Тавров Андрей

Сын человеческий. Об отце Александре Мене

От автора

Автор выражает благодарность всем, кто способствовал появлению этой книги и помогал ее формированию, – Фонд Александра Меня и в первую очередь Павла Вольфовича Меня, предоставившего доступ к фотоматериалам Фонда и возможность использовать их при публикации, а также внесшего ценные уточнения в текст.

Я благодарю Марианну Ионову за поддержку идеи о написании этих глав об о. Александре Мене и не раз обсуждавшей со мной их формат.

Я искренне благодарю прихожан отца Александра – Олега Степурко, Андрея Лихачева, Анну Борзенко, Софью Рукову, Сергея Бессмертного и Ирину Языкову, откликнувшихся на просьбу о предоставлении фотоматериалов.

Я от всей души благодарю Андрея Богословского, заинтересовавшегося рукописью и осуществившего основную работу по превращению ее в книжный текст.

Я сердечно благодарю всех редакторов, корректоров и художников, принявших участие в создании книги.

Я также благодарю всех читателей, участвовавших в обсуждении ее страниц на страницах Фейсбука и вдохновивших меня своими откликами на новые главы и темы.

И, конечно же, я благодарен тому, кто дал основной импульс для ее написания, так же, как и для многого другого в моей жизни, – отцу Александру Меню, священнику и человеку.

Странный сон

Несколько лет подряд мне снился один и тот же сон – я узнаю, что о. Александр жив, но служит сейчас где-то в другом месте. И вот я, счастливый этим известием, отправляюсь с ним на встречу. Доехав до какой-то незнакомой мне церкви, я вижу отца Александра и не узнаю его.

Чуда, которое сопровождало его в те годы, когда мы с ним постоянно общались, больше не было. Не было бесконечного, опережающего все остальное свечения любви, ощущения невероятных возможностей твоих и мира вокруг тебя, не было того странного эффекта, когда одно присутствие этого человека снимало все страхи, внутренние конфликты, обиды, не было больше ощущения близости чего-то небывалого, изначального, невероятного. Передо мной стоял обыкновенный средних лет священник с немного потемневшим (без внутренней подсветки) лицом, печальный, усталый. И я, ничего не понимая, во сне же себя спрашивал – как это может быть? Что же с ним случилось, что он стал таким… обыкновенным? Куда все подевалось? Разве он мог стать таким?

Этот сон был одним из самых страшных за мою жизнь. А ведь я увидел во сне печального, правда, немного усталого, но хорошего человека. Так чему же здесь ужасаться?

Я думаю, что в ответе на этот вопрос и заключена суть того, чем был при жизни для меня о. Александр Мень. Я пишу «для меня», потому что знаю, как далеко могу уйти от тех его литературных портретов, которые уже созданы за эти годы. И все же, несмотря на то, что некоторые из них мне не по душе и к тому же не кажутся достоверными в главном, все они, тем не менее, словно компасные стрелки, из всех широт и долгот указывают на одну точку – север, или, другими словами, удивительную личность, которая служит ориентиром для местоположения в человеческом пространстве и неотступным поводом для того, чтобы о ней написать еще раз.

И еще одно уточнение – «для меня, того, каким я был в период с 83-го по 90-й год». Думаю, что я теперешний и я тогдашний – это два разных персонажа. Я упоминаю об этом лишь потому, что такой временной разрыв не может не внести искажения в воспоминания об о. Александре. Но даже этот факт меня сегодня отчего-то радует.

...

Я стоял у двери и когда в очередной раз поднял глаза, увидел, что отец Александр идет ко мне. Он больше не был похож на купца. Более того, он смотрел на меня с такой радостью и любовью, словно встретил старого друга после долгой-долгой разлуки.

Кризис и встреча

В 82-м году я сильно болел – мучительная слабость, бессонница, депрессия. До этого я много пил, ел транквилизаторы горстями, пытался открыть для себя наркотики. Несколько раз приходил к заключению, что с меня хватит…

За плечами было детство в Сочи, московская школа, университет, телевидение (зарубежный отдел), потом работа грузчиком в магазине, журналистом в мытищинской газете «За коммунизм», стихи в стол, многолетняя работа на стройке, и вот теперь – диван в коммуналке, с которого я вставал далеко не каждый день. На улицу я выходил все реже – не было сил. Недуг поселился во мне и набирал силы. Я был в отчаянии. Мне было 35 лет, и я не верил, что такое могло случиться именно со мной. И это после вполне романтической юности и великих надежд. Время от времени приходили недолгие периоды улучшения, и тогда я мог выбираться на улицу и даже ездить на транспорте. Но они становились все более короткими. Месяцами я спал по 2 часа в сутки. Я боялся сойти с ума.

Помню, как однажды ночью вышел на кухню, попить воды, в одних трусах, и в отчаянии лег на грязный рваный линолеум. Уставившись в потолок, я забормотал, неизвестно к кому обращаясь: если ты есть, помоги! Сделай хоть что-нибудь! Я до сих пор вижу эту штукатурку с желтыми разводами на потолке и ночное глубокое окно, похожее на колодец.

В один из периодов улучшения я оказался в церкви на Братовщине по Ярославской дороге, где настоятелем был архимандрит Иосиф, с которым мама познакомилась в Боткинской больнице. Не знаю, зачем я к нему приехал. Вероятно, потому, что больше ехать было просто некуда. Вероятно, это было то самое рефлекторное движение утопающего, который хватается за соломинку. Поездка далась мне нелегко. Тем не менее, я засыпал священника вопросами, на которые у него не было ответа. И тогда он сказал: я дам вам рекомендательное письмо к одному человеку, тоже священнику, который все вам расскажет и сделает это более компетентно, чем я. И он написал письмо. Помню, я отметил торжественность минуты – мне еще ни разу не давали рекомендательных писем, а тем более к священнику. Зачем такое письмо понадобилось, я понял позже. В общем, оно удостоверяло, что я не засланный органами, а самый обычный.

Через три дня я добрался до Новой Деревни. Меня привезли с дачи на мопеде. Утро было солнечным, начало лета, пели птицы. Я вошел в храм, подошел к «ящику» и попросил передать свое рекомендательное письмо священнику, отцу Александру. Пока шла служба, я вглядывался в священника, и издалека он показался мне какого-то купеческого, кустодиевского вида – плотный, бородатый. Потом служба закончилась, и народ стал расходиться. Я стоял у двери и когда в очередной раз поднял глаза, увидел, что отец Александр идет ко мне. Он больше не был похож на купца. Более того, он смотрел на меня с такой радостью и любовью, словно встретил старого друга после долгой-долгой разлуки. Ситуация явно была искусственной – я понял, что здесь что-то не то, что это не мне, что он действительно кому-то очень рад, и что, вероятно, тот, кому он так радуется, стоит у меня за спиной. Я обернулся. Там никого не было. Его любовь и его улыбка предназначались именно мне, человеку, которого он видел в первый раз в жизни. Помню, что меня это тогда сильно поразило. Так было не принято. Такое вообще встречается в жизни довольно-таки редко. Если вдуматься – исключая светский механический этикет и мускульные улыбки официанток – почти никогда. Но ни официантки, ни светские люди никогда не будут смотреть на вас как на ближайшего друга, из глубины глубин, сияя глазами, полными искренней любви… – я думаю, тут не надо ничего больше объяснять.

Не помню точно, о чем мы тогда говорили в первый раз, сидя на деревянной лавке под вешалкой. Лавки эти служили сиденьями и помостами для гробов во время отпевания, на них же закусывали во время обеда. Я из своей застывшей судороги, в которую был тогда постоянно упакован, как гнутый саксофон в плохой футляр, сказал, что мне хотелось бы узнать, как выглядел Иерусалим при жизни Христа, потому что писал поэму с главой, посвященной Распятию, и отец Александр пообещал принести книжку, назначив день и час. Я поблагодарил и пошел на дорогу. Посидел на обочине, выкурил сигарету. Через двадцать минут приехал мопед, и меня увезли на дачу.

...

Он не просто любил Бога, а любил его той влюбленностью, о которой говорит Христос в Апокалипсисе, называя ее «первой любовью», которая по удивительному Его сообщению, не должна кончаться.

Отступление. Забегая вперед

Меня вот что поражает, обгоняя события. Недавно я пересматривал фильм, снятый на любительскую камеру в 1989 году во время выступления о. А. перед студентами-психологами. Многое из того, что он тогда говорил, мне сегодня не кажется чем-то особенным, но не надо забывать, что всего этого никто из его слушателей никогда не слышал.

Даже Библию достать было трудно. Но информация устаревает. Манера речи меняется. Каждое время по-своему говорит о Высшем, находит для этого новые слова и образы. Но что-то остается неизменным – то, вокруг чего выстраивается событие. «Это слова влюбленного человека», – сказала моя жена, которая смотрела запись вместе со мной. Думаю, что она увидела главное. Он не просто любил Бога, а любил его той влюбленностью, о которой говорит Христос в Апокалипсисе, называя ее «первой любовью», которая, по удивительному Его сообщению, не должна кончаться. Он говорил о своем Высшем так, что все остальное отступало на задний план, но, что самое удивительное, отступая, это всё одновременно и приближалось, потому что живое присутствие своего Бога он видел в каждом из присутствующих. Он не видел в людях того, что они видели сами в себе и в других: грубость, например, или эгоистичность, жажду поспорить, утвердиться – эти качества словно выпадали из поля его внимания, хотя в боковом зрении, скорее всего, присутствовали как память о чем-то неважном, об ушедшем событии, – он видел в слушателях тайный свет, отражение и воплощение Источника. Когда его перебивали и не давали говорить особенно последовательные правдоискатели, атеисты и книголюбы, он не сердился, а с готовностью замолкал и ждал, пока оратор выскажется. Он напоминал большую птицу, которую щелкнули по носу, и от этого она сейчас вобрала голову в перья и нахохлилась единственно для того, чтобы, как только представится возможность, сразу же продолжить делать то, что она делала только что – скажем, петь или кормить птенцов, тут же забыв о небольшой помехе. Тут было много нежности. И это присутствие другого мира, о котором великий поэт, неудачливый политик и странник сказал, что его сила движет звезды и солнца, было главным в этом выступлении. Семь процентов внимания занимает у слушателя сам смысл сообщения, все остальное – интонация и мимика. Я вообще узнал об о. А. много для себя важного, приглядываясь к жестам и мимике, а не к словам. Я помню, с какой нежностью на другой видеозаписи он укутывает взрослого, вышедшего из крестильной купели, в простыню и как точны его движения. Высокий, беспомощный от своего сильного тела, словно скованный им мужчина, и человек, которому он вверен, как ребенок, рядом – в этом жесте отчетливо была видна та любовь, которая движет руки матери, бережно и быстро укрывающей от холода своего единственного и ненаглядного. Разница и удивление заключались в том, что ни один из них не был ни матерью, ни ребенком. Хотя, если вдуматься, то можно догадаться, что же тут было реальностью, а что видимостью. Слова еще возможно заучить и подделать, в том числе и слова любви, жесты такого рода – бесполезно.

...

Он подошел ко мне, обнял и поцеловал. Думаю, что он понял, что, сколько бы я ни обманывал сам себя и сколько бы ни придумывал для этого проблем и причин, боль моя была настоящей, и это дружественное прикосновение священника было тем, в чем я больше всего тогда нуждался. Кажется, я заплакал…

Первые впечатления

В следующий раз после службы одна из прихожанок отвела меня в деревенский дом – это был период, как я потом узнал, когда о. Александру запретили принимать посетителей в церковной сторожке, и для серьезных разговоров он пользовался домами в Новой Деревне, которые снимал кто-нибудь из его прихожан-москвичей.

Я шел за этой суровой и приветливой женщиной и пытался найти точку опоры – то ли в воздухе, то ли в кренящихся улицах – мне надо было хоть за что-то зацепиться. Тогда для меня это было вечно насущной проблемой. В комнате деревенского дома я сел за стол и стал ждать. Через какое-то время пришел отец Александр. Я забросал его вопросами. Я спрашивал, почему в мире так много зла и боли, почему Бог, если он есть, это терпит, что в жизни надо делать. Думаю, что я был вполне не в себе, потому что, когда внезапно очнулся, вынырнув из лихорадочного монолога, обнаружил, что оттеснил священника в угол и продолжаю что-то бормотать, сбивчиво и, вероятно, бессвязно. Я остановился. Попросил прощения. О. Александр ничего не стал говорить в ответ. Он подошел ко мне, обнял и поцеловал. Думаю, что он понял, что, сколько бы я ни обманывал сам себя и сколько бы ни придумывал для этого проблем и причин, боль моя была настоящей, и это дружественное прикосновение священника было тем, в чем я больше всего тогда нуждался. Кажется, я заплакал…

Домой я ехал на электричке, и в сумке у меня лежала книга с подробными фотографиями макета Иерусалима, сделанного Иерусалимским университетом. Ее привез о. Александр, и я с ней не расставался ближайшие несколько месяцев.

В этот же период я попросил его помолиться обо мне, по поводу моей болезни. Я хорошо запомнил, что он согласился не сразу, а словно бы после небольшого раздумья. Для меня до сих пор загадка – о чем он тогда советовался со своим внутренним голосом.

Как бы то ни было, через несколько дней мы с ним встретились в Пушкине, в одном из двух семи-восьмиэтажных домов, которые стоят между железной дорогой и парком. Думаю, что и сейчас смог бы их найти. Меня в квартиру привела его прихожанка, которая ее тогда снимала. Через некоторое время пришел о. Александр. Он попросил хозяйку выйти на кухню, зажег под иконой свечку и начал молиться. Я сидел на кровати и видел лишь его спину. Слова я слышал не все, только последние несколько фраз: «Господи, распрями его тело! Господи, распрями его душу!» Он молился довольно долго. Потом повернулся ко мне, положил руку мне на голову.

Прошло несколько дней, и ничего не произошло. Более того, я остался один в квартире – все родственники были на даче. Мое состояние ухудшалось с каждым днем. На стадионе внизу репетировали какой-то спортивный праздник, и литавры и крики в мегафон вплетались в мой маленький ад с 6 утра, лишая единственной возможности уснуть хотя бы на полчаса. Я лежал на диване, на полу рядом со мной стоял большой железный чайник с водой – чтобы не тащиться лишний раз на кухню, потому что на маршрут не было сил. Когда на четвертый день приехала жена, ходить я не мог. Кажется, она испугалась, вызвала такси, вместе с водителем они спустили меня на улицу в лифте и усадили в машину. Мы доехали до дачи на такси, и там я лег в своей комнате, окно которой выходило на летний участок с березами.

Мать съездила к о. Александру и поделилась своим беспокойством по поводу ухудшения моего состояния. Пусть читает мои книги, – сказал о. Александр, – понимает он их или нет в таком состоянии – неважно. Пусть читает их хотя бы механически.

И я лежал и читал его книгу «Истоки религии», которая, кажется, вышла недавно в брюссельском издательстве «Жизнь с Богом». На третью ночь я понял, что, кажется, пора прощаться. Мне больше ничего не могло помочь. Смешно описывать, как ты когда-то умирал, думаю, что больше никогда не буду этого делать. Слишком много пафоса.

...

Я неуверенно начал рассказывать ему о происшедшем той ночью. Результат оказался неожиданным.

– Если бы не это, – сказал отец Александр, имея в виду мой рассказ о Встрече, – у меня ни на что не хватило бы сил. Источник сил и вдохновения – только оттуда.

Обыкновенное чудо

Я лежал, как всегда, без сна и смотрел в окно. Я слышал, как набирает скорость, отходя от станции, далекая электричка, и видел полную луну в окне.

Через какое-то время я понял, что этот сияющий предмет не луна. Во-первых, его окружность была какой-то наоборотной, незамкнутой, ну, что-то вроде тех колес, которые идут сразу на четыре стороны, а во-вторых, оно находилось одновременно за миллиарды миль от меня и тут же совсем рядом. Луна была только отправным образом. Потом я, словно нечаянно, увидел, что в нем все мучительные противоречия, боли и ужасы этой жизни, нет, не исчезали, но, оказываясь в сфере живой белизны, внутри которой шло движение, встречали такое свое дополнение, развитие, совмещение с недостающей им природой, что прежние качества оказывались утраченными, а приобретенные были самой свободой и игрой и глубиной, откуда все, том числе и я сам, появилось к жизни. Там и в том, что описать довольно-таки трудно, и что я сейчас за неимением другого слова называю «глубиной», таился ошеломляющий, простой и радостный ответ на все мои мучительные мысли о страшном мире, в котором я оказался, на мысли о смерти и болезни, на все и все мои физические мучения. Я только помню чувство огромного облегчения из-за того, что такое возможно, потому что вот же оно есть. Возможно бытие в гармонии, возможен я без муки и боли, возможен без муки и боли весь мир – залог этого был у меня перед глазами.

Это было настолько просто и очевидно и настолько не нуждалось ни в каких пояснениях и дополнениях, что у меня не возникло ни единого вопроса, кроме одного, о котором немного позже.

Постепенно и как будто случайно я стал осознавать, что вижу те части нашего двора, которые видеть не мог, потому что их закрывали стены дома. Я видел сарай и деревья сквозь стены и даже не удивлялся этому. То главное, что я видел, то, что было в центре всего, начавшись как Луна, обладало теперь еще одним поразительным качеством – максимальной реальностью, я бы сказал качеством Первореальности. Это свойство было настолько мощным, что так называемая реальность мира рядом с ним истлела у меня на глазах – березы у крыльца стали полупрозрачными, просвечивающими насквозь, утратившими наглядный модус бытийности, сделавшимися вторичными по отношению к Существу (НЕ-Существу). Наверное, будет яснее, если я сравню их в его присутствии с отработанной копировальной бумагой, взятой на просвет. Когда впоследствии я читал то место в Библии, где Моисей восходил на Сион, а тот колебался и дымился – мне было ясно, о чем идет речь – с моими деревьями произошло то же, что со святой горой в соседстве своего Творца, материя утратила свою обманчивую наглядность – стала неверной и словно дымящейся, вернее, состоящей из вещества дыма.

Поскольку в то время я, естественно, строил свои познания о Христе и Евангелии во многом на знаменитом романе Булгакова и лишь недавно стал читать Евангелие, я задал единственный вопрос, который меня тогда мучил: я спросил, кто автор Евангелия?

Ответ последовал мгновенно: голос внутри меня мягко и мощно произнес единственную фразу: это Мои слова.

Я понимаю, что многие не любят мистиков и их видения – ни Сведенборга, ни Беме, я и сам последнее время остыл к таким сочинениям. Но то, что я сейчас написал, не является вымыслом или болезненной фантазией, просто я соприкоснулся с тем, с чем мы отвыкли соприкасаться. Однако это было далеко не очевидно для окружающих, как это показало наступившее утро.

Когда все кончилось – а я никогда не мог определить, сколько эта встреча занимала времени, и иногда сомневаюсь, что она вообще происходила во времени, – я встал кое-как с дивана, взял пачку «Беломора» и пошел во двор. На диване тихо спала жена, она так и не проснулась. Я спустился на слабых ногах с крыльца и сел на столик под березу. Всходило солнце – до сих пор ясно могу вызвать в памяти длинные, словно розовые, лучи, идущие вдоль стволов и ветвей, зеленую листву, бледное небо, а также доски стола, на них старую пачку папирос. Я закурил, выдохнул и понял, что не умру. Понял, что теперь я начну выздоравливать.

Через час я сидел на постели и возбужденно рассказывал жене и матери все, что со мной произошло в эту ночь, и что я теперь выздоровею, и что все будет по-новому, и вдруг увидел, как они быстро и понимающе переглянулись. Это заставило меня оборвать мое вдохновенное повествование. Сумасшедшим в глазах окружающих быть не особенно приятно.

Больше того. Мне стало казаться, что я со своей тайной вообще буду логично и последовательно принят за сумасшедшего, с кем бы я этим событием ни поделился. Этого я боялся больше всего. Поэтому, когда через несколько дней я добрался до о. Александра, мне было не по себе. Я неуверенно начал рассказывать ему о происшедшем той ночью. Результат оказался неожиданным.

– Если бы не это, – сказал отец Александр, имея в виду мой рассказ о Встрече, – у меня ни на что не хватило бы сил. Источник сил и вдохновения – только оттуда.

Он не стал продолжать. Он вообще не любил разговоров о «запредельном» и не поддерживал их. В дальнейшем, когда я попытался заговорить с ним о Вечной Женственности в связи с любимым им Вл. Соловьевым, он ограничился одной суховатой фразой о том, что «лично у него такого опыта нет». Но в тот, первый раз он высказался ясно и определенно.

И я стал выздоравливать. Я неожиданно начал встречать людей, которые направляли и уточняли мое выздоровление. Через несколько месяцев я был здоров. Я бегал по парку, купался в зимнем заливе и обливался водой из колодца на даче при минус 25. Никогда, кроме детства, я не чувствовал себя так хорошо.

...

Однажды он сказал, что его мечта – быть тюремным священником. Думаю, что человека с такими устремлениями ни заграница, ни слава особенно не привлекали, а тюрьма особенно не пугала.

Предисловие к книге. Приход в Новой Деревне

Через несколько месяцев я закончил свою книжку стихов, из-за которой и приехал в свое время за планом Иерусалима, и о. Александр написал к ней предисловие. Его неожиданно высокая устная оценка придала мне дополнительных сил.

Меня до сих пор удивляет настойчивость, с которой один из прихожан, тоже поэт, узнав об этой рецензии, повторял мне в течение нескольких лет, что о. Александр дал такую оценку авансом, что его надо отработать, что он это сделал, чтобы меня поддержать. Думаю, что отчасти это правда. Потом я узнал, что предисловия к книгам о. А. писал чрезвычайно редко, и, возможно, ему следовало сначала написать предисловия более заслуженным и смиренным членам прихода.

Поэтому несколько слов о приходе, в котором я оказался. В основном это были москвичи из интеллигенции, преимущественно из еврейской. Я смотрел на них как на носителей некоторой запредельной тайны, до которой мне еще предстояло подняться. Все они читали Бродского-Бердяева-Лосского-Франка-Лёва-Каффареля-Солженицына. Эти магические имена тогда завораживали, и в этом нет ничего странного – многие из этих книг были, действительно, великолепны. Общение с новыми друзьями мне многое дало, и я до сих пор поддерживаю дружеские отношения с некоторыми из тогдашних своих знакомых. Но временное отдаление и перспектива дали мне возможность увидеть нас, тогдашних, со стороны в несколько ином ракурсе.

Некоторые вещи, которые я узнал позже, меня удивили. Некоторые из тогдашних прихожан сказали мне позже в доверительном разговоре, что в Бога они не верили ни тогда, ни сейчас. Когда я спросил, зачем же они ездили в Деревню, один из них ответил – из-за о. Александра, а второй вообще не стал говорить на эту тему.

В период гонений на церковь в приходе действовала огромная сила правды и сопротивления. В людях открывались глубинные и лучшие в их душе ресурсы. У них, действительно, могли быть большие неприятности, вплоть до тюремного срока. И это не выдуманная история – один из отошедших потом в сторону прихожан действительно сел за «антисоветскую пропаганду». Сам о. Александр постоянно находился под той же угрозой, и положение в общине было «военное». Поэтому почти все, кто тогда ездил в маленький храм, так или иначе проявляли мужество – они имели дело с возможными неприятностями не виртуального, а вполне реального характера. Настоятель церкви, второй священник явно работал на КГБ в роли осведомителя и не очень даже это скрывал. Все, что происходило в приходе, становилось тотчас известным на Лубянке. Когда я общался с о. А. в сторожке, несколько раз я видел две черные «Волги», которые демонстративно стояли рядом с окнами – «слухачи», как мне кто-то тогда шепнул. Потом, в 85-м, кажется, году вышли два фельетона в газете «Труд». Один из них назывался «С крестом на совести» и обвинял о. Александра в таких грехах, за которые либо сажали, либо отправляли за границу. За границу о. А. уезжать не хотел. Однажды он сказал, что его мечта – быть тюремным священником. Думаю, что человека с такими устремлениями ни заграница, ни слава особенно не привлекали, а тюрьма особенно не пугала. После публикаций в «Труде» о. Александра стали вызывать на многочасовые допросы почти ежедневно. Я как-то спросил его – не страшно ли ему. Он задумался. «Нет, – сказал он, – не страшно. Просто каждый раз, когда я туда еду, я не знаю, вернусь я назад или нет».

Вообще преследования иногда непредсказуемым образом отражались на его литературных трудах. Как-то он обмолвился, что начал писать словарь по Библеистике, потому что ожидал ареста, и большую вещь затевать было не с руки. А короткие статьи можно было писать между делом, в электричке, где он работал, подкладывая под листки свой толстый портфель, в котором он переносил для меня и для других из своего собрания книг массу раритетной литературы. Просто брал в руки, клал в портфель и тащил. Для меня это было началом того, что впоследствии и я определил себе как снятие кавычек с евангельских цитат. Простые действия руками и ногами, а не только ораторские упражнения.

Гонения очищают веру. Я тогда этого не понимал. Те, кто шел тогда в церковь, должны были рисковать. Сила веры у них автоматически должна была быть выше страха и желания комфорта, иначе в той церкви было просто нечего делать. Т. е. людьми руководила сила, большая, чем сила страха, а иногда даже большая, чем сила жизни. Понимаете, что-то большее жизни и смерти…  – оно одно способно сделать человека достойным или «благородным», как говорили в юности моей бабушки. Сделать его действительно человеком. Это была хорошая школа. Страх смерти и кары переставал управлять нами, если не постоянно, то в какие-то отдельные моменты. Во всяком случае, так было со мной. Это было великолепно. Это была правда.

Одна моя знакомая, которая сейчас живет в США, а тогда «боролась с режимом» и один раз подбивала меня пойти на демонстрацию сопротивления («я дам вам пистолет»), говорила: «Да кому нужен ваш о. Александр, что вы всех пугаете, что он в опасности, это же все шоу, Андр-ю-ша, это же все несерьезно», – интонировала моя прекрасная подруга, грациозно картавя, не зная, что через год «шоу» плавно перетечет в убийство.

Думаю, что я до сих пор слишком серьезно отношусь к вещам второстепенным, да и к собственной персоне, и это мешает мне окрасить тогдашние события бодрящим светом юмора.

Так вот, о приходе.

...

…о. Александр в центр жизни ставил Христа, говоря о нем совершенно особенные слова – у него даже голос менялся, когда он начинал говорить об Иисусе, становился нежнее, теплее, глубже…

Слишком близко к свету…

Соседство выдающейся личности может сказаться двояко. Первый вариант – это когда свет этой личности дарует тебе возможность расти вместе с ним, разгоняет тебя вперед, бросает вызов твоей ограниченности и сметает те рамки, которые ты сам себе установил, вовлекая тебя в твой собственный духовный рост, в твою собственную внутреннюю работу.

Но это редкий вариант. Присутствие такой личности, вообще, – огромное искушение. И поэтому чаще всего здесь начинает работать второй вариант – гипноз влюбленности. Ощущение избранничества, не дай бог, к тому же еще и духовного.

Это похоже на тех поэтов, которых подмял Бродский, и они так и не могут выйти из завороженности его стилем и судьбой. Многих подмяли другие творцы и другие их качества. Я знаю пожилых людей, которые в разговоре с незнакомцем со второй фразы перечисляют своих «великих знакомых», и им это не кажется смешным.

Одним словом, близость к о. Александру была сильнейшим испытанием.

Повторяю – рядом с этим человеком проблемы и страхи уходили, в душе воцарялся мир и свет, мужество и молитва. И многие из нас не хотели замечать, что это не наша молитва и не наш свет, что они – заемные. И все разговоры о духовном совершенствовании и духовном росте в основном оставались разговорами. Зачем мне развиваться, зачем мне делать что-то со своим эгоизмом, со своими внутренними блоками (которые у большинства никуда не ушли), запирающими меня от Света Высшей силы, от Творца и Духа, зачем мне возиться со своими катастрофическими изъянами, если достаточно приехать на исповедь к о. Александру или просто побыть с ним рядом, и боль от этих блоков, от этой разъединенности с Богом уходит.

Рядом с духовной мощью этого человека тени в душе исчезали, не выдерживая его присутствия. Но при этом душа оставалась почти той же самой – не росла, не карабкалась по собственной тропке, не устанавливала более скромные, но неповторимые собственные отношения с Богом. Он словно один проделывал работу за весь приход, за сотни людей, и нам только казалось, что мы растем и приближаемся к Богу, на самом деле, по большому счету, мы почти не менялись. Во всяком случае, так было со мной. Что значит создать свои собственные отношения с Богом и начать работу с собственными недостатками – мне довелось узнать намного позже.

Он часто говорил: «Христианство – это не теплая печка, к которой так хорошо прислониться…», говорил, что это подвижничество и труд, и многие цитировали эти слова, не замечая, что сам о. Александр уже давно стал для многих этой самой теплой печкой. Мы много не замечали. Например, того, что о. Александр в центр жизни ставил Христа, говоря о нем совершенно особенные слова – у него даже голос менялся, когда он начинал говорить об Иисусе, становился нежнее, теплее, глубже – а мы в центр жизни, говоря про Христа, ставили на деле отца Александра, что, думаю, было действием не только обратным тому, к чему он призывал, но во многом и противоположным по отношению к делу всей его жизни.

В Москве, конечно же, существует то, что можно назвать «войной приходов». И, конечно же, «интеллигентные» приходы осведомлены по поводу Бога лучше, чем «народные», а «народные», конечно же, верят более правильно, чем «интеллигентные». И те и другие друг над другом посмеиваются, и каждый боготворит своего настоятеля.

Пока о. Александр был жив, сияние его любви пронизывало всех нас, вызывая к жизни лучшее. Когда же его не стало, раскаленная «лава веры» стала остывать, отливаясь в некоторые необязательные и затверженные формы, которые я называю цитатами в широком смысле этого слова – неживые информационные объекты, утратившие свою первоначальную чудесную пламенность.

Конечно, я сейчас в основном говорю о себе и о тех людях, которые воспринимали положение дел примерно так же, как и я, – были и другие случаи и другие верующие… Но в целом в ситуацию близости к духовному подвижнику всегда вбит клин испытания, от которого вполне способна пойти трещина, что впоследствии и произошло, когда после смерти приход сначала треснул и разделился на два, а позже многие из прихожан вообще перестали ходить в церковь. В миниатюре с нами произошло то же, что и со всей церковью, которая утверждалась на огненной, подобной лаве, вере подвижников, а продолжалась расколами и, даже торжествуя и прославляя Христа (а чаще забывая о Христе во имя православия или католичества), но не следуя ему, все больше и больше теряла и теряет силы. Ибо для Христа и церкви важна лишь внутренняя работа меня самого с самим собой. И не понарошку, а в жесткой духовной реальности. Церковь состоит из Бога, меня и тебя. И в зависимости от того, каковы мы есть, это и будет – либо церковь понарошку, либо та Невидимая церковь, о которой говорил Иисус за несколько часов до ареста.

К слову сказать – на одном сайте, который поместил у себя эти воспоминания, я прочел комментарий примерно такого содержания: мы (евреи) пытаемся что-то делать доброе в этой стране, а нас тут убивают – вот и о. Александра убили, и Гершензона (почему именно Гершензон оказался в этой ситуации, мне непонятно. – А.Т .). Надо нам заниматься собой и на своем поле.

Мне кажется, что постановка вопроса в корне неверна. Христа убили не за то, что Он еврей, и о. Александра убили тоже не за это. Присутствие такой личности, как Иисус, или Павел, или Жанна д’Арк, или сотни неведомых нам праведников, всегда расценивается бытовым сознанием в качестве преступного, посягающего, угрожающего стандартному типу жизни, мышления и стандартному типу личности. Результат – убийство, устранение. Причины могут быть разные – политические, из зависти и т. д., суть – одна.

Идея же возделывать свою страну не может не вызвать уважения. «Во Христе нет ни эллина, ни иудея» – для о. Александра это была не красивая цитата, а реальность. Мой товарищ в телефонном разговоре отозвался недавно, что это – слишком высокая реальность, ну, так он в ней и жил, в высокой реальности. И нам – зачем нам стремиться к более низкой? Даже недостигнутая цель – маяк правильного курса.

...

Сегодня я убежден, что нельзя пройти свой путь к Богу за чужой счет. И надо не только рассказывать про о. Александра, а прежде всего сделать то, что сделал он сам, – пройти вместе с Христом свой собственный духовный путь к единению с Ним и сделать это на свой страх и риск.

Священник и прихожане. Церковь и «церковная организация»

Пока о. Александр был жив, огонь его веры высвечивал лучшее, что в нас было, а когда он ушел, сообщество стало остывать.

Тот внутренний огонь, который один и есть Церковь, постепенно погасал, и мы стали перед простым и очень болезненным выбором – либо начать развиваться с нуля, осваивать те пространства, которые были освоены не нами, а о. Александром, а это значило начинать многие вещи с нуля, оставаться в позиции неумелых учеников не на словах, а на деле, что всегда не очень комфортно, либо гордо донашивать старые одежды, делая вид, что они вечные.

Без о. Александра наш «приход интеллигентов», остывая, стал все более и более интеллигентской церковью – не костром веры, расплавляющим все человеческие слабости, недостатки, а именно «церковной организацией» (по словам Антония Сурожского) со своими традициями, преданием, анекдотами и цитатами. Слово «цитата» я употребляю в широком смысле этого слова, обозначая им все «истины», которые утратили первоначальное состояние текучей и обжигающей плазмы и, остынув, приобрели твердые и куда более удобные в обращении формы, которые можно воспроизводить в любом удобном случае, даже никогда не соприкоснувшись с их изначальной плазменной природой. Этот процесс, к сожалению, одинаков и для «народных», и для «интеллигентских» церквей.

Собственно говоря, «церковь», совсем недавно больше похожая на костер, чем на офис, постепенно стала больше офисом, «церковной организацией», вибрирующей на куда менее высоких частотах, чем церковью.

Сегодня я убежден, что нельзя пройти свой путь к Богу за чужой счет. И надо не только рассказывать про о. Александра, а прежде всего сделать то, что сделал он сам, – пройти вместе с Христом свой собственный духовный путь к единению с Ним и сделать это на свой страх и риск. «Раскавычить» евангельскую цитату. Превратить ее в дело. Иначе происходит стагнация, уход к поверхности, к объектному и цитатному образу жизни. Печальная судьба прихода Антония Сурожского – это типичная судьба прихода, существовавшего за счет лидера.

Хочешь быть учеником Будды – стань Буддой. Хочешь быть учеником Христа – стань Христом. Раздели его природу, войди в его единство. Это не мои слова, это слова самого Христа. Без этого риска, без ошибок и падений на этом пути нет контакта с Богом, есть имитация, есть комфорт пребывания в «духовном» коллективе, дающий ощущение безопасности, избранности, «правильности». Но это все вещи внешние. Путешествие ко Христу – это путешествие внутреннее. И даже в тот миг, когда ты остаешься один, в оторванности от Бога, в бессилии и отчаянии, ты все равно остаешься наедине с Его отсутствием, а не наедине с отсутствием человека, Его представляющего. Тут все по правде. По высшей мере реальности. И я вовсе не призываю к «одинокому пути» – это удел немногих, и Христос этого не предлагал. Для себя я понял, что внутренний путь – всегда одинок. Мой эгоизм будет умирать моей болью, а не отвлеченной. Я пройду через свою смерть, а не чужую. И мне надо вытерпеть свое преображение, а не учить других, как это делается. Но один, без единомышленников, я просто не смогу восстановить свои силы, навести духовный компас на цель. Мне нужно общество верующих, каждый из которых тоже идет своим одиноким путем. Одиночества, сливаясь на глубине, оказываются Единством.

Один из моих друзей по приходу в Новой Деревне (Л. В.), ориентированный на «твердое православие», как-то сказал мне после радиопрограммы, на которую я его пригласил, что о. Александр не рекомендовал причащаться в Католической церкви и что он не одобрил причащения Вл. Соловьева у католиков. Что ж, я вполне допускаю, что в разговорах с различными людьми о. Александр мог высказываться по-разному, что слова могли звучать противоречиво. Общаясь с человеком, он всегда общался с конкретной личностью и с конкретной ситуацией и, кстати говоря, придавал такому подходу принципиальное значение. Однажды он обратил мое внимание на то место в книге Ельчанинова, где священника из города, приехавшего посетить монастырь со строгим уставом, мудрый настоятель монастыря, к неудовольствию монахов, уложил спать на удобной постели, а не на жестком ложе, как того требовали монастырские правила. На ропот братии настоятель ответил примерно так: вы здесь живете и для вас это привычно – ночь на жесткой постели не помешает вам отдохнуть и восстановить силы, а наш гость к этому не привык и будет назавтра без отдыха плохо себя чувствовать.

В силу такого разного подхода, обусловленного не «цитатой», а любовью, во всех духовных книгах (если это действительно духовные книги) вы найдете массу противоречий. Непротиворечивы только недуховные книги. Поэтому и о. Александр высказывался в зависимости от ситуации по-разному.

В 1984 году мы с женой собрались поехать к нашим друзьям в Ригу. Зная, что в Риге церкви в основном протестантские и католические, я спросил отца Александра, могу ли я в них заходить и участвовать в службе. «Конечно!» – был ответ. «А причащаться?» – «Причащайтесь».

Как же я был ему благодарен! Как я благодарен ему до сих пор!

Знаете, он убирал все те «векторы» и переборки, которые могли бы затруднить путь к Христу. Но насколько он хорошо был понят? Тогда и сейчас? Мной, например, понят он был плохо. Единственное, что я видел тогда, – другая любовь, которая постоянно горела в этом человеке, и это был указатель на то, что такое возможно в нашей жизни, и это как-то связано со всем тем, что он говорил нам о Боге.

Ведь в Евангелии, в духовной жизни каждый видит себя, каждый читает себя самого, а не то, что там написано. Каждый видел о. Александра, как участника собственной жизни, как то, что имело именно к нему отношение. Собрание эгоистов и эгоцентриков – вот чем является любой приход по определению, святым не надо создавать прихода (об этом хорошо написал Достоевский в своем «Сне смешного человека»). Исключением не была и наша церковь. Эгоцентрика всегда будет волновать «его отец Александр», его право на жизнь рядом с ним. Большинство книг об о. А. написано как раз в этом ключе, и это немного печально. Думаю, и я отчасти не избежал этого качества в моих записках, которые, тем не менее, не торопился писать, догадываясь, что «собственничество» и «избранность» фигуры повествователя все равно дадут о себе знать. Как хорошо было бы исчезнуть вовсе, как хорошо, если бы воспоминания о Христе писал Будда, а о Будде Христос. О Франциске Серафим Саровский, а о Серафиме архангел Гавриил… Но, скорее всего, такие воспоминания имели бы форму чистого и анонимного сияния, не уверен, что языкового характера…

Однажды я был свидетелем ситуации почти комической. Я стоял в небольшой очереди на исповедь к о. Александру, которая шла параллельно службе, и поневоле стал свидетелем того, как одна из прихожанок, которая ему исповедовалась, принялась отчитывать о. Александра, уличая его в измене, непонимании и прочих грехах. Случай редкий, но не необычный. Необычным было то, что священник смиренно все это выслушал, словно это он пришел на исповедь к своей прихожанке, а не она к нему. Он так и стоял и слушал, не возражая ни словом, не прерывая гневную девушку ни на мгновение, до тех пор, пока ее обличительный пыл не начал иссякать и терять силу. Произошло это совсем не скоро, но в конце этого периода, когда все утихло, я снова услышал его ободряющий, низкий голос, а через некоторое время «исповедовавшаяся» прихожанка сошла с клироса совершенно сияющая и, видимо, успокоившаяся.

В один из первых месяцев знакомства я оказался у него дома вместе с сыном моей первой жены. Мы поднялись на второй этаж, занавески были распахнуты, было лето, и в комнату влетела то ли оса, то ли шершень. О. Александр открыл окно шире и стал выгонять гостью в окно сложенной газетой. Оса, кажется, быстро догадалась, что ей предлагают сделать, и уверенно нашла выход на улицу. О. Александр повернулся к нам и как-то даже смущенно прокомментировал: «Я стараюсь их не убивать».

Единственный наш снимок вдвоем, который у меня сохранился, оказался совершенно фантастическим: две наши головы на чернильно-черном фоне – его сияющее чело и мое лицо – как два светлых острова – фотография была сделана как раз против света того окна, куда улетела оса.

Вообще его отношение к природе было совершенно особым. Когда я несколько раз жаловался ему на приступы депрессии, он говорил такие вещи: Сейчас служба кончится, не торопитесь домой. Идите, прогуляйтесь к лесу. Любое дерево, любой куст хотят помочь вам. Возьмите в руку ветку, постойте так какое-то время, почувствуйте жизнь дерева, которую оно вам протягивает. Только не забудьте представить себе, что это не просто ветка, а это рука, которую вам протягивают, рука помощи.

...

…пробуждение и реальный контакт с Богом были для о. Александра нормой, раскаленной реальностью…

Он видел мир по-другому…

Человек, находящийся в постоянном контакте со своим источником, и человек, находящийся в постоянном контакте со своим эгоизмом, – это представители двух разных рас. Такие люди видят все различно.

Я думаю еще более различно, чем крот и орел. И если из первых состоит большинство населения земного шара, то из вторых – меньшинство. Нормой всегда воспринимается видение большинства. Именно под видение большинства подстроены действующая этика, мода, политика, нравственность, и никогда не наоборот. И нравственность, и правда всегда следуют за бытовым мышлением большинства. Они всегда под него подстраиваются. Это выглядит и комично, и трагично. Однажды общество слепых, довольно-таки могущественное и многочисленное, решило объявить, что именно они являются зрячими. И, как ни странно, им все поверили. Слепые ввели свои законы, свою правду и свою этику. А также свой совет, на котором решали, кто этой правде соответствует, а кто нет. И когда однажды среди них появился зрячий и обратил внимание членов многочисленного общества на дефект их зрения, реакция была обычной. На совете было принято решение, что этот человек с его способностями не соответствовал правде и представлениям о нормальных способностях человека как они есть на самом деле. Поэтому на совете его приговорили к смертной казни. Имя совета было Иудейский синедрион, а имя преступника Иисус из Назарета.

Такие люди, как Рамакришна, Франциск, Сергий, видят мир совсем не так, как мы. И у них в этом мире «своя выгода», отличающаяся от нашей. Именно в силу того, что они находятся в постоянном контакте с Первоисточником Бытия, Отцом, Матерью (неважно, кто как это называет), рядом с которым гора дымится, березы истлевают в своем смысле, а масштабы меняются и наводятся на непривычную резкость – только они и видят реальность, а не сны. Но почти все дорожат именно собственными снами, тем более отождествляя их с единственной реальностью. Мы подстраиваем под них Библию и Нагорную проповедь. При помощи снов и фрагментов сновидений в качестве оптического и смыслового инструмента уважаемые сновидцы трактуют и объясняют Библию и действия Христа вместо того, чтобы проснуться. Все они – чаще всего порядочные люди. И руководитель Церкви, Патриарх или Папа, всегда будет воплощенной правдой сновидцев, а не пробудившихся слепцов, а не Христа. Этот факт одно время меня сильно удивлял. Потом возмущал. Сейчас я принял это как есть. Но этот факт может и не иметь надо мной власти…

О. Александр видел мир по-другому. У него в мире была «своя выгода» которую никак не могли уловить люди, так или иначе с ним связанные. Чтобы ее уловить, нужно было проснуться, но для большинства пробуждение равнозначно самоубийству. Поэтому эту выгоду не могли понять те люди из органов, которые меня допрашивали в 91-м году, назначив мне встречу в отделении милиции на Беговой улице. У меня сняли отпечатки пальцев, что тогда было совсем не такой распространенной процедурой, как сегодня при выезде в те или иные страны, и стали задавать множество вопросов по поводу отца Александра. Тогда расследование убийства священника как-то обреченно зашло в очередной тупик, а для отчета нужна была та или иная версия. В связи с формированием очередной меня и вызвали. Я должен был уличить одного из священников в гомосексуализме, чего я не сделал, а также найти кого-то из своих знакомых на нескольких фотографиях. Никого из знакомых на них не оказалось, и лишь на одной из них человек, снятый со спины, показался мне похожим на о. Александра, о чем я и сказал своим «собеседникам». Они презрительно улыбнулись. «Туда вашего Александра и на версту не подпустили бы, – презрительно заметил мужчина в штатском, – не тот калибр». Он давал мне понять, что на фотографии были изображены некие высшие и самые уважаемые чины Русской церкви. «Не уверен, что их пустят туда, где он сейчас», – пробормотал я, но они даже не удосужились мне ничего ответить – чего разговаривать с идиотом.

Знаете, я тогда почувствовал, что стену эту не пробить. Главное, что она, эта стена, сновидцами не ощущается, они предпочитают жить и чувствовать так, как будто их реальность – главная и единственная. Больше того, я сам на три четверти все еще продолжал жить в этой общей с ними реальности, просто я противодействовал им в этой же реальности. Это не было иным качеством жизни. Я спал вместе с ними. Чтобы проснулся весь мир, мне надо было проснуться самому.

Священники, которые «продолжили дело отца Александра», – честные, порядочные люди. Но существование их в основном проходило и проходит как раз в общей и понятной для большинства реальности сновидения, которую Церковь должна разрушать, а вместо этого утверждает, она лишь придает ей некоторый этический сдвиг, ничего, по сути, не отменяя. Во всяком случае, когда я пытался говорить с ними о том, что выходит за пределы этой парадигмы, я встречал реакцию, которая мне напоминала тот быстрый и понимающий взгляд, которым обменялась моя мама с женой, когда я рассказал им о таинственном Посещении той ночью.

Проще говоря – пробуждение и реальный контакт с Богом были для о. Александра нормой, раскаленной реальностью. Для его последователей они были нормой на языковом уровне, а не на жизненном.

Собственно говоря, это все объясняет.

Мне рассказывали, как о. Александр разыскивал меня, человека ему еще не очень знакомого, когда я как-то, не предупредив, уехал из Новой Деревни, не дождавшись назначенной встречи. Он был встревожен и обеспокоен, не случилось ли чего со мной. Я вспомнил этот случай позже, в 90-е годы, когда в достаточно серьезный момент своей жизни почти на два года исчез из церкви, которую возглавлял священник, близкий при жизни к о. Александру. Когда я через два года появился в церкви, то подошел и поздоровался и со своим духовником. Он мне вежливо ответил: «Здравствуйте» и продолжал разговаривать с кем-то из своих знакомых. Ни вопросов, ни удивления. Меня это тогда поразило и обидело. Я долго старался понять (даже отдавая себе отчет в эгоистической составляющей своего возмущения), почему исчезновение «овцы», а также ее появление больше не вызывают ни тревоги, ни радости у пастыря.

Вопросы к знакомым из прихода стали возникать очень быстро. Вскоре после смерти о. Александра я делал радиопрограмму, для которой мне понадобились аудиозаписи с его голосом, и я обратился к одному из прихожан, который время от времени записывал его на любительский магнитофон и собрал целую фонотеку. Однако все оказалось не так-то просто. Кассеты с записью я не получил. Сначала я не мог понять, почему. Потом выяснилось, что мы не просто братья по вере, и это не просто программа о любимом священнике, но что речь идет еще и о коммерческом продукте. Одно мутировало в другое с такой скоростью и неожиданностью, что я не сразу понял, что мне отказывают. Думаю, я многого не понимал ни тогда, ни раньше.

...

Я ни разу не слышал, чтобы о. Александр хоть кого-то осуждал.

«Богословское» отступление и немного о марсианах

Я никого не призываю к мистике. Те, кто говорит о ней, обычно исходят из предположения, что Бог – это невидимый объект, который с помощью неведомых действий открывается тем или иным людям, которым, в общем-то, не стоит особенно доверять. На это я скажу – не доверяйте.

Ищите Его сами. Только имейте в виду, что Бог никогда не был и не будет объектом. Что Он существует не сам по себе, а как «пространство между вами и Им». Бог – это общее для вас пространство, это качество диалога, на который вы способны с Запредельным, с Источником. Он до какой-то степени и есть ежедневный, обычный Вы.

Дело в том, что все мы общаемся с Богом напрямую каждую секунду, каждый миг нашей жизни. Потому что связь с Источником жизни осуществляется и проговаривается в каждом ударе сердца, в каждом выдохе, в каждом нашем движении. Если уж что и называть мистикой, то это постоянно обновляемое Источником веяние нашей жизни, ее ежесекундное возобновление, ее пульсация и тайна возникать из ниоткуда и иметь опору ни в чем. Вот оно – присутствие Бога. Явное, торжествующее, любящее.

Но это общение можно углубить. Стать чутче к нему. Понять его язык. Влюбиться в Него, могущего быть одинаково правильно написанным и с маленькой, и с большой буквы.

Я ни разу не слышал, чтобы о. Александр хоть кого-то осуждал. Зато однажды был свидетелем, как настоятель (тот самый сотрудник КГБ) распекал его в присутствии прихожан на улице, делая ему раздраженным голосом одно замечание за другим. И снова было ощущение нахохлившейся птицы, которая только и ждет, когда можно будет вернуться к основным делам. Впрочем, он тогда не молчал, а отвечал четко, тихо и лаконично, в принципе, со всем соглашаясь, кивая. Помню, меня это сильно тогда удивило. Это был период, когда я считал, что раз не ответил как следует, не опроверг, значит, признал вину. Постепенно до меня доходило, что одно из другого не вытекает.

Только однажды я видел его в сдержанном гневе. Это было связано с историей об «инопланетянах». Она довольно-таки комична.

Я жил той весной на даче и что-то сочинял. Ночи были холодные, деревья только начали покрываться листвой, и по ночам в небе мерцали огромные звезды. Накануне я понял смысл русского выражения по поводу грабель. Идя к поленнице за дровами, я не заметил лежащие на земле грабли и именно что наступил на зубцы всем своим весом. Ручка описала бесшумный оборот и ударила точно по скуле, причем с силой неожиданной. Через нескольку минут появился бандитский синяк. Меня это не смутило – деревня, перед кем красоваться? И я продолжил свои занятия как ни в чем не бывало. Ночью я вышел полюбоваться на звезды. Я стоял на крыльце и долго смотрел, как они там мерцают. Внезапно одно из светил без всякой подготовки снялось с места и движением обозначило в воздухе фигуру, похожую на скрипичный ключ. Я замер. Я не привык, чтобы звезды танцевали. Какое-то время я соображал, что бы это такое могло быть. В это время застывшая было звезда продолжила свои маневры, причем было ощущение, что она напрочь лишена массы, потому что все происходило без разгона, стремительно. «Тарелочка» то разгоралась, то тускнела, продолжая чертить в воздухе замысловатые фигуры и временами застывая. Потом к ней присоединились еще две. По мере того, как они подходили к третьей с двух сторон, та разгоралась все больше, а я все больше жалел, что на даче нет бинокля. Две мерцающие точки приблизились к третей вплотную, она разгорелась сильным светом, они слились воедино и исчезли. Я почувствовал беспокойство. Я допускал мысль о том, что это инопланетяне, и сбивчивые истории о похищениях закрутились в моей голове. В это время я услышал шорох маленьких ножек по сухой траве в темной глубине сада…

Я взял фонарик, ружье и медленно пошел к забору, откуда доносились странные звуки. Признаюсь, что я сильно напрягся. Подойдя к забору вплотную и осветив землю, я увидел ежика. Это были не марсиане. Я сел на корточки и стал с ним общаться, я люблю ежей. Что ж, по крайней мере, «топот маленьких ножек» я определил правильно.

Наутро приехала жена. Я встретил ее бурно. Я стал рассказывать о визите инопланетян. Глаз у меня был подбит, речь была бессвязной… словом, мне опять не поверили. Когда я дошел до «топота маленьких ножек», жена печально вздохнула…

Когда я рассказал свой анекдот о. Александру, он отреагировал мгновенно: «Ну, зачем же ружье, – сказал он, улыбаясь. – Надо было пойти к ним и сказать – здравствуйте, идите ближе, дорогие! Я очень рад вас видеть!» В ответ я вспомнил, что в своей книжке Серафим Роуз объявил НЛО манифестацией Сатаны. О. Александр посерьезнел. «Откуда этот мусор берется! Все вдруг начинают читать, как сговорились, Серафима Роуза. Знаете, это единственный автор, книги которого я бы с удовольствием сжег. Собрал бы и сжег. Он пишет о том, что истинно православных людей, которые спасутся, очень мало. А если вдуматься, то настоящие православные – это он и еще несколько человек. А если уж по строгому рассмотрению, то останется он один. А что, все остальное человечество – для Бога плесень? Да? Его что, надо просто смахнуть в огонь и забыть?»

Про сжечь книги звучало не очень кровожадно. Время от времени он жег у себя на участке собственные рукописи, а потом с восторгом сообщал: целых два чемодана сегодня сжег, красота! Для него это был рабочий момент. Над своими книгами он работал тщательно: «Гоголь семь раз переписывал. Что я, лучше Гоголя? Не меньше семи!» – и улыбка.

...

Одно его присутствие было важнее тысячи цитат из Евангелия. Оно само по себе было проповедью. Оказывается, человек способен принять слова Евангелия всерьез, и не только принять, но и воплотить их в своей жизни, в результате чего такая жизнь превращается в свет и любовь.

Собственный опыт и чужие цитаты

Я сейчас скажу не очень правоверную вещь. Последнее время, когда я попадаю в церковь, мне все трудней слушать, как священник начинает проповедь словом «мы», а потом перечисляет, какие мы грешные, недостойные, ленивые, причем сущность риторической фигуры начинает проглядывать с первых же слов, и имеется в виду, что ленив не он, а именно те, кто сейчас стоит и его слушает.

И мне все чаще кажется, что такое обличение, если и имеет некоторый эффект, то кратковременный и неглубокий. Я посокрушаюсь, что я грешник, могу даже согласиться в душе, с пониманием, что и все остальные грешники тоже, назову это успокаивающее чувство круговой поруки несовершенства смирением и успокоюсь. Главное, что меня это не изменит – я останусь тем же самым, я не вырасту на этой проповеди. Но и это еще не все. Священник, который проповедует христианские истины: возлюби ближнего своего, как самого себя, блаженны плачущие, блаженны вы, когда гонят вас, по меньшей мере сам должен соответствовать тому, что он говорит, осуществить это в своей жизни. И только тогда проповедь перестанет быть обменом мертвыми цитатами, взятыми из Евангелия. Есть единственный способ снять с Христовых слов кавычки, преобразить их из мертвой цитаты в живую проповедь – это самому осуществить то, чему учишь. Осуществить слова Христа в своей собственной жизни и лишь потом поделиться опытом того, как тебе это удалось. Тогда цитата раскавычивается, становится вестью. Если человек делится своим собственным опытом, то это может мне нравиться или не нравиться, но я, во всяком случае, знаю, что такое возможно. И если я вижу перед собой любящего человека, а это всегда заметно, и он рассказывает мне, как именно он к этой любви пришел, я послушаю. Но если мне преподносят цитату о любви и делает это священник, который опыта Христовой любви не имеет, то я ему не верю. Это скорее некоторая информация о Евангелии, чем жизнь. И в результате такого подхода у слушателей возникает стандартное убеждение, что все эти великие Евангельские истины о любви и сострадании – не для простого человека, раз священником они явно не выполняются, а значит, нам и пробовать не стоит. Куда нам, грешным. И так вот живое Евангельское слово, цель у которого одна-единственная – не образование, а преображение, благополучно и страшно превращается в цитату, лишенную сил и огня, но обладающую иллюзией чего-то «церковного», «духовного», значимого.

О. Александр не цитировал – он делился собственным опытом. Он свидетельствовал. Кавычки с евангельских цитат, которые он приводил, были сняты, потому что он осуществил «невозможное» в своей жизни. Самое большое чудо, которое настигало меня в его присутствии, заключалось в том, что ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ПРИЗЫВЫ ВЫПОЛНИМЫ. Что они не невозможны. Я видел перед собой человека, который просто взял их и воплотил в своей жизни. Он исцелял больных, никогда никого не критиковал и не обвинял, был смирен, обладал огромной духовной силой, сдвигал горы дел, проблем, но самое главное – светился любовью. И в результате возникало чувство довольно-таки далекое от унылого «что с нас взять, мы все грешники». Возникало чувство, что мне все возможно. Это было словно устранение психологической планки. Люди решили когда-то, что человек не может летать… и не летали, отдельные неудачные попытки не в счет. А между тем технически построить параплан было возможно давным-давно, ничего сложного в его конструкции нет. До Райтов и их коллег авиация казалась безумием одиночек. Но вот психологическая планка «невозможного» была преодолена – и в течение буквально нескольких лет возникли аппараты, взлетающие на огромные высоты, перевозящие десятки пассажиров на невероятные расстояния. С «невозможного» была снята гипнотическая блокирующая сила. Присутствие о. Александра обладало мощью наглядности преодоления «невозможного», снятия с него гипнотической силы. Он просто был таким, каким был. Одно его присутствие было важнее тысячи цитат из Евангелия. Оно само по себе было проповедью. Оказывается, человек способен принять слова Евангелия всерьез, и не только принять, но и воплотить их в своей жизни, в результате чего такая жизнь превращается в свет и любовь. И это не теория. Вот же он – живой. Он это сделал. А значит, могу попробовать и я.

Думаю, что еще и поэтому он не любил политику.

Его знакомые и близкие во многом ему люди – А. Борисов и Г. Якунин были зачарованы политикой и ее так называемыми «возможностями». И до перестройки в приходе много было разговоров на политические темы, мне это было не очень интересно, поэтому я не прислушивался, но сам факт вовлеченности прихода в политику хорошо помню. Во всяком случае, я читал в то время много политических стихов и слушал политические песни, Галича, например, который был одно время прихожанином церкви о. Александра. Не случайно и о. Глеб, и о. Александр Борисов при первой же возможности принимают самое активное участие в политической жизни – становятся депутатами. Я не сомневаюсь, что мотивы депутатства у них были самыми благородными, но мне это всегда казалось не очень сочетающимся с функциями священника.

Помню, как о. Александра спросили во время одной из его лекций – почему он не принимает участие в политической жизни страны. Почему его приглашали на встречу с американским президентом Рейганом, который в то время посетил Москву, а он не пришел. А вот Глеб Якунин пришел. Он тогда ответил, полушутя, что отец Глеб уже ввязался в политику, и теперь ему нужно все время быть на виду. И что собственную задачу и цель своей деятельности он видит в другом. «У меня есть мой приход, – сказал о. Александр, – это главное в моей жизни». Простые слова, но сколько в них силы лишь потому, что они правдивы. Знаете, это действительно было главным в его жизни, и не потому, что он так захотел, а потому что так захотел Бог, которому он никогда не возражал. Это дело было не просто главным, а самым главным. Служение людям на своем месте для него было важнее всего, важнее встреч с политиками и президентами, важнее известности, жизненных выгод, важнее жизни. «Нет любви большей, чем отдать жизнь за ближнего своего». Все это обычные слова, невыполнимые, красивые… Но вот они выполняются. И тогда в жизнь входят мощь и невозможный до этого смысл. Как будто читаешь книжку, которую знаешь наизусть, и понимаешь, что никогда ее по-настоящему не понимал, и теперь наконец тебе открывается поразительное значение тысячу раз читаных-перечитаных слов.

...

… – он давно понял, что счастье приходит, когда отдаешь себя другому, когда вносишь в жизнь другого заботу и поддержку.

Уроки молитвы и медитации

Он придавал большое значение практике молитвы. На эту тему он даже написал небольшую книжку, которую считал неудачной. На вопрос, почему, отвечал, что она была предназначена для практических упражнений – молитвы, медитации, а ее просто прочитывают.

О. Александр понимал, что механически заученная молитва не способна дать больших результатов, как и все поверхностное, и звал жить жизнью все более глубокой. Для этого нужны были усилия. Я в то время искал такие медитативные практики на Востоке, книг достать было почти невозможно, и я как-то заговорил об этом с о. Александром. Он ответил, что сам занимался в молодости хатхой-йогой, и что это пошло ему на пользу. Но он предостерег от углубления в прананические практики. Я тогда не очень понял, почему именно. Я предполагал, что раз есть христианство, то православный священник и не может предлагать ничего иного, но позже я получил более точный ответ от буддийского монаха по имени Тик Нат Хан. В одной из своих замечательных книг по буддизму этот мудрый и светлый человек призывает каждого оставаться в поле своей традиции, не перекрещиваться срочно в буддизм, а практиковать именно тот духовный образ жизни, который связывает его с родной страной, родной землей и народом. Так, не сговариваясь, сошлись православный священник и буддийский монах – истинная мудрость всегда находит себя в другой, такой же.

Сейчас в католической церкви происходит сильное обновление молитвенных и созерцательных традиций (кардинал Фримен и др.), потому что становится ясно, что без углубленной молитвы и медитации связь с Источником не может быть прочной, что молитва и медитация – вещи чрезвычайно практические, дающие возможность сохранения духовной стабильности во всех делах в течение дня. Помогающие не терять себя во внешней суете, не отчуждаться от самого себя через заученное отождествление с социальными ролями, что происходит сплошь да рядом даже с опытными и искренними христианами. В те годы это было не очень ясно. Думаю, что и сейчас это ясно далеко не всем. Во всяком случае среди православных слово «медитация» все еще является крамольным и еретическим – предубеждения с порога запирают возможное развитие многих христиан, на то они и пред-убеждения.

О. Александр на мои вопросы о медитации отправил меня к одной из прихожанок (З. А. М.), которая переводила тогда книжки Лева и другую литературу по медитации. Я поехал далеко, в новый район, помню, что волновался. З.А. усадила меня за стол, зажгла свечку, показала несколько простых медитативных практик и предложила попробовать медитацию по очереди. Сначала она, потом я. Мы попробовали. Я, помнится, не испытал ничего необычного, а когда смотрел на свою учительницу, у меня закралось подозрение, не слишком ли все гладко у нее получается, не слишком ли внешне. Впрочем, эту мысль я от себя прогнал и поехал домой. Уговор был, что я попробую три раза попрактиковать медитацию самостоятельно, и вечером я, сев в «позу ученика», взял фразу из Библии, где Бог говорит со спящим Иаковом, и начал ее повторять, медленно перебирая четки. Сначала ничего не происходило, но через минут двадцать комната преобразилась – я испытал вдохновение, тепло, прикосновение самой Жизни. Так еще два раза. Потом медленно стало уходить. При встрече с о. Александром я с восторгом рассказал ему, что два раза ко мне прикасался Дух. Ответ его меня очень удивил. Он как-то по-рабочему сказал, что «прикосновение» должно было бы произойти три раза, и когда я ехал домой, то вспомнил, что действительно у меня было именно три подряд глубокие медитации. Откуда он мог это знать, для меня до сих пор непостижимо.

Кстати, тот вид медитации, который о. Александр предлагал прихожанам для практики, в православной традиции имеет давнее происхождение и называется «молитвенные размышления».

Сейчас я думаю, что три успешные медитации подряд меня посетили по молитве о. А., как и многое другое в моей жизни. В ней есть невозможные вещи, которые просто не могли бы произойти сами собой. Однако они происходили и продолжают происходить. Его молитва обладала огромной силой. Я уже писал, что благодаря ей и я, и другие – выздоравливали. Но иногда доходило до смешного. Несколько раз, возвращаясь из церкви в Новой Деревне, я пытался поймать такси, и каждый раз, прождав напрасно и махнув рукой, шел до дальнего перекрестка и там садился на автобус. Когда же я выходил на шоссе в поисках такси по просьбе о. Александра, машина подруливала мгновенно. Я понимаю, что такие рассказы запросто входят в сборники приходских баек, но вспоминаю этот случай скорее для того, чтобы улыбнуться, а не «поучать» или убеждать.

Так или иначе, медитация дает возможность увидеть призывный свет Реальности, в которой я пока не пребываю и, возможно, не захотел бы в ней пребывать, если бы не ощутил ее «на вкус». После соприкосновения с ней понимаешь, что это такое. И еще понимаешь, что именно оно, это присутствие, этот свет, явленный даже очень отдаленно, даже в «неудачной» медитации, – это и есть то настоящее, к чему стоит стремиться. Это та природа, из которой хочется состоять, как это отчасти было в детстве. При медитации детство вспоминается сразу, как одно из первых свежих и родных переживаний.

Силой его молитвы объясняется, что никто из прихода не пострадал, несмотря на то, что тогда это было вполне реально. Никто, кроме одного человека, про которого я спросил о. Александра, почему это произошло, и он ответил: С. перестал делать то, что я ему говорил. Этот прихожанин получил срок за «антисоветскую деятельность» и, кажется, за религиозную пропаганду.

Той же силой молитвы я объясняю, что у меня никогда не было неприятностей с ксероксами. Тогда копировальная техника была почти под запретом. Мне же для моих читательских нужд требовались редкие книги. Я делал с них копии. Одна моя знакомая работала на заводе в районе метро «Курская» и имела доступ к множительной технике. Она-то и помогала за небольшую плату пополнять мою библиотеку скопированными томами. Я упомянул об этом в разговоре с о. Александром. Он тогда работал над своей книгой «На пороге Нового Завета» и попросил меня сделать копию. Я сделал. Потом этот обмен услугами вошел у нас в правило. Я таскал по центру сумку с пачками листов, слегка напрягаясь при виде милиционеров, но никогда и никаких проблем у меня в связи с этим не было. Меня словно хранила мягкая и прозрачная стена. Знаю, что не одного меня – большинство прихожан. Да нет же, не большинство – всех.

Однажды, когда я был у него в сторожке, он заговорил о возможностях человеческого мозга…

Скажу два слова немного не по теме. Когда я входил в сторожку и заставал его за едой, приготовленной замечательной Марией Витальевной, заботящейся о его быте в сторожке, – первый жест, который меня встречал, это протянутая навстречу тарелка с угощением, в эту минуту он забывал о собственной еде. В жесте не было ничего нарочитого – он давно понял, что счастье приходит, когда отдаешь себя другому, когда вносишь в жизнь другого заботу и поддержку. Это понимание стало его природой. И это единственный рецепт счастья. Я долго шел к нему, пока не убедился в его непогрешимости и не перепробовал все остальные, и все они оказались непрочными. Но до сих пор этот естественный жест отдачи, который у него был легок, как бабочка, мне дается с трудом.

Собственно, это тоже условие молитвы – отдавать. Меня поразил тот факт (возвращаясь к восточным практикам), что о. Александр после нашего разговора о Востоке принес мне книгу Вивекананды «Карма-йога», суть которой сводилась к тому, что любое действие надо совершать не для своей выгоды, а для Бога. Там же было правило, которое потом взял на вооружение Карнеги и многие другие учителя практической духовности – не планируй результат, планируй действия. «Это настоящий мудрец» – сказал он, вручая мне книжку Вивекананды.

Позже он обратил мое внимание на то, что все восточные духовные практики основаны на нравственности – на тех же примерно установках, которые встречаются в Библии: непричинении зла, сострадании, милосердии. «Без них ничего не выйдет, – сказал он тогда, – никакие медитации и никакие духовные практики не могут быть успешными без любви и чистоты». Тогда мне это показалось странным. Техника дыхания, позы, медитация, на мой взгляд, должны были бы обладать собственной несокрушимой силой – при чем тут милосердие как основа их успеха? Позже я понял правоту своего тогдашнего духовника. Злоба, зависть, эгоцентризм, похоть – сильнейшие энергетические блоки, которые делают для меня недостижимым сияние духа, возводя стенку между мной и Богом.

…Так вот, я тогда зашел в сторожку, принял из рук о. Александра тарелку с едой, и разговор пошел о молитве и возможностях мозга. Через некоторое время, словно извиняясь, он сказал, поясняя тему разговора примером: «Вот сейчас я одновременно разговариваю с вами, молюсь, обдумываю план предстоящей статьи и рассчитываю дорогу до дома». Разве такое возможно? – спросил я. Разве одно не вредит другому? Вы ведь сами говорили, что нужно делать что-то одно. И опять он на миг стал похож на большую нахохлившуюся птицу, а потом произнес какие-то вежливые слова. Не мог же он мне сказать прямо, что то, что для него норма, для меня – недостижимые высоты. Он всегда щадил самолюбие людей.

...

Его сила была, повторяю, в первоочередной подключенности к самому источнику Бытия и Любви, в той невероятной жизни, которую он оттуда черпал и передавал окружающим его людям.

Обратная связь. Жесткая концепция и неуловимая жизнь

По мере того, как я выкладывал эти записки в ЖЖ, я начал получать письма от верующих, а также от бывших прихожан о. Александра. Многие благодарили за интересные воспоминания, но в некоторых из комментариев и писем я столкнулся с одной особенностью, которая меня удивила.

Во-первых, они выражали точку зрения не собственно корреспондента, а некоторого неназванного сообщества «правильно трактующих личность отца Александра людей», а во-вторых, некоторые из них носили агрессивный, назидательный и при этом весьма поверхностный характер. Один из корреспондентов, священник, человек, мною уважаемый, прямо говорит мне, о чем я имею право писать и о чем не имею. Что я имею право любить, а что я должен любить. Меня удивляют эти советы, потому что люди, от которых они исходят, на словах проповедуют терпимость и толерантность и очень этим гордятся. На деле же я сталкиваюсь с деятельностью, близкой к идеологической цензуре. И вот об этом я хочу сказать несколько слов.

Суть в том, что мой корреспондент излагает некоторые правила, концепт , некую форму, диктующую, что можно в определенном христианском круге, «любящих отца Александра единственно правильным способом», а чего нельзя. И вот здесь начинается самое главное. Концептуальность Церкви всегда свидетельствует о ее бессилии, формализации и остывании. Христос никогда не был концептуален, он не делал акцента на том, что принимало в его жизни словесную форму. Эта словесная форма могла меняться, внешне противоречить себе от случая к случаю, и никогда она не была самодостаточной. Всегда и каждый раз она заново изливалась из бездонного и неименуемого океана божественной мудрости, каждый раз она была продиктована именно сейчас Вечным Сознанием, Предсловесной Любовью Отца, которая, входя во временное измерение жизни, произносила живые неконцептуальные слова, применительно к тому, кто именно в этот момент находился перед Иисусом, чьи глаза на Него глядели. И при каждой новой встрече слова формировались снова, начинаясь в бездне божественного предсловесного бытия и обретая временную, застывающую здесь, во времени, форму для того, чтобы на это Бытие указать. Одним словом, Иисус не мыслил правилами и концепциями – он мыслил мудростью Отца, о чем и сам неоднократно говорил – …ничего не творю от себя. Павел, предостерегая от опасности концепта в Церкви, скажет позже, что дух животворит, а буква убивает.

И сила отца Александра была не в концептуальных вещах. Еще Аверинцев писал, что некоторые его статьи надо уточнить и доработать, и тут нет ничего страшного, он и сам так считал. Сила его была не в том или ином понимании буддизма или даосизма, вещах концептуальных. Его сила была, повторяю, в первоочередной подключенности к самому источнику Бытия и Любви, в той невероятной жизни, которую он оттуда черпал и передавал окружающим его людям. Именно этот неконцептуальный дух, пронизывающий его книги и по сю пору, в сочетании с его даром проповедника и писателя, и заключает в себе основную сияющую мощь его творчества. Книги можно дорабатывать и уточнять – дух в этом не нуждается. Все, что имеет начало, имеет и конец и рано или поздно распадется и исчезнет. То, к чему был подключен и чем жил о. Александр, не имеет начала, а следовательно, не имеет конца. И свою жизнь, и свои слова он строил, отталкиваясь именно от неуловимого и вечного Безначального. И лишь поэтому он был действительно мудр.

Но церковное сознание всегда боится безначального, и в этом есть своя правда. Далеко не все, приходя в церковь, могут сразу понять, о чем идет речь в Евангелиях, и им нужна предварительная словесная формула, указывающая в сторону Истины, но сама истиной не являющаяся. Нужен подготовительный процесс. Но делать из подготовительного процесса, учительного периода освоения концептуальных сведений о Боге основное содержание христианства, изложенного как набор концепций, – это значит уйти от Христа и заниматься делами важными и, может быть, даже нужными с социальной точки зрения, но к жизни основателя христианства отношения не имеющими.

Повторяю, Христос не мыслил концепциями и приказами – это можно, а это нельзя. Он мыслил бездной Бытия, глубинами Мудрости и выражал их в форме не приказа, а призыва. Каждый раз подразумевалось, что, «если кто хочет следовать за Мной, сделай то-то и то-то, а кто не хочет, не делай – моя любовь все равно все время открыта для тебя, ты всегда можешь начать что-то делать, чтобы следовать за мной, но ты можешь и упустить свое время». Это был призыв, которого фарисеи не поняли, – слишком большая свобода.

О. Александр прекрасно это понимал, и не только понимал – он так жил.

Мой ученый корреспондент, обличая меня за недоверие к концептуальному и цитатному мышлению, предлагает мне те правила любви, которые считает уместными в разговоре о священнике, и учит меня в довольно-таки нетерпимой форме, как мне следует жить, с кем молиться и что говорить. Т. е. призывает к некоторым концептуальным вещам, забыв о том, что о. Александр их избегал. Концепции могут быть полезны, но не стоит на них особенно полагаться, а тем более навязывать свою концепцию другому человеку, у него есть право на свою собственную или даже на отказ от приоритета каких бы то ни было концепций вообще. Повторю здесь то, что сказал о неконцептуальном мышлении Августин: возлюби Бога и поступай, как хочешь. Все знают эту цитату, и мой корреспондент, конечно же, тоже ее знает, в силу хотя бы своих профессиональных обязанностей, но не похоже, чтобы он ей следовал. Концепты и правила ему милей.

Я скажу две вещи, которые не вызовут аплодисментов.

Миссия отца Александра напрямую связана с его укорененностью в живом источнике Бытия. Чудо его личности здесь. Все остальное – отсюда, и не так важно. И это, и только это, основная Весть христианства – встреча с Источником всего и жизнь в нем. Лекции и книги и исповеди о. Александра звали только к этому. И если сейчас тот или иной священник учит чему-то другому, закону, например, то он делает благое дело. Но в Источнике нет закона, поскольку Он больше закона. И в законе нет силы, достаточной для преодоления смерти, как и в любой концепции, а в Источнике она есть.

Некоторые высказывания отца Александра я не разделяю и в этом не вижу ничего необычного, это совершенно естественная вещь, но я не могу не разделить его причастность к сиянию Истины, потому что моя истинная жизнь, как и его истинная жизнь, состоит из одной и той же истины, мы вместе из нее состоим – все, что не она, есть результат моей слепоты по отношению к Богу, все это – опора на свои и чужие концепты, а не на неуловимое «вещество любви». Именно на это сверхъестественное вещество о. Александр указывал мне и другим всей своей жизнью , и если для этого подходила временная формула, он пускал ее в ход, никогда не настаивая, что она, эта концептуальная вещь, может заменить сам Источник.

И второе. Священник, не ставший единым с Христом, с Бытием и не призывающий к этому, ограничен довольствоваться концептуальным, цитатным мышлением, и ничего другого своей пастве он предложить не может. Он может быть хорошим и нужным, но он будет делать не то, что делал и к чему призывал сам Иисус. Об этом так или иначе писали и Антоний Сурожский в главах о Встрече, и А. Шмеман в рассуждениях о главной цели христианского богослужения.

И если христианство учит чему-то другому, кроме призыва соединиться с этим Источником любви и истины, то я больше не христианин. Вот почему я говорю здесь, что не буду спорить по концептуальным поводам и не буду откликаться на концептуальные упреки и обвинения, изложенные в письмах, – они не по адресу. Я пишу вообще не об этом. Такие письма – недоразумение. Концептуальная церковь может с блеском выиграть социальное или политическое сражение, но никогда не выиграет духовного.

И все, что я пишу в этих записках – конечно же, субъективно, оно имеет начало и будет иметь конец, оно несовершенно, как и сам автор, и ограничено. Все, кроме одного – приобщенности к Источнику всего. Она расположена в вечности.

...

«Знаете, ведь что может быть более старым, чем слова: «Я люблю тебя». Однако, когда один человек говорит ее другому искренне, из глубины души – он всегда говорит ее в самый первый раз в мире. И вместе с этими словами новизна приходит в мир». И, скорее всего, мир не цикличен, а восходящ, спирален….

Что главное в христианстве?

Как-то в начале перестройки, в период, когда с подачи В. Коротича в журналах начали печатать фотографии храмов и священников, я зашел к нему в домик при церкви, где он уже имел право принимать посетителей.

В комнатке находился молодой человек, с которым о. Александр нас познакомил. А. С. – потомок старинного рода, обладающий безупречно правильной речью и отменными манерами, несмотря на свою молодость, – собирался ехать в Оптину пустынь, которую совсем недавно передали Церкви. До этого там был то ли техникум, то ли ремонтные мастерские, сейчас не помню. К сожалению, со временем я потерял из виду этого замечательного юношу, который тогда собирался стать священником, а в поездке рассказывал мне, как его дед в качестве дезинфекции полил меховую шубу своей жены (дело было во время Гражданской войны в Петербурге) французскими духами, и ни одно насекомое там больше не появлялось, никогда, – но я верю, что ему удалось осуществить свою мечту и добиться на этом благом поприще успехов. А сейчас этот мальчик стоял и рассказывал о. Александру о своем недавнем посещении какого-то монастыря и восторгался его иконами, пением, архитектурой. Он говорил вдохновенно, и было видно, что он жил этим, что его особенно радовало, что все эти замечательные приметы христианского искусства продолжают жить в богослужении, что они для него имеют особый и дорогой сердцу смысл, возможно, отсылающий его к тому периоду российской истории, когда на улицах стреляли, а в соболях заводились насекомые, если только мех не полить духами, а скорее всего, еще и к более ранним временам причудливой русской истории, соприкоснувшейся с историей Византийской. Отец Александр внимательно слушал, а когда А. закончил, подошел к окну сторожки и показал на скромный деревянный крест на куполе новодеревенской церкви. «Пока есть это, все остальное приложится, – сказал он. – Если мы не утратим Крест, символ жертвенной любви Христа, мы ничего не утратим. Все остальное будет расти и развиваться вокруг этого главного – и пение, и библиотеки, и иконы, и архитектура. Но если утратить основной смысл, то все остальное будет ни к чему».

Не знаю, почему я тогда все это запомнил. Мне трудно было понять изнутри, почему пытка на кресте должна называться любовью, а Крест – символом любви. Я понял это позже и сейчас благодарен за те слова, которые оказались со временем внутренней правдой. А тогда они были для меня красивой фразой, самой по себе, как для А. были красивы иконы и храмовое пение, – в общем, мы с ним были два сапога пара, только я был сапогом более невежественным и менее истоптавшим церковных троп.

А почему бы вам не поехать вместе? – сказал тогда о. Александр, и через пару дней мы отправились в Оптину. Помню, как в автобусе А. рассказывал мне о своей любви к Вертинскому, попутно объясняя, почему Пугачева похожа на толстую лягушку, я еще раз услышал эпизод с пением замечательного певца в генеральском вагоне Свищова во время отступления белых, сказал, что мне нравится «Желтый ангел» и «В бананово-лимонном Сингапуре», и мы подружились. Через некоторое время выяснилась и цель поездки – А. вез в Оптину пожертвования на восстановление храма, собранные старыми московскими семьями. «Хотите покажу?» – и А. полез в сумку и стал вытаскивать оттуда какие-то драгоценности, блеснувшие в тусклом свете автобусного салона. «Спрячьте сейчас же», – попросил я. А. не мог понять, почему. Но я хорошо знал, что тогда убивали и за куда меньшие ценности. Время было такое. Прекрасное было время. Как и все остальные времена.

Думаю, что Крест как любовь надо пережить, иначе все это будет относиться к области церковной риторики. Есть смыслопорождающий центр, и вокруг него растет здание жизни, культуры, становления личности. И у каждого этот центр – свой. У большинства таким центром является эго, в котором нет ничего своего, ибо то, что я называл «я», состояло из чужого – из того, что я услышал в семье, от друзей, прочитал в школе, университете, позже услышал в церкви. Все эти мнения, оценки, приоритеты были не моими, заемными, но я упорно верил в их иллюзорную тождественность со своей личностью.

Эго не содержит вообще ничего нового – из информации, содержащейся внутри него, можно собирать какие-то диссертации, книги, жизни, как собирают конструкции в детской игре из готовых деталей, – на большее эго неспособно. Для большего нужен прорыв в новизну, в чистое бытие, куда эго вход заказан. Для большего нужно задействовать глубины личности, интуицию, прозрение, словом, те ресурсы, которые располагаются в нашем основном «я», перетекающем в Я божественное и не отделенном от него. Нужно то, что называется старыми словами – «образ и подобие», или, если говорить немного посовременней, – «наша истинная природа».

Думаю, что утрата связи европейца со своей основной природой и была причиной высказывания Ницше «Бог умер». И когда Антоний Сурожский говорил, что у человека есть один-единственный грех – утрата контакта с собственной глубиной, – он имел в виду то же самое. Бог умирает для меня, когда я начинаю жить вокруг своего ложного «я» – эго, и воскресает, когда я выхожу из него, вырываюсь из его цепких объятий. И Сын Человеческий на кресте продемонстрировал невероятную возможность любви оставаться любовью – в любых обстоятельствах: покинутости, предательстве, невыносимой боли, униженности, оболганности, мучительной и позорной смерти. Он был верен любви, бесконечному. Она пришла оттуда и стала центром его жизни. А в мире бытового сознания это – преступление. И оно привело его на Крест. И он принял этот крест, неся любовь, как чашу с водой, не расплескав из нее ни капли. Невероятно. Это хорошо выглядит на иконах, но в собственной жизни сопряжено с мукой преодоления эго, всей его болтовни, всех его страхов, приоритетов, всего этого безумия, с которым я так долго себя отождествлял, вместо того, чтобы попытаться отождествлять себя с Божественной природой, с его Сознанием, его Хэсед, милосердием-любовью. Крест – это отождествление с любовью – вопреки всему, вопреки не только смерти – она бывает избавлением, а вопреки аду, который не хочет кончаться.

Сидишь, смотришь фильм, которого давно ждал по телевидению – звонок. Звонит человек, и с ним надо поговорить – не поболтать, а поговорить. Можно, конечно, не брать трубку, перезвонить попозже, досмотреть фильм, но понимаешь, что ему нужна помощь, и… выключаешь экран и говоришь: «Привет! Как дела?»

Я начинал постижение отказа от эго с этих простых вещей. Путь в тысячу миль начинается с первого шага.

Однажды я спросил о. Александра в связи с чтением Ницше и греческих философов о том, есть ли в мире новизна, если мир цикличен и в нем царит вечное возвращение? «Знаете, ведь что может быть более старым, чем слова: «Я люблю тебя». Однако, когда один человек говорит их другому искренне, из глубины души – он всегда говорит их в самый первый раз в мире. И вместе с этими словами новизна приходит в мир». И, скорее всего, мир не цикличен, а восходящ, спирален….

Суть новизны была не в словах, а в том, из какого источника (позже я стал называть этот источник «домом» высказывания) эти слова шли. Именно «дом» слов делал их непохожими на точно такие же слова. Здесь явно нарушался закон тождества, «я люблю тебя» оказывалось не равным «я люблю тебя». В одном случае это были слова, во втором – чудо. В дальнейшем эта прививка помогла мне увидеть ловушку понятия «текст» и формального метода не только в литературоведении, но и в самой литературе. Литература «текста» – это плохая литература. Это литература для университетских филологов, и только.

Думаю, что в связи с внецитатной природой собственной жизни о. Александр любил исповедальную литературу, способность человека не поучать, а рассказывать о себе. «Существуют три великие исповеди – Толстого, Августина и Руссо», – не раз повторял он, а Августина принес мне для прочтения в своем видавшем виды портфеле в церковь – не отослал в Ленинку, а принес. Своими руками, в своем портфеле. Не забыв. Как и другие книги для других прихожан. Простой поступок. Не цитата. Мускульное усилие любви.

В связи с той же темой об ограниченных возможностях эго – он любил А. Бергсона с его призывом к интуитивному постижению и прорыву. К вхождению в новизну через преодоление интеллектуального «конструктора» ложной личности.

По той же причине он любил поэзию – А. Белого, Маяковского, Пушкина, о котором говорил, что в прозе Белого движется речь, а в прозе Пушкина – сама жизнь. О Бродском после короткого размышления сказал, что нравится, о Пастернаке отмалчивался, хвалил Давида Самойлова, об А. Зорине сказал, что талантлив, о Евтушенко, что очень талантлив и что если бы был более верен нравственным установкам, мог бы развиться в удивительного поэта, об Ахматовой в том смысле, что как же ей не писать трагические стихи, когда всех близких кого расстреляли, кого посадили. Любил Волошина и Иванова. Белым же восхищался иногда с некоторым юмором – что вот взял человек и написал целую поэму под названием «Я». У него дома одно время жила Надежда Мандельштам, но об Осипе мы с ним не говорили, а жаль.

Однажды сказал – хотите дам вам тему для романа? Я поспешно отозвался, что уже есть. До сих пор жалею. Но, думаю, что «Матрос на мачте», мой роман о Вл. Соловьеве, ему бы понравился. Портрет Соловьева висел у него в сторожке. Соловьева он любил и почитал. Думаю, что мой собственный интерес к философу начался именно тогда.

Про Соловьева он, в частности, говорил, повторив это потом на лекции, когда вам будет трудно, тягостно, не спешите отчаиваться, поезжайте к нему на могилу, в Новодевичий. Он вас там встретит, обогреет, утешит, развеселит. И это именно так. Я сам пробовал. Люди и литература, связанные с источником, с «домом», не умирают. Утешают и веселят, когда к ним приходишь.

...

Никогда о. Александр не был ни агрессивен, ни жесток. Сначала поддержать, передать силу и веру, вывести из отчаяния, а потом уже разговор о том, что делать дальше.

Нереализованные души. На всех не женишься

Несколько раз я слышал от него высказывания по поводу Гоголя. Первое было связано с темой «нереализованных душ», как он ее обозначил.

Есть люди, которые сначала не отличаются какими-то особыми талантами или обладают ими в обычной степени, но вот с ними что-то случается. Человек словно загорается или пробуждается. Его словно подменяют, как будто в него входит неизвестная сила и он начинает делать и совершать поступки, явно превосходящие его собственный потенциал. Все мы знаем «писателей одной книги». Грибоедов, Ершов, Сервантес… С ними происходило что-то загадочное – вселялся какой-то волшебный дух, а потом уходил. «Посмотрите, до «Вечеров» Гоголь не создал ничего особенного, а потом словно щелкнули выключателем, – говорил о. Александр, пока мы шли по дороге к станции «Пушкино». – И потом, после первой части «Мертвых душ», снова – щелк, и ничего не получается. Вот что тут может происходить – нереализованные души».

– ?

– Представьте, что на землю пришел гений, человек, обладающий невероятными возможностями, но не успел их реализовать – сбила машина или заболел рано неизлечимой болезнью и умер. Душа такого человека, не успевшая осуществить свою миссию, будет тяготиться этой нереализованностью, будет искать возможность реализации. И тогда она подключается к какому-то живому человеку, которого она по той или иной причине себе выбрала, и начинает работать с ним, осуществлять свое предназначение через него. Помните Нику Турбину, которая в четырнадцать лет писала на уровне Ахматовой, а потом перестала?

И еще раз, возвращаясь к теме Гоголя, отчасти себе противореча.

«Он не иссяк, он не выдохся. Его нужно было просто поддержать, отправить на курорт, дать возможность восстановиться – он бы стал жить дальше, он бы много еще сделал».

* * *

Его высказывания по поводу эротической любви были остроумны. «На всех не женишься». Он добавлял: «Дон Жуан – великий миф, потому что он отражает реальность мужской психики, с которой приходится считаться». Он предлагал своим прихожанам чистоту в отношениях, в браке, и был здесь весьма настойчив. Это сочеталось с тем, что он всегда защищал людей от упреков в легкомысленных связях, в разврате. «А как же Пушкин? Его увлечения? Какое же это христианство?» В ответ, улыбаясь, словно с радостью говорил: «Ну, он же был еще совсем молодой человек, к тому же с южной кровью! Все внутри кипело!» – «А Ахматова?» – «Так что ей было делать, если всех ее мужей сажали и убивали?»

Когда же я стал развивать тему про поэтическую исключительность, про то, что «у поэтов свой закон», он улыбнулся и сказал: «Много прекрасных женщин. Но ведь на всех не женишься». И, посерьезнев: «К тому же, смотрите, вот у меня прекрасная жена, но ведь это только жена, это только любовь к жене, ведь это лишь отблеск любви Его к нам и нашей к Нему, не сравнимой ни с чем».

Его призыв к чистоте в сексуальных отношениях мог равняться по силе лишь с пониманием иррациональных сторон человеческой природы. И первая его реакция всегда была – поддержать, а не осудить, в отличие от некоторых воинствующих прихожан, предваряющих ситуацию американских законов о «сексуальном домогательстве», если ты задерживаешь взгляд на женщине больше, чем на секунду. Агрессия в любой области всегда говорит о собственном страхе. Тогда я еще этого не знал. Никогда , ни разу, встречаясь с самыми запутанными личными отношениями, о. Александр не был ни агрессивен, ни жесток. Сначала поддержать, передать силу и веру, вывести из отчаяния, а потом уже разговор о том, что делать дальше. В стране, где «секса не было», эта сияющая сторона человеческой жизни казалась особенно угрожающей и несущей в себе невероятные угрозы, стыд и возможные кары со стороны грозного Бога. Впрочем, тема Бога, карающего за секс в первую очередь, живет и в современной России, снявшей почти все запреты и ограничения в сексуальной области. И чем больше растет этот ложный страх Божьей кары, чем больше тема сексуального греха загоняется внутрь религиозным сознанием, тем больше человек заболевает. Одному тут не справиться – нужен тот, от которого нет секретов (замечу только, что не любой человек и не любой священник тут подходит). Это самое сильное противоядие от религиозно-сексуальных комплексов, и не только от них. От о. Александра у меня секретов не было.

* * *

Авторы знаменитой книги «Курс чудес» утверждают, что Бог не видит греха, не видит темной стороны человеческой личности, не видит того, чего на самом деле, в реальности не существует, что является лишь тяжким сном личности. Не думаю, что о. Александр был знаком с этой книгой, и все же кое-какая перекличка имела место. Не в представлении о «зрении Бога», а в концентрации собственного зрения на светлой стороне мира. Сейчас это называют скучноватыми словами, описывающими практику огромной силы «позитивное мышление». Это когда человек намеренно утверждает, глядя на полупустой стакан, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст, как скажет приверженец негативного мышления.

В одной из своих статей я писал о том, что любая мысль действует как молитва, любое слово и любое дело. Сейчас все больше говорится и пишется о том, что каждой нашей мыслью и словом мы формируем реальность, мы сеем зерна будущего, которые обязательно вырастут и проявятся на материальном уровне. («Что посеешь, то и пожнешь», – как об этом сказано в Библии.) Одним словом – мысля благожелательно, сострадательно и позитивно, мы формируем свое будущее и будущее земли, мы молимся о ней в самом прямом смысле этого слова. И Евангелие призывает нас радоваться, всегда радоваться и благодарить, потому что благодарность – форма любви, невероятной творящей силы, – не критиковать, замечать светлое, не купаться в отчаянии и жалости к себе. Потому что эти вещи работают как отрицательная молитва, внося свой вклад в дело формирования будущего, в том числе и своего собственного.

Я помню, как однажды мы небольшой компанией во главе с о. Александром возвращались из новодеревенской церкви, идя к станции пешком. Мы дошли до речки и пошли через мостик. Было начало лета. Над мелкой водой свесились ветви березы, зеленела прибрежная трава, вода с журчанием бежала под мост.

Один из моих знакомых стал говорить о том, как жители загадили природу. Он говорил про старые автомобильные покрышки, валявшиеся на берегу, выжженные клейма костровищ, пустые бутылки и консервные банки, лежащие на дне. Понимаете, он говорил правду, все это действительно имело место – и действительно, если к мусору приглядеться, казалось особенно безобразным и портило пейзаж. Более того, мусор вызывал недобрые чувства к тому, кто его сюда наносил, и будущности природы вообще. Повторяю, это была правда. Но это была правда того человека, который смотрел на мир глазами, ищущими прежде всего недостатки.

– А по-моему, здесь очень красиво, – сказал о. Александр, улыбаясь. – Какая зелень, какая прекрасная вода, солнце…

И это тоже была правда. Но это была правда другого человека – того, который видит в мире лучшие его стороны и утверждает их. Все, за что мы благодарим, увеличивается в нашей жизни, и такой взгляд на вещи, как похвала подмосковной речушке не из самых чистых, принадлежал человеку с духовностью, предполагающей умножение в мире лучшего, его красоты, его жизненности.

Тогда я почти пропустил этот диалог мимо ушей, а потом вспомнил.

«Какой мерой меряете, такой и будет вам отмерено» – и о. Александру было отмерено силой и сиянием, которые он видел в мире, и они возвращались к нему.

...

…главным для него было ощущение Церкви как Тела Христова, как воплощения самой великой любви в его жизни – Христа.

Эпизоды. Экуменизм

Он настаивал на том, чтобы прихожане помогали друг другу, потому что вера без дел мертва. И одним из лучших моментов в своей жизни я обязан как раз такому случаю.

Один из наших прихожан строил себе и своей семье дом под Москвой. Мы отправились ему помогать. Целый день мы провели в перетаскивании носилок, укладывании бревен и других строительных делах.

Но вот стало темнеть, и мы отправились на станцию. Я незаметно отстал от ребят, идущих впереди, о чем-то переговариваясь. Меня внезапно обступило какое-то особенное присутствие природы – теплое, таинственное, бездонное. Я был дома. Я прислушивался к тихому разговору впереди и сам шел тихо, не торопясь, и все вокруг стало каким-то сказочным, словно бы это был тот самый знакомый и любимый подмосковный пейзаж, и все же не тот самый – а преображенный, новый, неожиданный. Вышла луна. Издалека доносились звуки набирающей ход электрички. Вполголоса пели птицы. Я был там же, где был, и не там. Я путешествовал по «сдвинутому» миру, который очаровала неведомая сила, прошедшая через меня. Такие минуты не забываются. Потому что в них – настоящее.

Помогая другим, я открываю в себе окошко, способное воспринять более тонкие формы той же самой действительности. Мир не жесток и многовариантен. Только от меня зависит, какой ипостасью он мне откроется. Формирование органов восприятия напрямую связано с развитием соучастия и поддержки. Любящий поэтому видит мир не так, как отчаявшийся. Это еще несколько замечаний о природе зрения.

* * *

Как-то разговор зашел об экуменическом движении, которое возглавлял тогда в СССР Сандр Рига. Он и его окружение – люди в основном замечательные и творческие, издавали журнал, устраивали совместные молитвенные вечера, а значит, сильно рисковали. Сейчас это звучит странно, но тогда этих действий было достаточно, чтобы вам сломали жизнь. И Риге это с рук не сошло – его отправили в закрытое лечебное заведение в Благовещенске – лечить от безумия, потому что тогда верующий человек вполне мог сойти за безумного, как, собственно, и сейчас. Меня всегда восхищало мужество Сандра и его окружения, я печатался в самиздатских журналах, которые издавала «Экумена», выступал на вечерах и восхищался движением.

– Напрасно Сандр так много ставит на деятельность вне Церкви, – сказал о. Александр. – Нужно вести преобразование Церкви изнутри. Это единственный путь.

Меня это удивило тогда, и я часто вспоминаю это сейчас. Тогда я удивился тому, что молитвенное движение Риги могло быть принято не на ура. Сейчас меня удивляет верность о. Александра традиционной Церкви. Написал фразу и понял, что неточно. Церковь для о. Александра была единым и непрерывным единством верующих, восходящим к Христу и осуществляющимся на земле в обусловленных социальных формах. Но это было не главным.

Думаю, что главным для него было ощущение Церкви как Тела Христова, как воплощения самой великой любви в его жизни – Христа. Это ему верность он хранил, это его он видел даже через боль, ошибки и невероятные преступления, совершаемые в истории «христианами». И отвести взгляда от Него он не смог. А раз Церковь – его продолжение, он был готов, страдая, принять все преступления ее представителей как временное событие, как нарушение незыблемого святого единства, к которому они были призваны. И он часто говорил про то, как Церковь попадала в глубочайшие кризисы и снова воскресала, потому что в ее основании находились не люди, а Бог, силой которого она каждый раз возрождалась из пепла.

Не знаю, предвидел ли он тот кризис, в который Церковь попала сегодня.

...

О. Александр взял ответственность за свое христианство, за свое прозрение на себя.

Христианство делает первые шаги… О Платоне

Многие любят повторять фразу из последней лекции о. Александра о христианстве. «Христианство делает только первые робкие шаги, оно еще и не начиналось как следует» – цитирую по памяти, но смысл такой.

Фразу эту повторяют с восхищением. Я сам ее повторял с восхищением, сейчас мне плохо понятным. Если в течение 2000 лет, невероятно динамичных и трагических, христианство так и не началось, то чего же ждать от него завтра?

Я думаю, что в этой фразе заложен духовный парадокс, как и во многих словах, имеющих дело с невыразимым. Конечно же, христианство осуществилось в полноте в самом Христе и в любом поступке милосердия, любви, самоотдачи. Разве тут речь идет о массовости? Что христианами должны стать дома, улицы и стадионы, страны и расы?

Церковь как религиозная организация на земле не есть Тело Христово, и даже если она формально будет на всю землю одна – христианская, это еще ни о чем не говорит. Все дело в том, что происходит в конкретном человеческом сердце. Соединено ли оно со всей собственной глубиной глубин, имя которой невыразимо, или нет. Речь идет о невидимой Церкви верующих, куда входят далеко не всегда формальные христиане. Но и без Церкви как земного института, способного день за днем, методично указывать людям в сторону Христа, воспитывать прихожан, расставлять акценты и приоритеты, осуществлять воспитательную миссию, о. А. христианства тоже не мыслил.

Кто еще сегодня говорит, что убивать и обманывать – плохо?

Правительство? Нет. Кино? Нет! Литература? Нет.

В последней президентской избирательной кампании не прозвучало ни одного нравственного принципа, ни одного морального призыва. Ни у одного из кандидатов.

Но в Церкви до сих пор читают: не убий! Не укради! Не прелюбодействуй! Возлюби отца и мать!

Больше – нигде.

Первые робкие шаги относятся как раз к тем достижениям Церкви на земле, которые невидимы из-за предательства, кровавых войн, малодушия и алчности «тела Христова». Первые робкие шаги сделаны в вечности. Они не первые и не робкие – они навсегда, и они абсолютно полны – это и Мать Мария, пошедшая в газовую камеру, это и Петр апостол, распятый вниз головой, это и Тереза Малая, и множество известных миру людей, живущих по неведомым большинству правилам, обладающих непонятным качеством жизни, пугающим, странноватым. Это качество – верность и любовь к Богу, Источнику, трепету самой жизни. В них были сделаны Духом первые шаги, они же и беспредельные. И совсем не робкие – а невероятные. Однако все это было задвинуто от прямого взгляда недостоинством и фарисейством представителей Церкви, инквизицией, расстрелами, мелочностью и кровавой скукой.

Я перестал восхищаться этой фразой про первые шаги Церкви. Я понял, что она глубже, чем тот эффект прямого прочтения, к которому она располагает. Чего нам ждать? Что дальше в ней все само устроится? Что, нужно еще 10 000 лет, чтобы это произошло?

Да нет же. Пусть во мне эти шаги будут не робкими, не первыми. Пусть во мне осуществится то, о чем говорили Иисус и его последователи. Не через 10 000 лет, а прямо сегодня. Так как я смогу сегодня. На свой страх и риск. Мы не знаем, что будет завтра, завтра это виртуальное время, несуществующее, как и «вчера».

Вся ситуация начинает проясняться, когда я вспоминаю, что Церковь – это не то место, которое я посещаю по воскресеньям, Церковь – это второй тот, с кем я вместе расту до Бога. Вероятно, на свете есть люди, которые могут это делать в одиночестве, но для большинства это невозможно. Одиночке негде взять сил, чтобы преодолеть разрушительные духовные и физические влияния. Но когда рядом появляется второй, то вместе с ним приходит и Третий – Христос. «Там где двое или трое соберутся во имя мое, там и я среди них», – говорит Бог через Иисуса. Церковь – это когда рядом есть второй, родной тебе, идущий той же тропой, страдающий тем же несовершенством, болеющий той же болью. Их может быть и больше. И тогда им нужны место и крыша. И это тоже Церковь.

Он был верен традиционной, восходящей в XX век через святых отцов и мучеников всех веков Церкви. Всегда и во всем.

Думаю, что в таких, как он, людях истинная Церковь и осуществлялась.

* * *

Его гипотеза к объяснению философии Платона была проста и остроумна. Она отчасти перекликалась с тем, что писал Лев Шестов: «На его глазах хватают учителя, которого он боготворил, лучшего из людей, и приговаривают к смертной казни. Это его потрясает настолько, что через какое-то время он приходит к заключению, что мир, где такое возможно, не может быть настоящим. Что настоящий мир, где праведников не убивают, должен располагаться в другом месте, такой мир – это мир идей, первообразов».

И смерть самого Александра, и кровожадные комментарии, которые я получал на эти записи, выложенные в ЖЖ, в которых смерть «во имя правильной Церкви» приветствовалась, все больше наводят это прозрение на резкость, перекликаясь со словами Христа «Отче, прости им, они не ведают, что творят».

Пробужденные люди не убивают, не желают зла, не ведают ненависти. Это аксиома. Странно, что она так легко забывается верующими.

Люди, не ведающие, что творят, живут в мире, которого они не ведают, живут в потоке своих галлюцинаций и представлений, которые они принимают за реальность. И таких людей сегодня – большинство. А значит, прав был Платон – этот мир фиктивный, выморочный. Но именно он способен привести к реальности, подтолкнуть к реальности, просиять в реальности. К этому и призывал Иисус не только Никодима, но и всех жителей земли – родиться второй раз, родиться в реальность, прозреть.

И надо сказать, что наперерез нисходящему потоку жизни, ее угасанию в последнее время все больше чувствуется поток восходящий – появление людей прозревающих, идущих к новой жизни на свой страх и риск, не доверяющих убаюкивающим истинам и концепциям, а всей своей жизнью толкающихся в дверь, ведущую к свету. Невидимый огонь прозрения, пока что еще робкий и прозрачный, почти незаметный, все больше охватывает землю. Экхардт Толле, Григорий Померанц, Дональд Уолш, Зинаида Миркина, Томас Мертон, Тик Нат Хан, Александр Мень… пламя набирает силу.

Все они занимались не мировыми проблемами, а самими собой, не решением судеб христианства и цивилизации в глобальном масштабе, а собственным предстоянием перед Богом. Ибо пока ты сам не прозрел, ты не сможешь ничего улучшить в мире, не сможешь даже соринку из глаза друга удалить. Пока ты слеп, у тебя просто нет такой возможности.

О. Александр взял ответственность за свое христианство, за свое прозрение на себя. Он не перекладывал ее на духовника, не подменял ее при помощи алиби послушания или внешнего следования концепциям Церкви. Я и Бог. Я и ТЫ. Наедине. Вживую. Чего ты хочешь от меня, Господи? Только Ты и я. И да исполнится воля Твоя.

Вот урок его жизни и послание его смерти.

...

Жизнь о. Александра была подражанием Христу. Он свято переживал Христову жертву и при всей своей брызжущей радости жизни был на нее нацелен. Отдать себя полностью, целиком, до конца.

Смерть такого человека не бывает случайной

Меня всегда поражало, сколько больных людей, включая меня самого, собралось вокруг него. Многие не вынесли факта его смерти. Так или иначе, а это событие породило разнонаправленные формы безумия, расходящиеся кругами.

Граница, предел (смерть праведника), взятый не интеллектуально (как это происходило у Батая), а переживаемый всерьез, не может не поставить конечных, последних вопросов перед людьми, которые с праведником общались или его ненавидели.

До сих пор, узнав, что я был знаком с о. Александром, многие меня заученно спрашивают: «Так кто же его убил? Неужели не нашли?»

Я могу прийти в гости к людям, которых не видел много лет, и первая фраза на пороге будет: «Я теперь знаю, кто убил о. Александра. Это сделали наши новые соседи». Человек, к которому я долгое время относился с доверием, ходил доносить в ФСБ, что это я – убийца. Слава богу, в последний момент передумал. В день, когда о. Александр лежал в гробу посреди новодеревенской церкви, кто-то истерически шептал: сейчас встанет. Он просто спит.

Все это говорит о том, что в центре мира опять оказался человек, а не Бог. Когда такое происходит, сознание переживает аберрацию, искажение, переживает свое безумие.

Мне кажется, во всех разговорах о смерти о. Александра упущен важный момент.

Смерть такого человека, как о. Александр, не бывает случайной. Ни Будда, ни Лао-цзы, ни Христос случайной смертью не умирали – это был акт творчества, завершение земного периода абсолютного служения Богу. Такая смерть – это как рождение младенца.

Мы не знаем всего, к тому же любая смерть – тайна, опрокидывающая наши бытовые представления о линейном мире, но можно с уверенностью сказать одно. Жизнь о. Александра была подражанием Христу. Он свято переживал Христову жертву и при всей своей брызжущей радости жизни был на нее нацелен. Отдать себя полностью, целиком, до конца.

Ответственность того, кто это сделал, лежит на нем, да и то вряд ли всерьез, потому что этот человек был слеп и бредил наяву. Но суть в том, что о. А. создал себе именно такую смерть сам и, думаю, сделал это куда полней и мощней, чем убийца, созидающий свое слепое, ничтожное убийство, – и сделал это, следуя воле Божией, а вернее – Божьему призыву. Можно с уверенностью говорить о парадоксе – в смерти о. Александра было намного больше жизни, чем в жизни его убийцы. В ней таится избыток жизни, ее изобилие, ее тихое торжество. И это был его несравненный шаг навстречу Христу, не завершающий, не оборванный, но ведущий в вечное странствие не по миру «запредельному», а по той области бытия, в которой этот запредельный «Платонов мир», полный новых возможностей, возвращается на землю, обновляя ее и высветляя. Придите к нему на могилу, откройте ваше сердце, и вы поймете, о чем я говорю. Место смерти стало местом жизни.

И это помимо всего того, что он после себя оставил – людей, книги, фонозаписи, молитвы, память.

...

Общаясь с о. Александром, я понял, что Христос не мог лгать.

Книги и рукописи. Уроки общения

Вероятно, тогда же, пока я таскал в сумке ксерокопии завершающей части многотомной работы о. Александра о духовном становлении человечества «В поисках Пути, Истины, Жизни», у меня стала возникать идея о том, что для понимания Евангелий недостаточно чтения только самих Евангелий.

И иудей, и грек, и римлянин не ограничивались чтением одних Евангелий, а Платон и Сократ изображались на резьбе русских храмов. Вл. Соловьев, чья неосуществленная идея написать книгу о духовном восхождении человечества вдохновила о. Александра на создание своей замечательной серии, тоже не случайно занимался и греками, и гностиками, и каббалой. Христианская литература, в которой речь идет о Лао-цзы, Будде, греческой трагедии, помещает себя посредине (а лучше бы на периферии, как и Вифлеем) человеческой духовной общности. И несмотря на то, что откровение Евангелий – наиболее полное, но приходится признать, что для нас с вами не самое ясное. Много раз, выступая перед аудиторией с темой евангельской слепоты, я убеждался, что современные крещеные христиане готовы считать слепцами кого угодно, только не себя. О себе они уверены, что зрячи, как будто не читали слов того, в кого крестились.

Было видно, что о. Александр заворожен обаянием Будды и не может от него отделаться. И несмотря на то, что один из самых глубоких буддийских духовных практиков Борис Орион говорил мне о главах, посвященных Будде, как о недостаточных, было видно, что он говорил о священнике, их написавшем, с огромным уважением. Вероятно, и его не могло не затронуть понимание Будды как необыкновенно обаятельного человека, имеющего силу привлекать к себе все самое светлое.

Дело, видимо, в том, что ни в руки Вл. Соловьева, ни в руки о. Александра не попали лучшие книги о Будде или о Лао-цзы. Тем не менее, даже если бы они попали к ним, оппозиция все равно оставалась бы. И у меня она тоже оставалась довольно долго.

До сих пор меня вводят в тягостное недоумение люди, утверждающие, что, кроме Евангелия, они ничего не читают, впрочем, я их понимаю – всегда было заманчиво иметь истину под одним переплетом с возможностью носить ее в кармане, но в моем случае это не сработало.

Лучшие открытия по поводу слов Иисуса я делал, когда соотносил их с другими откровениями – даосскими, буддийскими, каббалистическими. За последнее время появилось огромное количество замечательных современных книг, посвященных области духа. И несмотря на то, что некоторые из них несут на себе отпечаток «попсовости» и рассчитаны на неискушенного читателя, с ними все равно стоит ознакомиться. Понимание и новые глубины Евангелия открывались мне, когда я читал Дональда Уолша, Тик Нат Хана, Экхарта Толле, Ронду Берн, Дипака Чопра, Ошо, Померанца. При всей пестроте перечня все эти книги так или иначе высвечивали те простые вещи, которые я в Евангелиях проскакивал, ища лишь «о великом» и не замечая, что оно – «под ногами», рядом. Этот интерес к параллельным, далеко не всегда «христианским» авторам надо было как-то обозначить.

Сегодня я рассматриваю любую духовную литературу как комментарий к Евангелиям. И это работает.

Вполне возможно, что буддист таким образом поступает с книгами буддийского канона, конфуцианец – с «Изречениями» и т. д.

Для меня полезно считать себя духовным провинциалом. Пока Евангелия были религией провинции, духовная мощь их была невероятна. Получив государственный статус, новая религия получила в нагрузку и государственные пороки в сочетании со способностью к манипуляциям. В результате, от нее мало что осталось.

Мне нужно уметь, не стыдясь, задавать себе простейшие и наивные вопросы про «простейшие» жизненные обстоятельства и истины. Одним из таких вопросов был следующий: Христос говорил о чудесных вещах. Они не сбылись ни в жизни человечества, ни в моей. Следует ли из этого, что он лгал? Или обманывался сам. Такой вопрос выходит из границ синтаксиса и становится коаном, участком жизни, иногда – центральным. Мне нужен был мой собственный ответ. Ни ответ священника, ни ответ духовного писателя, сколь бы «глубок» он ни был, меня не устраивал. Я решал его долго и яростно. Дело в том, что…

общаясь с о. Александром, я понял, что Христос не мог лгать.

...

Он много говорил о творчестве и свободе, одним из его любимых авторов был Бердяев. Он говорил о том, что свободу нужно выстроить внутри, а я соглашался и не понимал, что же именно он имел в виду.

Обратная связь

Пользователь mishakihot написал мне такой коммент: «Мне кажется, отец Александр очень тонко чувствовал необходимость обществу пережить укол свободы, в том числе и сексуальной».

Но к чему это привело? Общество не смогло выдержать свободы, сам же отец Александр обрастает мифами. В среде ивановских политиков, по своему опыту скажу, ходят слухи о том, что А. Мень был педофилом. Несусветная чушь, но это индикатор общества, не понявшего и не принявшего несоветскую этику.

Я ответил: «Мифологизация началась еще при его жизни и продолжается дальше, увы! Впрочем, процесс обычный. Дело, наверное, не в политическом строе, а в свойствах бытового сознания человека – о свободе и ее понимании о. А. напишу в ближайших продолжениях, спасибо! Пока что скажу, что о. А. призывал к обретению внутренней свободы, а не внешней. Внешняя без внутренней не держится – ищет, кому сдаться».

Итак, речь зашла, помимо секса, о двух вещах – свободе и мифологизации (отрицательной) личности о. Александра.

Противостоять процессу мифологизации (питающейся неразвитым воображением создателей) вряд ли возможно – это все равно, что запретить сериалы. Но я могу продолжать набрасывать эти воспоминания, опираясь на факты, говоря о том, чему сам был свидетель.

Отец Александр относился к свободам, в том числе демократическим, не так однозначно, как можно подумать. В самом начале перестройки, когда все чаще стали обсуждаться права и суверенитет народов, входящих в советские республики, и возможность выхода из состава Союза, я, как и многие мои друзья, был опьянен открывающимися перед Россией демократическими возможностями. Я заговорил с о. Александром на эту тему, и пафос моих слов заключался в том, что скорее бы «порабощенные республики» вышли из состава СССР и смогли бы жить самостоятельно.

Ответ о. Александра меня удивил.

– Не надо скорее, – сказал он.

Я был даже разочарован. О. Александр всегда казался мне человеком демократических устремлений, а тут такое нежелание благотворных перемен.

– Почему не надо? – спросил я.

– Кровь польется, – был ответ.

Я не понимал. Какая кровь, когда все складывается так прекрасно. Ведь кровавый режим именно что остался в прошлом, со всеми его несправедливостями, политическими заключенными, цензурой, дурдомами, невозможностью прочитать Гумилева или Солженицына. Теперь, думал я, когда всем людям будет открыт доступ к правде Евангелия, к книгам авторов Серебряного века, книгам Солженицына, Бродского, к философии Бердяева, Флоренского – теперь все всё, наконец, поймут, и впереди нас ждет только самое хорошее. Зло и насилие уйдут сами собой. Мы вступим на новый, счастливый путь развития. На радио, где я работаю, сейчас можно говорить все, что я считаю нужным, и я буду приглашать в передачи Померанца, Борисова, других верующих и просто талантливых людей, и слушатели, когда услышат правду о том, как ВСЕ ОБСТОИТ НА САМОМ ДЕЛЕ, конечно же, все поймут и сделают единственно верный выбор. Перечитываю сейчас написанное и диву даюсь своим фантазиям. Но это было почти общее настроение для многих.

Мне и в голову не приходило тогда, что СВОБОДА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НИКОМУ НЕ НУЖНА. Больше того, многим вовсе не нужно быть и счастливыми, более того, счастье многих пугает (эту извращенную потребность в несчастье я, однажды открыв ее в себе и изумившись, с тех пор встречаю все чаще и чаще).

Я еще не понимал того, что сегодня написал в комменте в ответ: есть два вида свободы – внутренняя и внешняя, и внешней без внутренней не бывает. А внутренняя – дело не такое легкое, ибо ее надо выстраивать, освобождая себя от эгоизма и его блокирующих чистую энергию Духа установок – лени, зависти, тщеславия и т. д. А это творчество. А кто хочет из многочисленных граждан СССР или современной России этим творчеством заниматься? Я лично не хотел. Проблемы были, конечно, но в основном у других, у неверующих. У меня их не было, считал я. Я хожу в церковь, и не просто в церковь, а к такому выдающемуся священнику.

Я плохо тогда понимал о. Александра. Боюсь, что я понимал его на книжном, интеллектуальном уровне. А этого было явно недостаточно. Особенно в вопросе о свободе.

– Но почему польется кровь? Почему она должна политься? – спрашивал я.

– Уйдет сдерживающий фактор, – ответил о. Александр.

Он не дожил до Сумгаита, до других кровавых стычек, до Чечни и террора. Но в который раз его простые слова оказались пророческими.

Он много говорил о творчестве и свободе, одним из его любимых авторов был Бердяев.

Он говорил о том, что свободу нужно выстроить внутри, а я соглашался и не понимал, что же именно он имел в виду.

Сегодня я знаю, что можно либо говорить о собственной свободе, как делает большинство, а при этом руководствоваться недостатками своего характера, обслуживая их и им повинуясь, и продолжать конечную несвободную жизнь в конечном несвободном мире, либо пойти по пути собственного освобождения – единственной великой и скромной революции, имеющей смысл. Либо я завишу от своих ограничителей – страха, ненависти, зависти, либо сливаюсь со свободой – Христом, Жизнью, Бытием.

Для того чтобы это произошло, я должен сам, на свой страх и риск пойти туда, где еще не был, совершая немыслимые для себя прежнего внутренние и внешние действия, отказываясь от блоков и ограничений, освобождаясь от конечного ЭГО в обмен на бесконечное бытие. Процесс невероятно болезненный и постепенный.

Многим кажется, что это все чепуха, до сих пор. Уверовал – и вперед! Ты уже в Боге.

Но это не так. Ты все еще – в собственной голове.

У других эта проблема вообще не стоит. Им нужна – внешняя свобода. И погоня за призраком продолжается.

В связи с этим замечу, что человечество делится на две группы. С одними жизнь случается. Это те, кто ругает строй, президентов, врагов, цены в магазинах и т. д. На таких стоит и будет стоять больная земная цивилизация, в которой, кроме декораций, ничего не меняется. Напрасно они называют себя креативным классом – это класс обслуживающий. Обслуживающий собственные амбиции и концепции, а через них замкнутый на несвободу, на изолированность от бесконечных ее величин.

Вторые – жизнь создают, творят. И это единственный по-настоящему «креативный класс». И начинают они этот процесс с внутренней работы со всем тем, что мешает им быть свободными внутри себя. «Отринь себя самого и следуй за Мной» – призыв к тому, чтобы выйти из этого повторяющегося мира бесконечной скуки, крови, ограничений, предательств, политической и личной манипуляции, пустых слов, внешних, ограниченных эгоизмом действий. Призыв уйти с пьяной и ослепляющей территории ЭГО. Соединиться с источником Жизни. Только это – творчество. «Без меня не можете творить ничего».

Мне же хотелось быстрых внешних преобразований, ведущих к «счастью и свободе». И слава богу, что я услышал:

– Не надо быстрее. Кровь польется.

...

Он состоял не только из открытости, свечения, внимания к собеседнику, причем такого свойства, что тот ощущал себя главным и любимым, а каждое свое слово – идущим к пониманию, из того, основного, что мы ищем в друге, жене, возлюбленной: из разделенного присутствия.

Слова силы

Со временем приходишь к выводу, что не так важно, какие именно слова сказаны и какие глубины они обозначают. Важнее другое – кем именно они сказаны.

Когда отец перед смертью говорит: «Я всю жизнь любил только одну женщину – твою мать», – эти слова остаются навсегда только потому, что их произнес определенный человек в определенной ситуации. Услышь я их от кого-то другого, я бы их воспринял по-другому. Я много слышал великих слов в школе, из уст друзей, авторитетных критиков – и почти все они ничего не значили, были одной из слабых теней чего-то удаленного как от меня, так и от авторов высказываний. Самые авторитетные слова я слышал от таксистов и еще молодым человеком в разных больницах. Я пытался им следовать, но ни в одном из высказываний не было силы, чтобы вести в правильном направлении.

То, что говорил о. А., обладало силой. Поэтому, когда я читаю в комментах, например, о том, что его суждения о литературе не отличались большой оригинальностью, я понимаю, что автор комментов и я слышим эти суждения на двух разных языках, считываем параллельную, непохожую информацию. То, что говорил о. Александр, было не просто словами. Это были слова немного другой природы. Как бы это сказать попроще – они состояли из той субстанции, в которой плещет море, ходит свет и сияют какие-то золотые искры, очарованию которых вы не можете противиться, потому что вы в детстве сами состояли во многом из этих самых золотых искр и теперь забыть этого не можете. Потому что у них, кроме моря и света, была еще одна дополнительная перспектива – глубина. Они, эти слова, всегда УКАЗЫВАЛИ НА ГЛАВНОЕ. Они им жили, этим главным, и оторваться от него не могли. В отличие от многословных рассуждений по поводу жизни Христа, по поводу особенностей догмата о Троице или Непорочном Зачатии, уводящих ум в сухие и привычные области неправдивой реальности, его речь всегда была тем указательным пальцем, который указывал на Источник. Это походило на дзенскую речь-молчание, единственное назначение которой было ткнуть тебя непосредственно в сторону истины, упраздняя слово, умаляя его до указательного знака. Вещи и обстоятельства кричат об истине (вот почему источники в Библии поют, а горы рукоплещут), но мы этого не видим. А тот, кто видит, все свои слова посвящает тому, чтобы и ты увидел. Чтобы перестал следить за потоком своих слов и мыслей и увидел то, о чем поют источники и гремит гром.

Слово, указывающее на главное, соотнесенное с ним в любых обстоятельствах, всегда будет омонимом точно такому же слову, указывающему на себя самого. Слово «истина» о. Александра не равна «истине» таксиста или богослова. Слово «дерево» – не равно слову «дерево». Слово «люблю» – не равно слову «люблю». Речь святых можно назвать телепатической – в ее ауре сокрыто больше, чем в словарном значении произносимых слов. Вот почему книги не могут заменить живого общения с человеком, чьи слова – все о ГЛАВНОМ, но и книги отражают эту особенность его речи.

* * *

Однажды мы шли через подмосковную рощицу, направляясь на дачу к одному из прихожан. Мы разбились на несколько групп и шли по летнему лесу, переговариваясь, теряя друг друга из виду и снова находя. Я оказался рядом с отцом Александром. Я обрадовался – побыть с ним наедине становилось большой редкостью, он был осаждаем людьми. Он увидел мою радость и, видимо, быстро понял мое состояние. «Вы можете думать, Андрюша, что если мы с вами стали реже видеться, то я о вас не думаю или не помню. Но это не так. Вы у меня все и всегда вот здесь, – и он положил обе ладони себе на грудь. – Всегда, каждую минуту, все до одного». Мы остановились. Я понял, что он говорил о чем-то значительном, о чем-то крупном в своей жизни, но мне было трудно тогда уловить масштаб этого. Мне было проще свести его слова к привычному: он о нас молится, тем более что это было правдой. Зеленели березки, их колыхал ветерок, его светлая фигура на миг застыла в летнем свете, чтобы остаться в памяти и по сей день, и мы пошли дальше.

Потом, когда он говорил, что Христос после воскресения являлся ученикам так, что можно заметить путаницу со временем, а значит, скорее всего, он был свободен не только от пространства, но и от временных ограничений и мог теперь двигаться во времени и вперед, и назад, думаю, что тогда он говорил о том же, о некоторой вневременной власти, о некотором качестве, позволяющем выйти из наших границ – как же это всех помнить отдельно и за всех молиться отдельно? – и осуществлять некоторые чудесные вещи, сила для свершения которых дается как прилагаемая к любви.

Я убежден, что и сейчас «мы все у него там», в его великом сердце, которое не прекращало молиться никогда. Вы спросите, что это значит? Для многих – продолжение жизни там, где она уже невозможна, для других – выход из отчаяния, для третьих – неожиданную поддержку, когда ее ждать неоткуда, а для четвертых – пустыню одиночества, которую все равно проходишь шаг за шагом вместо того, чтобы давно остановиться.

* * *

Кафка отрицал реалистичность фотографии, ее возможность воссоздавать реальность. Он настаивал на том, что фотография обманчива и иллюзорна. Несмотря на то, что от отца Александра осталось довольно много фотографий, я все же хочу сказать несколько слов о его внешности.

Несмотря на то, что в первый раз, когда я его увидел, он показался мне похожим на приземистого плотного купца, впечатление это оказалось постоянно меняющимся. В тот же день видеоряд откорректировался и навелся на резкость. Он состоял не только из «себя самого», но и из вещей, на первый взгляд трудноуловимых и все же ясно чувствующихся, – из открытости, свечения, внимания к собеседнику, причем такого свойства, что тот ощущал себя главным и любимым, а каждое свое слово – идущим к пониманию, из того, основного, что мы ищем в друге, жене, возлюбленной: из разделенного присутствия. Мне все яснее с каждым годом, насколько люди отсутствуют во время общения. Собственно, общаясь, они делают совсем другие вещи, они не находятся в месте общения – они находятся в своих мыслях, заботах, внимание их расположено где-то в стороне, и собеседник это ясно чувствует. Но поскольку у него происходит чаще всего то же самое с вниманием и сосредоточением, то оба к этому привыкли – привыкли к имитации общения. В момент такого общения их обоих в нем нет. Присутствует некоторая моторная память, удерживающая СЛЕД общения, СЛЕД звука, СЛЕД жеста. Мы имеем дело со следами друг друга, с редукцией, измельченным остатком, призраком, а не с самим человеком. Собственно – с уже памятью о нем, с тем, что не он сам . Такое все чаще происходит между самыми близкими людьми. Внимание обостряется злом или любовью. Но зло все равно не дает видеть человека, на то гнев и слепой – «зряча только любовь».

О. А. в общении возвращал собеседнику себя, потому что он весь был здесь и сейчас. И поневоле в это ПРИСУТСТВИЕ втягивался и ты сам. Присутствие праведника исцеляет. Хотя бы ненадолго.

Были в нем черты метеорита, иноземного происхождения, инопланетной (ПОСКОЛЬКУ ЗДЕСЬ ТАК НЕ БЫВАЕТ) и все же единственно близкой по-настоящему радости, глубины, открытости. Чувствовались небывалые пространства, сквозь которые пролетел метеор, его размах, иная скорость и иные возможности. Внутренняя обугленность и внешний свет.

Вот эти-то вещи и лишали его веса, вытягивали в высоту, струились бесцветным пламенем вдоль всей его фигуры.

Он весь – жил.

Глаза то расширялись, и белки делались светлее, солнечнее, то сужались в раздумье, словно конкретизируя мысль и слово. Он любил улыбку, улыбался часто и радостно. Ничего от депрессии, мрачности. Когда я как-то пожаловался ему на депрессию, сказал: «Депрессию отменяем, вот вам тема. Пишите статью». Я отошел разочарованным – не вник в мои беды – и начал писать статью в тот же день. Депрессия прошла.

У него были очень умелые руки, подкручивал ли он колесико проектора, или протягивал тебе бутерброд, или листал рукопись. Помню, как он держал в них деньги и как потом протягивал их какой-то нищенке в Пушкине.

В конце его жизни, когда на него обрушился поток дел и людей, я однажды зашел к нему в сторожку. Он поглядел на меня и улыбнулся, а руки беспомощно и вслепую шарили по столу в поисках ручки, которая куда-то закатилась. И в этом жесте были невероятная боль и предчувствие беды. Потому что с его руками такого никогда не случалось. Не должно было случаться. В него словно вошла трещина усталости.

Основной его жест был – привлекающий. Обнять за плечо. Сжать дружески руку во время трудной исповеди. Привлечь к себе. Ободрить.

Внешности он вообще придавал большое значение. Сейчас не помню, как именно, но он объяснял многое в судьбе Булгакова его внешностью. «Посмотрите, совсем не романтическая. А ему бы хотелось. Он страдал от этого и доказывал… внешность заурядного чиновника при таком таланте!»

И еще – он все время находился в прислушивании – словно там, где-то внутри, в глубине сердца у него были скрыты ответы на все вопросы, то главное, что нужно сейчас собеседнику. Для этого нужно только спуститься туда, вглубь, туда, где живет главное – и ответ придет и принесет жизнь и радость. И он спускался. И выходил с ответом. И все это было для тебя – он сам и Бог, с которым он говорил.

...

Некоторые иероглифы детства обладают непобедимой силой и свежестью.

Благословение длиной в жизнь

Я уже упоминал, что познакомился с о. А. в кризисном состоянии. Я тогда закончил ту самую поэму, поиски материала для которой и привели меня к священнику, и после этого обнаружил, что не могу ничего написать.

Мысль о стихах вызывала чувство отторжения, тяжести. Постепенно это прошло, но к работе вернуться не удавалось. Мне казалось, что я оглох, что вдохновение, позволяющее делать невозможное и забывать обо всем слишком плотном, ушло навсегда и никогда не вернется. Та беззвучная музыка, больше похожая на прозрачный плот с волшебными, почти бесплотными бревнами в сверкающем или темном потоке, куда-то ушла, а без нее начинать что-либо делать мне казалось бесполезным. Я сказал об этом на исповеди о. Александру.

– У вас есть дача? – спросил он.

– Есть.

– Почему бы вам туда не выбираться осенью, когда там тихо? Поэзия у вас не идет… а вы пробовали писать прозу?

– Пробовал, но давно и не очень удачно.

– Почему бы не попробовать еще раз? Хотите дам сюжет?

– Сюжет у меня есть, – сгоряча ответил я.

– Только не пытайтесь создать сразу шедевр. Делайте записи, наброски, пробы. Черновики, словом. Вы знаете, что Толстой начинал «Войну и мир» как роман о декабристах? А потом из этого вышла совсем другая книга.

– Я попробую.

– Поезжайте. Осень – это феерия.

Я поехал на дачу и прожил там в тишине три недели, набрасывая главы и абзацы. Часть из них пришлось действительно выкинуть, но остальные постепенно стали складываться в мою первую большую прозу, невероятно романтичного толка и не очень умелую. Тем не менее, что-то в ней было, какой-то заряд, который многих читателей сделал счастливей, придал им сил, несмотря на технические просчеты и вкусовые неудачи. Григорий Померанц тогда счел нужным отозваться на эту книжку, которую я дал ему для прочтения в машинописной версии. Удивительно, но он прочел все эти сотни страниц и написал статью «Любовь прозаика и любовь поэта», в которой разбирал позднее творчество Ю. Нагибина и «раннее» – мое, причем неожиданно для читателя оказал предпочтение рукописи, неумелой и нигде не напечатанной в основном, в силу того, что там все еще шла речь о любви, а не о «траханье». Такая оценка и такой акцент для меня были крайне дороги и важны и тогда, и сегодня. Некоторые указатели, оказывается, с детства показывают верное направление, и хотя потом их сносишь и смеешься над теми дорогами, куда они звали, ставишь новые стрелки и знаки и вдохновенно им следуешь, но через некоторое время, пропутешествовав в кузовах грузовиков, плацкартных вагонах и других видах транспорта, обнаруживаешь, что те робкие знаки детства выстояли там, где все остальное рухнуло и теперь мертво, хотя и блестит разноцветной мишурой, как спина не готового к жизни в новых условиях ископаемого ящера. Некоторые иероглифы детства обладают непобедимой силой и свежестью. Именно они вели меня всю жизнь, не давая сделать выбор в сторону не своей, заемной жизни. Снег в курортном городе, сосновые иголки на склоне, кровь на снегу, синий взгляд бабушки за день до смерти, когда я обернулся посмотреть на нее с порога, кот в ногах и закипающая смола на срезе поленьев в печке – вот они, тайные письмена, выпрямляющие жизнь и ее нерасчетливые траектории. Мне всегда везло с теми людьми, у которых такие иероглифы были в цене.

О. Александр был одним из них.

Удивительно, что с тех пор сентябрь – октябрь стал моим творческим периодом, несмотря ни на что. Ни на бессилие, ни на отсутствие денег и возможностей (когда не стало дачи), ни на отсутствие вдохновения – все эти годы мне удавалось чудесным образом выбираться за город сначала с огромной машинкой, подаренной женой священника В. Лапшина, с драконообразной кареткой, весящей пуд, потом с компьютером. Это были разные города и поселки, где меня ждали друзья, покидая на время работы, – деревня под Валдаем по имени Гагрино, где были дикие озера с русалками и водились привидения; Тарасовка под Москвой в дожде и соснах; поселок под Сергиевым Посадом, с ирландскими овчарками и ежевечерним кофе; Красная Поляна с хозяйкой-колдуньей и дольменами, куда мы ходили общаться с духами и где состоялась Олимпиада; курортный городок в Белоруссии по названию Нарочь, где я увидел волны в свету; Михайловское с его могилой, парящей над автобусом с экскурсантами и ей же как с точкой силы для России и Египта, – всего не счесть.

Каждому городку я благодарен. Каждому человеку, помогавшему мне в моих осенних рейдах. И прежде всего тому, кто запустил эту, как оказалось, долгоиграющую машину, влекущую меня, как Африка утку, и по сию пору, – о. Александру.

...

Он, конечно же, молился о всех нас, и не просто молился. Он сделал то, что я понял и стал робко применять значительно позже, – он начал с себя.

Проблемы с алкоголем

Перед знакомством с о. А. я общался с художниками и строителями, поскольку работал на мозаике в строящемся телецентре, как раз напротив того здания ТВ, где после университета работал совсем в другом качестве.

До стройки – рабочим в магазине – жизнь долго казалась карнавалом и приключением, пока краски не стали выцветать. Я тогда много пил и пробовал наркотики. Без вина я не представлял своей жизни. Мы собирались или у Игоря Семенова – художника и музыканта, либо у Саши Зуева – потрясающего живописца, выставка картин которого недавно прошла в Москве посмертно, и пили, рассуждая о мировых проблемах и некоторых особенностях искусства. Такой образ жизни плавно переместил меня в пространство депрессии, которая едва-едва не переместила меня в еще более отдаленное пространство.

О. А. знал об этой проблеме и отнесся к ней очень серьезно и тактично. Когда я соприкоснулся с жизнью Духа, привязанность к алкоголю стала уходить. В те годы, когда я приезжал в Семхоз, мне удавалось воздерживаться от прежнего образа жизни, и конечно же, не своими силами. Вместо радости общения за бутылкой пришла иная радость и иная сила и заполнила внутреннее пространство. Я тогда решил, что все в порядке, и очень удивлялся, когда о. А. переспрашивал меня – как у вас дела с выпивкой? После его смерти «дела с выпивкой» вышли на первый план, и именно тогда до меня стало доходить, что я держался более или менее в хорошем состоянии в основном на силе чужой благодати. Я сейчас пишу так открыто не в силу самолюбования или ухода от сдержанного тона повествования, я сознаю, что в ряде мест ухожу от «хорошего вкуса прозы», впадая в так называемую вульгарность и нескромность, но, во-первых, то, что я пишу – не совсем проза, а во-вторых, я надеюсь, что опыт, описанный напрямую, при помощи такой вот «пошлой» искренности, может кому-то из читателей пригодиться.

У меня от алкоголя умерли отец, два его брата, племянник (в 18 лет), сестра и дед. На сегодня алкогольный рок остановился только на мне.

В последние годы жизни о. Александр перестал пить вино. Я не знал этого. Однажды, когда мы сидели за столом на дачном участке и ужинали – нас там было человек 10, а о. А. рассказывал, кажется, о происхождении (непроисхождении) демократии в России, хозяин налил ему вина, но он отказался. На удивленный вопрос хозяина: «Почему?» о. А. улыбнулся и поднял руки ладонями вверх к вершине сосны в синем сентябрьском небе: вот мое вино, вот моя радость, сказал он.

Меня это заинтересовало. Проблем с алкоголем у о. Александра никогда не было. Что же заставило его отказаться от вкусного напитка?

Сейчас я знаю причину. В приходе не один я был человеком с «алкогольными проблемами». Это не могло не тревожить священника, знающего и власть алкоголя, и особую предрасположенность к нему некоторых людей. Он, конечно же, молился о всех нас, и не просто молился. Он сделал то, что я понял и стал робко применять значительно позже, – он начал с себя. И это единственно реалистичный путь. На сегодняшний день я в этом уверен, все остальное – религиозная болтовня, сменяемая болтовней политической.

В последний год жизни о. Александр стал наводить справки об обществе «Анонимные алкоголики», первые члены которого принесли в начале перестройки в Россию благую весть. Видимо, он чувствовал, откуда можно ждать поддержки страдающим людям, и хотел войти в контакт с теми, кто излечился. Немного не успел.

В тот же вечер за столом он сказал крайне любопытную вещь, которую как-то никто не заметил, а у меня осталось в памяти.

Он рассказывал об истории христианства в России и во фразе: князь Владимир выбрал православный тип христианства – употребил два слова, которые потом долго не давали мне покоя. «…к сожалению» – вот эти слова. Я тогда был пламенным западником, и мне они показались естественными и все же чересчур смелыми. Я и сегодня не уверен в их правоте. Больше того, иногда мне кажется, что другой тип веры (Католическая церковь) привел бы Россию к тому культурному и духовному тупику, в котором Запад отчасти на сегодняшний день оказался (за редким вычетом творчества талантливых людей), пойдя на поводу у «комфортабельной жизни и комфортабельного искусства», обслуживающего людей с не очень взыскательным вкусом и явно играющего сегодня на понижение. Но глядя на «чудеса» политики и коммерции внутри сегодняшней российской церковной организации, мне иногда кажется, что о. А. был тогда во многом прав. Думаю, что это вопрос не политический, скорее всего, это вопрос духовного баланса, к которому обращался еще Владимир Сергеевич Соловьев, пытаясь преодолеть церковный раскол.

...

«…Когда у меня проводили обыски, я потом все складывал на места, брызгал святой водой, молился – и продолжал. Только вперед! Тут нет ничего страшного».

Еще раз об экуменизме. Это нелогичное христианство

О расколе Церкви, зафиксированном, кажется, в 1054 году, о. Александр говорил следующее.

Представьте, говорил он, что умирает отец, вырастивший многих замечательных детей, которые разъехались по всей земле, трудясь и созидая. И вот, предчувствуя близкую смерть, он посылает за ними, чтобы проститься. Дети, любящие отца, откликаются на зов и, бросив все свои дела, собираются у смертного одра горячо любимого родителя. И тот говорит: уходя от вас, я хочу попросить вас об одной-единственной вещи. Я дал вам жизнь, вырастил, направил, духовно оснастил, вы добились успеха. И вот сейчас я прошу вас только об одном – будьте вместе. Никогда не восставайте друг на друга, никогда не разъединяйтесь друг с другом, но продолжайте быть единой, любящей семьей, где бы вы ни находились – либо рядом друг с другом, либо далеко друг от друга. И дети обещали выполнить последнюю волю отца. Обнялись и поклялись хранить единство и верность последней отцовой заповеди. А через несколько лет случилось так, что брат восстал на брата. Причины разные – власть, имущество, деньги, спорные территории, неважно… Последняя заповедь отца была нарушена, но они делали вид, что забыли ее, что она не существовала, а если бы и существовала, то те веские причины, которые привели их к разделению и вражде, оказались настолько вескими, что возможности их обойти просто не было.

В последний день своей земной жизни, продолжил священник, Христос заповедовал ученикам хранить единство: да будут все едины, как Ты во мне и Я в тебе, да уверует мир, что ты послал меня (Евангелие от Иоанна) – молился Иисус Отцу Небесному за несколько часов до ареста. Но христиане забыли об этой заповеди, как те сыновья, давшие обещание над умирающим отцом, забыли и стали враждовать друг с другом, разделились. Вот что произошло в Церкви. Вот что ослабляет и подрывает ее силы все это время.

О. Александра называют почему-то ставшим бранным словом «экуменист», забывая о том, что первым «экуменистом» был Иисус, молившийся в ту ночь о единстве. Вопрос экуменизма не есть вопрос о разделении церквей – это вопрос о единстве Церкви. Думаю, что не стоит об этом забывать.

* * *

Однажды я обратил его внимание на некоторые непроясненные места в Евангелиях, в которых, на мой тогдашний взгляд, концы с концами не сходились. Он ответил, что его больше всего настораживают как раз те богословские системы, в которых все логично законченно и все объяснено . Кажется, он имел в виду те монументальные построения буддийской философии, которые, на мой взгляд, весьма далеко отошли от того, что имел сказать миру Гаутама Будда. Впрочем, такое случилось и с христианством. Он не верил законченным системам. Он радовался как раз недосказанности, противоречиям, незавершенности. Вероятно, пока противоречия и незавершенность остаются (а сейчас мы говорим о Евангелиях), это свидетельствует об их жизни, которая всегда противоречива и не укладывается в концепции. Само воплощение бесконечного в человеческом облике (воплощение Бога) настолько противоречиво, что логике не поддается. Присутствие противоречия в сакральном тексте – это всегда «коан», через который можно пройти, только изменив уровень восприятия с менее высокого на более высокий. Противоречие – это призыв взорвать ограниченное мышление нашего эго изнутри, выйти в тот мир, где концепции бессильны. Собственно соприкоснуться с божественным бытием.

Тут вот что для меня важно. В практическом христианстве по сравнению с буддийскими или теми же христианскими философскими и богословскими теориями всегда присутствовала и будет присутствовать некая простецкость, уход от всего слишком правильного, слишком продуманного. Дисциплина нужна и в буддизме, и в исламе, и в христианстве. Она нужна везде. Но только христианство открыто для удивительного мига, когда, отбросив дисциплину, амбиции, представления, человек начинает говорить с Богом на «ты», напрямую, печалясь, жалуясь, надеясь на сверхлогичский бросок единения в этой искренности, но невероятный ответ на то, что человек и выразить-то как следует пока не в состоянии. Это неправильное, нелогичное поведение несет в себе возможность чуда. Оно нелогично, оно даже глуповато с точки зрения интеллектуала, но приходит миг – и Бог просто отвечает таким людям на их «ничтожные» просьбы.

Но когда я говорю о «простецкости», я имею в виду не ту простоту, с которой мы торгуемся на рынке, а скорее ту, которая дает возможность обращаться к царям на «ты», никогда не забывая, кто пред тобой. В этой простой «простецкой» искре, а скорее взрыве подлинности, содержится невероятное количество света, который Бог может развернуть из бутона в огромный цветок бытия. Эта линия молитвы и жизни восходит, скорее всего, к апостолу Петру, прекрасному во всех своих ошибках, слабостях, отречениях, непониманиях посланий Павла, и все же каждый раз снова и снова без богословия и правил заговаривающему с Христом из своего простого любящего сердца, в простецкой ситуации любящей ли, отчаянной ли молитвы.

* * *

…Воспоминание, меня всегда удивлявшее. После его смерти мне передали одно его высказывание в мой адрес, которое меня сильно удивило, а потом порадовало. «Вот был бы замечательный священник, но не судьба – он ведь уже поэт». Не знаю почему, но меня эти слова веселят, как какая-нибудь детская игра – прятки или футбол. Вероятно, потому, что среди моих предков были священники. А может, по другим каким-то причинам.

* * *

Я продолжал осенью работать на даче, выбираясь туда регулярно. Однажды я перетащил в свою дачную резиденцию японский магнитофон, купленный с рук, – вещь удобную и редкую. Через несколько дней дачу обворовали, забрали магнитофон и еще какие-то вещи. Меня до этого не обворовывали, и я тяжело переживал вторжение в мое осеннее убежище «трудов и чистых нег» посторонних людей, которые просто взяли, вошли, сломали и ушли. Я рассказал о визите о. А. «Не расстраивайтесь. Когда у меня проводили обыски, я потом все складывал на места, брызгал святой водой, молился – и продолжал. Только вперед! Тут нет ничего страшного».

...

И о. А. всегда видел в человеке невероятно радостную и счастливую весть, о которой тот мог и не подозревать, но, отразившись в таком вот любящем взгляде, чувствовал, что соприкоснулся с истинным знанием о себе… и рос ему в ответ.

Облако реальности

Однажды я попросил его подарить мне свою фотографию. Он не стал отказывать. Он подошел к моей просьбе, как мне показалось, с практической рабочей позиции – я в следующее воскресение Вам принесу. И принес.

Она у меня стоит до сих пор. Это его фотография, где он сосредоточен и почти печален, сделанная сразу после допроса в КГБ. Думаю, он знал, что и книги его, и фотографии обладали определенной силой «проводника» духа. Он этим пользовался для поддержки и укрепления своих прихожан.

Про фотографию св. Терезы Малой он как-то обмолвился: «Тогда уже появилась фотография, ее сняла сестра. Это вместо иконы. Фотография-икона». Замечу здесь, что значение слова «икона» он воспринимал не так, как я. Для него оно не выражало тяжкую принадлежность к культу, а как раз говорило о богоявлении. Природу он тоже называл иконой Бога.

И вот еще что важно для описания о. А. В нем был тот внутренний жар, тот внутренний огонь, который я больше ни разу не встречал в людях – ни в священниках, ни в монахах. Казалось, в нем жила и шумела могучая и веселая магма, выступающая на поверхность невидимым, но ощущаемым горением, избытком согревающего и неопаляющего огня, способного на чудеса. Способного – отогреть, поддержать, поднять над землей, преобразовав привычный масштаб зрения и восприятия в бесконечную и все же очень конкретную перспективу. Этого жара не было у других людей, хотя иногда казалось – что вот же он, но через некоторое время общения я понимал, что нет, это не то, это другая природа. Я не хочу, чтобы это замечание было воспринято как ностальгическое или сентиментальное. Невероятный огонь о. А – это не единственное, что можно предложить миру и людям, не незаменимая харизма. У других духовных людей я находил свои уникальные черты – глубину, покой, неподверженность никаким авторитетам, трудолюбие, работоспособность. Но этого солнца, расположенного прямо в груди почти осязаемо, веселящегося и играющего, отогревающего замерзшие почти до смерти души, утешающего и всегда, всегда – восходящего, я уже больше не встречал ни у кого.

* * *

Рядом с ним люди становились другими, сами того не подозревая, и каждый раз это было поразительно. Словно только что это был один человек – мощный, самодовольный, умный, но вот вошел о. А., заговорил с ним, и все стало на свои места – словно включался какой-то неведомый оптический прибор реальности, и становилось ясно, что мощь – дутая, что ум – это еще не все, и направлен он на вещи мелкие, что человек не так победоносен и силен, вернее, что и эта победоносность и эта сила настолько «не про то», что иногда его становилось жалко. Так было несколько раз. Людей это не унижало, но вызывало к ним сострадание, сам же о. А. никогда не делал ничего, что могло выставить человека в невыгодном свете, наоборот. Сколько раз я видел, как к нему приходили художники, Саша Зуев, например, который потом сделал несколько его замечательных портретов по памяти и подарил о. Александру «синего» Христа в терновом венце, который потом висел в доме в Семхозе, или Слава Гайворонский, и какими взволнованными и вдохновленными они уходили с этой первой встречи.

Но оптика работала. Однажды мы с одним знакомым ждали о. Александра в комнатке дома в Пушкине, я хотел их познакомить. О. А. запаздывал, знакомый нервничал. Прошел час и полтора, знакомый ощущал себя задетым за живое – он приехал на встречу, а им пренебрегали, как ему казалось. Он пробурчал что-то о невнимательности хозяина, о том, что он берет деньги, наверное, за службы… и ушел в гневе и возмущении. Через некоторое время пришел о. А., которого задержали приходские дела, среди которых бывали и неотложные, и, узнав, что человек не дождался его и обиделся, грустно улыбнулся. «Видели изображение младенца в утробе? – спросил он меня. – Помните, куда он смотрит?»

Думаю, что это относилось, прежде всего, ко мне самому. Я был, и во многом так и остался, скрюченным младенцем, смотрящим на себя самого в силу этой самой скрюченности, но периоды окукливания иногда прорываются синим воздухом полета, и думаю, что эти минуты как раз и победят.

Такие люди являются носителями «облака реальности», в котором обстоятельства и люди наводятся на резкость и перестают восприниматься с точки зрения социальных ролей, которые они играют. Все неглавное в этом «облаке» отходило на второй и третий планы, и становилось видно главное.

Однажды, начитавшись духовной литературы, я спросил его, как обрести смирение? Я имел в виду не то состояние забитой покорности, которое принято понимать под этим словом, а внутреннее состояние устремленности к выполнению не своей эгоистической воли, а высшей. И если своя – разрушает, то высшая – укрепляет. Именно это имел в виду, кажется, Бердяев, когда писал, что смирение – это взгляд в реальность.

– Начните со скромности, – сказал о. А. – Промолчите, когда хочется оставить за собой последнее слово. Не настаивайте на своей правоте. Давайте больше высказываться другим…

Я был разочарован. Я спрашивал о волшебном смирении, которое мне так не терпелось постичь, а мне предлагали какие-то «предварительные» вещи. Тем не менее, я стал пробовать скромность. И этот инструмент оказался столь мощным и трудным в применении, что я до сих пор ловлю себя, что я только-только начинаю настойчиво его практиковать, да и то с большими перерывами.

Удивительная вещь. О. А. ушел, а поле реальности так и осталось. И когда мне надо его вызвать, чтобы понять, что именно за человек рядом со мной, я его это «облако» вызываю, и магическая оптика включается снова и снова, и люди становятся доступны взгляду реальности. Многих такой взгляд преображает. Это как стихотворение одного японского поэта, который увидел в повилике у забора, не заметной никому, целую Вселенную, а в молнии претензию и пошлость.

Однако в глубине каждого человека, какими бы ни были нелепыми социальные маски, изуродовавшие многих из нас, в самой глубине его сердца всегда горит волшебный огонек, которому нет начала и никогда не будет конца, потому что он пульсирует в других измерениях, соединяя нас с ними, и все пророки и учителя советовали иметь дело именно с этим огоньком Божественной сущности в глубине глубин человека. И о. А. всегда видел в человеке невероятно радостную и счастливую весть, о которой тот мог и не подозревать, но, отразившись в таком вот любящем взгляде, чувствовал, что соприкоснулся с истинным знанием о себе… и рос ему в ответ.

...

До встречи с о. А. у меня не было таких явных прикосновений к тому, что находится «под грубою корою вещества», как об этом писал Вл. Соловьев. Во время общения с ним и какое-то время после его смерти эти прикосновения случались регулярно, и каждый раз это было не так, как прежде, но всегда невероятно.

Уроки зрения

Однажды я собрался съездить на родину, в Сочи, и после службы попросил у о. Александра благословения. Его ответ меня поразил: Вы что же, хотите, чтобы я вас отпевал? – ответил он на просьбу, ничего не объясняя.

Я так и не добился ни объяснений, ни благословения. Однако съездить очень хотелось, и я решил все же отправиться. Удивительно, но сколько я ни пытался купить билет на самолет или поезд, у меня тогда так ничего и не вышло. В результате я никуда не поехал, остался в Москве, ездил на дачу.

А через год или два, когда в Сочи меня звали, но ехать совсем не хотелось, я пришел к нему за благословением в твердой уверенности, что его опять не будет. Но о. А. широко улыбнулся и сказал свою знаменитую фразу: а почему бы и нет. И благословил.

Поездка сложилась очень удачно. Это была бы еще одна назидательная история из серии православных установок, как важно брать благословение у священника, если бы в ней не было чего-то превышающего слова и смыслы. Если бы не было в той поездке автобуса, на котором, проводив своего друга Славу Гайворонского в адлерский аэропорт, я ехал обратно в Сочи вдоль моря, и море стало преображаться в лучах заходящего солнца, и автобус стал преображаться, и я сам, исполняясь и наполняясь глубинным покоем и радостью. Предметы словно раскрывались, как бутоны цветов, но только не внешней, а внутренней своей формой, сияя, улыбаясь, давая понять, что я оказался в том дружественном и волшебном мире, который мы знаем, но так редко встречаем на земле, солнце стало живым, и каждый луч его был как живой золотой с розовым гонец с вестью, что ты жив и что так было и будет всегда, потому что основное твое окружение – это окружение солнца, чуда и радости, из которых ты сам соткан, просто почему-то обладаешь способностью забывать об этом на целые годы.

Такие прикосновения есть дверь в реальность и оставляют память и, главное, вдохновение. Память о том, что поверх «земных, иллюзорных барьеров» есть те земные вещи, которые уже преображены, которые уже напитаны солнечной реальностью. А те, которые смотрят угрожающе и страшно – это те же самые небесные вещи, которые ты развернул к себе сослепу их «иллюзорной» однозначной стороной, словно витражное стекло, которое не можешь как следует рассмотреть в полумраке и видишь на нем ужасную смерть с косой и воспринимаешь это как визитную карточку твоего мира. Но вот зажигается свет, и грозный скелет в лучах солнца, пронизывающего витраж, смотрится только одним из фрагментов сияющей картины, на которой рыцарь, например, пронзает дракона и сияет чудесный замок с зеленью зеленой кроны перед ним. И тогда нет ни земного, ни небесного, они становятся одним – правдой.

Смысл вещей мира, как и стихов, которые я сейчас пишу, их внутренняя форма вынесены за пределы вещей и слов, они не в вещах, не в текстах, они в другой географии. Но доступ к их ангелу места, к их сияющей безымянной сущности будет открыт, если я сам стану гражданином этой страны, – вынесу себя самого за ложные представления о себе как о эгоцентрическом единстве и твердом, стареющем теле. Потому что в каждом из нас есть мост, ведущий в страну сияния, которой мы принадлежим и которая благодаря прихотливой оптике омраченной души может быть воспринята, как ужас смерти, тяжесть безысходной ситуации, страшный дракон или волк мистерий Афродиты, чудище детских кошмаров, монстр, живущий в подсознании. Когда смотришь на солнце, в глазах чернеет. И вот эту черноту большинство из нас принимает за солнце – но это лишь его проекция на психику восприятия.

Вот почему ужас жизни нужно пересмотреть, не отвести глаз, уставиться дракону и сатане в глаза, покуда он не лопнет, и ты не увидишь, что ни монстра, ни дракона никогда не было, что это была маска, которую сам же ты и надел на Божественное сияние Ангела жизни, назовем его так.

До света нужно досмотреться, раня глаза и душу встречей с ужасом, с обидой, предательством, смертью родителей или уходом и изменой любимого человека. И кажется, что сейчас исчезнешь, потому что нет человеческих сил встретить такое и не исчезнуть в море ужаса и мрака. Нет даже воли перед этой устрашающей силой бездны. Но это не так. С той стороны – Создатель всего, свет и жизнь, и когда кажется, что все уже кончено, но ты имел мужество стоять на своем и не отводить глаз, то маска падает и тебя окутывает сияние. То самое, откуда ты пришел в мир и теперь призван открыть сам свет этого сияния миру. Не проповедуя, а действуя.

До встречи с о. А. у меня не было таких явных прикосновений к тому, что находится «под грубою корою вещества», как об этом писал Вл. Соловьев. Во время общения с ним и какое-то время после его смерти эти прикосновения случались регулярно, и каждый раз это было не так, как прежде, но всегда невероятно.

Я никогда не забуду, как плелся, больной и разбитый, по Невскому, мечтая дойти куда-нибудь, где можно сесть и выпить глоток воды, и тут меня коснулась сила, полная блаженства и любви, и это было настолько нежданно и прекрасно, что я не удержался и заплакал. Думая, что меня могут принять за странного чудака (вот она властная сила приличий!), я полез в карман, достал темные очки и нацепил на нос. Так я и шел дальше, обливаясь слезами счастья и благодарности из-за того, что пришло НИОТКУДА, не от мысли, не от слов, не при разговоре с другим человеком, не от какого-то известия или картинки – а, как это принято говорить, по чьей-то молитве. Вещи ниоткуда… на них мир держится до сих пор.

Я не забуду, как в еще худшем состоянии пришел в Духов день в Новодевичий, и меня не пустили внутрь, а подошва у башмака отклеилась, и я был в школьной курточке, в кармане у меня был один жетон в метро, весь мой капитал, и я вдруг ощутил, что, несмотря на то, что мне сильно за сорок, это все, что у меня есть… и в этот момент – опять прикосновение. И через миг, залитый светом изнутри, я уже шел к прудам и бормотал, забыв и про школьную курточку, и про неудачу жизни, и про жетон – все возьми, пусть все уходит, пусть ничего не останется, только оставь – ВОТ ЭТО. Пусть ничего не будет, но только – ВОТ ЭТО. И когда я дошел до пруда, от противоположного берега отделилось белое пятно и стало увеличиваться в размерах. С той стороны, пересекая пруд наискосок, ко мне плыл лебедь.

Это был язык, которым о. А. говорил со мной во время земной жизни. Теперь эта речь приняла иные формы, усилилась, но сохранила все то же содержание – всепроникающий свет Жизни.

...

Он все время возвращал наше внимание к тому, что главное – это внутренний диалог между Богом и человеком, результаты которого потом сказываются во внешней деятельности.

Главное предсказание. Христианство на деле и на словах. Об избранных народах

Однажды мы вместе ехали в электричке, расположившись на соседних, через проход, сиденьях. К Грише З. подошла цыганка, обвешанная монистами, и предложила погадать.

Гриша, человек интеллигентный и тактичный, отбивался от пророчицы, как мог, что стоило ему больших усилий, – цыганка приняла его вежливость за слабость. Наконец с досадой она отступилась и пошла по проходу в поисках следующей жертвы. Когда она проходила мимо о. А., он позвал ее: красавица, красавица, садись сюда, хочешь я тебе погадаю? Цыганка почему-то не подошла, но, посмотрев на человека в шляпе, с седой бородой и невероятной улыбкой, тихо посторонилась и исчезла в тамбуре. Не знала она своего счастья. Я бы многое отдал за возможность такого «гадания».

Впрочем, главное он предсказал и себе, и всем нам – жизнь и слова человека из Галилеи, рабби из провинции.

Думаю, что, когда он говорил: «Христос», он говорил совсем не о том, что открывалось за этим словом мне, прихожанам, историкам, москвичам и, думаю, вообще большинству современных христиан.

Некоторые священники настаивают на одном и единственном понимании этого Имени, но это попросту невозможно. Настаивать на таком – безумие. В 40 лет, искренне веря, я под этим словом понимал совсем не то, что в 50, а в 50 совсем не то, что понимаю сегодня. Это не значит, что я был еретиком или заблуждался – я рос. Как растет большинство верующих, потом отмечая, что эти «три, или сколько там, Христа», которые соответствовали разным уровням религиозного восприятия, не противоречат друг другу, потому что это три ответа на вопрос: «Кто Ты?», разные лишь от того, что через 10 лет человек оказывается могущим вместить такой из них, на который не был способен прежде.

На высоте своей жизни о. А. мог вместить такого Христа, о котором на своем первом этаже я мог лишь приблизительно догадываться, но уже было видно, как Он прекрасен. Это было видно, потому что вживую существовал человек, который Его вместил настолько.

Однако лифт ходит, и доступ к верхним этажам открыт каждому, если он только этого очень сильно захочет. Вернее, если он для этого полностью откроется и сделает первый шаг. Второй, навстречу, сделает Бог.

* * *

В комментах Фейсбука, где я выкладываю свои воспоминания, мне написали: «Вот всегда валят в кучу, извините. Католическая церковь в тупике? Это большая новость для Испании, Италии, Польши, Чехии, Ирландии, части Франции, Хорватии, Филиппин и целой Южной Америки – это так, навскидку, много миллионов верующих без всякого духовного тупика. Северная же Европа – это протестанты (англикане, лютеране и т. д.) – совершенно другой расклад. Но и тут неоднозначно. Недавно побывала в Швейцарии. Весьма благочестивые протестанты. Просто разные люди с разными религиозными традициями видят и понимают духовность по-разному».

Люди действительно понимают духовность по-разному. Если дома висит икона, а в церкви благочестивые лица – это еще не значит, что с церковью все в порядке. То, что поглазеть на Папу собираются миллионные толпы, еще не свидетельство того, что с духовностью все в порядке. И то, что рядом с изображением Папы висят значки с гениталиями Давида, тоже нравится туристам – и гениталии, и Давид, и для туристов тут тоже все хорошо. Просто люди, которые собираются поглазеть на Папу, – это те же самые люди, одинаково радующиеся и гениталиям на значке, и изображению Папы, – для них это соприродные ценности.

Но дело даже не в этом. В Евангелии Христос советует судить о ситуации по делам. Дела же обстоят следующим образом – в прошлом веке католики, протестанты и православные истребили больше 100 миллионов себе подобных. Наверное, они просто забыли основное, что написано в Евангелии, – «Возлюби ближнего своего» и «не убий».

Разве не православные шли в армию Буденного?

Разве не католики ставили к стенке священников в Мексике и Испании?

Разве не протестанты выжигали джунгли Вьетнама вместе с людьми?

А в Первой и Второй мировых войнах разве одни атеисты сражались?

Разве мы перестали принадлежать к людскому роду, который все это совершил?

В этом веке убийства продолжаются, принимая более диффузный, что ли, характер, – тысячи и сотни тысяч, даже миллионов жертв мегаполисов – наркоманы, бомжи, алкоголики, жертвы мертвой пищи и мертвого воздуха, абортов, плохой медицины. До сих пор сотни тысяч погибают от стихийных бедствий, наводнений и цунами, вызванных потребительским отношением к природе. До сих пор стреляют винтовки, произведенные в католических и православных странах. Они стреляют не в воздух, а чаще всего в людей иных национальностей. До сих пор идут бомбардировки – католические и протестантские. Вот где работает духовность, вот ее дела , а не на церковных праздниках, не в толпе зевак и туристов, пришедших потолкаться на площади св. Марка.

О. Александр часто вспоминал, что в Византии для обсуждения деталей «Символа веры» собирались стадионы – десятки тысяч людей. Настолько это им было интересно, «зажигало», как сказали бы сегодня. На улицах Константинополя собирались толпы и часами спорили по богословским вопросам. И он всегда обращал внимание на декоративность таких форм веры .

Может быть, стоит, пока не поздно, обратить внимание на то, что духовность, вера – это внутреннее дело, внутреннее усилие небывалой ответственности, что все главное происходит внутри, а не снаружи. И происходит именно с тобой – человеком, к которому лично обратился Бог и теперь ждет, что ты Ему ответишь. Ждет твоей ответственности за себя, а потом уже – за другого. Потому что ответственность на словах за весь мир без ответственности за свои собственные поступки перед Богом приводит к миллионам жертв и сонму мук, которым нет конца.

Ведь для того, кто вслушивался в слова Христа, слова Евангелия, понятно, что главное происходит не там, где Папа на балконе, а там, где Бог в сердце. И это единственная форма духовности, которая может исцелить больное коллективное сознание, которое до сих пор считает, что с ним все прекрасно и никаких тупиков не существует.

* * *

О. Александр в приходе был окружен евреями и сам был евреем. Поэтому в его разговорах с прихожанами не могли не вставать некоторые «специальные» вопросы, например, тема об избранности еврейского народа, его отмеченности Богом Израиля. «Избранность евреев, – отвечал о. Александр, – избранность народа, призванного Богом, прежде всего предполагает не какие-то льготы или права, а повышенную ответственность перед теми призывами, с которыми Бог обратился к ним, перед теми нравственными задачами, которые Бог поставил перед еврейским народом. И Библия полна упреков Творца в адрес избранного народа, что он все время отпадает от тех нравственных высот, ради осуществления которых и был создан, все время предает своего Создателя».

«Неправильно говорить, – продолжал о. Александр, – что существует только один избранный народ, это не так. Греки, например, тоже были избраны Богом, чтобы донести людям весть о совершенной красоте, точно так же как израильские пророки доносили весть о совершенном Боге и его духовных требованиях к человеку…»

Думаю, что, развивая его мысль, можно утверждать, что любой народ – призван и избран Богом. Перед любым народом стоит некоторая миссия, которую лишь он один способен осуществить в человеческой семье и общности. И Америка, и Россия, и Китай, и все остальные народы, большие и малые – избраны. И каждый народ внутренне ощущает свою миссию, даже если трудно выразить на словах. Но не стоит забывать о том, что избранность – это ответственность перед Богом и людьми, а не некоторые дополнительные права, мнимое существование которых так сильно льстит национальной гордыне.

Про государственную политику и государственную религию современного ему Израиля о. Александр однажды с горечью отозвался: «невежественные люди…»

Он все время возвращал наше внимание к тому, что главное – это внутренний диалог между Богом и человеком, результаты которого потом сказываются во внешней деятельности. Он часто говорил о «подражании Христу». Книжку Фомы Кемпийского с одноименным названием он подарил мне на сорокалетие (откуда узнал дату? Откуда такая память, такое внимание к каждому?) с дарственной надписью: «Дорогому Андрею с надеждой, что эта книга будет для Вас таким же светлым другом, как для меня – многие годы. А. Мень». – «Настоящая кожа, – говорил он, указывая на переплет книжки и светясь улыбкой. – Столько лет – и как новая».

Книжка звала следовать за Христом не по внешним, а по внутренним, самым трудным, маршрутам. Она у меня сейчас, когда я стучу на клавиатуре, здесь, под рукой. «И если человек не вознесется духом и, освободясь от всех тварей, весь не соединится с Богом, – все будет маловажно, что бы ни знал и что бы ни имел он…»

И знаете, каждый раз, когда я соглашаюсь на меньшее, я теряю самого себя. Никому не хочу указывать, как им быть – просто мой случай такой. Только «величие замысла» дает силы и вдохновение…

...

…когда он произносил: «Христос», голос его становился другим – нежным, глубоким и проникновенным – так говорят о лучшем друге, который сделал для тебя все, что мог, и даже еще больше.

Время, аскеза и Божественное совершенство

Он настаивал, что мы призваны быть «совершенными, как совершен Отец ваш Небесный». Как-то я спросил: «Но это же невозможно, как это следует понимать?» – «Да вот так, – сказал он, улыбаясь, – так, как есть. Это слова Христа».

И этот призыв к бесконечной задаче странно вдохновлял и веселил. Было странно слышать от умного, практичного во многом человека такие слова не в переносном значении, не в качестве иносказания, не как метафору, а вполне серьезно. За всем за этим крылся какой-то парадокс, то, что я назвал бы дополнительным фактором христианства по отношению ко всем остальным религиям. Я уже говорил о «простецкости» христианства. О царственной простоте отношений в нем между Богом и человеком. Тут была какая-то позиция, которая делала слова о «совершенстве человека, как совершенстве Отца» внезапно реальными. В этом детском, «простецком» дополнительном факторе, попав, скажем так, на его территорию, они делались осуществимыми.

И это не была гордыня, но внезапно включенная интуиция, расположенная там же, где расположен «образ и подобие», внезапно тихо вспыхивало откровением – так и только так.

Дело в том, что совершенство это уже во мне заложено – я так создан, но мне надо до него добираться. И вот тут-то после радостных вспышек откровения начинался вполне тяжелый труд.

Отношение о. А. к причастникам было разным. Однажды, проснувшись рано утром в воскресенье, спросонья я выпил чашку кофе и уже потом спохватился, что собирался причаститься.

На исповеди перед причастием я сказал про кофе о. А. в надежде, что он все равно меня допустит. Но реакция его была неожиданной. «Аскеза – вещь хорошая, – сказал он и добавил, улыбаясь: – Поупражняйтесь. Будет повод лишний раз сюда приехать». На такой «отказ» невозможно было обижаться, потому что это вовсе и не был отказ – это была как бы форма взаимного совещания. Чудесный дар, которым, к сожалению, так мало людей, включая меня самого, владеет.

Что касается аскезы – отец Александр вовсе не был церковным новатором, как его часто хотят изобразить, его «православная родословная» была безупречна. Его духовными воспитателями в детстве были жившие в Загорске священник и монахиня из подпольной православной церкви, которая не стала участвовать в сотрудничестве Церкви с советским государством. Это были очень твердо наставленные в традиционной вере люди, не боявшиеся отдать за нее жизнь. От них он впитывал азы церковной жизни, духовные практики, жизнь в вере. Верность своим первым учителям, а вернее, их принципам он сохранил на всю жизнь.

Поэтому новизну, которая исходила от о. Александра, не стоит объяснять формальным «новаторством» – это было то сияние личности, окутанной духом, которое всегда ново, потому что именно Дух и есть залог новизны.

Мне он приносил не только Бердяева или Анри Бергсона, но и давал тома «Добротолюбия», книги Ефрема Сирина и других отцов Церкви, которыми восхищался.

В чем-то его вера была фундаментальней веры самих фундаменталистов. Отличался от них он, в первую очередь, тем, что для него источником всего был Христос, причем не как принцип или нравственная установка и даже не как церковный канонический образ, а как Тот, с кем он находился в постоянном общении, настолько захватывающем и глубоком, что, когда он произносил: «Христос», голос его становился другим – нежным, глубоким и проникновенным – так говорят о лучшем друге, который сделал для тебя все, что мог, и даже еще больше.

Похожая предельная тональность проскользнула у него, когда однажды мы отправились на кладбище, расположенное недалеко от церкви, где была похоронена его мама, судя по всему – женщина удивительная. Там он совершил небольшую службу. «Это мама», – сказал он, и та же узнаваемая вибрация нежности и глуби окрасила тембр его голоса.

К кладбищам он вообще относился оптимистически. Когда я привел дочь, чтобы познакомить с ним, все места и лавочки вокруг были заняты, и для того, чтобы как-то поговорить с ней наедине, он отправился к могилам, расположенным в церковной ограде, – небольшому кладбищу. Предупреждая возможный испуг дочери, он сказал, улыбаясь: «Здесь хорошо. Здесь все – правда. Все погоны и чины остались позади. Здесь все, как оно есть». И снова улыбка.

* * *

Время он воспринимал как вызов. Его бег был ему вечным напоминанием о том, сколько упущенных возможностей послужить Христу осталось уже позади. Он постоянно соперничал со временем, наполняя и раздвигая его рамки до такого объема, что казалось, оно и вправду остановилось. А то и пойдет сейчас назад. Его трудоспособность была невероятна. «Про меня думают, что Александр Мень – это три человека, – шутил он, – один священник, второй пишет книги, а третий издается за рубежом и что-то там еще делает».

Он соперничал со временем. Однажды в слове перед исповедью он даже достаточно резко, что было ему несвойственно, отозвался о тех прихожанах, что «слоняются по двору». Для него это было недопустимым мотовством – так он был заряжен на свершение.

И когда появилась возможность выступать перед аудиториями дворцов культуры – он один говорил за всю Церковь. Было такое ощущение, что Церковь пребывала в тот период в некотором столбняке ввиду открывшихся свобод и была не готова действовать, а может быть, ей просто нечего было сказать. Чиновники всегда выжидают, как оно обернется дальше. Зачем спешить? А он спешил. Он хотел обогнать неумолимое время. Не знаю, чуял ли, что его, земного, немного ему осталось.

Про Христа воскресшего он несколько раз говорил мне, что Тот управлял временем, как и пространством: не только проходил сквозь запертую дверь, но также мог путешествовать в будущее или в прошлое. Свидетельства этого он находил в некоторых неувязках евангелистов, описывающих последовательность явлений воскресшего Христа.

Любимое его слово было – вперед! В ответ на уныние, проблемы, признание слабостей следовало утешение, которое очень часто заканчивалось обычным, мощным: «И – вперед!»

Я и сейчас его слышу.

…Мы простились в такси, я вышел на Верхней Масловке напротив своего дома, увяз в раскисшем сугробе, и он уже из машины, подводя итог нашему долгому разговору, сказал: «Только вперед, Андрюша! Только вперед!» Дверь хлопнула, машина поехала в сторону перекрестка, а я шел, жалея, что общение так быстро кончилось, хотя и чувствовал себя наполненным светом и ясностью, как всегда было после общения с этим человеком. Только вперед!

Мне и в голову тогда не приходило, что его когда-нибудь не будет в моей жизни.

* * *

Что касается максимализма евангельской фразы «Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный…» и вообще близости к Богу и Евангелию, которая, как казалось, предназначена пророкам, подвижникам, священникам, в крайнем случае, но не нам, грешным, обитателям вполне современного социума… Тут ведь, помимо всего прочего, примешивался и примешивается обычный страх. Страх ограниченного и конечного эго, ложной личности, с которой большинство людей себя отождествляет, перед реальностью безмерного. Лучше бултыхаться в знакомом, но безопасном, чем выйти в океан, где можно потерять из виду «среду обитания», береговую линию и вообще утонуть. Ложная личность (эго), утверждая свою значимость, всегда будет создавать проблемы и страхи – это ее пища. Потому что без проблем и страхов она просто перестанет существовать, а она, как всякое «существо», в этом совсем не заинтересована. И она постоянно сообщает о том, что Бог (безмерное) – это опасно, это страшно, лучше и не соваться, что Бог вообще грозен и недобр, что кто я такой, чтобы претендовать на внимание Творца миров? – одним словом, эго загружает разум мыслями, уводящими человека от источника собственного Бытия и в конечном счете цементирующими и укрепляющими ограниченное и безумное эго, полагающее, что жизнь заключена в нем самом – в фикции.

Отец Александр любил по этому поводу пересказывать содержание польского фильма «Новые амазонки» . «Помните, там все люди забираются под землю и живут в подземных сооружениях. Наверху, говорят они, царят смерть и ужас, наверх выходить смертельно опасно, об этом даже лучше и не думать. Но вот после ряда событий несколько персонажей, спасаясь от смерти, вынуждены бежать наверх, на поверхность земли, чтобы принять там другую смерть – от пребывания наверху. Но когда они наконец-то оказываются на земле, они видят зеленую траву, голубое небо, чувствуют живительное дыхание ветерка и ждут смерти. Но не умирают. Они понимают, что, оказывается, вышли из подземелья в страну жизни, а рассказы про обреченность такого поступка оказались неправдой. Вот так и с Царством Небесным, – добавлял он. – Вот так и с Христом и преображенной жизнью. Здесь нужно – дерзать».

Думаю, к этому нечего прибавить.

...

…он сказал невероятно значимую для меня вещь – о том, что христианство не разъединяет религии, не стоит к ним в оппозиции, а содержит в себе все лучшее, что было ими «увидено». Что оно объединяет в себе все духовные достижения человечества.

Здесь и сейчас. Последняя лекция

Он часто цитировал строчку песни из «Земли Санникова», которую я впервые смотрел в открытом кинотеатре сочинского санатория им. Ворошилова, где по бокам вспыхивали огоньки сигарет, а в темном воздухе им вторили огоньки светлячков. Строчка была такая: «Есть только миг между прошлым и будущим – именно он называется жизнь».

Собственно говоря, мне тогда нравилась эта строчка и то, что о. А. про нее говорил, но я еще не понимал, что, как бы я ни пытался изобразить свою жизнь по-другому, кроме этого мига «сейчас», просто никогда и ничего нет. Где бы я ни был в жизни и что бы ни делал, я всегда был и буду в «сейчас». И, если я, например, вспоминаю прошлое, я делаю это сейчас, и если я думаю о будущем, пытаясь проникнуть в него, я делаю это сейчас, и если я ничего не осознаю, а просто нахожусь в потоке забот и мыслей, то и это я делаю сейчас. Весь фокус в том, что это «сейчас» можно осознавать и в нем жить, и тогда я – дома и наступает именно что Жизнь, а можно не осознавать и отождествлять свою жизнь с мыслями, вихрем проносящимися в голове, с заботами, но тогда это уже не будет жизнь, это будет подмена, иллюзия. Недаром Библия говорит: «Остановитесь и познайте, что я Бог ваш». Остановитесь – это значит окажитесь в «сейчас», найдите себя. И еще – Бог всегда пребывает в «сейчас». И если я хочу Его встретить, мне надо идти на свидание не в мир моих мыслей и представлений о Боге, а в «миг между прошлым и будущим».

* * *

Я помню последнюю его лекцию в здании на Волхонке, где сейчас расположился музей И. Глазунова, а тогда был, кажется, дом культуры. Зал, как всегда, был полон – немного знакомых лиц, но больше – незнакомые. Я сидел где-то посередине рядом со своей знакомой Наташей Пахомовой, с которой мы пришли вместе. Отец Александр вышел и начал говорить. Тогда он сказал невероятно значимую для меня вещь – о том, что христианство не разъединяет религии, не стоит к ним в оппозиции, а содержит в себе все лучшее, что было ими «увидено». Что оно объединяет в себе все духовные достижения человечества.

Его голос звучал не так, как обычно. Это был голос очень усталого человека, утомление которого все же заметно не было, потому что перекрывалось той волной духа, которая придает всему человеческому проникающее и драгоценное качество подлинности. Но говорил он тише, чем обычно, и медленнее, почти печально. Запись этого выступления сохранилась, ее можно найти на сайте Фонда Александра Меня и послушать.

Как всегда, в лекции был дополнительный смысл – поверх слов . Праведник учит всем. Жестом, интонацией, жизненной ситуацией, мудрой внесловесной энергией, в которой светятся смыслы. Объем зала наполняла, как всегда, атмосфера праздника, ощущение «дополнительного измерения», радости. Это была не очень длинная лекция. Кажется, потом он отвечал на вопросы и делал это, как всегда, блестяще…

На следующий день мы опять пришли сюда же. Должна была прозвучать вторая часть лекции о христианстве. Настало время начинать, а о. А. не было. К лекциям он относился со всей пунктуальностью и никогда на них не опаздывал. И поэтому, когда прошло полчаса, а потом час, мне сделалось не по себе. Мы гадали – может быть, что-то случилось с машиной, на которой его везли (своей у него не было), может, заболел, но тогда, наверное, позвонил бы и отменил лекцию. Кто-то ходил куда-то звонить и возвращался ни с чем. Но мы не расходились, словно не веря, что лекция может не состояться. Мы привыкли к чуду – и оно должно было сегодня продолжиться. Поэтому мы сидели, вставали выйти покурить и опять возвращались на места. Через два часа стало ясно, что докладчик не приедет. Я помню ощущение нелепой пустоты, в которой я оказался. Это было похоже на то, как самолет падает в воздушную яму – понимаешь, что что-то идет не так, но ничего сделать не можешь. Мы стали разбредаться по домам.

Вечером раздался телефонный звонок. Звонила мама. Она плакала. Она сказала: «Андрюша, отца Александра убили». Я почему-то сразу поверил. Не помню, что я делал дальше, наверное, плакал, или курил, или созванивался с друзьями, – да это и неважно.

Я поверил сразу, потому что невозможно было длиться тому, что представляла его жизнь в последние месяцы – сплошное сверкание энергии, сплошной полет духа, невозможная свобода, которая перекрывала законы времени, пространства, физических ограничений, свойственных человеку. Это была невероятная демонстрация природы «безмерного в мире мер». Я интуитивно чувствовал, что в мире мер такое долго продолжаться не может, мир мер не выдерживает безмерного, для него оно – преступно. Для него преступен Дух, Поэзия, Благая весть. Во всяком случае, в чистом их виде. Мир мер, среднестатистический мир всегда стремился адаптировать Благую весть под себя, под свои «человеческие, слишком человеческие» правила. Чудо не может сверкать в этом мире столько, сколько хочет. А могло бы…

О. Александра убили в утро того дня, и когда мы сидели на лекции и ждали его, он уже много часов как был мертв.

...

Божественное сыновство преобразило и возвысило его человеческую природу с единственной, кажется, целью – нести огонь преображения остальным людям, выводя их из страны забвения и омраченности в страну, им от Бога принадлежащую, – в Реальность, Свет и Жизнь.

Прощание, равное встрече

Через день, ближе к вечеру я был в Новой Деревне. Гроб с телом священника поставили посередине церкви, и около него дежурили прихожане.

Я оказался одним из них и стоял рядом с гробом, кажется, довольно долго. Со мной творилось что-то непонятное – какие-то конвульсии и гримасы.

Последний раз я видел это лицо, ставшее для меня иконой еще при жизни о. Александра. Смысл иконы – проводить Божий свет. О. Александр делал именно это. Насколько я понимаю – всю жизнь и в любых обстоятельствах.

Потом были похороны, толпы народу в церковном дворе, куда я так и не сумел протиснуться, десятки автомобилей по обочинам шоссе, приехавших из Москвы. Под конец я все же вошел в ограду, пробрался к левой стене храма. Что-то говорил митрополит Ювеналий, потом, кажется, о. Владимир Лапшин. Было синее небо, светило солнце. Гроб понесли к выкопанной могиле и предали земле. Все было нереально.

Я еще не знал, что буду приезжать сюда, к этому месту между деревьями, пока еще без креста, но уже с цветами – год за годом, обретая здесь помощь, совет и силы.

* * *

Незадолго до того дня я встретил его на крыльце церкви, спешащего на службу. Был солнечный летний день – синее небо, шум листьев в ветре над церковью. Он задержался. «Давно мы с Вами не разговаривали, Андрюша. Ну, ничего, в ближайшее время найдем возможность».

* * *

23 года прошло. Встреча с подлинностью у разных людей происходит по-разному – в радости, созерцании природы, в страдании или когда Бог постучится в сердце. В моей жизни эта встреча началась с общения с о. Александром и углубилась благодаря уроку его смерти и дальнейшей жизни.

Все эти годы я приезжал к нему на могилу. Зимой и летом – иногда с цветами, иногда забыв купить, а иногда было и не на что. Однажды в кризисный момент жизни я с большим трудом добрался сначала до Пушкина, потом до Новой Деревни. Дойдя наконец до могилы, обессиленный, больной и вымотанный, я сел рядом с могилой на землю. «Вот так вот, батюшка, – пошутил я с трудом, – все ж таки доехал». И я услышал ответ…

Мне сейчас не очень хотелось бы вдаваться в тонкие свойства не совсем привычного общения, которое Церковь называет «общением святых», это тема для многих одиозная, и по праву. Слишком часто я слышал, как люди заявляли, что ими руководит Бог, что они получают от него указания напрямую, а как потом выяснялось, эти «указания» приводили людей к печальным последствиям. Тут много бывает и обыкновенной болезни. Думаю, что и мой опыт не чист на 100 процентов, все же иногда включается воображение, а потом еще и многое забывается или подгоняется памятью под готовые шаблоны.

Я мог приехать на могилу запутавшийся и обессиленный, но после получаса внутреннего контакта я был другим – входили ясность и вдохновение. Приходили силы и определенность. Приоритеты вставали на места. Входила уверенность.

Однажды я попросил его, чтобы я смог услышать пение ангелов – и услышал. Это был поразительный опыт, который я пытался несколько раз сформулировать, но у меня так и не получилось. Могу только сказать, что, как только это пение остановится – земля вернется в хаос. И еще, что оно невероятно прекрасно, и что ты поражен вдвойне, когда узнаешь, что эту потрясающую песнь они пели о тебе. Что это – ты так прекрасен в их восприятии, в их мире. И что, кто бы ни пришел когда-либо их послушать, они будут петь – о нем , ликующую бесшумную песнь прославления.

Я приезжал сюда с друзьями и один. Иногда уходил в слезах, иногда – улыбаясь. Но почти каждый раз это была очищающая и дарящая свет встреча. Непрекращающаяся встреча с тем, кто не прервал своего общения с миром, но углубил и усилил его.

* * *

Мне не хочется подводить итоги.

Сегодня кто-то не знает, кем был о. Александр, кто-то считает, что, призывая ненавидеть его как еретика, он делает благое дело, кто-то создает что-то вроде «культа личности», и это, наверное, худшее, что можно сделать в память об о. Александре, кто-то цитирует его при всякой возможности, кто-то возвращается к жизни благодаря его книгам и его молитве и проносит тихую любовь к этому человеку через всю жизнь.

Когда-то книга «Сын Человеческий» потрясла и вдохновила меня к новой жизни… хотя я бы предпочел в то время видеть Христа прежде всего Сыном Божиим, сильно отличающимся от меня, всего лишь сына человека. Но теперь, глядя на другого человеческого сына, я вижу, как Божественное сыновство преобразило и возвысило его человеческую природу с единственной , кажется, целью – нести огонь преображения остальным людям, выводя их из страны забвения и омраченности в страну, им от Бога принадлежащую, – в Реальность, Свет и Жизнь .

Это нелегкий путь. Но на нем нельзя умереть.

* * *

Больше всего меня поразило свидетельство, исходящее от его соседей по Семхозу. В утренних сумерках они увидели священника, который неверным шагом, без шляпы шел к дому. Когда он приблизился, они увидели, что он залит кровью. Женщины испугались. «Кто это вас так, батюшка?» – спросила одна из них. «Никто, никто. Это я сам», – ответил Александр. И снова я вижу смирение птицы, раненой, убитой, смиренной, никого не обвиняющей. Господи, дай мне хотя бы часть этого мужества и достоинства на пороге, на переходе…

...

…мне очень хочется проснуться от злого наваждения. Пробудиться. И я знаю, что если я этого действительно хочу, то мне не надо никого дожидаться. Мне надо начать с себя.

И разгадка странного сна

Заканчивая эти записи, мне хотелось бы вернуться к тому, с чего я их начал, – к своему сну. К тому самому, в котором я встречаю о. Александра живым, но «обыкновенным» человеком, слегка потухшим, порядочным, обычным… – и для меня это катастрофа.

Я помню, с каким тягостным чувством я просыпался после такого сна и говорил себе: не может быть, слава богу, это только сон. О. Александр не может стать таким. Я долгое время не мог понять, почему превращение о. Александра в «обыкновенного священника» вызывало у меня такую боль и такой протест, но сейчас понял.

Это был о. Александр, из которого ушел Христос. Ушли пламя Христа, вдохновение Христа, раздольность Христа. Другими словами, ничего не меняющими, можно сказать то же самое: ушли пламя жизни, вдохновение самой жизни, раздольность и простор самой жизни, ее чудо.

Вот против чего протестовала моя душа, страдая и отбиваясь, – против Александра, из которого ушел Христос.

И тут мне хочется обратить ваше внимание на самое главное. Ведь все мы живем среди людей, из которых Христос либо ушел, либо пребывает где-то на периферии их души. Мы не воспринимаем это как трагедию лишь потому, что привыкли к этой мрачноватой картинке социума, как привыкают к тюрьмам и больницам и даже стремятся в них вернуться. Но ежели бы мы в течение какого-то времени общались бы друг с другом, с такими, в которых бы жил Христос, и сиял, и творил в каждом из нас, а потом бы все мы его потеряли – думаю, что мы испытали бы то, что я в своем сне, в котором встретил Александра без Христа.

И иногда мне хочется спросить себя, а не сон ли вся эта жизнь, в которой люди могли бы светиться и сиять, творить и созидать, образуя мощный поток радости, силы и света, вторящий гармонии сфер, но вместо этого избравшие участь быть просто «порядочными людьми», такими, как все. Людьми, из которых ушла, а вернее, в которых еще не вошла Жизнь.

И тогда мне очень хочется проснуться от этого злого наваждения. Пробудиться. И я знаю, что если я этого действительно хочу, то мне не надо никого дожидаться. Мне надо начать с себя.

Фотографии

Посещение Республиканской детской клинической больницы. Фото С. Бессмертного

Молитва в малой группе. Фото С. Руковой

Отец Александр и Андрей Тавров в доме священника в Семхозе. Фото А. Суздальцева

По дороге в Храм. Фото С. Руковой

С сестрой Клер, французской монахиней. Фото С. Руковой

В воскресной школе. Фото С. Бессмертного

С отцом Александром и его прихожанами в Семхозе, лето 1989 г. (Андрей Тавров – второй справа). Фото С. Зика

Крещение. Фото С. Руковой

Могила отца Александра сегодня. Фото А. Таврова

На пороге церкви Сретенья с прихожанами. Фото С. Руковой

После допроса в КГБ. Фото С. Руковой

На крыльце церкви. Фото С. Руковой

Content

Тавров Андрей
Сын человеческий. Об отце Александре Мене

От автора

Странный сон

Кризис и встреча

Отступление. Забегая вперед

Первые впечатления

Обыкновенное чудо

Предисловие к книге. Приход в Новой Деревне

Слишком близко к свету…

Священник и прихожане. Церковь и «церковная организация»

Он видел мир по-другому…

«Богословское» отступление и немного о марсианах

Собственный опыт и чужие цитаты

Уроки молитвы и медитации

Обратная связь. Жесткая концепция и неуловимая жизнь

Что главное в христианстве?

Нереализованные души. На всех не женишься

Эпизоды. Экуменизм

Христианство делает первые шаги… О Платоне

Смерть такого человека не бывает случайной

Книги и рукописи. Уроки общения

Обратная связь

Слова силы

Благословение длиной в жизнь

Проблемы с алкоголем

Еще раз об экуменизме. Это нелогичное христианство

Облако реальности

Уроки зрения

Главное предсказание. Христианство на деле и на словах. Об избранных народах

Время, аскеза и Божественное совершенство

Здесь и сейчас. Последняя лекция

Прощание, равное встрече

И разгадка странного сна

Фотографии