блюда, открыла стильный том Мураками. Ира начала читать на редкость глупую книжку. И одновременно размышлять, что заставляет женщин глотать эту чушь… «Слезы невыразимого наслаждения полились по ее прекрасному лицу… Он овладел ее с неистовством… Его обнаженный торс припечатал Изольду к постели…» Конечно, во все времена дамы читали дамские романы. Но то были сестры Бронте, Остин. Да и «Унесенные ветром» по сравнению с таким просто философское произведение. Но ведь Ирина сама видела, что эти романы читают даже вполне разумные и образованные женщины! Что они им дают? Суррогат чего-то, что отсутствует в современном мире? Иллюзию полноты женской жизни? Не потому ли спрос на это чтиво велик, что маскультура всегда дает своим потребителям то, что отсутствует в настоящей жизни? Нет места индивидуальному подвигу — извольте километры кинолент с подвигами героев вестернов и боевиков. Дефицит душевных потрясений — получите экранные катастрофы… Сходит на нет притяжение между полами? Вот вам миллионные тиражи чепухи про любовь.

Ирина стала смотреть в окно, на облака, окрашенные солнцем. «Та, что движет солнца и светила…» Может быть, она ушла, может быть, люди просто ощущают, что чего-то нет? И придумывают заменители. Придумали секс и всячески его стимулируют. Как немолодой мужчина носится со своей эрекцией по врачам и любовницам в надежде выжать из себя прежние ощущения. Но осталась лишь память о тех чувствах, а чувств уже нет. Ушла мощь, остались вялые конвульсии слабого наслаждения… Вокруг торговали сексом оптом и в розницу. Секс вылезал из телеэкранов, словно забытая на плите каша. «О-о-о…» — стенали певцы, содрогаясь в имитациях оргазма. Известные люди публично рассказывали про свою первую ночь и про все последующие. Голые девушки с плакатов агрессивно выставляли груди и животы. Газеты смаковали подробности сексуальных преступлений. Но женщины, которых Ирина знала, и совсем незнакомые на улицах смотрели в пространство тем взглядом, который она видела у себя, случайно поймав свое отражение. Взглядом сухим и острым. Взглядом трезвым и деловым. Взглядом усталым и пустым. У них, как и у нее самой, не было чего-то важного. Но чего? Проще простого было бы сказать — любви… Когда бы знать, что это значит. Иногда Ире казалось, что вокруг нее одни солдатки и дети, одни уставшие от одиночества бабы, как будто все мужчины ушли куда-то сражаться или открывать новые земли.

Ирина поняла, что можно писать статью, и открыла блокнот. Ее редактор любит такие штучки: слегка художественно, с вкраплениями про какие-нибудь находки ученых, про ферменты, про малоизученные участки мозга… Так она и задремала с блокнотом на коленях…

Самолет пошел на посадку ранним утром. Солнце, казалось, было там же, где и вечером, когда они взлетали. Ирина безуспешно попыталась сообразить, как такое могло получиться, но запуталась. Она даже не очень понимала все эти номера с разницей во времени. Вылетели вечером, летели восемь часов и прилетели утром, в ее расчетах где-то потерялись два часа. А может, четыре… Обозвав себя дурой, она огляделась вокруг и обнаружила темно-синее небо, почти фиолетовое, словно сквозь него просвечивал космос. Потом приехали в город, поразивший ее лишь обилием вынесенных наружу коммуникационных труб, на которых неопрятно висели клочья серой ваты, и количеством невероятно красивых девушек. Гостиница была нормальная, без особых наворотов, но с элементарными удобствами. Потом начались деловые встречи, какие-то просмотры, презентации, пресс-конференции и прочая скучища. Хотя она старательно вникала, писала все, что необходимо, в блокнот и на диктофон… Жара стояла адская. А вместо маек с шортами она набрала с собой свитеров. Было трудно представить, что зимой здесь минус пятьдесят, в данный момент было полное ощущение, что вокруг курортная местность. Еще мучило ощущение близкого океана. Как будто за окружающими город сопками должно было открыться огромное водное пространство. Иногда чудилось, что океан вздыхает где-то неподалеку. Но самым невероятным в этой жаре, среди зеленых сопок были белые ночи. По ночам кричали стрижи, самые обычные стрижи… «Или мне это мерещится», — думала Ирина. Спать не хотелось, стояли мягкие сумерки… В этих мягких сумерках они встречались с местными поклонниками театра, пили, разговаривали. Ночи не было. Был вечер, переходящий в утро.

На одной из этих неформальных, как принято было писать в их газетенке, встреч она почувствовала пристальный взгляд. Алина, сидевшая рядом, зашептала Ирине на ухо, обдавая запахом вина и табака:

— Смотри, абориген на тебя уставился! Очень интересный экземпляр… Обязательно попробуй, наверное, это прикольно.

Ира отодвинулась, она не выносила чужих прикосновений. Но глаза все же подняла. На нее смотрел невысокий худощавый парень. Черные джинсы, черная футболка. Длинные волосы, завязанные в хвост. Немного похож на индейца из какого-нибудь голливудского вестерна. По лицу и не поймешь, что думает, чего так пристально смотрит… Ирина поймала себя на том, что тоже уставилась на него. Он подошел, познакомились, его звали Арсений. Имя ему не шло. Ей казалось, что такое имя предполагает русую дворянскую бородку, светлые глаза. А может, она ожидала, что его зовут каким-то экзотическим именем. Арсений, кажется, прочитал ее мысли и засмеялся.

— Вы ожидали, что меня зовут Быстроногий Олень или Высокое Дерево, что на той вершине?

Она расхохоталась, потому что и впрямь ожидала чего-нибудь в этом роде.

Пошли танцевать. Ей понравилось, что он не слишком прижимает ее к себе, не елозит руками по спине. Но ладони его были твердыми, горячими, сухими. Такими же сухими и горячими на вид казались губы… Быстро перешли на «ты». Отправились бродить по городу. Он показывал ей высокий сруб казачьего острога. Потом она увидела гигантские кости кита, лежащие прямо посреди городской площади… И ощущение близкого океана стало почти реальным… Бродили до утра, пришли к гостинице. Арсений поцеловал ей руку, губы и правда были горячими и сухими.

Встав в гостинице под холодный душ, Ирина подумала, что странно в тридцать лет бродить до утра белой, никогда не виданной ею раньше ночью с влюбленным в нее мальчишкой… В юности этого не случилось. Не было никаких мальчиков, читающих стихи. Арсений читал именно те, что ей нравились: бунинские, тютчевские… немодные… забытые… Бальмонта читал. Игорь бы обязательно посмеялся, сказал бы: «Для провинциальных дур в самый раз…» И вдруг с неожиданной жгучей обидой она вспомнила уничижительную усмешку мужа, его невнимательный взгляд. Он никогда не читал того, что она писала. А книги, которые она читала, заслуживали самую нелестную его оценку. Про ее любимого Розанова сказал, что он скучен и несовременен. А Ирине лепет русского юродивого от литературы казался очень современным. Про Гумилева заявил, что тот писал романтические бредни. У Ирины возникло подозрение, что Игорь просто перепутал Льва с Николаем. Впрочем, понять, что Игорь читал, а чего не читал, она за все эти годы так и не смогла, потому что они никогда не разговаривали о чем-либо отвлеченном. Но главное было не в этом. Здесь, далеко от мужа, на другом краю земли, она могла сказать себе, что он мучил ее. Мучил, как дрянной мальчишка мучает попавшее в его руки безответное животное. Мучил, наслаждаясь своей властью и силой. Он мог неделями не разговаривать с ней. Потом вдруг сменить гнев на милость и удивляться, почему она невесела… Мог часами рассуждать об интеллектуальной неполноценности женщин… Мог закричать, срываясь на фальцет: «Оставь меня в покое, наконец!», когда она заходила в его кабинет, где он сидел перед компьютером… Со странным удовольствием он подолгу рассказывал ей, как она некрасива и неуклюжа, какие толстые у нее ноги, как блестит нос или насколько глупая у нее улыбка. Сначала она отшучивалась, пыталась отвечать тем же. Потом, смирившись, отмалчивалась. Иногда ей казалось, что еще немного — и ее терпение, ее цепь лопнет, и она, свободная, уйдет. Но любовь, какая-то мрачно-тоскливая, одержимая любовь не отпускала ее. Однажды Игорь ударил ее, неумело, но больно. Он тогда пришел с работы злой, а Ирина некстати сунулась к нему с просьбой ввернуть лампочку в коридоре, до которой она не доставала, даже встав на стул. Он резко бросил: «Отвяжись!» Тогда Ирина не выдержала и сказала что-то вроде «в тебе нет ничего мужского». В ответ он наотмашь ударил ее по лицу, задел нос, потекла кровь… Она долго сидела в оцепенении. Потом начала собирать вещи. Но Игорь вышел в кухню и заставил ее пойти в спальню. Зацеловал, уложил с собой. Как ни странно она почти порадовалась происшествию: все же это было какое-то чувство… Впрочем, все эти Игоревы шуточки и легкие издевательства так заслонялись ходом жизни, что она не успевала их осмыслить. Да ей и не приходило в голову пытаться что-то осмыслить. Однажды пожаловалась подруге, другой, не Жанке. Жанка слишком часто бывала у них дома и вряд ли посочувствовала бы обеспеченной Ирине, отхватившей завидного мужа. Подруга, сорокалетняя, с взрослыми детьми спросила:

— Зачем же ты живешь с ним?

— Люблю. Наверное, люблю… — ответила Ирина.

— Любишь… Это, наверное, главное… Хотя. Люди называют любовью очень разные чувства. Даже противоположные ей…

Разговор этот вспомнился ей сейчас, и она вдруг согласилась с подругой. Тот тайный страх, ту дрожь отчаяния, ту паническую неуверенность, которую она испытывала с Игорем, можно ли было называть любовью? Ирина вдруг ясно поняла, какое огромное пространство отделяет ее от мужа. Тысячи и тысячи километров лежали между тем городом и этим. И она ощутила не тоску об Игоре, а странную легкость. Холодноватую и горькую, но все же легкость.

Спать было некогда, пора было собираться на очередной просмотр. Странно, но бессонная ночь не отразилась на ее лице. Ирина впервые, глядя на себя, не испытала горечи, а только удовольствие от того, как славно лежали на плечах волосы, как освежал лицо легкий загар.

До отъезда оставалась еще неделя, и Ирина часто видела Арсения. Они уже рассказали друг другу кучу всяких подробностей о себе. Она знала, что он моложе ее на два года, что учился в Гарварде, жил в Ирландии, занимается этнографией и театром, любит джаз… Что его родители живут здесь, что он скоро опять уедет, теперь в Японию, что его пьесу поставили в Иркутске, что у него друзья по всему миру… Алина, узнав об этом, резюмировала:

— Еще один бездельник от культуры. Не увлекайся, дорогая. Помни, что у тебя есть муж. Если бы ты здесь какого-нибудь владельца алмазных копий подцепила, еще можно было бы подумать, а этот мальчишка тебе ни к чему.

Арсению Ирина тоже рассказала о себе, если не все, то очень многое. Про мужа говорила только хорошее: пресс-секретарь по связям с общественностью крупной иностранной компании, сын известных художников, чудесный человек… Но, узнав об этом, Арсений все равно приходил и тащил ее то в музей, то просто на улицу… А Ирина не могла отказаться. Ей так приятно было чувствовать мужское внимание, нескрываемое, пристальное. Игорю она звонила через день и, не застав его дома, писала на автоответчик: «Люблю. Скучаю». Но совсем не скучала. За три дня до отъезда Арсений пригласил их с Алиной съездить по реке в первозданные места, посмотреть настоящую природу. Собралось шесть человек: они с Алинкой, местный режиссер, Алинкин оператор и похожая на японку Нина, которая тараторила и жестикулировала, как итальянка, что опровергало все представления Ирины о местных уроженцах.

Катер на воздушной подушке долго мчал их по реке. Вокруг не видно было никаких признаков цивилизации. Когда вышли на берег и обозрели окрестности, Ирина почувствовала смутное волнение. Вдали возвышался отчетливо видимый мыс, которым заканчивался бывший здесь миллионы лет назад океан. Река серебряно блестела в свете солнца, а дальше тянулись луга и сопки… Шли к жилищу посреди высокой травы, в которой было множество темно-синих цветов, немного похожих на садовый дельфиниум.

— «Невестка Тангара», — сказал Арсений.

— Как? — переспросила Ирина.

— Невестка божества… Так называется цветок.

Поднявшись вверх по заросшей лесом сопке, увидели два деревянных рубленых дома. Пока разбирали вещи, готовили еду возле дома на костре, Арсений неотрывно следил за Ириной черными, без блеска глазами. Алина не выдержала, заметила:

— Туземец явно настроен на секс. Не хочешь экзотики? — И, потянувшись, посмотрела на Арсения пристально. — А я бы не прочь…

Ирина разозлилась.

— Не прочь, так действуй!

Алина расхохоталась.

— Юпитер, ты сердишься…

Она была уже пьяненькая, взбудораженная.

После обеда решили идти к озеру. По дороге туда Ирине почудилось, что в этой полной безлюдности, чистейшей тишине, небывалой первозданности есть чье-то присутствие. Словно из-за каждой тонкоствольной березки глядит на нее некто, ласково и удивленно… И шедший рядом Арсений шепнул ей: «Ты чувствуешь, правда?» Она чувствовала. Озеро лежало в зарослях кристальное, вода с красноватым оттенком оказалась такой ледяной, что сразу стало ясно: действительно все эти цветы и зеленые сопки стоят на вечной мерзлоте. Но, окунувшись и сильными гребками толкнув тело на его середину, Ирина все же легла на минуту поверх воды и глянула в фиолетовое небо…

За разговорами, выпивкой и едой как-то сразу пришел вечер… Небо не гасло, сохраняя золотой цвет облаков, причудливых, как пагоды. Арсений повел всю компанию в сторону от домов. Брели по холодной, с тихим шорохом расступавшейся траве. Вышли на поляну. Кое-где под ногами валялись какие-то ржавые топоры, трухлявые доски.

— Здесь было стойбище, жили люди, — тихо сказал Арсений.

— А куда ушли? — спросила Ира, почему-то решив, что жители откочевали некогда в иные земли.

— Они умерли. Потому что была война.

— Какая война? — глупо удивилась она.

— Отечественная. Вторая мировая. Охотников забрали в армию, снайперами. А женщины и дети умерли без них. Ведь здесь жили охотой.

Молчало все вокруг, молчал великий мыс, молчала огромная река, не звенели синие цветы… Бородатый режиссер подобрал ржавый нож.

— Не надо отсюда ничего брать, — остановил его Арсений. — Это священное место. Молчаливые, они вернулись назад и долго сидели у костра без песен и трепа… Арсений отправился к роднику за водой. Ирина пошла с ним. Краткие сумерки белой ночи опустились на лес. Ей стало не по себе.

— Жутко что-то… — пожаловалась она. — Что-то есть в этом месте необычное.

— Конечно. Где-то тут похоронен белый шаман.

— И есть могила?

— Нет, ведь их хоронили на верхушках деревьев.

Она с ужасом посмотрела вверх, на темные ветви. Арсений тихо засмеялся.

— На, попей водички, такой больше нигде не попробуешь.

Ира отхлебнула прямо из ведра. Вкус воды был неуловимо кисловатым. Она вытерла губы и увидела, как смотрит на нее Арсений. Прямо, не скрывая своей жажды. И что-то внутри нее, в самой глубине, ухнуло, словно мощный колокол. И она испугалась тяжелого, дремучего желания, которое толкнуло вперед и заставило протянуть руки. Они почти столкнулись, сразу целуясь так, что стукнулись зубами… Но Ирина все же вырвалась и побежала назад, спотыкаясь на плохо различимой тропинке.

Все уже спали в одном из домов, просто на полу, на каких-то одеялах и шкурах. Арсений ложиться не стал. Алинка шуршала с кем-то, кажется, с тем бородатым.

Следующий день был длинным и настолько наполненным впечатлениями, что впоследствии в Ирининых воспоминаниях стал почти бесконечным. Жарили шашлыки, ходили на озеро, нашли древнее кладбище, рассматривали каменные надгробья в форме домиков, исписанные неразборчивой славянской вязью… Потом Арсений повел всех к дереву исполнения желаний, все разорвали на полоски носовые платки, повязали на ветви… Когда шли назад, прямо к Ирине вышла из зарослей косуля. Они постояли с минуту, глядя друг на друга одинаковыми карими глазами, потом косуля скакнула и неуклюже побежала вверх по склону, смешно мелькая белым треугольником. «Будто девчонка в слишком коротком платье…» — подумала Ирина. Подошедший Арсений сказал:

— Вот и косуля к тебе вышла. И кедровка утром села почти на плечо.

Действительно, большая яркая птица утром села рядом с Ириной на низкую ветку. Арсений с Ниной обменялись тогда многозначительным взглядом. Арсений помолчал, словно решая говорить или нет, потом произнес, глядя себе под ноги:

— Ко мне шаман под утро приходил.

— И что сказал? — засмеялась Ирина.

— Сказал, что ты моя женщина.

Она вспомнила, что Алинка говорила режиссеру во время обеда: «Эти местные то ли правда как дети, верят во все эти примочки, то ли хотят на нас произвести впечатление…» Но Ирина видела, что из всех приезжих Арсения и Нину интересует только она. Других они принимали вежливо и гостеприимно, а ей пытались передать что-то важное, непереводимое в слова. И теперь она растерялась, не зная, как реагировать. Ирина вообще не знала, как вести себя в ситуациях, когда она обращала на себя мужское внимание. Ей было легче перевести все на дружеский тон, отшутиться, чем вступать в непонятную для нее игру кокетливых взглядов и мелких уловок. Но сейчас она не могла посмеяться над ним и над собой. Его благоговейное, не старомодное, но какое-то древнее восхищение женщиной рушило устоявшееся внутри нее холодное каменное убеждение, что она отторгнута, отвергнута, недостойна…

Ночью они ушли в маленькую избушку и там, на полу, на расстеленном грубом одеяле Ирина отдалась так естественно и просто, словно знала этого мужчину сто лет. Горячее, худое тело Арсения будто приросло к ее телу, соединилось невидимыми глазу корнями… невозможно было разнять руки, расплести ноги… И слова, которые они шептали друг другу, были невозможны, не произносимы в иное время, но сейчас, в это мгновение, приобрели значение высшего смысла… И рот его был ей сладок, и запах его был ей угоден. И каждое движение его рук было необходимым и единственно правильным. На краю земли, среди сопок, там, где растет дерево-шаман, два человека лежали в невидимой глазу лодке и плыли по волнам древнего океана. Светло было вокруг, и в этом неярком сумеречном свете Ирина увидела его лицо и глаза, с любовью смотревшие на ее тело… На нее всю. И она поняла, что теперь у нее другое тело, и другие ноги, и другие руки. Когда солнце утренним лучом легло через всю избушку, Ирина подняла руку и увидела, как прозрачно и ало зажглись пальцы. В детстве это наполняло ее сладким ужасом, но сейчас она ощутила только счастье. Легчайший, невесомый огонь наполнял ее сосуды. Рядом лежал мужчина, который зажег этот огонь.

Пора было уезжать. Пора было улетать. Ирина смотрела вокруг и прощалась со всеми: с косулей и кедровкой, с травой и «невесткой Тангара», с белым шаманом… Но ей не было печально. Алина поглядывала на нее чуть завистливо.

— Да, девушка, местный экземпляр явно обладает способностями. Глаза горят, морда цветет. Вот что делает с людьми любовь…

Ирина не сердилась. Она просто дышала, смеялась, говорила. Но каждую секунду чувствовала на себе руки Арсения. Она думала то, чего не сказала ночью: «В твоих руках хочу я быть вечно…»

Расстались в городе слишком торопливо. Арсений написал ей свой адрес. Обхватив Ирино лицо худыми, сильными пальцами, попросил:

— Дай телеграмму. Я прилечу.

— Но это куча денег.

— Ерунда. Найду. Не в этом дело. Просто ты реши. И когда решишь, дай мне знать.

В самолете она вспомнила, что не позвонила Игорю и не сообщила, что прилетает. Придется ехать из аэропорта автобусом. Может, это и к лучшему. Не нужно будет сразу решать. Вечность спустя, когда самолет начал снижаться, она уже знала, что все кончено. Не знала только, признаваться Игорю в измене или промолчать… Во время перелета неугомонная Алина уговаривала ее не делать из маленького приключения трагедии.

— Подумаешь, измена! Да, может, он тебе на каждом углу изменяет… Нет, я не хочу сказать ничего конкретного…

Ирина сама могла ей порассказать кое-что конкретное, на что привыкла закрывать глаза. Но понимала, что вряд ли сумеет скрыть от мужа то, что произошло.

— Да все потихоньку изменяют. Ты одна, что ль, такая? Плюнь! Из-за ерунды ломать такую семью…

Конечно, Алина была права. И к дому Ира подъезжала с твердым намерением ничего не говорить Игорю. Он вернулся домой поздно вечером, чуть нетрезвый.

— А позвонить было трудно? — спросил раздраженно. — Или ты решила меня проверить на верность?

Ирина не ответила, принялась рассказывать о поездке, о красотах Севера… Когда легли, Игорь вопреки своим привычкам обнял ее, но Ирина испуганно отодвинулась, сославшись на усталость. Это было так необычно, что муж внимательно вгляделся в ее лицо. Потом надулся и, повернувшись к ней спиной, сделал вид, что заснул.

А на другой день и все последующие он смотрел на нее непривычно осторожным взглядом. Она, словно нашкодившая кошка, пряталась от Игоря то за книгой, то за работой. И чувство вины созревало в ней от его ласкового ровного голоса, от предложения погулять, от вопроса, как она себя чувствует… И она поняла, что теперь произойдет. Ничего не зная и не желая знать, он просто постарается погасить это мешающее ему внутренне свечение, раздавить эту хрупкую ее свободу. Она уже чувствовала, как привычный ошейник тоскливой нежности к нему сдавливает ей горло, как натягивается прочный поводок привязанности. Ирина смирилась. Она сама выбрала эту жизнь и этого мужчину. Игорь расслабился и перестал раньше обычного приходить с работы и звонить ей днем. Но знакомые и сотрудники редакции в один голос твердили ей, как она похорошела. И все еще пелось внутри: «В твоих руках хочу я быть вечно…»

Все произошло неожиданно и быстро. В один из теплых, спокойных августовских вечеров, когда Игорь принес цветы, накрыл стол и они поужинали вместе, он произнес что-то совершенно обычное, десятки раз произносимое им, кажется: «Тебе не стоит носить джинсы… Ты в них слишком могучая…» Сказал он это без ехидства, скорее ласково, чем грубо. Но Ирина повернулась к нему от стенки с посудой с таким бешенством разъяренной самки, что испугалась сама. И долго смотрела на тонкий бокал, раздавленный ее ладонью, и капли крови, медленно стекающие на пол.

Утром она подтвердила все, что наговорила вечером в запале. Сказала, что подает на развод и уходит жить на квартиру. Потом они еще пару раз виделись. Игорь кричал на нее, пытался остановить. С красным от гнева лицом он был похож на рассерженного ребенка, у которого отняли что-то, и теперь он недоумевает, и кричит, и требует. Этого огромного ребенка Ирине стало даже жаль. Но отстраненно, без сердца. Когда закончилась возня со съемом квартиры, перевозкой книг и вещей, она на три дня закрылась от всех и лежала, глядя в потолок. Словно прислушиваясь к звуку в дальней дали…

Плыла земля, та, что извечно стоит на трех китах. Просвечивал космос сквозь небо. Толпы людей бродили летним городом. Трепетали выбеленные временем лоскутки на дереве. Бежала вверх по склону косуля. Вздымал волны невидимый древний океан. Женщина шла к Главпочтамту, чтобы дать смешную телеграмму: «В твоих руках хочу я быть вечно…»

Часть 3

Вспомнить главное

Глава 1

Мамин праздник

Ровно в 22.00 из ночной сырости Милочка шагнула в тепло, мягкий свет и музыку ночного клуба. За ее спиной остался мир обыденности и праведных трудов, а впереди расстилалась страна запретных плодов и сомнительных удовольствий. Дожив до двадцати трех лет, самостоятельная гражданка, мать пятилетнего сына и начинающая журналистка Людмила Радченко еще никогда не бывала в ночном клубе. Ее распирало от ужаса и восторга, но, взглянув на беззаботно-спокойных подружек, она придала своему живому лицу выражение легкой надменности: мол, видели мы места и пошикарнее… Припудривая перед зеркалом носы и подкрашивая губы, девчонки уже вовсю веселились и обсуждали всех, кого успели увидеть, пока раздевались.

— Милка, ты видела эту дылду? Ну, в красном платье? Как она на нас глянула! Как жираф…

— …на стадо диких обезьян. Вы бы еще громче трещали и визжали!

— Подумаешь, мы же не в монастырскую трапезную пришли!

— А эти два дедули как на нас уставились! Крутые старички!

— Такие старички за топ-моделями приударяют, Машка. Мы для них уже дамы в возрасте.

— А ты откуда знаешь? Молчи уж, специалист-теоретик. Хорошо, что хоть один раз куда-то вышла, затворница!

Через несколько минут, все так же перешептываясь и пересмеиваясь, симпатичная троица уже сидела в баре, пробуя бесплатный коктейль. Милочка исподтишка рассмотрела окружающих и убедилась, что люди вокруг самые обычные и выглядит она ничуть не хуже других. А судя по заинтересованным взглядам мужчин, даже лучше. И ужасно радовало Милочку то, что одета она была соответствующе: стильно и эффектно. А ведь каких-нибудь пару часов назад она уже решила, что идти ей сюда не в чем и, следовательно, незачем. Только женщина в состоянии понять эту нерушимую причинно-следственную связь: праздник требует наряда, а наряд подразумевает праздник. Иначе для чего все?!

Двенадцать часов тому назад, солнечным утром 8 Марта, Милочка лежала в своей постели, предвкушая день великого мотовства. Ибо именно сегодня она решилась преподнести себе в подарок самый элегантный, самый стильный в мире кожаный сарафанчик. Производства то ли Китая, то ли Тайваня. Сомнительность фирмы-производителя Милочку не смущала. Она просто не представляла себе, что можно покупать одежду где-нибудь еще, кроме Козьедемьяновского рынка.

На этом рынке еще месяц тому назад она и сама стояла в рядах мелкого бизнеса, торгуя дамской обувью. В среде интеллектуальных и образованных торговцев ходили слухи, что все шопы и бутики заполнены аналогичным их собственному товаром, и древняя поговорка насчет контрабанды, которая вся производится на Малой Арнаутской, не казалась им устаревшей. Дружно приплясывая на морозе и согреваясь извечным отечественным способом, «бывшие» обменивались новостями, рассказывали о прочитанных новинках, то есть жизнь вели самую светскую. Портили эту жизнь лишь такие мелочи, как отсутствие покупательского спроса и необходимость платить за патенты и места.

Именно там, на рынке, Милочка и собиралась сегодня приобрести сарафан своей мечты. Конечно, сарафан можно было взять в кредит, поскольку Валя хорошо Милочку знала. Но у Людмилы Радченко была гордость. После того как она устроилась работать в газету, ее новый социальный статус обязывал производить расчет наличными. Наличные у нее имелись. Еще шестого числа в редакции ей выдали первую зарплату. Сначала зарплата показалась Милочке огромной: на рынке она привыкла получать небольшие суммы, а тут такая куча денег сразу! Но после вычета квартплаты, долгов за садик и тридцати гривен соседке осталось не так уж много. Как раз прожить до следующей получки, а если прожить очень, ну очень экономно, то можно было купить сарафанчик. Милочка его уже примеряла.

Валя сказала, что Милочке исключительно повезло: покупательницы сразу обращали на него внимание, но никто не мог в него влезть. Даже школьницы нынче отличались таким сложением и ростом, что не могли протиснуть в него плечи. А вот на тощей Милке он сидел как влитой. И вид у нее в этом сарафане был что надо — сексапильный и продвинутый!

От утренних грез Милочку отвлекло сопение и шуршание под дверью комнаты. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге застыл Милочкин сын Мишка. В руках он держал огромное произведение искусства, созданное им накануне в детском саду. Пока вся страна размышляла, нужен ли нам этот праздник с тоталитарным прошлым, работники школ и садиков продолжали твердо стоять на позициях Международного женского дня. И это вселяло надежду, что традиция будет жить в веках. На огромном листе бумаги Мишка собственноручно написал: «Мамин праздник», между яркими и толстыми буквами «з» и «н» втискивалась крохотная «д». А вокруг надписи летали бабочки, цвели цветы и громоздились гусеничные танки. Видимо, танки Мишка нарисовал от души, а цветы и бабочек — по обязанности.

Мишка был немедленно расцелован, а эпохальное полотно прикреплено на стену в ряду прочих Мишкиных шедевров. Засим следовало торжественное поздравление бабушки, которой был вручен пластилиновый ежик. А затем обе представительницы прекрасного пола семейства Радченко обменялись кремами, купленными друг другу в подарок. Мишка, как единственный мужчина в доме, сказал за завтраком краткую речь. Смысл ее заключался приблизительно в следующем: в честь праздника кашу можно было бы отменить.

На этой радостной ноте Милочка и Мишка отправились на прогулку, а Наталья Михайловна — на работу. В ее научном учреждении сотрудников не обременяли зарплатой, но в неурочной работе не отказывали. Милочка, как человек свежей формации, совершенно не понимала, зачем работать бесплатно. А Наталья Михайловна, как представитель эпохи застоя, ужасалась, как это Милочка может торговать на рынке. Ее не утешало даже то, что рядом с Милочкой трудились доценты и музыковеды. И теперь, когда она устроилась в газету, мама была счастлива. Тем более что взяли туда Людмилу практически с улицы.

Этой улицей Мила пробегала каждый день мимо старинного особнячка с табличкой «Редакция женской газеты “Твой дом”». В сумочке у нее давненько лежали слегка потрепанные листочки с рассказами. Эти произведения, заслужившие положительную оценку подруг, она рассчитывала отдать в газету для публикации. Но все было некогда или страшно. А в тот февральский день хозяйка сообщила Милочке, что ей самой придется оплачивать патент. Милочка вынуждена была покинуть рынок в поисках новой работы. И она вдруг решилась заглянуть в редакцию.

Милочка даже не догадывалась, насколько ей повезло. Именно перед ее приходом главного редактора Асю Ивановну шантажировала немедленным увольнением молодая, но опытная журналистка Лякина. Уже дважды Ася повышала ей зарплату, но неблагодарная вновь декламировала монолог о том, что в «Леди» платят прилично, а в «Куртизанке» — неприлично много. Ася Ивановна резонно отвечала, что у них обычная женская газета с обычной зарплатой, а кому это не нравится, могут отправляться в куртизанки…

И тут появилась Милочка. Деморализованная скандалом, Ася Ивановна, вместо того чтобы отправить ее произведения в долгий ящик с самотеком, сгоряча начала читать написанное. Ей понравилось, и она в порядке эксперимента взяла Милочку в штат.

Приняли девушку хорошо. Литредактор Светик сажала ее рядом с собой и учила, как править материал. Клава из отдела писем советовалась с ней о том, что ответить на то или иное письмо. Не злая, в сущности, Лякина давала номера нужных телефонов. И только красавица Катерина встретила ее в штыки. Уже в первый свой рабочий день Милочка услышала, как та говорила: «Теперь журналистов прямо от сохи берут. Что поделаешь — гибель культуры!»

Но вообще-то дела шли прекрасно! Хотя еще ни одного материала под Милочкиной подписью не вышло, она вовсю участвовала в процессе, составляя крошечные «информашки». Мила с удовольствием находила интересные и нужные факты и всячески старалась придумывать для них самые точные слова.

А накануне Восьмого марта редакция замечательно повеселилась. Милочке, как и другим, мужчины-сотрудники подарили конфеты и цветы. Компьютерщик Ярослав пел под гитару, а редакционный шофер Митя поразил всех, притащив огромный, как тележное колесо, торт.

А еще Милочке вручили билеты в ночной клуб. Честно говоря, эти билеты пачками валялись у Аси Ивановны. Их постоянно оставлял хозяин этого клуба, дававший в газете рекламу. Но все журналистки были не в том возрасте и семейном положении, чтобы ходить по ночным клубам. Единственная дама на выданье, Катерина, предпочитала заведения более элитарные.

А Милочка страшно обрадовалась возможности выйти в свет, да еще в такое время, когда Мишка уже будет спать.

На улице Мишка, как всегда, подошел к дереву и сказал:

— Здравствуй, дерево! — И пожал ему ветку.

Когда-то Милочка сказала ему, что все деревья живые, и с тех пор Мишка здоровался с каждым деревом. Мила, с одной стороны, радовалась, что сын такой нежный и трогательный, но, с другой, задумывалась, не слишком ли мало в нем твердости. Иногда она думала, что в доме необходим мужчина… Однако дальше этих мыслей ее брачные планы не продвигались.

Снег давно сошел, весна была ранняя, и Милочка с Мишкой забрели в парк. Там они понаблюдали скандал между воронами и бросили крошки от печенья воробьям. Из парка пошли другой дорогой. Когда проходили мимо нового Макдональдса, Мишка рассудительно заметил:

— От этих гамбургеров один вред. Правда, мама?

Мила растерялась.

— Почему?

— Ну, вы меня туда не водите, и значит, там один вред…

Милочка расхохоталась, но в этом смехе слышались грустные нотки. Далее по маршруту следовал, как на грех, роскошный магазин игрушек. Милочка, растревоженная высказываниями сына, решила купить ему маленькую игрушку. Солдатиков или машинку. Но в магазине были такие цены! Мила уже лихорадочно подсчитывала в уме, на чем еще можно сэкономить. И тут Мишка собранно и решительно произнес:

— Мама, пойдем отсюда. Мне ничего не надо. — И добавил с бабушкиной интонацией: — Это просто безумие.

Мила оглядела стенды и стеллажи с приманчивыми коробками, потом перевела взгляд на маленького строгого Мишку и спросила:

— А что бы ты хотел, по-настоящему?

Мишка уставился синими глазами на трансформер, стоимость которого чуть-чуть превышала цену кожаного сарафанчика. Но ничего не ответил, а снова потянул мать к выходу…

Через пятнадцать минут они вышли из магазина. Мишка прижимал к груди коробку с трансформером и счастливо молчал. Потом они съели в Макдональдсе по чизбургеру и запили колой. Дома Мишку, наконец, прорвало, и он без умолку трещал о достоинствах трансформера. Спать днем он согласился без скандала и улегся, положив сбоку от подушки коробку с игрушкой. И, уже засыпая, пробормотал:

— Это нечестно вышло. Ведь сегодня мамин праздник, а ты мне его подарила.

— Спи, Мишка, — сказала Милочка, — спи, не волнуйся. Все честно. Ты — мой праздник!

Потом позвонила мама.

— Ты суп разогрела?

— Мы в Макдональдсе перекусили. В честь первой зарплаты. И еще, ты только не ругайся… Я Мишке игрушку купила. Дорогую.

Наталья Михайловна сразу догадалась:

— А сарафан накрылся!

— Накрылся, мамуля. Да ладно!

Но мама неожиданно спокойно восприняла новость и только сказала, что подъедет на часок позже.

Пока Мишка спал, Милочка дважды накрасилась и смыла нарисованное. Соорудила из рыжих волос башню и разрушила до основания. Примерила старенькую блузку с «другой» юбкой (блузка была одна, а юбок две — одна и «другая») и пришла к выводу, что стиль «благородная бедность» для первого выхода в свет не годится.

Дама постарше с удовольствием обменяла бы любой вечерний туалет на Милочкино юное и нежное лицо, на удивительный цвет ее волос. Но Милочка была еще так молода, что прелести своей не понимала. Она слегка поплакала и решила, что никуда не пойдет. И тут явилась бабушка.

Наталья Михайловна молниеносно разделась и оглядела чисто умытую дочь. А затем торжественно заявила:

— Бери в пакете сарафан и катись в свое злачное заведение!

— Мамочка, откуда? — восторженно заорала Мила.

— От верблюда, — с достоинством ответила научный сотрудник и добавила: — Сделала две курсовые ребятам. Единственный способ своим интеллектом заработать деньги!

Глубокой ночью Милочка забралась в постель. Ноги сладостно ныли от беспрерывного четырехчасового танца, перед глазами кружились лица новых знакомых, впереди ожидало огромное счастье, потому что разве могло быть иначе… И перед тем как уснуть, Милочка успела подумать: «Какой замечательный все-таки праздник — Восьмое марта!»

Глава 2

Вспомнить главное

Скандальчик разгорелся перед обедом. Милочка только что начерно накатала психологический материал, в котором вволю поразмышляла о том, что есть главное в этом мире. Продолжая думать о возвышенном, она достала бутерброд, но чуть не подавилась первым же куском, так как над ней возникла Катерина. Именно над ней, потому что даже стоя Милочка доставала топ-моделистой Катерине только до плеча, а уж сидя и вовсе смотрела на нее, запрокинув рыжую голову.

— Людмила, — проговорила Катерина почти ангельским голосом, — тебе задание.

Милочка, борясь с непрожеванным куском, молча замотала головой. На ней висели еще два срочных материала и невычитанная полоса.

— Сегодня не могу, Катюша, дел полно! — не менее ангельским голосом ответила наконец она.

— Ничего, вечерком сделаешь.

Хорошо ей говорить, у Милочки каждый вечерок был заполнен домашними делами. Мама ее частенько брала работу на дом, накапливались хозяйственные хлопоты, а главное — пятилетний Милочкин сын Мишка требовал заботы и внимания хотя бы по вечерам. Но Катерина не отвязывалась и настаивала на своем. Мало-помалу в ее богатом оттенками голосе появились металлические нотки, а в Милочкином зазвучали слезы. Редакционный коллектив не без удовольствия прислушивался к ссоре: Катерина частенько норовила свалить хлопотную работу на кого-нибудь другого, а себе забирала выгодно подчеркивающие ее интеллект интервью со звездами и политическим бомондом. На сей раз кроткая Милочка оказала ей сопротивление, и все тихо балдели от происходящего. Ехидная Лякина тихонечко шепнула литредактору Светику: «Бодался теленок с дубом!» Теленок, то есть Милочка, бодалась недолго. Катерина наконец изложила суть задания: нужно было сходить в детский приют и сделать о нем очерк, а уж потом она лично напишет о бизнесмене и политике Владимире Волине, который это учреждение организовал и содержит.

Детский приют, с точки зрения Милочки, относился к категории главных вещей, и поэтому она все-таки согласилась. Катерина, удовлетворенная исходом дела, упорхнула куда-то, а в редакции разгорелся диспут о том, следует ли потакать Катьке в ее карьерных и личных планах…

Ни для кого не было секретом, что девица ищет выгодную партию, да не просто выгодную, а ошеломительно выгодную. Милочка часто недоумевала: неужели Катерина не видит, с каким обожанием смотрит на нее редакционный шофер Митя, человек загадочный и красивый?…

Позвонив по телефону, который ей оставила Катерина, Милочка неожиданно выяснила, что этот Волин хочет сам предварительно побеседовать с журналисткой. Более того, он желал побеседовать с ней немедленно. В результате Милочка чинно-благородно поехала на редакционной машине, что случалось с ней весьма редко.

В дороге она не болтала с Митей, а думала о сиротах из прию та. О том, как страшно будет ей смотреть им в глаза и как тяжко будет потом писать этот материал…

Милочка вдруг вспомнила о том, что Мишка несколько раз будто бы невзначай говорил о том, что его приятелей из детского сада забирают домой папы. А в три года ткнул пальчиком в Пушкина, чей портрет украшал книгу сказок, и заявил: «Это папа!» Милочка тогда засмеялась и сказала, что его выбор неплох, но ночью плакала…

Она понимала, что рано или поздно сыну придется все объяснить. Объяснить, почему он растет без отца, почему мама родила его так рано, почему у него нет многого из того, что есть у других детей. Но ведь не теперь же, когда ему всего пять лет! Милочка вообще гнала от себя воспоминания.

Воспоминания о том чудесном, том ужасном, том главном июле, когда внутри нее зародилась Мишкина жизнь.

Мама отправила Милочку в село к дальним родственникам, чтобы она попила парного молочка и спокойно, не отвлекаясь на глупости, подготовилась к экзаменам в институт. Цвели травы на лугах, пели птицы, и вода в пруду была прогрета солнечным теплом.

Бледненькая городская Милочка позолотела от загара, и всю ее переполняло легкое, словно птичья трель, счастье. И здесь явилась любовь. Первая и главная. Это был Володя, то ли дачник, то ли чей-то знакомый, живший в доме по соседству. Взрослый, красивый, умный. Сначала они болтали через ограду между двумя садами, потом он стал помогать ей зубрить английский… За две недели Милочка прошла все стадии влюбленности: от невозможности поверить, что она действительно нравится этому темноволосому, уверенному в себе мужчине, до безоглядной, всепрощающей и безрассудной страсти.

Короткой летней ночью в саду, среди света луны и лиственных теней, она отдалась ему со всей простотой и безмятежностью никем никогда не обманутого существа…

Он был так нежен и так благодарен!

А потом он исчез. Просто однажды утром не вышел в сад.

И днем не вышел. И вечером.

Конечно, Милочка надеялась и торчала в селе чуть ли не до самых экзаменов, но Володя так и не появился…

Милочка все же поступила в институт, но учиться не смогла… Оказалось, что она беременна. Они с мамой поговорили-поговорили и решили рожать.

А потом появился Мишка, и Милочка ни в чем не раскаивалась… Разве только чуть-чуть в том, что, выспросив все про любимые Володины книги и рок-группы, зная, что больше всего он любит землянику и соус ткемали, немодного писателя Драйзера и БГ, грузинское вино и звезду Альтаир, она так и не поинтересовалась его адресом и фамилией…

Входя в роскошный офис господина Волина, Милочка выбросила из головы все, кроме работы, и приняла строгий вид, который, как ей казалось, должен отличать серьезную, преуспевающую журналистку.

Но охранник отнесся к ней несерьезно и грубовато спросил:

— Девочка, ты к кому?

Но уже после того как Мила предъявила удостоверение, очень извинялся. Несколько обескураженная таким несолидным происшествием, она вошла в приемную, откуда холеная секретарша пригласила ее в кабинет к господину Волину.

Солнце почему-то било прямо в окна кабинета, хотя на них висели жалюзи. Это страстное, что-то напоминавшее солнце, не давало Милочке как следует разглядеть хозяина кабинета, который встал при ее появлении. Походив уже по всякому высокому начальству, Мила знала, что далеко не все из новых джентльменов утруждают себя вставанием при виде дамы…

Волин начал что-то говорить по работе, а Милочка все никак не могла сообразить, отчего ей так странно и горячо в груди. Но вот что-то сместилось в ней, больно и нежно и… она узнала!

Напротив нее сидел Володя. Ее первая, главная любовь, отец ее Мишки.

Милочка машинально кивала и писала что-то в блокнот, но ничего не слышала и не понимала.

«Он не узнал меня! — думала она. — Я ничего для него не значила… Смешное маленькое приключение… А я-то, дура, насочиняла себе, что с ним произошло что-то ужасное, какая-то катастрофа… Верила, что только смерть могла разлучить нас… А вот и не смерть, а просто обычная жизнь, деньги и денежки».

Кажется, Волин закончил говорить и теперь выжидательно глядел на корреспондентку. Милочка встала и молча пошла к двери. Несколько удивленный таким поведением журналистки, хозяин кабинета сделал несколько шагов вслед. На его лице отразилось смутное беспокойство. Милочка обернулась, глянула прямо на него и увидела, что он стал старше и как-то значительнее, а в глазах появилась жесткость…

Она подумала, что, оказывается, совсем забыла, какие у него темные волосы с одной светлой прядью и высокий лоб, но вот глаза она забыть не могла: точно такие же пронзительно-синие глаза были у Мишки.

«Мишка! — осенило вдруг Милочку. — Мишка… Ведь ему так нужен отец! Может быть, напомнить, сказать прямо сейчас? Нет, это будет так унизительно, так глупо, как в сериалах: “Здравствуйте, я мать вашего сына!” Ничего я не скажу, ничего…» И Милочка, уже не глядя на Волина, вышла из кабинета.

Дома она, ни с кем не разговаривая, рухнула в постель и закрыла глаза. Маме расскажет завтра… А подруги перебьются. Как же, знаменитый Волин — отец ее сына! Сколько будет пересудов! «Никому не скажу», — решила Милочка.

Волин приехал из офиса за полночь. В огромной квартире стояла тишина, окна не пропускали уличного шума, но Владимиру хотелось шума. День был удачен, и душа требовала его продлить… «А не отправиться ли в клуб?» — подумал он, но, поразмыслив, решил, что завтрашний день тоже потребует собранности. Он взял было книгу, но читать не стал: ему казалось, что он упустил нечто… Нечто особенное, неправильное… Неправильным в прошедшем дне было только поведение молоденькой журналистки, кажется так ничего и не понявшей, насколько важны мысли, которые он вбивал в ее хорошенькую головку. Солнце освещало ее рыжие волосы. Когда-то давно он уже видел такой редкий бронзовый оттенок.

Летом… Да, летом! Тем летом, когда произошла эта слегка постыдная история с его бегством.

Владимир вырос на рабочей окраине, где емкой характеристикой мужчины было простое определение: «Не сидел». Он не сидел, возможно, благодаря отмотавшему изрядный срок другу. В память о Володькином отце Витек опекал пацана. Научил жестоко драться и внушил мысль искать путей вне криминальных подвигов. Володька их нашел. Подоспевший свежий капитализм был воспринят им как торжество индивидуальности, как право сильного, в чем бы ни заключалась сила: мускулах, деньгах, уме…

Он имел мускулы и ум, а деньги пришли. Тем летом в своих спекуляциях он вышел на отличную схему, как всегда придерживаясь рамок закона. Конечно, он почуял, что кто-то дышит ему в спину, но был еще беззаботен и не засуетился… Может, это его и спасло. А через некоторое время позвонил Витек.

Старый друг стал человеком известным и влиятельным. Он предупредил Волина об опасности и велел посидеть где-нибудь месячишко. «Охрана — дело пустое, один форс. Надо будет, и с охраной уроют. Ты просто посиди в селе, что ли… А мы тут посмотрим», — спокойно посоветовал он.

Именно там, в этом зеленом и голубом июле, он увидел те медно-рыжие волосы… Теперь он отчетливо вспомнил, что девушку звали Мила. И была она действительно ужасно милая и молоденькая, легко красневшая, умненькая и романтичная. Легко отдалась ему и оказалась нетронутой, что поразило его тогда до восторга. У него было много женщин, но такой чистой и нежной — никогда… Владимир вспомнил, как они купались в пруду и как бледным золотом горело ее молодое тело сквозь зеленую воду…

Милочка, рыжая Милочка… лучшая девушка из всех возможных! Он понял почти холодно и бесстрастно, что именно она сегодня приходила в его офис. А он не узнал ее! Но она его вспомнила, потому и держалась так странно. Она должна ненавидеть его… Он исчез тогда, даже не предупредив. Почему? Просто от этой влюбленности в нем скопилась такая самоуверенная и огромная сила, что он просто не усидел в глуши. Рванул в город, и пошла такая заваруха, что из головы у него вылетело все, кроме дела, которое владело им, как стихия владеет своей собственностью, и он забыл все, кроме него. Так вот что он забыл: свою единственную девушку! Он забыл главное. А она жила все это время, может, вышла замуж… Но теперь это не важно! Главное, он вспомнил ее волосы, ее вкус, ее запах…

Владимир Волин, бизнесмен и политик, набрал телефонный номер, и через весь город по невидимой связи ответственные люди начали быстро и слаженно выяснять, где находится и какой номер телефона имеет журналистка Милочка, работающая в женской газете «Твой дом».

А Милочка засыпала в своем доме и не думала, что всего лишь через несколько минут раздастся звонок и слегка забытый, но любимый голос скажет ей: «Здравствуй, ты узнала меня?»

Глава 3

Когда цветет сирень

Охота на олигарха — дело серьезное. Оно требует тщательной подготовки, трезвого расчета, железного характера. Мало того, что к олигарху очень трудно подобраться близко, еще необходимо действовать молниеносно, что не каждому по силам.

Все эти здравые размышления вертелись в голове Катерины Изюмовой.

Катя, хотя и не была киллером, охотилась на олигархов уже давненько. Но до сего времени особых успехов на этом нелегком поприще у красавицы-журналистки не наблюдалось. Еще со времен пионерского детства Катя готовилась блистать. И гранила себя, словно бесценный алмаз. Она всегда знала, что невероятно красива. Даже в детском саду она часто слышала: «Ах, какая красивая девочка!»

Красивая девочка тем не менее ни в детстве, ни теперь на свою красоту не полагалась. У нее имелась мама, на которую она была весьма похожа. И эта очаровательная мама прозябала вместе с умным папой в городишке со смешным нарицательным именем. А Катя твердо решила, что прозябать она не будет. А напротив, будет изнурять себя солнцем на палубе яхты и отдыхать от жары в прохладном Лондоне…

Пока никакой яхты на Катеринином горизонте не возникало. Но поскольку девушка отличалась железным характером, все, что она задумывала, воплощалось в жизнь. К двадцати восьми годам она была вполне самостоятельной дамой, владелицей крохотной квартирки, обладательницей звания «Мисс журналистика-2000» и столичной прописки.

Но вот олигарх все еще не давался Катерине. Были у нее поклонники, по обычным меркам блестящие молодые люди. Но Катины планы в обычные рамки не вмещались. Она знала: человек — творец своего счастья. И, руководствуясь сим вполне прагматическим принципом, Катерина учила языки, играла в теннис и держала форму, которая и без того была у нее поистине божественной.

Сегодня Катерина с самого утра находилась в полуобморочном состоянии. Она пыталась привычно взять себя в руки и сосредоточиться на теме пресс-конференции, но у нее ничего не получалось. Нынче поздним вечером ей предстояло судьбоносное свидание. Не просто рандеву с очередным поклонником, а встреча, которая определяет судьбу. Конечно, в таком состоянии следовало прогулять работу: позвонить и отправить на конференцию по женским правам кого-нибудь другого. Хотя бы овцу Милку.

Но новенькая так рвалась в первые ряды отечественной журналистики, что этот пыл не мешало пригасить. Ну почему она, Катерина, бывшая всегда в курсе всех новинок, бегло говорившая по-английски, знающая, что будут носить летом, а что читать зимой, — и никогда не удостоилась такой похвалы от Аси Ивановны, как Милочка! А эту Милочку главный редактор всегда величает «светлой головкой». Нашли у этой девицы с рынка какое-то свежее мышление. А вот то, что Катерина трудится, как пчелка, никто не замечает. У нее день расписан по секундам. Она знает цены на недвижимость, подрабатывает брокером на бирже. Разбирается в драгоценностях и стилях живописи. Еще бы, ведь она готовила себя к покорению высшего общества! Катерина с презрением относилась к современным нуворишам, не умеющим красиво потратить свои грязные денежки. Уж она-то создаст из этих вульгарных баксов чистый шик!

И вот случай представился. Она заарканила настоящего олигарха. Катя бегала к его пресс-секретарю как на работу. Олигарх упорно не понимал, зачем интервью с ним нужно газете для домашних хозяек. Вот бизнес-журнал — это другое дело! У него никак не находилось времени для встречи с Катериной: то у олигарха была поездка за границу, то судебная тяжба…

Но наконец-то свершилось: Катя к нему попала! Она недаром продумала свой облик для этой встречи еще много месяцев тому назад. Она вошла строгая, стильная, но за этим скромным обаянием проглядывала особая грустная утонченность тургеневской барышни. Недаром Катя изучала последние журналы и кинофильмы, словно учебники жизни. Олигарх Николаев просто обалдел! Он купился! И в конце беседы дал самый-самый личный, секретный номер телефона и попросил позвонить послезавтра вечерком, дабы отметить знакомство в каком-нибудь уютном месте.

От размышлений о предстоящем свидании Катю оторвало окончание конференции. Она села в машину и велела Мите ехать к ней домой. «Черт с ней, с этой конференцией, — решила она, — потом по буклетам что-нибудь изображу!»

Митя, как всегда, молчаливый и спокойный, оценил Катин возбужденный вид и поинтересовался:

— Что случилось?

Митя был не только редакционным шофером, но и Катиным приятелем. Эта дружба началась еще пять лет назад, когда Катя только пришла работать в редакцию. У нее тогда не было квартиры, почти все деньги уходили на оплату снимаемой жилплощади. И Митя здорово помогал ей. Подкидывал иногда денег, подкармливал. Они часто болтали о всяких книжках. Митя был человеком странным и особенным. Катя знала, что он служил в Афгане. Окончил университет, кажется, исторический факультет. Мог бы по примеру других афганцев неплохо устроиться по охране фирм. Или, как многие мужчины из Катиного окружения, заняться коммерцией. Но Митя ничего этого не делал, а крутил баранку редакционной «Волги». Сам ее ремонтировал. А по вечерам бесплатно занимался с ребятами восточными единоборствами в каком-то жэковском клубе.

Впрочем, об этом он Катерине не рассказывал, она сама увидела заметку о Мите в городской газете «События». Катя вдруг захотела рассказать Мите, какой счастливый билет она вытянула. Она смущенно засмеялась и сообщила:

— Мечта сбывается, Митяйчик!

Внезапно впереди обнаружилась солидная пробка. Митя, ставший в это время еще более суровым, вдруг предложил:

— Давай вывернем во двор. Я тут живу. Попьем кофе. Как раз пробка рассосется, и я отвезу тебя.

— Давай! — неожиданно для себя согласилась Катя. Ей еще не доводилось бывать у Мити в гостях. Когда они только подружились, он почему-то ее не приглашал, а последние год-два ей самой было не до того.

Заехали в старый дворик, скрытый домами от шума и смога проезжей части. Во дворике вовсю цвела ранняя сирень.

— Господи! Уже сирень цветет, а я и не заметила! — ужаснулась Катерина.

Пока Митя закрывал машину, она отщипнула кисточку и внимательно всмотрелась в нее: нет ли пятилепестковой. Все цветочки были с пятью лепестками.

— Митька, смотри, сирень волшебная! — поразилась Катя.

— Сорт такой, — скупо улыбнулся Митя. — Пойдем, а то баба Вера сейчас разорется — она за ней бдит.

Они поднялись на третий этаж и вошли к Мите. В его жилье было удивительно чисто и опрятно. Просторная комната. Отличный музыкальный центр. Много книг. Катя подумала, что у нее в доме куда больше беспорядка. Веточку сирени поставили в фужер и сели пить кофе, который Митя сварил очень быстро. «Я бы три часа искала, где у меня что», — снова удивилась Катя.

— Тебе что включить? «Аквариум»? Стинга? Шумана? — поинтересовался Митя.

— Полегче! — засмеялась Катерина. — Джазик какой-нибудь!

Приглушенно звучал Армстронг. Пили кофе. Катя смотрела на Митю. Митя смотрел на Катю. И она вдруг почувствовала, как между ними начинает сгущаться пространство. «Вот еще! — подумала она. — Совершенно не ко времени.

Николаев ждет меня сегодня. А там, за его довольно жирной спиной, — яхты, острова и храмы Италии!»

Николаев вдруг вспомнился ей особенно отчетливо. Не как символ богатства, а как усталый, немолодой человек с лысиной. Лысина, конечно, Кате не нравилась. Как-то она брала интервью у одного старика восьмидесяти лет, из тех еще, настоящих дворян. Тоже лысый был дедушка. Но, помнится, Катерина тогда залюбовалась формой его черепа, изящ ной, благородной. А у Николаева голова была круглая, даже приплюснутая. «Вот Митька и лысый был бы красивый, как тот старик! — почему-то подумала Катерина. — Хотя при чем тут Митька?! Я все уже для себя решила, и редакционный шофер тут явно ни при какой кухне!»

А Дмитрий стоял у окна, смотрел на Катерину, и в глазах у него были мука и свет любви.

— Катя, девочка, скажи мне, что с тобой сегодня? — необычно нежно вдруг спросил он.

Катя задохнулась от догадки. Да какая к черту догадка! Она всегда знала! Конечно, всегда, с самого начала! Как знает любая женщина, что она желанна, что она бескорыстно и тайно любима. Просто ей не хотелось об этом думать. Митька был таким надежным и удобным другом и ни на что не претендовал…

— Митенька, — ушла от ответа Катя, — ну сколько ты будешь так жить?

— Как так? Не как все?

— Ну да. Мог бы…

— Я знаю, Катюша, мог бы заколачивать бабки, изображать крутого, убивать. Наверное, мог бы. Но не хочу!

Катерина замолчала. А Митя неожиданно подошел к ней и коснулся ее волос, потом щеки… На мгновение Катя прижалась к нему, потерлась лбом о чуточку колючий подбородок, подняв глаза, увидела твердый рот и впадины под скулами.

Но тут же оторвалась, отошла к стене, перевела дыхание.

— Митенька, прости! Не надо сейчас ничего!

Митя помолчал и жестко проговорил:

— Ну, тогда поехали! Куда изволите везти вас, Екатерина Михайловна? Домой? В офис?

— Не надо так, Митя, — жалобно попросила Катерина, — не сердись!

Поехала она домой. Приняла ванну. Выпила сок. Светлые весенние сумерки вошли в комнату. Следом за ними вошла тоска. Но какая необычная, какая нежная тоска!

Катя представляла себе, что там, на другом краю города, сидит в своей комнате Митя. Что Гребенщиков поет что-то созвучное Митиным философским мыслям. И так сладко-сладко было представить Катерине, как она входит в его дом и прижимается к нему, как он говорит ей нежно: «Катя, девочка…»

Но разве можно было ради этого, такого эфемерного и сомнительного счастья отказаться от лелеемого всю жизнь блистания! Катя постаралась взять себя в руки.

Заставила себя думать, в чем она явится к Николаеву, что будет лепетать. Именно лепетать! Николаев не должен заподозрить, что она умна и образованна. Нельзя вспугнуть эту жар-птицу! Катя так хорошо знала все, что должно было случиться. Она уже видела утро их первого с Николаевым дня. Помнила, как независимо и необременительно должна повести себя. Продумала даже второе свидание, самое важное, как утверждают психологи.

Пора уже было собираться. Катерина встала перед зеркалом в чудном белье, распустила гладкие черные волосы. Потом настала очередь платья. Потрясающее платье — красное, цвета теплого вина. Оставалось лишь набрать заветный номер.

Она набрала его и сказала:

— Борис Ашотович? Это Катя вас беспокоит. Журналистка. Извините, но я не смогу сегодня прийти… Да-да, может быть, позже, через недельку.

Положив трубку, Катя накинула халат и взяла крохотную ветку сирени. Затем, представив Митькино лицо, она отщипнула цветок, старательно пожевала и мысленно произнесла: «На счастье!»

Глава 4

Безумный день

Бизнесмен и политик Владимир Волин увольнял любовницу. Уволить ее было куда труднее, чем принять. Женщина неземной, но рукотворной красоты с морским именем Марина и морским характером боцмана увольняться не хотела. Она плескала полами пеньюара и вздымала идеальную грудь, бросалась Волину в ноги и накрывала его с головой, словно девятый вал. Три года интриг и железной стойкости пошли насмарку. И ее не могло утешить даже выходное пособие в виде квартиры, машины и приличного счета в банке. Марина уже привыкла к мысли, что Волин со временем станет ей законным мужем, она изучила его привычки и потакала прихотям. И вот все ее мечты о шикарной свадьбе в Лондоне и медовом месяце на Багамах рухнули. Сегодня Волин объявил ей, что им необходимо расстаться. Про себя Марина немедленно обругала любимого самыми некрасивыми словами. Но, естественно, вслух она не произносила таких слов, как «свинья неблагодарная» и «скотина подлая». Напротив!

— Я люблю тебя! — кричала она. — Я умру без тебя!

В пылу Марина подбегала к широкому подоконнику и делала вид, что немедленно кинется за пыле— и шумонепроницаемое окно. Волин хватал ее в охапку, и тогда она повисала на нем, обвивалась вокруг него руками и ногами. Волин ей не верил, потому что прекрасно знал, что железобетонная девушка Марина способна обойтись без кого и без чего угодно, за исключением денег.

— Марина, ну неужели нельзя расстаться интеллигентно! — твердил вспотевший от объятий бывшей любовницы Волин.

Марина, понимавшая интеллигентность исключительно как наличие очков на носу, продолжала упираться и требовать немедленного секса. Ей казалось, что, если быстренько возлечь с Волиным на ложе любви, инцидент будет исчерпан. Но Владимир держался от кровати достаточно далеко, а повалить его на пол у Марины не хватало веса. Объяснение закончилось тем, что Волин старательно обошел ее роскошное тело, лежащее в очередном обмороке, и, вызвав с кухни горничную, вышел вон из Марининой квартиры. Марина, убедившись, что дверь за Волиным плотно захлопнулась, энергично поднялась, припудрила нос и набрала номер телефона секретарши Волина, которой не забывала делать маленькие, но дорогие подарки.

Секретарша не без легкого удовлетворения в голосе сообщила Марине, что вот уже месяц Волин созванивается с какой-то девицей, работающей в женской газете «Твой дом». Причем названивает ей по три раза на дню и стал весьма задумчив и тих. Марина прекратила ругать Волина и обругала себя. Надо же было так запустить ситуацию! Она совершенно не озаботилась тем, что вот уже месяц или больше Владимир к ней не заезжает. Но такое положение дел было в порядке вещей, поскольку он человек занятой. К тому же Марину это устраивало, и она сполна пользовалась своей свободой. И вот эта свобода аукнулась ей самым неприятным образом.

Марина приняла ванну, вызвала массажиста и педикюршу (она всегда встречала удары судьбы во всеоружии) и, оглядев себя в зеркало, решила, что от такой красоты способен отказаться только слепой, а Волин вроде бы видел неплохо. Марина тут же наметила план действий.

В это судьбоносное время в редакции вышеупомянутой газеты происходили события странные и глупые. В помещении было пустынно, поскольку накануне сдали многострадальный очередной номер, и теперь редакторы и корректор, а также все прочие сотрудники удалились на короткий, но заслуженный отдых. Не было даже грозной Клары — ответственного секретаря, которую сотрудники прозвали «железной леди».

И только Катерина и Милочка торчали за своими столами. У каждой на то была своя причина. Катерина «зависла» в редакции, чтобы лишний раз, вроде бы случайно, встретить редакционного шофера Митю. Просто по-человечески позвонить ему и назначить свидание ей не позволяла гордость, поэтому она делала вид, что трудится, а сама поджидала Митю.

А у Милочки продолжался странный роман с господином Волиным. Владимир, слегка обезумевший от неожиданно нахлынувшего чувства, на сей раз не хотел упустить свою рыженькую птицу счастья и потому вел себя в лучших традициях отечественных нуворишей, что, в общем-то, было ему несвойственно. Он то тащил Милочку в дорогой ресторан, то норовил вручить ей колье из бриллиантов, то сообщал, что они едут в Париж… И при этом постоянно присылал ей домой и на работу снопы роз.

В дорогих ресторанах Милочка смущалась и давилась каждым куском японской кухни, стоимость роз вызывала у нее аллергию на их запах, а драгоценности и платья от кутюр она просто возвращала Волину. Конечно, как любой женщине, Милочке льстило такое роскошное ухаживание, но вместе с тем ей было не по себе: уж очень это напоминало анекдоты и сериалы, где фигурировали новые богачи… Ей казалось, что за прошедшие годы Володя изменился, причем не в лучшую сторону.

Что-то внутри Милочки сопротивлялось ухаживаниям Волина. Она много лет мечтала о встрече, но он оказался совсем не таким, каким сохранился в ее памяти. Милочка ускользала от решительного объяснения и до сих пор не сообщила Владимиру, что у них имеется вполне симпатичный и разумный пятилетний сын. Иногда она думала даже, что эти отношения необходимо оборвать, — так мало теперь у них было общего.

Сегодня Милочка хотела в тиши и уединении посидеть в редакции, чтобы поразмыслить о странностях любви и написать еще один стишок про то, как она, Милочка, любит, и как ее, Милочку, не понимают. Но в редакции почему-то торчала Катерина и мешала своим присутствием Милочкиному свободному творчеству.

А Катерина тоже хотела побыть одна, поскольку в любой момент мог войти Митя, и при Милке ей не хотелось вести себя слишком откровенно.

В результате Милочка и Катерина довольно злобно поглядывали друг на друга и ждали, когда одна из них не выдержит и уйдет.

А денек выдался поистине безумный. Сначала в редакцию пришла симпатичная, но странная женщина в шляпе с вуалью и потребовала опубликовать ее стихи. Стихи черпались дамой непосредственно из космоса, и она полагала, что послания высшего разума необходимо довести до широких масс. Все объяснения о том, что в их газете стихи не публикуют, она игнорировала. «Ведь мои стихи созвучны небесным гармониям!» — восклицала она певучим, но слишком высоким голосом. Милочка полагала, что стихи ужасные, но пыталась ответить мягко, и дама продолжала ее пытать. Мила билась с ней почти час, убеждая и упрашивая, и наконец поэтесса удалилась.

Катерина отвлеклась от своих грез и с удовольствием наблюдала за мытарствами сослуживицы. Даже заметила ехидно:

— Учись, Милка, проходи школу молодого журналиста!

Только Милочка облегченно вздохнула, как явился мужчина весьма интеллигентного вида. Мужчина начал свою речь вполне разумно, но скоро сообщил, что им изобретен способ находить во времени и пространстве некие связующие нити бытия и менять их по своему усмотрению. От Милочки требовалось написать об этом статью, а не то он свяжет ее нити так, что никакого счастья ей не видать. Понимая, что мужчина не в себе, Милочка попробовала его обмануть, обещая рассмотреть вопрос позже, но мужчина требовал, чтобы статья была написана здесь и сейчас и столь же немедленно опубликована. Милочка попыталась было выйти из-за стола, но грозный изобретатель перекрыл ей выход, и она с мольбой посмотрела на Катерину. Катерина вздохнула и быстро достала откуда-то визитку с телефоном. Вручая ее мужчине, она сказала, что это секретный телефон их спонсоров, без ведома которых никакие дела теперь не решаются.

На радостях мужик удалился, а Милочка испуганно спросила, зачем это Катя дала безумцу телефон таких важных людей. Катерина глянула на нее с тем же выражением, что и на недавнего посетителя, и сообщила:

— Это телефон моего знакомого психиатра. Мы с ним договорились, что я всех психов к нему отправляю. А я за это его консультантом рекомендую. Тебе, Мила, кстати, не мешает к нему наведаться. У тебя, Мила, тоже явные отклонения от нормы, — закончила язвительно свою тираду Катерина.

Когда в редакцию влетела одетая как на подиум Марина, обе приняли ее за очередную безумицу (ведь всем журналистам известно, что сумасшедшие посетители ходят стаями). Даже не взглянув на невзрачную Милочку, Марина прямиком направилась к яркой Катерине.

— Значит, это ты! — заявила Марина, уставившись на Катю тщательно накрашенными зелеными глазами.

Катя не поняла, но на всякий случай достала телефон психиатра.

— Я — жена господина Волина! — сообщила Марина и внимательно посмотрела на реакцию стильно одетой красавицы.

Реакция была нулевой. Катерина лишь пожала плечами. А вот Милочка покраснела как рак и встала из-за стола. И тут Катерина вспомнила, что Волин постоянно названивает Милочке на работу, заваливает помещение букетами, и вся редакция обсуждает этот странный роман. Редакционные дамы, хотя и любили Людмилу Радченко, полагали, что до Волина она не дотягивает. И вообще, миллионеры традиционно считались контингентом Катерины.

Пауза затянулась, и Марине пришлось повторить свою репризу:

— Я — жена господина Волина!

— Ну и что из этого следует? — радостно поинтересовалась Катерина.

— А ты не понимаешь? Сейчас объясню! — продолжила светскую беседу Марина.

Перед ней был достойный противник, и она, оценив красоту соперницы, встала в боксерскую стойку. Катерина расхохоталась:

— Внимательно слушаю!

Но в это время раздался тихий писк Милочки:

— Катя, извини, но это ко мне!

Марина оглянулась на новое лицо и сначала даже не поверила, что ей так повезло, а потом с облегчением вздохнула. Девчонка была простенькая, без макияжа и претензий, и это меняло дело.

— Так это вы и есть та самая?! — изумленно спросила она.

Обращением на «вы» Марина, как правило, подчеркивала неуважение к собеседнику.

— Да, я — это она, — подтвердила Мила.

— Как же вам, девушка, не стыдно? Вы знаете, что Волин женатый человек?

— Нет! — вскрикнула Милочка. По ее мнению, хуже связи с женатым мужчиной был только шпионаж в пользу иностранного государства.

— Да! — не на шутку разошлась Марина. — Женатый! И деток у него двое, то есть даже трое…

Катерина увлеченно наблюдала за спектаклем, чувствуя легкое сожаление, что не она его героиня. Уж она-то ответила бы дамочке по существу! А овца Милка приготовилась заплакать, ну что с нее взять?! Марина же, видя полную деморализацию противника, решила довести дело до полной победы и, достав платочек, театрально воскликнула:

— Не губите семью, девушка! Не берите грех на душу!

Милочка кинулась наливать воду из графина.

Конечно же, Катя могла бы не вмешиваться в происходящее и не совать нос в чужие дела, но ее бойцовская натура не позволяла оставаться в стороне. Дело в том, что, мечтая выйти замуж за олигарха, она обзавелась досье на всех мало-мальски перспективных женихов в городе, и, конечно же, не на последнем месте в этом списке числился Волин.

— С каких это пор Волин женат? Вы, дорогуша, не привирайте! Волин вполне холостой человек, и ни жен, ни детей у него нет! А ты, Милка, высуши глаза и пошли эту девицу куда подальше!

И тут Марина совершила тактическую ошибку: она решила, что если Милочку так легко обмануть, то так же легко ее можно и запугать. И экс-любовница видного бизнесмена и политика произнесла пространный монолог, где упоминалась Милочкина мама и делались прозрачные намеки на возможное ухудшение Милочкиного здоровья.

Слушая угрозы, Милочка почему-то перестала рыдать. Она то краснела, то бледнела, но теперь уже от злости. И, наконец, выдала такую речь, что Маринина тирада показалась лепетом ребенка, воспитанного английской гувернанткой.

Дело в том, что Милочка когда-то пробовала себя в роли продавщицы магазина. И в процессе работы выяснилось, что грузчики наотрез отказываются понимать обычную речь. Тогда старший продавец просто заставила Милочку затвердить наизусть несколько фраз, понятных для грузчиков. И вот теперь Милочка выдала эти хранимые в памяти спасительные выражения.

Катерина от неожиданности даже присела на стул, а потом восторженно зааплодировала. Милка начинала ей нравиться. А та, не давая Марине ни малейшей передышки, набрала номер Волина и сладким голосом пропела:

— Это ты, милый? А у меня тут твоя знакомая… Да, Мариночкой зовут… Говорит, что у вас трое детей… Куда ее послать? Ах, к тебе! Да, милый. Да, ужасно соскучилась. Обязательно, сегодня вечером.

И, положив трубку, показала Марине язык.

Когда Марина, продолжая выкрикивать угрозы, удалилась, Катерина подошла к Милочке и крепко пожала ей руку. Начавшуюся дружбу они скрепили светлым пивом в ближайшем пабе, где Милочка поведала про свой длинный и нескладный роман с Волиным, а Катерина — про свое внезапное чувство к Мите. Потом они бродили по парку возле редакции и читали стихи замечательных поэтов. Обнаружили Митю и рассказали ему про безумный день и посетителей…

Утром следующего дня Марина красилась для решительного наступления на Волина и строила новые планы по его удержанию. И не подозревала, что еще вчера все было решено. Милочка сказала Владимиру решительное «да»! Кто знает, что было бы с ее любовью, если бы не вторжение Марины! И она навсегда сохранила в душе легкую благодарность к своей сопернице. В конце концов, кто заставит нас действовать, если не наши враги?!

Глава 5

Грозы, слезы и розы…

Неожиданную любовь Катерины и Мити в их родимой редакции восприняли неоднозначно. Когда они, впервые прилюдно обнявшись, удалились по окончании трудового дня вместе, «железная леди» буркнула что-то насчет мезальянса. И было совершенно неясно, кого она считает пострадавшей стороной. Но, судя по их постоянным перепалкам с Катериной, она полагала, что прогадал Митя. Добрая Светик промямлила, что Катюша — девушка неплохая. Милочка вступилась за влюбленных и изрекла очередную истину насчет противоположностей, которые сходятся… А в целом все смирились с данным фактом — что поделаешь, любовь!

Лето выдалось жаркое, грозовое. Утром светило солнце, а к вечеру набухали синие тучи и лил дождь. Утром при свете солнца и вечером под шум ливня Катерина с Митей любили друг друга. Розы, которые каждый день приносил Митя, пахли одуряюще. Они стояли на столе неподалеку от кровати, и вся комната переполнялась их ароматом. Кате чудилось, что вся их короткая общая жизнь, все эти нежные рассветы и жгучие вечера пропитались благоуханием темно-красных, нежно-розовых и золотистых цветов. «Ваш нежный рот — сплошное целованье…» — шептала она, почти пела в Митино непроснувшееся лицо, и он просыпался с улыбкой желания. По ночам они разговаривали и узнавали друг о друге удивительные и важные вещи. Катя вспомнила о себе то, что сама уже забыла. Какие-то смешные детские обиды, первые влюбленности. А Митя, замкнутый, ироничный и отстраненный, заговорил о самых страшных минутах в своей жизни, о том, что никогда не поверял ни друзьям, ни родным. Эти сбивчивые, задыхающиеся слова сближали их не меньше, а может быть, еще больше, чем горячие касания. Интонация доверия потихоньку входила в их совместную жизнь, и им обоим становилось понятно, что это — навсегда. Они почти не расставались и даже на работе засматривались в глаза друг другу так, что сотрудники редакции отворачивались: таким невыносимо ярким было их счастье. Жили они у Мити, им некогда было даже поменять квартиры на общую, и они все откладывали деловые вопросы на потом. А потом Катя поняла, что беременна.

На работе она машинально выполняла редакционные задания, писала что-то о разводах и свадьбах, а про себя решала, что будет делать. По всему получалось, что выход может быть только один. А ее красивое, здоровое тело, словно понимая что-то, чего не понимала сама Катя, замирало в сонном покое и отказывалось подчиняться требованиям разума. Этому телу хотелось только принять горизонтальное положение и отключиться от всего в блаженном сне. Было невыносимо нести свое рациональное, жесткое решение в одиночку. Кате требовалось поговорить хоть с кем-то, и она рассказала новость Милочке.

Они сидели в парке на скамеечке. Тихо волновались под ветром кроны старинных лип, цвели на клумбах цветы, посвистывали птицы, пьющие воду из фонтана. Две женщины в белых платьях, словно на картине восемнадцатого века…

— Катюша, но это же здорово! — обрадовалась за подругу Милочка.

Катя молчала и вертела в руках сигарету. Закурила, но тут же затушила ее.

— Вот. И курить не могу. Тошнит.

— Нормально, Катя, потом пройдет. Не в смысле курения, курить придется бросить, конечно. Просто сначала немножко потошнит, а потом ничего.

— Ой, Милка, ну ты уникальный экземпляр! — разозлилась Катерина. — Если завтра конец света объявят, ты тоже скажешь: нормально, ничего страшного.

Милочка не обиделась, а рассудительно заявила:

— Конец света — это тоже начало. Нет, Катя, я не понимаю, что за паника? Это ведь так естественно: два человека любят друг друга, у них появляются дети. А все так удивляются, словно произошло нечто вопреки природе. Да не вопреки, а в соответствии с великим законом! Вот были цветы на ветвях, а теперь яблоки… — И Мила протянула Катерине огромное красное яблоко. Катя яблоко машинально взяла и стала грызть, но разговор не прекратила.

— Ты, Милочка, выходишь замуж за человека богатого. А у Мити, как и у меня, доходы сама знаешь какие. Я же должна за нас двоих теперь думать. У нас с ним выход один — спешно делать карьеру. А с ребенком все равно что работой заниматься.

…Вновь и вновь звучали их красивые голоса, сливаясь в невнятную мелодию. И если не слышать слов, то можно было подумать, что две красивые женщины лепечут о нарядных платьях и блестящих безделушках.

Милочкины философские сентенции Катерину не убедили. Она все решила для себя. За исключением одного пустяка. Она не знала, говорить ли о беременности Мите. Как он отреагирует, ей было понятно. Обрадуется, поднимет на руки. Все в лучших традициях отечественного кинематографа. Но что будет после, когда она скажет, что решила сделать аборт? Катя шла медленно, оттягивая ужасное объяснение, но уже возле дома взяла себя в руки. Открыв дверь в квартиру и не сказав даже «добрый вечер», она решительно произнесла:

— Митя, я завтра иду на аборт.

Митя, вышедший из кухни на звук открываемой двери, долго молчал, осмысливая Катины слова. Потом заговорил резким, неприятным голосом.

— Ты это здорово придумала, Катерина. Правильно, чего церемониться… Меня ведь спрашивать не надо. Я права голоса не имею. Кто я такой? Посторонний.

Катя расплакалась злыми, едкими слезами. Она знала, что разговор будет тяжелый, но не думала, что ей он окажется не по силам.

— Митя, не говори таких слов! Ты потом пожалеешь!

И дальше ссора покатилась лавиной, набирая скорость, еще более серьезная, оттого что велась она на приглушенных тонах, ровными, спокойными голосами. Катя взывала к Митиному разуму, находила бесспорные аргументы. Она приводила в пример женщин просвещенного цивилизованного Запада, которые сначала думают о карьере, а потом о детях.

— Они же все в сорок рожают — и ничего, — твердила Катерина.

Митя вскипал холодным бешенством:

— Вот именно что ничего! Ты говоришь только о себе, а почему ты ничего не скажешь о ребенке, об этом ребенке, Катя!

Но Катерина переводила разговор на другое. Она вновь и вновь ссылалась на знакомых и родных, которые упустили возможность изменить свою жизнь, погрязли в быте и служили ежедневно ради хлеба насущного, становясь все приземленнее и мелочнее. А Митя не понимал ее и все повторял про вечное счастье просто жить, про обыкновенные, но единственно важные вещи, которые Катя не способна понять… Разговор завел их далеко. Так далеко, что вдруг стало ясно, насколько по-разному они представляли себе совместную жизнь. И в какую-то ознобную секунду Кате подумалось, что произошла громадная ошибка, что они не любят друг друга. И тут, когда они замолчали, глядя в разные стороны и по-прежнему сидя за столом, на котором стояли розы, произошло самое невыносимое… Митя заплакал. Это было невероятно. Это было чудовищно. Катя оцепенела и слушала, как он бормочет:

— Сын. Я знаю, это будет сын…

Сначала она почти кинулась к нему, чтобы прижать к себе, но тут же опомнилась, поняла: если сейчас подойдет к нему, то сдастся и отменит свое решение. Она сидела молча, пока он не встал и не ушел на балкон. А потом они впервые лежали в одной постели, не обнимая друг друга, и запах роз напрасно витал в темной комнате…

На рассвете Катя проснулась. Она помнила, что снилась ей мама, но о чем был сон — забыла. Утренние смутные и неконтролируемые мысли вызвали в памяти давний разговор с матерью. Это было, кажется, с полгода назад, когда Катя приехала в гости к своим, в их глухой провинциальный угол. Городишко, особенно неприглядный ранней весной, был скучен. Катя отбывала гостевание как повинность. Но родители радовались и все норовили показать ее знакомым. Дочь — столичная журналистка, даже по центральному телевидению ее показывали, ну как же не похвастаться! После очередного прихода гостей мама устало сидела в кухне, пока Катя мыла посуду, и вдруг начала говорить об их с папой молодости, стройотряде, где они познакомились, и о предутренней степи, где они любили друг друга… Катя вспомнила, как мама, молодо засмеявшись своим мыслям, сказала: «А знаешь, Катька, если бы не змея, ты могла бы и не родиться…» И рассказала, что на рассвете, в очень жаркий момент их объятий, она вдруг увидела, что совсем рядом с ними лежит змея. И, завороженно глядя на степную гадюку, пропустила тот момент, когда нужно было сказать «нет». Катерина, выслушав семейное предание, тогда ужасно развеселилась и констатировала: «Оттого у меня такой змеючий характер!» Но сейчас ей было не смешно, а странно: ее, Катерины, могло не быть на свете, ее глаза, и волосы, и мысли — случайность… Она вздрогнула и потрясла головой, гоня воспоминания и сопоставления. Посмотрела на часы и пошла заваривать чай. В кухне Катя включила маленький телевизор. В утренних новостях привычно вещали про бомбежки и военные конфликты, безработицу и заказные убийства. Катерина тоскливо усмехнулась: мир подтверждал ее правоту. Митя остался дома, и они больше не разговаривали. Катя побежала на планерку, а у него был выходной.

С работы Катя позвонила врачу. Ирина Степановна консультировала в их газете рубрику «Женское здоровье», а в ее клинике работал кабинет вакуумрегуляции. Ирина Степановна сказала, что можно подъезжать, и Катя поехала в клинику. Все выглядело не так страшно, как ей представлялось. Было не по-больничному уютно. Пока соблюдали необходимые формальности, записывали что-то в карточку, Катя отрешенно глядела в окно на ветки деревьев, видневшиеся за полосками жалюзи. Машинально отвечая на вопросы медсестры, она совсем успокоилась. Потом Катя переоделась, и ее провели в палату. Почти сразу за ней пришла Ирина Степановна и сказала:

— Потом часика три полежишь и — домой. За тобой муж приедет?

Катерина ответила, что у мужа срочная работа. На что врач неодобрительно заметила, что у мужчин нервы железобетонные и им не понять, что из-за них женщины терпят.

— Хотя теперь это — ерунда. Вот раньше, в наше время, без обезболивания, на одном терпении… А сейчас — вакуум! — оптимистично заключила она и повела Катю в кабинет. Там она велела ей сесть на минуточку и принялась чем-то греметь и что-то говорить сестре. «Вакуум… — повторяла про себя Катя, — вакуум…» И вдруг осознала, что сейчас, когда все решено и идет уже независимо от ее воли, она может наконец подумать о том, о чем запрещала себе думать эти недели. Она ясно и отчетливо представила себе мальчика с темными кудрявыми волосами, с Митиным взглядом. Маленького мальчика, лепечущего что-то детское, неразборчивое. Его крошечные розовые ступни со сморщенной младенческой кожицей, его запах, его два первых зуба, его смех… Она восхищенно и сладостно любовалась им, словно он и впрямь уже существовал, и лепетал, и смеялся… И все оборвалось внутри нее от жалости и ужаса.

— Все готово, Катя, иди на кресло, — позвала Ирина Степановна.

Катя судорожно вздохнула и проговорила невнятно:

— Я передумала. Я не буду этого делать.

Врач поняла ее сразу и просияла:

— Катечка, ты — молодец! Это ты замечательно придумала. Хотя это первый случай в моей практике, что вот так, в последний момент…

На улице Катя первым делом купила мороженое и, откусывая от него, медленно пошла по бульвару. Она брела не спеша, точно так же, как вчера, но теперь всю ее наполняло спокойствие. Она уже не отводила глаз от мам с колясками, от проезжающих на роликах и велосипедах детей… Снова собиралась гроза, где-то далеко за полями, за лесами погромыхивал гром. Темнело, и нужно было бежать домой. Но Катя успела до закрытия войти в детский магазин и долго и придирчиво рассматривала распашонки и погремушки. Дома было пусто. Митя шлялся где-то, и Катя поужинала одна. Потом долго сидела на балконе, а Митька все не шел и не шел. Катя забеспокоилась, потом всерьез испугалась. Она накинула плащ и выскочила под начавшийся дождь во двор. Митя сидел на скамейке один, совершенно пьяный. Лицо его было жестоким и бессмысленным. Он, кажется, не узнал Катю и, пока она вела его по лестнице, все повторял: «Но ты скажи мне, брат… Ты, брат, скажи…» Катя уложила его и под шум дождя сама заснула быстро и крепко, словно упала куда-то.

Когда она открыла глаза, Дмитрий уже встал и варил в кухне кофе. Катя подошла к двери и некоторое время смотрела на его мало что выражающую спину.

— Митька, — позвала она его.

Митя повернул к ней лицо.

— Митька, я вот думаю, а нужен ли нашему ребенку папочка с похмельным синдромом?

Кофе вылился на плиту и немедленно подгорел. Но все полчаса Митиных восторгов, когда он таскал Катерину по всей квартире на руках, в доме пахло августовскими розами.

Глава 6

Не будите спящую принцессу!

Ася Ивановна прикрыла дверь кабинета и распахнула окно. Она закурила в помещении редакции, что было строжайше запрещено ее собственным приказом. Как же ей было не закурить! Перед ней лежала пачка распечатанных материалов, и все эти плоды журналистских трудов пели, лепетали, кричали о любви…

Конечно, женская газета без произведений о любви существовать не может. На то она и женская. Но чтобы вся она была посвящена столь удивительному чувству — это уже перебор! Ладно, Милочка, у которой в самом разгаре роман с Волиным, что, кстати, принесло газете хороший кусок рекламы от Волинских щедрот. Но Катерина! Любовь к Мите Ася Ивановна только приветствовала, но Катино перо до сих пор отличалось приятной ехидностью, а теперь и у нее расцвели в текстах пышные и невнятные отступления от сути. И это явно наносило урон газете. А теперь еще и Лякина!

Обычно Лида Лякина писала о бытовых неурядицах в семье, давала полезные советы и характеризовала мужчин как бессмысленных, но очаровательных младенцев, а теперь и у нее вдруг прорезалось некое восторженное чувство по отношению к сильной половине человечества. Вместо двух крепких бытовых очерков она сдала три лирических эссе, полные метафор и сладостных грез. А ведь у Лякиной двое детей и вполне симпатичный муж, поэтому считалось, что ей некогда заниматься такой ерундой, как самовыражение. Что-то неладно было в женском редакционном королевстве.

Ася Ивановна затушила сигарету, постояла у окна, поглядела на пышную зелень парка и зычно кликнула Лякину.

Лякина вошла в кабинет, и Ася Ивановна убедилась, что с ней и впрямь неладно: вместо обычного хвостика волосы уложены в модную прическу башенкой, глаза и губы подкрашены, а блузка расстегнута на три пуговицы сверху и две снизу. Но самое главное, что подкрашенные лякинские глаза глядели на мир чуть туманно и радостно, словно только сейчас заметили все его летние красоты. Ася Ивановна немедленно приступила к сути вопроса:

— Что это ты тут понаписала, дорогая моя?

— Эссе, — промолвила Лякина и улыбнулась.

Ах, то была улыбка спящей принцессы, чей сон наяву был важнее любого разноса начальства. Ася Ивановна испугалась.

— Что с тобой, Лидочка?

— Ничего, — ответила спящая принцесса.

Но Ася Ивановна не зря работала главным редактором женской газеты. В женской психологии она знала толк.

— Ты влюбилась! — приговорила она Лякину.

Но та перенесла приговор спокойно, и редактору ничего не оставалось, как отпустить ее и заняться насущными делами. То есть разбавить весь любовный бред следующего номера чем-нибудь деловым и внятным, хотя бы советами астролога.

Открытие, так поразившее Асю Ивановну, для всей редакции давно не составляло тайны. Началось лякинское падение с почтенной высоты статуса замужней дамы месяц тому назад. Психологический климат в редакции в то время напоминал сезон коротких летних гроз. Катерина и Милочка то нежно сияли, словно солнечные лучи, то разражались бурными ливнями слез. В воздухе витал запах духов и цветов, блестели зеркальца и взвивались облачка пудры (Катя использовала только рассыпчатую пудру). Лихорадочно примерялись новые платья и шептались на ушко свежие секреты. Остальные дамы, невольно вовлеченные в этот круговорот любви в природе, воспринимали происходящее снисходительно и немного грустно.

Но вот Лида… Она была еще так молода, так рано вышла замуж, так много хлопотала по хозяйству и столько работала! А тут просто перед самым носом разворачивались такие соблазнительные, такие интересные картинки из жизни. Из чужой жизни… Может быть, сначала Лидой двигала легкая зависть: почему у всех могут быть романы, а у нее — нет?! И она просто решила чуть-чуть поиграть во влюбленность. Но потом все пошло как-то помимо ее воли.

Ярослав появлялся в редакции не каждый день. Где-то у него существовала другая работа, а в дамском коллективе его держали скорее дружеские отношения со всеми, чем деньги. Но уж когда он появлялся, день превращался в праздник. Сам его вид, лихой и чуть разболтанный, навевал всякие мысли о молодежных тусовках, рокоте мотоциклов и визге рок-фестивалей. При этом он всех редакционных теток называл «девицами», что им ужасно нравилось. Девицы, которым исполнилось сорок, кормили Ярослава домашними пирожками и пытались сосватать ему кого-нибудь. Но ни в каких привязанностях он уличен не был, поэтому оставался общим любимцем. Таким же вниманием пользовался только редакционный кот.

И вот коллектив стал примечать, что Ярослав подолгу задерживается у Лякинского компьютера, а Лидино лицо цветет при этом, словно летняя роза. Конечно, сначала никто не отнесся к этому всерьез. Лякина и Ярослав настолько не соответствовали друг другу внешне и внутренне, что мысль о возможном романе могла прийти только в дурную голову. Такая дурная голова была у Клары — «железной леди». Именно она первая заподозрила, что дело вышло за рамки приятельских отношений. Будучи человеком принципиальным, Клара забила тревогу. Отправившись в обеденный перерыв со Светой посидеть на скамеечке в парке, она спросила:

— Ты заметила, что у Лякиной с Ярославом — серьезно?

Несерьезная Светик легкомысленно махнула рукой.

— Да ладно! Нам-то что?

Клара возмутилась:

— Вот так всегда. Человек пусть пропадает, а мы равнодушно будем смотреть на это и ничем не поможем.

Светик сначала не согласилась, что Лякина пропадает, но, когда Клара в качестве аргумента напомнила о существовании Лидиных детей, решила, что действительно, так и семью недолго потерять.

А Лякина продолжала грезить наяву. Уже не только зоркая Клара, но и все остальные догадались, что дело зашло далеко. Дважды их видели гуляющими после рабочего дня в парке возле редакционного особняка. Причем Лякина вела себя как одержимая, по выражению Клары, то есть кружилась на ходу и хватала Ярослава за руку. Лида покрасила волосы в золотистый цвет, и, хотя все признали, что так ей намного лучше, сам поступок говорил о многом. А Ярослав, вместо того чтобы тихонько свести на нет этот аморальный роман, подливал масла в огонь. Например, пригласил Лякину на концерт «ДДТ», куда она и понеслась, забыв, что должна идти на свое законное место к плите и детям. Парочка подолгу беседовала о чем-то в коридоре у подоконника. Иногда на столе Лиды появлялись цветы, и она все чаще звонила с работы мужу, чтобы он забрал детей из сада.

Но главное — и это заметила даже занятая работой Ася Ивановна — Лякина светилась изнутри, что так редко наблюдается у нормальных замужних женщин. В редакции решили, что Лякину надо спасать.

Милочка и Катерина не сразу включились в это добродетельное занятие. Милочка, как обычно, ничего не поняла, пока ей не рассказали. А Катерина, далекая от добродетели, сначала даже радовалась за Лиду.

Но остальные женщины быстро вправили им мозги. Были приведены десятки случаев из своих и чужих жизней, рассказаны неимоверные истории с летальным исходом. И Катя с Милой влились в плотные ряды спасительниц.

Начали с Лякиной. Разговаривали с ней по очереди все, но ничего не добились. Она молча улыбалась, вздыхала, а потом говорила какую-нибудь чушь, например:

— Ой, девочки, я сегодня на рассвет смотрела. Облака так розовели… Даже сердце зашлось…

Или просто теребила непривычно лежащую на плече прядь волос, и было заметно, что она просто ничего не слышит. Иногда она роняла ласково:

— Спасибо, что волнуетесь обо мне, но напрасно, честное слово, не надо… Все будет хорошо.

Тогда переключились на Ярослава. Но всегда приветливый парень вдруг разъярился и просто заорал:

— Что вы лезете в чужую жизнь! Занимайтесь своими делами!

Страсти накалялись, и теперь Лякина подходила к Ярославу во время работы под осуждающими взорами чужих глаз. Кормить компьютерщика дамы перестали, а когда вечером в редакцию заглядывал лякинский муж, его встречали с неистовой нежностью. И на следующий день не забывали сказать:

— Лидочка, твой муж — такой очаровательный человек!

При этом подразумевалось, что она и мизинца его не стоит.

А Лякина была счастлива. Она не мучилась сомнениями, не задумывалась о будущем. Ей казалось, что впервые в жизни она вдохнула воздух полной грудью, и глоток этот был сладок и свеж. Она слушала пение птиц по утрам, целовала мужа и детей, кормила их завтраком и летела на работу. Именно летела. Ей казалось, что она чуточку приподнимается над асфальтом и парит, парит… А на работе она виделась с Ярославом. И, кроме взглядов, легкого касания рук, приветливых слов и разговоров между ними ничего не было. Так, почти школьный роман, влюбленность в любовь…

Но у Лиды никогда не было школьных романов. И влюбленностей не было. Сразу на первом курсе института она вышла замуж, и чувство долга, родственники, обязанности заполнили всю ее жизнь. Но оказалось, что внутри нее, Лиды Лякиной, сохранился маленький незанятый уголок, и теперь этот уголок наполнился молодым, синим утренним светом. Она снова начала писать стихи. И прятала их под рабочими папками. Она напевала песенки на стихи Вероники Долиной и рисовала на полях черновиков. Ей даже пришла в голову сумасшедшая мысль написать роман и прославиться. Муж стал смотреть на нее по вечерам отчаянными глазами, и ей это нравилось.

Кто знает, чем бы это закончилось, если бы все шло своим чередом. Но произошло так, как произошло.

Однажды вечером Ася Ивановна вызвала к себе Ярослава.

— Слава, — сразу огорошила она его, — что у тебя с Лякиной?

— Ася Ивановна, и вы туда же! — возмутился Ярослав. — Ну уж вы-то хоть не грузите!

Но Ася Ивановна глядела тяжело и мрачно и шутить не собиралась. Ярослав вздохнул и сдался. Асю он знал с самого рождения, так как его мама работала с ней вместе много лет тому назад. И ему было известно ее феноменальное упрямство.

— Да нет у нас ничего, теть Ась! — перешел он на родственный тон.

— Нет ничего — это как? По-вашему, по-современному? Или по-людски? Ты ее любишь?

— Ну, вы сказали! — разозлился Ярослав. — Любишь — не любишь… Мексиканский сериал! Других слов на свете вроде нет! Мало ли какие чувства могут людей связывать. Я, может, и сам не знаю, что к ней чувствую, а вам сразу доложи! Ну, нравится она мне.

Ася Ивановна вздохнула, но продолжила сурово допрашивать переминающегося с ноги на ногу длинного Ярослава.

— А насколько нравится? Ты готов ее детей к себе взять, если придется? Я ведь хорошо ее знаю. Ты же ее первое увлечение, не считая мужа. Она чистый, верный человек. И что ты потом будешь делать, когда она к тебе с чемоданом приедет?

Ярослав с ответом замялся. Женитьба в его ближайшие планы не входила, он собирался выиграть грант на учебу в Гарварде и сделать блестящую карьеру в науке. Конечно, Лида ему нравилась, возможно, очень нравилась… Но…

Через неделю Ярослав уволился из редакции. Лида Лякина по инерции еще светилась неделю-другую, а потом стала сама собой, замотанной и деловитой работающей женщиной. Она срывалась сначала на телефонные звонки в редакции и первой подбегала к телефону на Кларином столе. Но уже скоро даже не поднимала на них голову. Кстати, голова ее тоже вернулась к привычной цветовой гамме, только кончики волос еще сияли золотом. Она сдала замечательный бытовой очерк, в котором меж строк ясно читался приговор мужскому населению.

Как-то Катерина и Милочка решили позвать ее с собой в кафе.

— Нет, девочки, мне некогда, столько дома накопилось — и стирка, и уборка, да и материал закончить надо, — отказалась Лякина, и в глазах у нее мелькнула затравленность.

За столиком с чашечками кофе и соком Катерина и Милочка долго молчали. Потом глянули друг на друга и отвели глаза. Им хотелось плакать.

Глава 7

Мишка нашелся

Утром Милочка долго приступала к работе и никак не могла найти верный тон для статьи о хорошем настроении. Потом вспомнила, что по дороге в детский сад Мишка заметил несколько мордатых котов и хитрую ворону, а она сама обратила внимание лишь на пару похмельных бомжей и хамоватую продавщицу в ларьке, где покупала пакетик кофе. Оказывается, она, Милочка, отвыкла видеть хорошее и машинально отмечала глазами лишь неприятное… Припомнив это, Милочка быстро наваяла начало материала, лирически описав детский взгляд на мир, и работа пошла. А в середине дня раздался телефонный звонок, и плачущий девичий голос пригласил к телефону Людмилу Радченко. Милочка не сразу поняла, что это говорит молоденькая воспитательница детского сада Лариса, которая обожала Мишку и слишком баловала его. Она долго пыталась понять, почему Лара рыдает, а когда поняла, села на стул и почувствовала в животе странную пустоту. Потом у Милочки затряслись руки, и осипшим чужим голосом она начала переспрашивать: «Когда? Как это случилось? Где были все дети?» Дружный редакционный коллектив уже стоял вокруг Милочки. Женщинам по голосу подруги было ясно, что случилось что-то страшное… Мила положила трубку и, обведя редакционное помещение невидящим взглядом, проговорила все тем же осипшим голосом:

— Миша пропал.

Из рыданий воспитательницы она поняла, что все вышли на прогулку, а когда вернулись в группу, выяснилось, что Мишки среди детей нет.

Немедленно Милочка и Катерина схватили такси и помчались сначала в детский сад, потом к Миле домой, чтобы убедиться, что Мишки там нет. Мишки там не было. Тогда они понеслись на работу к Наталье Николаевне. Милочкина мама, бледная и накачанная валерьянкой, была оставлена в квартире на случай, если Мишка вернется домой, а Мила и Катя поехали вновь в детский сад. В кабинете заведующей Лариса звонила в милицию и каждый раз слышала: «Не волнуйтесь, дети чаще всего к вечеру возвращаются». По ближним улицам уже бегали две нянечки и охранник. Они заходили в магазины, опрашивали продавцов и торговцев на улицах. Милочка тоже час ходила вокруг территории детского сада, потом вернулась. Оставалось только ждать. Именно в эти минуты тоскливого ожидания Лариса и выдвинула дикую идею, что ребенка похитили. Она клялась и божилась, что выйти незамеченным с территории Мишка не мог, а дети видели неподалеку от ворот иномарку… Конечно, Милочка не знала, что Лариса вчера до утра читала детектив, в котором с душераздирающими подробностями излагалась история отечественного похищения. Если бы она и знала об этом, ее смятенный несчастьем ум вряд ли бы связал воедино Мишкину пропажу и данную подробность. Но она все же довольно здраво заметила, что, поскольку не является подпольной миллионершей, похищать Мишку вроде бы незачем… И тут наткнулась на пристальный Катеринин взгляд. Та что-то пыталась сказать ей шепотом. Наконец Милочка расслышала:

— Волин! Ты забыла о Волине!

— При чем тут Волин? Он же вообще ничего не знает, — напомнила Милочка подруге, которую месяц назад посвятила в свою тайну.

— Он-то не знает, но другие могут знать! Подумай, Мила, он же очень богатый человек!

И тут Милочка поняла, что кто-то, знавший об их отношениях, просчитал ситуацию. Но, видимо, этот кто-то не подозревал, что Владимир Волин понятия не имеет о том, что у него есть сын.

Вот уже несколько месяцев Милочка встречалась с Владимиром Волиным… Но так уж вышло, что он до сих пор ничего не знал о существовании своего сына. Мила мучилась столь важной тайной, но никак не могла решиться рассказать о ней Владимиру. Что-то внутри нее, злое и холодное, мстительно останавливало ее, когда она уже была готова сказать Володе: «А знаешь, у нас с тобой есть ребенок…» Катерине и маме, которые советовали ей сказать Владимиру правду, Милочка отвечала невразумительной отговоркой: «Как-то не выходит произнести такую фразу!» Да и с Волиным, несмотря на всю пылкость вновь начавшегося романа, они виделись не так уж часто. Он действительно занимался и бизнесом, и политикой. И встречались они гораздо реже, чем им хотелось бы. Две-три встречи в месяц, ужасно красивых и обставленных Волиным со всей пышностью… Но Милочка знала, что дело не в глупости ситуации и не в количестве встреч, а в ней самой. Ей казалось обидным, что любимый ею человек так легко получит то, что досталось ей с муками, болью, унижением. Она произносила про себя злые и грубые монологи. «А где вы были, уважаемый папочка, пока на меня смотрели в роддоме как на уникальное пособие и каждая нянька норовила высказать свои моральные принципы? А с кем вы, господин Волин, развлекались, когда я вышла из роддома, и ноженьками, с мамочкой, без всяких цветов и такси поплелась в родимый дом? Кому вы пихали в накрашенный ротик кусочки ананаса в шампанском, когда я кормила Мишку грудью, а у самой, кроме картошечки, ничего не было? Да пошли вы к черту, господин хороший!» Говоря так про себя, Милочка тем не менее Волина любила и собиралась за него замуж, но тайну свою лелеяла, и казалась она ей последней сладкой местью. Местью, которая окончательно поставит все на свои места, каждому воздаст по заслугам и соединит их с Владимиром истинно и окончательно. Мама Милку ругала, но по-женски понимала всю искусительность сохранения этой тайны до поры до времени. Тем более что десять лет назад ее покинул Милочкин отец, отправившись в дальние края с молодой красоткой на постоянное местожительство. Наталья Михайловна тогда гордо дала развод, разрешение на выезд и отказалась от всякой помощи, но в душе тоже желала бы возвращения блудного супруга с покаянием и запоздалой любовью.

Но сейчас Милочке было не до мстительных рассуждений! В ее сознании ситуация из ужасного «мальчик пропал» трансформировалась в запредельно-жуткое «мальчика украли». Поэтому, недолго думая, она схватила телефонную трубку и через минуту кричала не своим голосом. Волин, к счастью, оказался на месте. Сначала он не понял ничего, потом понял, что пропал какой-то Миша, и сказал, что выезжает немедленно, просто потому, что любимая была так взволнованна и ей требовалась помощь. И уже через пятнадцать минут был в детском саду и спрашивал бодрым голосом, приятно улыбаясь, что случилось и кто такой Миша… Катерина немедленно удалила из директорского кабинета всех желающих посмотреть на чужую драму и даже вышла сама, хотя ей ужасно хотелось побыть рядом с Милочкой в такой невероятно важный момент.

Милочка бессвязно лепетала о том, что сын одет слишком легко, что он очень хороший, но наивный и все это ужасно.

Волин смутно начал о чем-то догадываться и прибег к тактике банального допроса.

— Кто такой Миша?

— Миша — мой сын… Наш сын.

— Замечательно, — успокаивающе произнес Волин, еще не понимая, что ему говорит Милочка.

— И откуда же он взялся?

И тогда Мила закричала во весь голос:

— Я родила его пять лет назад! А ты — его отец!

Между тем Мишка брел по огромному городу и разглядывал всякие мелочи, которых взрослые не видят по причине их большого роста. Разные замечательные и интересные бумажки, валяющиеся на тротуаре, окна в подвальных помещениях, трещинки на асфальте и первые листья, упавшие на землю… Конечно, он понимал, что удача второй раз за сегодня вряд ли ему выпадет: на первой утренней прогулке он нашел пять гривен — сумму поистине несметную. Идея пришла к Мишке практически сразу. Его друг Серега рассказывал неимоверные вещи про Луна-парк, куда его водили этим летом, про комнату страха и американские горки, про вагончики, переворачивающиеся в воздухе. Мама с бабушкой сказали, что когда-нибудь позже они, конечно, поведут его в эту страну чудес, но теперь не уверены, что все эти развлечения достаточно безопасны… Вот бабушка выяснит у всех своих знакомых, что слышно про Луна-парк, и тогда… Короче, Мишка понял: ему не видать всех этих катаний, как своих ушей. А Серега издевался и говорил, что Мишка маленький. И вот он нашел пять гривен и решил, что этих денег хватит и на Луна-парк, и на подарок маме с бабушкой. Может, даже на что-то еще… Поэтому на второй прогулке, после обеда, Мишка незаметно подошел к ограде и пролез в дырочку. Этой дырочкой пользовались окрестные бродячие собаки, которых подкармливали повара из столовой. Мишка помнил, что видел яркие аттракционы где-то неподалеку, и рассчитывал вернуться как раз к концу прогулки. Но отправился он совершенно в другую сторону.

Мишка шел и шел, но никакого Луна-парка не было, а вместо него появились совершенно незнакомые строения и скверы. В этих местах он никогда не был, а если был, то уже не помнил. Зато он обнаружил замечательную стройку, где долго смотрел, как работает экскаватор. А еще через пару кварталов увидел автосалон, а на улице рядом с магазином стояли такие машины! Конечно, Мишка еще полчасика или дольше смотрел на эти машины. А уж потом он понял, что ужасно хочет есть, и на одну гривну из пятерки купил чебурек и обкапал жиром куртку… Он подумал, что мама с бабушкой будут сердиться из-за новой куртки, и при мысли о них наконец-то вспомнил, что, пожалуй, прогулка давно закончилась и, возможно, Лариса Ивановна уже волнуется. Маленькое приключение превращалось в проступок. Мишка, конечно, такими словами не думал, просто понимал, что пора идти сдаваться. Будучи человеком мужественным и храбрым, он приготовился получить по полной программе, но тут выяснилось, что он не помнит, как возвращаться…

В эти нелегкие для Мишки минуты его мать и отец кричали друг на друга сдавленными голосами.

— Как ты могла! Как ты могла все это время обманывать меня! — выходил из себя Волин.

— А как ты мог все эти годы обо мне не вспоминать?! — твердила Милочка. — Мы вообще могли не встретиться, и ты никогда бы не узнал о нас…

— Нет, — не унимался Владимир, — почему ты теперь молчала? Ты что, мне не веришь? Я для тебя пустое место?

Перепалка затихла сама собой, и в тишине одна почти осязаемая мысль соединила их.

— С чего ты решила, что его украли? — спросил Волин.

— Это не я. Это Лариса решила.

— Бред. Полный бред, — произнес Владимир, но все же стал набирать номер по мобильнику. Какое-то время он выяснял по телефону про каких-то людей, потом вызвал к себе начальника охраны.

Вместе с бравым начальником к садику съехались джипы, и на территории, украшенной маленькими домиками и уютными беседками, расположились парни с автоматами в грозной спецназовской форме. Они переговаривались по рациям, и постоянно звучало слово «беспредельщики». Милочке стало еще страшнее. Они сидели с Катериной в обнимку, потому что Милу трясло. Каждые пять минут звонила Наталья Николаевна и плакала в трубку. Волин кричал на кого-то, употребляя недетсадовские выражения, а его начальник охраны дотошно выяснял, во что был одет Мишка.

Лариса сняла со стенда с праздничными снимками группы маленькую Мишкину фотографию, где он был наряжен клоуном. И, пожалуй, только глядя на нее, Волин осознал реальность происходящего… Со снимка смеялся ужасно похожий на самого Володю в детстве ребенок — и это был его ребенок! Его собственный сын! Наверное, такого бешенства Волин не испытывал в самые опасные и тяжелые минуты своей богатой приключениями жизни. У него посмели отобрать этого никогда не виденного им ребенка. Его мозг работал, словно перегруженный компьютер, мелькали имена врагов и партнеров, способных на предательство, потом наступала пауза, и только лицо сына смеялось и сияло синими глазами…

В одну из этих пауз Волин увидел Милочку, опухшую от слез, трясущимися руками неумело раскуривавшую сигарету и наконец подошел к ней, обнял и прижал к себе.

— Прости меня! Прости! — шептал он ей, и она шептала ему:

— Прости меня!

Уже подняты были все охранники, все знакомые из милиции. Волин разыскал отдыхавшего на Кипре Виктора, которого тревожил лишь в крайних случаях. Виктор, человек серьезный и авторитетный, позвонил своим и сказал:

— Мои ничего не знают. Не было такой информации, жди, когда они сами обозначатся. Ведь должны что-то потребовать.

Волин и сам понимал, что уж если кто-то пошел на такое, то должен быть звонок. Но звонка не было. Начинало смеркаться. В сумерках фигуры людей с автоматами, заплаканные женщины и даже служебная собака, которая взяла след, но быстро сбилась, выглядели, словно кадры из детектива. Во всяком случае, так казалось Катерине, которая стояла в обнимку с приехавшим Митей… А Милочка ничего не видела и не понимала. Ее накачали какими-то лекарствами, и она просто смотрела в одну точку, шепча что-то побелевшими губами.

Мишка хорошо помнил домашний адрес и телефон, но решил, что надо сначала пойти в детский сад, чтобы не волновалась Лариса. А вот адрес детсада он помнил неточно. Поэтому спросил у прохожих про Даниловскую улицу. А нужно ему было на улицу Данилова. Эта ошибка занесла его еще дальше от нужного места. Но в конце концов какая-то тетенька вспомнила, что действительно есть улица Данилова, а неподалеку имеется Луна-парк. Она же посадила Мишку в троллейбус и попросила пассажиров проследить, чтобы он вышел на нужной остановке. Поскольку Мишка не плакал и не выглядел испуганным, никто не взял его за руку и не повел в милицию или домой. Только одна старушка посетовала, что времена настали ужасные и малые дети гуляют совершенно одни… Таким образом, к детсаду Мишка подошел гордо и самостоятельно. Подойдя, он обнаружил вещи потрясающие и увлекательные: возле беседок торчали дяденьки с автоматами, рядом с оградой стояла пара джипов, а возле входа обнаружились мама, Лариса Ивановна и тетя Катя. Все эта толпа кинулась к Мишке с воплями и причитаниями. И минут двадцать его тискали и теребили. Мама смотрела на него так страшно, что он первый раз за весь трудный день заревел в голос. И тогда она прижала Мишку к себе с такой силой, что пуговица ее куртки вдавилась ему в щеку очень больно, но Мишка ничего не сказал… А напоследок всей этой суматохи мрачный дядька в длинном плаще вдруг поднял Мишку на руки и тыкался в него носом, и сопел, и что-то бормотал. Мишка разобрал только, что дядька шепчет: «Сын… Сын…»

А потом в настоящем джипе они поехали домой. И там уже бабушка плакала, и причитала, и тискала Мишку, и пыталась всунуть ему в рот кусок пирога… Мишка пирог жевал, а сам глядел на того человека, который назвал его сыном. Человек ему понравился. И Мишке захотелось именно ему рассказать про пять гривен и дырочку в заборе, про то, как было страшно, но он не плакал… И тогда человек взял его на руки, понес в спальню и сказал ему: «Спи, сынок. Завтра ты все расскажешь мне и маме…» Щека у человека была немного колючая, совсем не похожая на мамину, нежную и душистую. И Мишке стало спокойно. А последнее, что он почувствовал перед тем, как заснуть, — это счастливая догадка: «Папа нашелся!»

Часть 4

Женские мысли

Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Началось это довольно давно. Я лежала на диване, грызла шоколад и мечтала. О чем? Ну о чем может мечтать молодая особа приятной наружности? О нем, конечно!

Кто не мечтал встретить умного, красивого, богатого мужчину для совместного проживания и радостей бытия? Увы, вероятность встречи с таким идеалом приблизительно равна возможности найти клад. Какая-нибудь одна десятимиллионная…

И все же клады находят! И мужей тоже. Хотя бы с одним из перечисленных признаков.

Помнится, я тогда повернулась на другой бок и принялась вспоминать самые разные случаи из жизни.

Вот, скажем, я читала в газете о том, как один бульдозерист копнул на свалке — и, пожалуйста, сверток с екатерининскими червонцами.

Такое везение случается и в личной жизни: знакомая моей двоюродной сестры, работая в общественной бане, познакомилась с канадским миллионером. Еще где-то мне попалась заметка о том, как один мужик вбил в стену гвоздь, а оттуда вывалился сверток с бриллиантами русских царей.

Тетя Зоя рассказывала, что у них в доме одна девушка открыла на звонок дверь, а там человек, вроде глухонемой, руками водит. Она ему вынесла пятнадцать копеек. А он оказался не глухонемой, а французский путешественник, который потом женился на ней.

Лежала я себе, вспоминала все эти легенды и думала… Что же лучше: сидеть дома и ждать, когда в дверь позвонит заграничный принц, или пойти на работу в надежде, что в нашу библиотеку иностранной литературы забредет двадцатипятилетний профессор, по совместительству директор банка?

Впрочем, есть и такие, кто надеется обрести сокровище в лице соседского Васи. С тем же успехом можно рассчитывать, что ваш дедушка был скрытым графом и зашил в обшивку стула драгоценности своей мамы. Про это я точно где-то читала. В те времена я вообще много читала.

Тут я потянулась за второй плиткой шоколада и принялась раздумывать над биографией Шлимана. Того самого, который откопал Трою и нашел золото Приама. Чтобы воплотить в жизнь свою мечту — найти легендарный город, — он сначала выучил десяток языков, разбогател, прочитал сотни манускриптов, а потом просто взял и выкопал! Никто в это не верил, но он нашел!

А что же я? Где усилия, труд, деятельность? Если мой идеал мне действительно необходим, я возьму в пример Шлимана.

И вот зимним утром — десять лет назад — я встала с дивана. Это было самое трудное из всего, что я потом совершила.

Прежде всего, следовало сообразить, что я буду искать: черное оно или белое, большое или маленькое, древнее или не очень. С этим я разобралась тогда же, стоя у окна и глядя вдаль с вдохновением капитана, отплывающего сию минуту. Мне так обрыдла картина чахлого сквера и серые лица сограждан, что я немедленно представила себе средиземноморские берега и виллу в зарослях каких-нибудь камелий. На фоне виллы вырисовывалось римское лицо и античная фигура моего грядущего сокровища. Я поняла, куда ляжет мой путь.

…Год ушел на изучение итальянского и, на всякий случай, португальского. Еще полгода я приводила себя в порядок после дивана. Следующие шесть месяцев я проходила конкурсные отборы в различных фирмах. И вот, наконец, я, вооруженная знанием компьютера и отреставрированными зубами, сделалась представителем компании, торгующей апельсинами.

Убедившись, что вокруг меня на фоне райских пейзажей только агенты по поставкам фруктов, я быстренько, всего годика за два, окончила университет в Болонье и сделалась специалистом по античной старине. Во время экскурсии возле одной из старинных вилл я познакомилась с ее владельцем. Мои поиски увенчались законным браком. Мое сокровище с внешностью мафиози из телесериала произносило четыреста слов в минуту, не разрешало мне тратить больше четырех сантимов в день и заставляло меня есть спагетти. Вокруг были проклятые олеандры и магнолии. И, лежа в шезлонге, на террасе нашей белой виллы, я задумала следующую экспедицию.

Я увидела перед своим мысленным взором таежную глухомань и его, идущего по нелегкой тропе. Его резкое, будто рубленное топором лицо и немногословная доброта заставили меня встать с шезлонга. Пора было приниматься за дело.

Год ушел на развод с владельцем виллы. Потом я научилась стрелять, ставить снасти и разводить огонь на ветру. Попутно я освоила моторную лодку и полеты на дельтаплане. Если вы читали мою ставшую бестселлером книгу «Год в берлоге», вы поймете, что все это мне пригодилось. Единственное, что оказалось лишним, — выращенная мною ускоренным методом коса в два метра длиной.

Клад нашелся и на сей раз. Следующие два года я истратила на то, чтобы его потерять. Он, входя в землянку, не вытирал обувь, писал трактат по народной медицине и везде оставлял очески из своей бороды. Он, как истинный следопыт, отыскивал меня везде и всюду. Скрыться удалось в Полинезии. Помните серию фотографий о жизни ненайденного племени? Ну, это я снимала. Там, лежа под развесистой лианой, и задумала я новый поход. Устав от дикой природы, я решила проникнуть в деловые сферы Америки.

Я освоила банковское дело, победила в чемпионате по скоропечатанию и на олимпиаде по плевкам вишневыми косточками. Хорошим подспорьем явилось то, что я уже была автором трех книг и двух фотовыставок.

Миллиардер почти упал мне в руки. Конечно, пришлось взять вертолет и приземлиться для начала в его укрытии, высоко в горах. Как жаль, что меня не устроила моя победа. Миллиардер оказался бывшим бухгалтером, и с ним тяжело было общаться: он с детства знал только цифры, а буквы так и не выучил. Оторваться от него мне помогли ребята из Моссада. Ну, это отдельная история. Если вы смотрели фильм «Львы из Тель-Авива», вы понимаете, о чем я.

После миллиардера я нашла ветеринара из африканского заповедника, потом астронавта из Индии, потом я научилась управляться с большим телескопом, потому что искала звездочета. И все-таки я опять не замужем…

С тех пор как я встала с дивана, я похорошела и помолодела. Южный загар и северный ветер придали моим чертам особый шарм. Заработанные гонорары позволяют мне купить не только виллу, но и кое-что посущественнее. Мои книги читают школьники, а монографии — академики. Среди тысяч писем, приходящих на мое имя, часто встречаются и такие: «Уважаемая госпожа Х.! Я долго думал, где простой инженер вроде меня может встретить такое сокровище, как Вы? Я надеюсь, что когда-нибудь счастье улыбнется мне и на пороге появитесь Вы — прекрасная, богатая, знаменитая!»

Бойся данайцев, дары приносящих!

Леопольд, мой законный супруг, мало чем отличался от своего тезки из известного мультика. Он вел добродетельный и женопослушный образ жизни: не пил, не курил, приносил всю зарплату домой, гулял с ребенком и связей, порочащих меня, не имел. Жизнь наша текла неспешно и счастливо, подобно равнинной речке, и ничто не омрачало моего существования.

Но все-таки крошечный червячок недовольства точил мое сердце. Дело в том, что мой милый, замечательный, идеальный Лео не дарил мне подарков. Конечно, он приносил мне на Восьмое марта «дежурный» букет мимоз, а накануне моего дня рождения заботливо предлагал приобрести мне что-нибудь свеженькое на выход… Но он никогда не совершал тех великолепных жестов, о которых я читала в романах или слышала от своих подруг! Собственно, в подругах и заключалась моя скорбь. Беседы с ними доставляли мне самые трагические переживания. Им-то, в отличие от меня, мужья постоянно делали самые изысканные и дорогие сюрпризы.

Особенно я расстроилась после прошлого Нового года. Мы с девочками, как обычно, собрались третьего января у Валечки, чтобы за рюмкой ликера перемыть косточки нашим мужикам. Не успели мы выпить по чашке кофе, как началось… Олеся совала всем под нос золотой браслет, который преподнес ей Стас. Валюша то и дело поправляла на шее скромный, но изящный кулон — подарок Виталия. Ритка, захлебываясь, рассказывала, как она проснулась первого числа, а прямо перед кроватью стоял кухонный комбайн и ее Мишаня с цветами. Комбайн меня, конечно, не расстроил: зачем мне комбайн, когда у меня есть Леопольд?!

Но вот тут-то пришла запоздавшая Ада. На ней была такая шуба, что мы все только судорожно сглотнули слюнки и даже не рискнули спросить, из чего это чудо сделано и сколько оно стоит.

Эта белая шуба меня просто доконала. Я зарыдала в голос и рухнула головушкой в тарелку с тортом. Целый час я причитала, что у всех мужья как мужья и только мне достался жестокий эгоист, который ничего не понимает в женской психологии! Я вопила, что мне совершенно нечем похвастаться. Ведь не будешь же хвастаться банальными пустяками, какими-то мелочами вроде того, что Леопольд принес двухметровую елку, сам ее нарядил и приготовил нам ужин, а потом переоделся в Бабу-Ягу и развлекал нашего сына… Господи, ну чем здесь потешить самолюбие бедной женщине?

Когда подруги услышали мой горестный плач, они задумались и пришли к выводу, что так, как живу я, жить невозможно. Мудрая Ада сказала:

— Любая жена должна иметь свою долю положительных эмоций. Ты же можешь просто зачахнуть!

Девочки еще посовещались и сообщили мне, что Леопольда необходимо подтолкнуть на верный путь.

— Ты понимаешь, — заметила добрейшая Валечка, — подарок — это жест доброй воли, путь к миру в семье.

Я сказала, расстроившись еще больше:

— Ну, вы же знаете, мы с Леопольдом никогда не ссоримся!

— Вот то-то и оно, — поддержала Валюшу Олеся. — Мне Стасик после каждого похода на рыбалку что-нибудь покупает!

Ритка поддакнула:

— А у меня Мишаня как в казино сходит, потом месяц шелковый.

Валюша закраснелась, как маков цвет.

— И у меня Виталик, как новую секретаршу примет, так что-нибудь очень дорогое мне покупает… Помните мой костюм гипюровый?…

Ада промолчала, но шуба красноречивее всяких слов говорила о масштабах увлечений ее благоверного. Подумав еще немножко и допив вторую бутылку ликера, мои подруги твердо решили оказать помощь своей страдающей сестре, то есть мне.

Помогать начали сразу. Назавтра Стасик потащил Леопольда на зимнюю рыбалку. Я нисколько не сопротивлялась, а напротив, поддержала это начинание: достала из кладовой тулуп и собрала рюкзак с припасами. Чудесные результаты не замедлили сказаться. Уже на следующей неделе виноватый и страдающий Леопольд вручил мне духи, о которых я мечтала три года. Правда, ожидаемого восторга я не испытала. Дело в том, что непривычный к суровым мужским развлечениям Леопольд приполз домой по-пластунски и еще три дня метался в бреду и плакал, а я поила его рассолом и меняла компрессы у него на голове.

Не успела я опомниться от рыбалки, как Леопольд сделал мне следующий подарок — прелестные сережки с бриллиантиками. В процессе вручения он, потупив взор, попросил меня не удивляться, если придет повестка из милиции. Оказывается, они с Мишаней посетили игорное заведение, а обмыть выигрыш заехали в заведение питейное. Короче, три разбитых зеркала и две изуродованные рожи — итог поистине гусарский.

Что было после, догадаться нетрудно. Милейшая тетя Маша, секретарь Леопольда, попросилась на пенсию, и он по рекомендации Валюшиного Виталика взял новенькую. Когда на презентации мне представили эту мулатку с золотыми волосами, я вежливо улыбнулась. Но дома я закатила Леопольду такую истерику и перебила такое количество посуды, что никакая дубленка, немедленно мне подаренная, не могла возместить моральный и материальный урон.

После всех этих событий я прекратила отвечать на звонки своих подруг и их мужей и через какое-то время пришла в норму. Особенно согрело мое сердце увольнение мулатки, которая, по словам Леопольда, не умела читать и писать. Девушке пришлось идти на подиум. Но, честно говоря, я ее не пожалела.

Я начала нормально есть и спать, прекратились сердечные приступы и нервный тик. Я перестала плакать при словах: «У меня для тебя есть кое-что, дорогая…»

Но как-то раз чудесным утром муж поманил меня к окну и показал мне симпатичную ультрамариновую иномарку.

— Она твоя, — сказал мне Леопольд и протянул ключи от машины.

Последнее, что я успела прошептать холодеющими губами перед тем, как сознание мое помутилось, были слова:

— Леопольд, скажи мне честно, что ты натворил?

Когда я очнулась, Леопольд стоял передо мной на коленях и, поливая меня водой из кружки, клятвенно заверял, что он дарит мне машину просто так, от чистого сердца. Что он копил на нее деньги несколько лет и поэтому не дарил мне дорогих подарков. Что он очень любит меня и сделает для меня все, что угодно.

На машине, подаренной мне Леопольдом, я езжу уже полгода. Муж по-прежнему не пьет и не курит. А еще он поклялся никогда, ни по какому поводу, ни при каких обстоятельствах не делать мне подарков.

Дезертир кружевной войны

Если вы не бежали на высоких каблуках вслед за автобусом, если не терпели пытку выщипывания бровей, если не мечтали пленить принца на белом «мерседесе», если у вас не бывает критических дней — значит, вы находитесь по другую сторону линии фронта. Вы — наш противник, потому что вы — мужчина.

О, эта шелковая, кружевная, ароматная война, которую уже столько веков ведет прекрасный пол против сильного! Тонны косметики, тысячи уловок, цистерны слез использованы в ходе сражений. Огромные концерны производят прелестные боеприпасы… И вот я, отдавшая более десяти лет этой армии, стала дезертиром. Да, я бежала с фронта.

Прежде я, как и все мои подруги, без промаха стреляла глазами, вызывала внимание на себя, шла на приступ, возводила преграды, взрывалась обольстительным смехом и годами терпеливо высиживала в засаде. Соседские бабушки цепенели, когда я выплывала из подъезда в самом скромном своем прикиде. Местные юноши заранее собирались на скамейках, чтобы не проворонить моего выхода. Я стремительно проносила мимо них свою супермодную стрижку, поскрипывая и поблескивая лаковой кожей боевой экипировки. Колебались устои, открывались новые горизонты.

А в тылу у меня были сотни инструкций по отлову и содержанию мужчин в домашних условиях. Я умела голодать месяцами, я усовершенствовала каждый миллиметр данного мне природой тела. И это была только артподготовка. Я научилась печь расстегаи, я знаю, как приготовить коктейль «Черный русский» и могу поменять помпу в автомобильном моторе за три с половиной часа. При этом я сумею отличить одно произведение Шнитке от другого и не спутаю слово «сюрреализм» с названием сексуального отклонения. Я знаю по именам шесть южнокорейских диктаторов. Я выучила язык банту только за то, что им разговаривал некий перспективный молодой дипломат.

Ну и где справедливость?! Где достойный противник, способный хотя бы понять, что военные действия уже начались? Хотя и поздно, но я все же сообразила, что эти варвары-мужчины не способны оценить ювелирную работу женщины над собой.

Разве замечают они, во что вы одеты? Уходя из гостей, они спокойно подают вам чужое пальто. Разве известна им истина: духи важнее платья? И лучше пять морщин на лице, чем одна на чулке. Прозрение пришло, когда мой новый знакомый поинтересовался, не сама ли я сшила эту миленькую кофточку. Если учесть, что это был фирменный жакет, то можно понять мою ярость. А сколько усилий ушло у меня на то, чтобы приблизиться к облику Наоми Кемпбэлл! Если учесть, что у меня суровая северная внешность, то вы поймете, чего мне это стоило. А вместо восторгов я услышала от знакомых мужчин осторожные вопросы: «С чего это ты так высохла и почернела?»

Нет, не ценят мужчины наших усилий. Вот моя подруга Клара научилась раздевать объект зубами. Она три года тренировалась. Надевала на стул рубашку, подползала, словно ягуар, и, игриво урча, откусывала пуговки… Мы балдели, когда она нам это показывала. Утонченная эротика! А что ее дурак Сашка? Когда номер был готов и она с ним выступила, Сашка забился под кровать и сидел там, пока его не вызволила бабушка, старая большевичка. Ей любая эротика нипочем.

Валька, которая прошла полный курс профессионального психоанализа, даже сочинила научную статью для умного журнала — «Сложный язык супружеского общения». А ее благоверный только две фразы и знает: «Ну, ты, блин, даешь!» и «Нормалек».

А Катя, заменившая себе нос, грудь и что-то еще?! Муж ушел от нее после этого. И почему бы, вы думали? Ему, видите ли, мерещилось, что он изменяет ей с ней же самой.

И однажды я сказала себе: хватит! Если всем все равно, то мне и подавно. Буду жить, как мне хочется. Теперь все мужчины — мои, потому что я опустилась до их уровня. Сойдя с высокой платформы и обувшись в кроссовки, я сделалась даже ниже их. Они смотрят на меня сверху вниз. Оказывается, им это нравится. Они начали меня опекать и наставлять. Они гладят мои отросшие волосы и говорят: «Малыш…»

Мне теперь отлично удается незаметный макияж — его нет вообще. Я не покупаю французскую косметику, а на сэкономленные деньги приобрела путевку в Париж. Обнаружилось, что там у всех незаметный макияж. Более того, они все ходят в кроссовках. Днем. Чем я там занималась вечером — не скажу, но рассматривать прохожих было некогда.

Гостей я принимаю, лежа на диване. Ужин они приносят с собой. И считают меня прекрасной хозяйкой, потому что я красиво раскладываю по тарелочкам все ими принесенное. Потом мы смотрим сериалы. И обсуждаем поведение героев. Мне это нравится: я всегда знаю, что будет дальше. Еще я хорошо угадываю мелодии, а также слова в «Поле чудес». Мой интеллект больше не тяготит знакомых. Мужчины считают, что со мной есть о чем поговорить.

Я начала забывать язык банту, зато французский разговорный идет сам собой: каждый вечер звонит Пьер из Парижа. Вчера он сказал, что его тетя-миллионерша считает женитьбу на русской высшим шиком, а вся его адвокатская контора пришла в восторг от многозначности слова «блин».

Я хожу по городу спокойно, больше никто не столбенеет, завидев меня, и не глядит мне вслед, разинув рот. Зато недавно известнейший режиссер отечественного кинематографа полдня уговаривал меня сняться в его новой киноленте «Жебрачка».

У меня высвободилось много времени для работы. Выяснилось, что я — санитарный врач. За последние два месяца я не только достигла успехов в карьере, став начальником отдела. Возросла общая производительность лаборатории, так как сотрудницы перестали мне завидовать и вникли в процент жирности сухого молока.

Кстати, недавно, получая сертификат качества на молоко, один тип на белом «мерседесе», которому я раньше безуспешно строила глазки, предложил мне руку и сердце. Говорит, раньше ко мне и подступиться боялся. А теперь я стала для него какая-то родная, будто сто лет молоко со мной экспортировал. Наверное, выйду за него замуж. Хотя и не принц, но на белом «мерседесе».

Магия — мужская и женская

Я — женщина опытная, и ясновидящую в любой компании вычисляю сразу. Пока обычные дамы банально хихикают и строят глазки, какая-нибудь Джуна из Мелитополя сидит мрачнее тучи и пронизывает окружающих рентгеновским взглядом. Найдя олуха, который вздрагивает и ежится под лучами ее грозных очей, она берется за дело.

Сначала, тыча в лицо избраннику длинной сигаретой, она сообщает потрясающую новость: оказывается, этот затравленный женой и тещей суслик каких-нибудь десять тысяч лет назад был ассирийским владыкой, а сама ясновидящая состояла при нем в качестве верховной жрицы.

Но с моим супругом этот номер у прорицательницы не прошел. Услышав, что Василий некогда правил Верхним и Нижним Египтом, я немедленно вмешалась, заявив, что такого быть не может. Увидев разочарованное Васино лицо, я одумалась и сказала, что зато именно он был князем Игорем, а я — его верной Ярославной. Княжеский титул мужу тоже понравился, и ясновидящая дамочка отклеилась. Но, увы, мистический яд уже попал в восприимчивые мозги моего мужа.

Наш дом немедленно наполнился литературой по экстрасенсорике, астрологии, черной и белой магии. А все писания достопочтенного Кастанеды муж изучал с тем же прилежанием, с каким его отец изучал некогда труды Карла Маркса.

Я упала духом, поскольку все прошлые увлечения мужа заканчивались плачевно для меня. Года три назад я пережила лечебное голодание по Брегу. От смерти меня спас только исторический опыт Васисуалия Лоханкина. Я вставала ночью и доедала детский супчик. Муж держался, как сам Брег. Но потом мы столкнулись с ним под утро возле холодильника, и выяснилось, что он все тридцать дней питается китикэтом. Опыт на этом закончился, но я ужасно растолстела, потому что при одном только упоминании о бодром старце я бегу к холодильнику и съедаю что-нибудь.

Еще до голодания мы с Васей проходили Камасутру. Тогда-то он и вывихнул мне тазобедренный сустав, пытаясь повторить приведенную в пособии позу «удав, убивающий слона». Нога сильно болела, но зато полгода потом мне был обеспечен младенческий сон. Каждый вечер я засыпала под гнусавое мужнино: «Харе, Кришна, Харе. Харе…»

Так что, обнаружив, что муж в очередной раз увлекся, я, конечно, расстроилась. Но, изучив вслед за мужем методику чародейства и колдовства, поняла, что могу изъять практические результаты из этих далеких от реальности инструкций.

Как всякий начинающий маг, Василий принялся за целительство. Он обнаружил у меня три неизлечимых болезни сразу, а потом, поводив руками, убрал напасть. Правда, перед этим действом я подчеркнула в одной из книжонок абзац о вреде синтетики для энергии тела. И покупка белья из натурального шелка была мне обеспечена. Но это было лишь начало. Через два дня я попросила Василия с помощью его сверхъестественных способностей отыскать в нашей квартире источник черной энергии. И навела-таки его на мысль, что опасность таится не иначе, как в кладовой. За один день муж произвел разборку в этих Авгиевых конюшнях и вынес на мусорку все, что накопилось за десятилетие нашей совместной жизни.

Деликатно дав ему передохнуть денек, я стала разглядывать обои и размышлять вслух, что есть что-то нечистое в их рисунке. Нечистого в них было и впрямь много, поскольку их клеили еще при Хрущеве. Муж додумал мысль сам и наклеил новые обои. А еще он побелил потолки, чтобы легче было выходить в астрал. В поисках подброшенных в дом заговоренных предметов муж забирался под все шкафы и в результате нашел все потерянные вещи. Даже те сто рублей, что мы спрятали при Горбачеве. Муж говорит, что в доме стало легче дышать. Я с ним согласна.

Вместо сомнительной бижутерии Васенька покупает мне украшения только из золота и серебра. Он внимательно проверяет, не потемнело ли, упаси бог, какое-нибудь колечко. К нам перестали — наконец-то! — ходить его прожорливые друзья, после которых мне приходилось мыть полы. Муж заявил, что они — вампиры. Заметил-таки. Как будто я не говорила ему об этом на протяжении всех десяти лет.

В преферанс муж больше не играет и в кофейню не бегает, чтобы его там не сглазили. Он тихо сидит дома и раскладывает карты Таро. Я счастлива впервые в жизни. Вот только с сексом у нас небольшая проблема. Ну не люблю я это делать под кроватью! А ведь именно там Вася проводит ночные часы, спасаясь от нападений других великих магов.

Красавица и чудовище

Моя красавица, мой пупсик, моя девочка в рюшах, мой ребенок, которому едва-едва исполнилось двадцать три годочка, привела в дом чудовище.

Чудовище сидело в кухне и бесцеремонно пило чай. Бритый налысо, с татуировкой на голом плече, этот тип глядел на меня исподлобья, словно пахан из старой советской киноленты. Мой холодный и несколько агрессивный тон не произвел на него никакого впечатления.

Когда я дрожащей рукой принялась капать себе сердечные капли, он нагло заявил: «Лучше водочки!» От ужаса я даже не стала падать в обморок, а просто ушла к себе. Последнее, что я увидела в кухне, — свою Лялечку, розовую и хихикающую, в объятиях монстра.

Страшилище снилось мне всю ночь. В этом кошмаре свежий Лялечкин кавалер стрелял из маузера в потолок и под бессмертный мотив «Цыпленок жареный…» орал мне: «Пляши, теща, пляши!»

На работу я пришла совершенно разбитая. Девочки собрались вокруг и надавали мне кучу советов. Впрочем, что мне их советы, когда я сама даю советы по поводу истребления неугодных женихов вот уже восемь лет. Это началось давно, когда Лялечка еще училась в школе. Бедная девочка еще и Кьеркегора толком не прочла, а они уже налетели, зажужжали вокруг.

Правильно я посоветовала моей подруге Машке вытравить ее зятя средством от тараканов. Он ей мешал сериалы смотреть. С моей подачи Машка каждый день стала поливать квартиру различными химикатами. Сама она как-то привыкла к респиратору, а вот молодым спать в противогазах не понравилось. И зятек этот удалился аж в Лос-Анджелес. Правда, он с собой и Машкину дочку прихватил, так что теперь Машка со мной не разговаривает. Вспомнив про средство от тараканов, я решила побыстрее его испробовать. Потом я принялась мысленно оглядывать историю моих непростых отношений с несостоявшимися зятьями. Авось, что-нибудь из моего исторического опыта пригодится и на сей раз.

Признаться, когда у моей Лялечки появились кавалеры, я поначалу испугалась. Но все прошло на редкость удачно. Самого первого я устранила легче легкого. Я всего лишь легла на порог и сказала: «Через мой труп!» Вы знаете, если я ныряю в Днепр, то на Трухановом острове вода заливает насаждения. Так что они постояли по разные стороны моего тела и разошлись.

Со вторым все прошло не так просто. Ляля уже училась в институте, и этот жених проник в дом, когда я была в командировке. Муж мой, существо бесконечно слабое и бесхарактерное, оказался предателем домашнего очага и впустил его. Так что, когда я вернулась, меня поставили перед фактом.

Но не могла же я смириться с тем, что в моем доме, рядом с моим ребенком обитает турист неотесанный. Чтобы моя умница и красавица таскала рюкзачище и опухала от комариных укусов?!! Ну уж нет! Первым делом я начала ставить на магнитофон записи Прокофьева и Шостаковича (чего не сделаешь для счастья дочери?). Я достала из глубин буфета бабушкину фарфоровую супницу и вилочки для рыбы, повесила в туалете изображение нашего генеалогического древа и завела у себя «четверги», на которые приглашала весь состав Дворянского собрания. В результате нас покинул не только несостоявшийся зять, но и мой собственный муж. Что ж, без потерь не обойдешься. Во всяком случае, из этого эпизода что-то можно повторить.

Со следующими тремя я расправилась стремительно. Автогонщика я удачно пристроила на международное ралли — где-то там, в пустынях, он ездит по сию пору. Дилер возглавляет ныне филиал фирмы в Пекине, шлет мне открытки со словами благодарности. А любителя рыбок я нейтрализовала, взяв в дом двух кошек. Моя сотрудница Катя говорила, что рыбки очень даже безобидные и славные. «Вон, — уверяла она меня, — у нашего попугайчики, и ничего, терпим!» И дотерпелись! Все семейство общается при помощи азбуки для глухонемых — боятся, что попугаи всем все расскажут! Но Катя — добрая душа, даже когда у нее в прическе отложила яички какая-то реликтовая самочка, не взбунтовалась, а взяла бюллетень и сидела неподвижно, пока птенцы не вывелись. А я — не Катя, и у меня любитель рыбок ретировался моментально. Правда, кошки остались…

Самым сложным и трудоемким оказался тот случай, когда я упустила момент и дело дошло до свадьбы. И все-таки я ликвидировала претендента, хотя Лялечка уже примеряла фату. Операция потребовала немалых капиталовложений, ухнул весь мой гонорар за статью, полученный из Штатов. Я собрала драгоценности у всех подруг. Слава Богу, наша Галка не зря носит гордое звание заслуженной артистки страны. Она подъехала к остановке, где томился в ожидании трамвая наш жених, и, поправляя норковое манто, взятое мною под расписку у Полины, произнесла: «Послущай, мальшик, я есть не здесь родился! Пошли за мной для компания и перевод!» Она сводила его в казино и китайский ресторан.

Он явился к нам в день бракосочетания и со слезами отказался от руки моей Лялечки, потому что полагал, что немедленно вылетит с миллионершей на Гавайи. Когда он опомнился, было уже поздно, и Лялька его, конечно, не простила. Пожалуй, этот театр тоже может пригодиться, решила я. И несколько успокоилась. А зря.

…Понюхав несколько дней различные «рейды» и «кобры», я заработала аллергию и прозвище «маман-токсикоман», но жених не самоустранился. Шостакович и Прокофьев не произвели на него никакого впечатления. Он заметил только, что Прокофьев несколько сух. А Шостакович слишком любит спецэффекты. С этим утверждением я не могла не согласиться, и голова перестала болеть. Правда, у чудовища обнаружилось слабое место — компьютер, но эта замечательная машина настолько пригодилась мне в моей работе, что у меня просто не поднялась рука заразить ее вирусом. Помимо компьютера выяснилось, что жениха зовут Кирилл. Честно говоря, это мое любимое имя. Но не такой я человек, чтобы отступить от заранее выработанного плана. Каково же было мое горькое разочарование, когда «миллионершу», роль которой исполняла бессменная Галина, он приволок к нам в дом. И сказал при этом Лялечке: «Лялька, гляди, какая тетка! Давай с ней потусуемся!» Лялька, которая тетю Галю знает с младенчества, конечно, потусоваться согласилась. Но потом недвусмысленно поинтересовалась у нас с Галкой, что это за водевильчик мы затеяли. Впрочем, Кирилл зла на нас не держал и очень смеялся.

Он пристроил кошку, которая, оказывается, была котом, к своей бабушке. Чтобы я то и дело не падала в обморок, купил мне путевку в санаторий. Испугавшись его бандитского вида, к нам перестала забегать настырная соседка, надоевшая мне до смерти. Но смирилась я только на свадьбе, узнав в Кирилловых родителях своих друзей по университету. С мужем мы помирились. Да и из-за чего нам теперь ссориться? Лялечка с Кириллом живут отдельно и ходят к нам в гости. По четвергам.

«Я — серая моль…»

Ты стоишь у окна и куришь. На улице — черная беспросветная ночь. И в твоем сердце — черная беспросветная ночь. Повод для этого самый подходящий: муж до сих пор не пришел домой с работы.

При слове «работа» ты саркастически усмехаешься: интересная у него работа, увлекательная и творческая. Ты ждешь его, чтобы высказать ему в глаза все, что о нем думаешь. Может быть, даже разбить о его голову вазу, подаренную вам к свадьбе.

Ты готовилась к этому событию весь день. Ты решила выглядеть грозно и ослепительно. Ты выкрасила волосы в апельсиновый цвет и накрасила ногти зеленым лаком. Ты хороша, как никогда. С бледным и вдохновенным лицом ты ожидаешь его, проклятого, на суд и расправу.

О, как ты не права! По собственному опыту я знаю, что нужно сделать все наоборот.

…О том, что мой благоверный собирается собственноручно разрушить наше семейное гнездышко, которое я вью уже четыре года, я догадалась практически сразу. Сердце мое замерло, когда я услышала, как он поет в ванной арию Ленского. Последний раз я слышала его гнусавый тенор, доносящийся из мест общего пользования, года два назад.

Я поняла, что в мужниной душе наступила неурочная весна. Дурным признаком, подтверждающим мою догадку, явилось то, что он стал со мной предупредителен и даже заискивал по пустякам. Он дважды самостоятельно сходил в булочную, один раз выгулял собаку и трижды вбил гвоздь. Один и тот же гвоздь, поскольку после каждого забивания гвоздь выпадал.

Его невероятная энергичность меня не только потрясла, но и испугала. А вы бы не испугались, если бы привычный предмет меблировки вдруг ожил и начал перемещаться в пространстве. Естественно, я тут же заподозрила, что Иннокентий влюбился. Видимо, его семейный цикл исчерпывался четырьмя годами, и наша семейная лодка дала течь.

Конечно, другая женщина запаниковала бы, стала бы метаться, нагнетать атмосферу. Но только не я! Я затаилась и почти перестала дышать. Я постаралась, чтобы Кеша практически не ощущал моего присутствия.

И своего добилась: от безнаказанности он расслабился и окончательно обнаглел. Он менял белые сорочки ежедневно! У него появились галстуки оригинальных расцветок. Он без напоминаний брился и чистил ботинки. Но я молчала и только подсовывала ему модную туалетную воду, гладила рубашки и покупала носки. Зачем? А чтобы он понравился своей избраннице и чтобы она не отказала моему мужу.

Нет, я не идиотка. Просто я — дальновидная. Мужчина, которому отказывают, идет на все, на самые непредсказуемые действия. Романтическая любовь намного страшнее для жены, чем наличие штатной любовницы.

А мой Иннокентий просто расцвел: он похудел и похорошел, начал шутить и слегка подпрыгивать при ходьбе. Когда он засобирался в «служебную командировку» по делам своего управления канализацией и стал тщательно отбирать гардероб для поездки, я поняла: свершилось. Роман перешел в стадию конкретики. Вот тут-то и началась моя партизанская война.

Когда-то я прочла китайскую сказку. В ней одна хитроумная женщина давала совет своей воспитаннице, которую покинул муж. Она велела ей не краситься, не привлекать к себе внимания, ходить в старой одежде. Когда китаянка переждала время увлечения своего мужа новизной, она вдруг появилась — сияющая и прекрасная. Муж полюбил ее вновь. И они стали жить-поживать.

Что ни говори, а что-то в этом есть. Я решила последовать этой тактике с поправкой на современность. Жене китайского мандарина как-то легче не попадаться на глаза мужу. Ведь мы с Иннокентием живем в однокомнатной квартире. И все же я решила совершить это превращение. С каждым днем из молодой, яркой, привлекательной женщины я все больше превращалась в существо серое и бесполое. Муж, наоборот, ходил, распустив хвост, как павлин.

В это время мне пришла в голову прекрасная мысль, как обезопасить себя от прямого выяснения отношений. Я обмоталась шерстяным платком и начала постанывать при ходьбе. Муж вежливо обеспокоился. Но главное — он не решался поговорить со мной об уходе. Кто же станет говорить об этом с больной женщиной? Время шло. Я делала вид, что Кешины приходы в родной дом в три часа ночи — явление мне безразличное. К торжественному моменту его проскальзывания в квартиру я якобы беззаботно спала, но на плите стоял горячий ужин. Он его съедал и отправлялся в супружескую, то есть мою, постель — грезить о своей прекрасной возлюбленной…

Возлюбленная начала проявлять признаки нетерпения. Иннокентий стал приходить несколько раньше, и настроение его упало на градус-другой. А дома его ждала я — преданная, верная, незаметная. Просто не жена, а старая солдатская шинель. Конечно, время от времени он пытался со мной поговорить. Но как только он произносил роковые слова: «Дорогая, у меня к тебе важный разговор», у меня начинался «сердечный приступ» или «головокружение». А все остальное время я окружала его неусыпной заботой и ласковым ненавязчивым вниманием. В конце концов, я прожила с этим самодовольным экземпляром мужской породы целых четыре года и мне ли не знать его дурацких привычек вроде пристрастия к тыквенным семечкам и чтению газет в ванной?

Мне кажется, что иногда он хотел рассказать мне все как настоящему другу. Но этого я ему позволить не могла. И как только он начинал кряхтеть, сопеть и покашливать, я, понимая, что дело идет к исповеди, отвлекала его внимание новым триллером в блестящей обложке или бутылкой кока-колы. Кеша переключался, и я вздыхала спокойно. Ведь знать что-либо наверняка мне было ни к чему, как-никак я собиралась и собираюсь прожить с Кешей до самой глубокой старости.

Итак, Иннокентий стал раньше приходить домой. На его гладкий лобик легли морщинки заботы. Прошло уже три месяца с той поры, как Кеша спел в ванной арию Ленского. Медлить больше было невозможно. Роман не должен был превратиться в узаконенную многолетнюю связь. Наступил критический момент, когда эти отношения утратили для Кеши остроту новизны, но еще не пришло время, когда они могут превратиться в привычку. Нужно было наносить удар.

Все эти бесконечные месяцы подруги говорили мне, что я сошла с ума, что нельзя ходить по дому в таком виде, что мои немытые и нечесаные волосы с темными корнями ужасающи, что рваный халат и дырявые колготы — не самое пикантное зрелище, что я могла бы хотя бы накраситься. Я все это выслушивала молча и только усмехалась про себя: я-то знала, что наступит мой час.

У Кешиного начальника грянул юбилей, и, естественно, мы были в числе приглашенных. По некоторым приметам я поняла, что там же будет и моя соперница. Уж больно Иннокентий пытался отвертеться от этого торжества. Но начальство есть начальство, и Иннокентий поехал покупать цветы. Когда он вернулся, я была уже готова. Естественно, все это время, повязав поясницу шерстяным платком, я обдумывала свой будущий наряд.

Мое платье цвета граната одновременно развевалось и облегало; мое лицо, отдохнувшее от косметики, дышало чистотой и нежностью; мои волосы, отросшие и свежеокрашенные, спадали на плечи; мои ноги в новых итальянских туфельках… Ах, да что говорить! Иннокентий застыл на пороге, словно увидел меня впервые.

И мы отправились на торжество. Может быть, там и была моя соперница, но я ее не заметила. Мужчины ухаживали за мной, а у женщин при виде меня напрягались лица. Когда мы ехали домой, Кеша бросился к запоздалому продавцу цветов, и несколько дней в нашей квартире повсюду стояли розы. Все-таки неплохо пережить медовый месяц еще раз!

В «командировки» Иннокентий больше не ездит. А у меня в запасе еще три с половиной года, чтобы придумать новую тактику.

Мужчины, слоны и мухи

Три дня я вне себя от ярости. Чтобы меня, крупнейшего специалиста по части женского имиджа, отверг заурядный инженер Петров?! Чтобы мне, той, что создала целую науку о том, в чем пойти и как накраситься, этот продукт политеха сказал: «Маша, у нас ничего не получится»?! Ну уж нет, дорогой Петров. Так просто от меня еще никто из вашего брата не уходил. Недаром ко мне прибегают советоваться не только женщины десяти отделов нашего института, но и все продавщицы соседних маркетов и шопов.

Да, я не постесняюсь заметить, что Зайцев, Юдашкин и покойная мадам Шанель по сравнению со мной — просто дети. Ну что, например, может посоветовать Карден моей подруге Милке? Что он ей скажет? Да ничего он ей не скажет, потому что только глянет на нее — и онемеет… На нее одну нужна вся ткань, что у них на целый дом моделей расходуется.

А я сразу разрешила все Милкины проблемы. Одела ее в стрейч. Да, конечно, сначала было несколько скандалов на улицах. Люди «скорую» вызывали, думали, что девушка из клиники сбежала. Зато уже через неделю ее в Италию увез художник один. Он на нашей Милке мировую карьеру сделал: я сама в журнале видела репродукцию с Милкиного портрета. Все говорят: «сюр, сюр»… Какой там «сюр»! Реализм чистой воды…

Да что Милка! Вот Эмма, к примеру. Сколько времени ей проходу не давали гориллы в безрукавках на мускулистых торсах… А бедная Эмма мечтала о мальчике в очках, с томиком Борхеса под мышкой. Но стоило ей последовать моему совету (вместо беленького платьица в цветочек надеть кожаные шорты и раскрасить свое интеллигентное личико, как у Чингачгука), как все устроилось. Скромные юноши из консерваторий и колледжей стайками слетелись к ней. А почему? Потому что в своей практике я опираюсь на непреложные законы природы.

Все началось еще в юности. Я с детства увлекалась литературой о природе и повадках различных животных. Именно такая статья и натолкнула меня на гениальное открытие. Вот скажите мне, отчего это уже много веков женщины красят глаза? Все проще простого. В природе у многих животных и насекомых глаза ярко обведены (у знаменитой очковой кобры собственные глазки крошечные и незаметные). Нарисованные глаза есть у гусениц и бабочек. Иногда рисунок располагается на спине или на крыльях.

Зачем им нужна такая «косметика»? Оказывается, рисунок создает иллюзию близкого взгляда. А близкий взгляд для всего живого означает неотвратимую опасность. И вся живность на такую ситуацию реагирует по-разному. Кролики и лягушки беспомощно замирают, обнаружив рядом змеи ный глаз, птицы поскорее улетают от «глазастой» бабочки. А вот орангутанг немедленно переходит в наступление, если исследователь глянет в глаза этому примату.

Вот с такой малости и началось мое практическое использование законов природы в личной жизни моих приятельниц. Я научила Ирку совсем не краситься, когда она ходила на свидания к Семену. Потому что точно определила, что он — мужчина-птица и при виде яркой женщины немедленно улетает. Это я велела Марине носить розовые кружевные блузки, над которыми хохотал весь Крещатик. И была права. Потому что Майкл действительно оказался пчелой и жужжит над Мариной по сей день. Он трудится для нее, как целый рой, вырабатывая долларовый мед, а те элегантные хохотушки по-прежнему гуляют по бульвару… А разве не я помогла Ярославе выйти замуж за настоящего хищника капитализма? Потому что вовремя превратила ее в дрожащую лань с белым треугольником сзади.

Современная женщина вынуждена сочетать в себе задатки опытного следопыта-охотника с умением ученого-ветеринара. Миновали времена легких успехов. Читаешь какого-нибудь Бальзака и диву даешься: граф увидел прачкино колено — и бряк в обморок! И тут же сует ей миллион-второй: покажи еще. Да сейчас этих коленей… Гляди — не хочу!

И все прочее на виду. Это раньше мужчина заманивал, соблазнял, улещивал. А чем сегодня женщина может заинтриговать его? Ой, какие нелегкие будни ожидают женщину, которая вышла на тропу любви! Надо же точно знать, кто перед тобой: тигр или кролик. Осторожно подманить гордого оленя или отпугнуть стадо молодых бычков. А стрекочущие и скачущие мужчины-насекомые! А добродушный и опасный мужик-медведь?… И для каждого из них — свой стиль, свой макияж, своя одежда. Нелегко, конечно. Зато сколько радости истинной любительнице природы доставляет волк, идущий у ее ноги. Как греет женское сердце ласковый пушистый грызун на домашнем диване!

А сколько перспектив открывает моя теория для самой женщины, для ее психики. Какие перемены в семейной жизни! Ты чувствуешь, что вот-вот поссоришься с мужем? Немедленно надевай наряд, в котором ты — вылитая пантера, и рычи сколько угодно! Подумайте: сменили платье — и обычный скандал превращается в элегантное шоу для двоих! Или, к примеру, тебе намекают, что ты — змея. Ну и что? Наряжайтесь соответственно и шипите. Теперь это уже не недостаток, а часть имиджа…

И все бы было хорошо, если бы не Петров. Ну почему моя блестящая научная теория потерпела поражение именно с ним? Сначала я решила, что он — обычная морская свинка, и пришла к нему, блестя и переливаясь, как анаконда. Он даже не обратил внимания. Потом я заподозрила в нем скрытого льва и нашла себе костюмчик с полосками, словно у зебры. Петров не отреагировал… Я поняла, что он — истинное насекомое, и сыграла герань полевую с одурманивающим запахом. Петров шарахнулся от меня, как таракан от «рейда». Я стала искать аналогии в водной стихии и целый вечер резвилась, как рыбка, не открывая при этом рта. Петров не клюнул. Я перебрала все экзотические варианты с птицами и африканскими буйволами. Ничего не вышло. Пригляделась к отечественным скотным дворам и рискнула сделать из себя родную Буренушку. И потерпела полное фиаско.

Три дня я вне себя от злости. Вокруг меня лежит полное собрание Брема. И я верю, что добьюсь своего. Одна только мысль мешает мне иногда: а вдруг Петров — просто человек? Что я тогда надену?!

Ода к радости

Все началось с того, что меня безвременно покинул муж. Ушел мой супруг не в лучший мир, а к моей приятельнице Маринке. Боже мой, как я страдала! Я совершенно не понимала, как такая пошлая, грустная и глупая история могла произойти именно со мной.

Слегка привядшие за четыре года брака чувства к супругу расцвели в моей душе пышным цветом. Мне стало казаться, что в его лице я потеряла невиданное сокровище, которым лишь вчера владела безраздельно. И вот меня ограбила моя же подруга! Я выходила на работу с опухшим от слез лицом и прикуривала сигарету от сигареты дрожащими руками. Говорить я могла исключительно на тему Маринкиной подлости и своей покинутости. С разлучницей у нас состоялась конфиденциальная беседа, в результате которой ей пришлось немедленно сделать короткую стрижку, а мне — ликвидировать оставшиеся ногти. Муж, теперь уже не мой, раздувался от гордости: впервые в жизни он сделался яблоком раздора.

И вот как-то в эти исполненные трагизма дни я лежала на диване, только что отрыдав и приготовившись порыдать вновь. Я понимала, что в этот момент нахожусь в опасной близости если не к суициду, то к поеданию трех «Киевских» тортов, и сказала себе: «Вставай, идиотка, готовь обед!»

И тут же подумала: кому? Кто скажет мне теперь: «Ну сколько ты можешь копаться в этой кухне?» Кто съест этот обед? Подумала я об этом с привычной уже горечью, но тут же ощутила некоторую приятность от того, что в свой законный выходной могу валяться на диване и есть хоть одни крабовые палочки. Такое направление мыслей показалось мне интересным, и я стала думать дальше.

Стирка при отсутствии мужа тоже практически отпадает. У меня нет привычки есть блины в голубом бельгийском джемпере и ежеутренне надевать белоснежную сорочку. Я прикинула, что время, которое высвободилось, можно посвятить чему-нибудь полезному, например, походам в сауну или прогулкам по музеям. Я смогу бродить по дому в старых шортах, и никто не заметит, что у меня для них неподходящая комплекция. Я смогу смотреть эротические фильмы, которые при муже смотреть стеснялась. Ночью я перестану просыпаться в холодном поту от мысли: не храпела ли я, не дай бог? Девочки смогут приходить ко мне в гости, и никто не пробурчит, что мы «способны только кости знакомым перемывать».

Конечно, отпадает ежегодный подарок на 8 Марта, но, с другой стороны, я сама могу купить себе любую ерунду, и никто не спросит у меня: «Что за чушь ты купила?» Еще теперь у меня не будет его зарплаты. Но если вдуматься, то у меня высвобождается столько времени, которое — деньги, что я даже сэкономлю. В потери вошли также три пикника с его скучными приятелями, ежевечерний просмотр видика, увлекательное путешествие к тете в Бердичев и неделя в Анталии. Неделю в солнечной Анталии, конечно, жалко, но ведь мы туда уже съездили, и с тех пор на любое предложение отдохнуть муж говорил мне: «Ну ты же была в Анталии!» Жалко еще мою любовь к нему, но любовь-то моя собственная, я ею и распоряжаюсь. Уяснив все вышеизложенное, я не просто обрадовалась, я даже воспрянула духом.

На работу я вышла сияющая и красивая. Девочки, которые привыкли собираться вокруг меня в кружок и рыдать вместе со мной, решили, что я свихнулась от непомерного горя. Маринка, которой я послала теплое благодарственное письмецо, забеспокоилась, не глупость ли она сделала. А экс-супруг, увидев мое полное благодушие и сияние, решил даже вернуться ко мне, чтобы разобраться, что это он упустил в моем характере. Еще неделю назад я не находила бы себе места от счастья, но теперь его возвращение было мне ни к чему. Передо мной открывались головокружительные перспективы.

Я поняла, что радоваться можно чему угодно. Я научилась извлекать прекрасное расположение духа из самой неприятной проблемы. И, представьте себе, я совершенно не использую этот привычный женский принцип: «А у Таньки еще хуже!» Чужие беды меня не воодушевляют. Я научилась радоваться своим собственным и даже находить в них практическую пользу. Теперь, если у меня протекает кран, я не раздражаюсь. Напротив, я радуюсь звону струи и представляю себе, что у меня в квартире Бахчисарайский фонтан. Слесарю, который пришел чинить кран, я рассказываю о своих упоительных ощущениях, и он долго уговаривает меня кран починить и берет не десятку, а гривну.

Когда я прожгла новое платье, то не запустила утюгом в стену, а порадовалась тому, что с чистой совестью могу отрезать весь подол, не жалея истраченных денег, и носить свое обожаемое мини.

Если у нас отключают горячую воду, я радуюсь тому, что теперь могу решиться на курс закаливания. В невыплаченной зарплате я нахожу прелесть отказа от вредных мне деликатесов. А уж когда на меня наорал наш начальник, я была просто вне себя от радости — наконец-то появилась возможность сказать ему все, что я о нем думаю. Я радуюсь глупейшему сериалу — иначе мне трудно было бы осознать, насколько я умна. Я радуюсь, когда кто-то скандалит со мной в трамвае. Значит, я — не пустое место.

Я радуюсь, когда соседка встречает меня злобным взором. Это означает, что я хорошо выгляжу. Я радуюсь, когда мои родители ругают меня за все подряд. Значит, они неплохо себя чувствуют. Я радуюсь, когда молодой человек не обращает на меня внимания. Значит, на самом деле он сгорает от нетерпения познакомиться со мной. Я получаю заряд положительных эмоций от скрипа двери и отставших обоев, от посещения стоматолога и неудачной «химии», от рева газонокосилки и перегоревшей лампочки. Когда я попала на работе под сокращение, то совсем не расстроилась. Я открыла курсы «Нет худа без добра», и ко мне записываются за полгода вперед.

Единственное, из чего я не научилась извлекать удовольствия, — это из дыры на только что надетых новых колготках. Во всем остальном я преуспеваю.

Свекровь задушевная

Она сидит в кухне и влюбленно смотрит, как я наспех готовлю яичницу для ее вернувшегося с работы сына. Она спрашивает, не подкинуть ли мне тридцатник до зарплаты и не отдам ли я ей на денек-другой Гошку, чтобы мы с мужем развеялись слегка. Она приносит мне билеты в театр, букетики цветов и модную в этом сезоне губную помаду. Ей нравятся мои платья и цвет моих волос. Она в восторге от моих умственных и кулинарных способностей. Она выдает мне детские секреты своего сына, чтобы я использовала их в супружеских дрязгах.

Вся эта идиллическая картина — не плод моего распоясавшегося воображения, а истинная реальность. И эта очаровательная, добрейшая, задушевная лапочка — моя свекровь. Но не думайте, что в таком приятном виде она мне досталась. Нет. Для создания наших милых отношений я вложила тонны умственного труда. Я использовала весь свой накопленный в предыдущих браках опыт. Браки были недлинными именно по причине неумения справиться с этим явлением природы — свекровью.

Свекровь!.. Она вечна и вездесуща, аки микроб. О ней не слагают анекдотов, как о теще. Тут не до смеха. Только стон народной песни или телесериал в состоянии отразить всю сложность этого персонажа. Мрачна она, словно утес над морем, или весела, как котенок у печки, — так или иначе, она прилагается к вашему мужу в качестве изрядного довеска. Берете мужа — берите и мать его.

Она присутствует всегда: и когда висит над вашим браком подобно дамоклову мечу, и когда выливает вам на головушку тонны елея. Она перехватывает свое чадо на остановке как заядлый конспиратор и сует ему в сумку сверток с пирожками, намекая на его голодное существование. Она тяжело вздыхает над вашим ребенком, словно дитя живет в логове людоедов. Она незримо стоит у вашего супружеского ложа, и ваш любимый мысленно косит глазом в сторону ее разрешающих или запрещающих установок. Она готова телом закрыть сына в трагический для него момент выноса мусорного ведра через темный двор. Она… А впрочем, какой бы она ни была, она есть и будет. Дай ей Бог здоровья. Весь вопрос в том, как с ней жить, а не бороться.

Можно, конечно, размышлять в духе армейской дедовщины: над тобой поизмывались положенный срок, а потом ты над кем-нибудь поизмываешься. Но, во-первых, отмотав свой срок, можно оказаться вовсе не свекровью, а тещей, что изрядно меняет дело. А во-вторых, дух казармы чужд нормальной женщине. И она пускает в ход свою изобретательность. Этот путь я нашла не сразу.

Первая моя свекровь была гением огородного дела. Она пахала на участке подобно былинному Микуле Селяниновичу. Тяпка и грабли просто приросли к ее мозолистым рукам кандидата филологических наук. Редкий колхоз времен расцвета социализма достигал такой производительности труда, как моя свекровь. И естественно, она полагала, что я должна принять активное участие в выращивании овощей и фруктов. Мы с ней, словно пара гнедых, запряженных в плуг, должны были, по ее мнению, обеспечить семье экологически чистые продукты, чтобы ни один гербицид или, упаси Боже, пестицид не попал в нежный желудочек моего тогдашнего мужа. Естественно, при моей любви к «Макдоналдсу», ананасам и лаку для ногтей я в этом семействе надолго не задержалась.

А ведь если бы я переняла опыт моей подруги Любаши, все могло сложиться иначе. Любу ее трудолюбивая свекровь тоже запустила с тяпкой на дачу. Люба могла сделать, как я, то есть ничего не сделать, и тогда на многие лета ей был бы обеспечен монолог свекрови о лентяйках, которые картошку едят, а вот где она растет, не знают.

Можно было бы исправно отпахать. Вот Алка как начала десять лет назад, так по сию пору с косой по участку ходит, как Толстой. Но Люба поступила иначе. Она яростно, как бульдозер, перерыла весь огород так, что после ее прополки осталось пустынное место. Свекровь застыла, словно соляной столб. Но ведь отказать Любе в трудовом энтузиазме она не могла! И с тех пор Любаша просто плакала, упрашивая пустить ее на дачу поработать, но свекровь ласково ей отказывала. Жаль, что об этом приемчике я узнала позже. У меня была уже другая свекровь.

Моя вторая совершала налеты на мой дом, словно рэкет или налоговая инспекция. Она бдительно отслеживала пыль на предметах, и счастье появлялось у нее на лице, когда она ее находила. Я — такая хозяйка, что счастлива она была постоянно. Она всматривалась в мой унитаз, как оракул в воды священного источника. Выловив в нашей кухне таракана, она разглядывала его с мудрой печалью, а после с тем же выражением разглядывала меня. Быть тараканом в собственном доме крайне неприятно. И я недрогнувшей рукой разрушила свой семейный очаг номер два.

А между тем, если бы я воспользовалась методикой Аси, кто знает, может, я по сию пору была бы счастлива во втором браке. Ася просто нанесла упреждающий удар. Подобно американцам в Персидском заливе, она действовала молниеносно.

Всем известно, что невестка приходит в дом свекрови раньше, чем та попадает в дом избранницы сына. И Ася воспользовалась форой. Она деловито прошагала по комнатам, проверила чистоту плинтусов и не поленилась залезть под шкаф. Ася поведала опешившей свекрови, что та неправильно моет полы и чистит мебель. Она рассказала ей, как выводить пятна на ковре. Она сообщила бедной женщине, что мебель расставлена ужасно и посоветовала сменить обои.

Как ни странно, свекровь не выставила нахалку на улицу, а наоборот, стала тихой и робкой. Время от времени Ася посещает ее с инспекцией. И свекровь ходит за Асей по квартире, как сержант за генералом. Впрочем, вряд ли я воспользовалась бы Асиным опытом. Мне хотелось неуставных отношений и хорошей жизни. И в третьем браке я прислушалась к своей интуиции.

Моя третья свекровь сидела на диване любезная, как императрица на приеме вражеских послов. Мне захотелось сказать ей что-нибудь ядовитое. Но я промолчала. Она с сердечностью статуи Командора принялась расспрашивать меня о родных. Мюллер по сравнению с ней был бы просто шаловливым ребенком. На идеальном столе стояло идеальное варенье, а моя квартира сияла, как операционная. Мой свежий муж поник, как цветок перед грозой. Я набрала воздуха в грудь и решилась. «Эля! — сказала я своей свекрови Эльвире Леопольдовне. — Давай завтра по кафешкам прошвырнемся». Ее губы разомкнулись, и она сказала: «Давай!»

Все это оказалось совсем просто. Я приходила к ней с ворохом журналов мод и приносила косметические наборы. Я слегка журила ее за прическу и хвалила за клипсы. Я отвела ее на курсы шейпинга, и мы бегаем туда вдвоем. Мы ходим с ней в парк и на модные вернисажи. Я обращаю ее внимание на то, что какой-нибудь мужчина оглянулся ей вслед, и выведываю ее тайны.

Я сказала ей, что ее подруги — старые перечницы, и посоветовала завести друга дома. Когда она приходит к нам в гости, мы веселимся за бокалом «Сангрии» и перемываем косточки знакомым мужчинам. Муж ругает нас за легкомыслие, а мы хихикаем. Вчера она научила Гошу танцевать твист.

Угнетает меня только одно: совсем не на что пожаловаться подругам. Все-таки свекровь — это такая благодатная тема…

Content

Наталья Никишина
Женское счастье

О Наташе — с улыбкой и без…

Часть 1 Дела сердечные

Виноград в снегу

Холодно — горячо

Руслан большой и Руслан маленький

Яблоневая свадьба

Квартет для часов с боем

Киллер дл я соперника

К чему сей сон?…

Шоу продолжается

Моя Кармен

Лисенок

Майская ведьма

Метод Айседоры

Некоторые любят похолоднее

Дети капитана Грина

Часть 2 Дела бессердечные

Источник неиссякаемый

Анестезиолог, ангел мой…

Басни девушки Крыловой

Вербное воскресенье

Гроза вне сезонов

Бабочка зимой

Князь ты мой прекрасный Долгая жизнь женщины

Недоверчивая

Благодаря сопернице

Среда их обитания

Летучая Майя

Сюжет для небольшого скандала

Королева шансона

Блаженная

Шаман

Часть 3 Вспомнить главное

Глава 1 Мамин праздник

Глава 2 Вспомнить главное

Глава 3 Когда цветет сирень

Глава 4 Безумный день

Глава 5 Грозы, слезы и розы…

Глава 6 Не будите спящую принцессу!

Глава 7 Мишка нашелся

Часть 4 Женские мысли

Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Бойся данайцев, дары приносящих!

Дезертир кружевной войны

Магия — мужская и женская

Красавица и чудовище

«Я — серая моль…»

Мужчины, слоны и мухи

Ода к радости

Свекровь задушевная