С. Шевчук

Сергей Королев

Он хотел лететь в космос сам, его именем названы кратеры на Марсе и обратной стороне Луны, но о личной жизни дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, академика Академии наук СССР Сергея Павловича Королёва известно очень мало. Когда Нобелевский комитет запросил у руководства страны, кого можно представить на премию за первый спутник, Хрущев ответил: «Весь советский народ!» Объединить воспоминания матери Сергея Павловича, его жены, дочери, коллег, подчиненных, товарищей по туполевской «шараге», могут только ракеты – от совсем маленьких, стартовавших с тележки, до огромных, в несколько десятков тонн, которые он учил «летать». Ракеты и были стержнем этого человека, благодаря которому он не сгинул в сталинских лагерях, который помогал ему быть услышанным там, где его слышать не хотели. И если рассматривать в целом жизненный путь Сергея Павловича Королёва, то это – дорога от планера до космических кораблей «Восток» и «Восход», но при этом прямую линию между Коктебелем и Байконуром провести не удастся. И не только потому, что судьба испытывала его золотым прииском, голодом на Колыме, авариями в воздухе и взрывами на стартовых площадках. Уж если измерять ее ракетами, то он, создавая одну, уже задумывал другую, задолго до работы над спутником он думал о том, как пошлет в космос человека, и все это время накапливал знания, находил людей, которые помогут ему это сделать. Он всегда был Главным конструктором…

* * *

Мария Николаевна Москаленко и Павел Яковлевич Королёв познакомились в Нежине, маленьком украинском городе, славном церквями. Нежинцы говорили, что над их городом всегда солнечно, потому что храмы куполами разрывают тучи. Николай Яковлевич, отец Маруси, степенный, немногословный человек, крепкий, кряжистый, пышноусый, держал бакалейную лавку на углу Мостовой и Стефано-Яворской улиц. Его жена – Мария Матвеевна, урожденная Фурса, добрая мать, хорошая хозяйка, предприимчивая и энергичная женщина, занималась солением знаменитых нежинских огурчиков на продажу. Нежинский огурец стал известен во времена правления Екатерины Второй. Государыня, попробовавшая знатный овощ, повелела поставлять к императорскому двору только эти огурцы. О солениях Марии Матвеевны, приносивших, к слову, немалый доход, знали в соседних уездах и далеких губерниях и даже в Санкт-Петербурге. У Маруси Москаленко было два брата – Юрий и Василий, и сестра Анна. Семья жила в просторном доме.

Павел Королёв – смуглый, с широко расставленными серыми глазами, наружности самой обыкновенной, отличался болезненно самолюбивым характером, был способен увидеть оскорбление там, где его не было и в помине, сын отправленного в бессрочный отпуск унтер-офицера, ставшего банковским служащим, оставил родительский дом после окончания Могилевской духовной семинарии. В 1901 году он поступил в Нежинский историко-филологический институт (ныне Нежинский государственный университет им. Н. В. Гоголя). Окончил его в 1905-м, получив звание учителя гимназии. Ему было двадцать восемь лет, и он уже два года безуспешно ухаживал за черноглазой красавицей Марией Москаленко. И хотя родители ее относились к Павлу Яковлевичу в высшей степени благосклонно, она словно и не замечала его.

Наконец Павел Яковлевич решился и сделал предложение Марии Николаевне стать его женой. Но она отказала ему, Мария Москаленко совсем иначе представляла себе свое будущее. Она две недели назад окончила гимназию и осенью хотела ехать в Петербург – изучать на Высших женских курсах французский язык. В ту пору многие барышни бредили курсами – хотели получить образование, чтобы самим распоряжаться своей жизнью.

После объяснения с Марией Николаевной Павел обратился к ее родителям. Николай Яковлевич и Мария Матвеевна были, как уже говорилось, совсем иного мнения, нежели их дочь. Павел Яковлевич казался им человеком степенным, с серьезными намерениями, не то что молодежь, бывавшая в их доме, и лучшего зятя они не желали. Оставалось уговорить Марусю, тем более что решение дочери ехать в Петербург казалось им вздорным: не годится молодой барышне жить одной в столице – ни знакомых, ни родни, да и не женское это дело – курсы.

Два месяца уговаривали Марусю мать и тетки выйти за Павла Яковлевича. Последнее слово было за отцом. У Марии Николаевны не хватило сил и решимости идти против его воли. Она дала согласие.

Венчались Павел и Мария в Соборно-Николаевской церкви. Молодая чета Королёвых уехала в город Екатеринодар (ныне – Краснодар, Россия) согласно назначению Павла Яковлевича преподавателем русского языка в мужскую гимназию. К лету Королёв добился перевода в Житомир.

В Житомире Павел Яковлевич получил место преподавателя русского языка и словесности в Первой мужской гимназии. Неподалеку от нее, на Дмитриевской улице, чета Королёвых сняла скромную квартиру.

Отношения у Марии Николаевны с Павлом Яковлевичем не ладились. Она считала замужество ошибкой, но была беременна, и цель своей жизни теперь видела в ребенке.

12 января 1907 года (30 декабря 1906 года по ст. ст.) у Марии Николаевны родился мальчик, которого назвали Сергеем.

После рождения Сережи Мария Николаевна окончательно поняла, что никогда не полюбит мужа. Павел стал еще более ревнив, мнителен. Житомир, как и Екатеринодар, ему тоже не нравился и он решил переехать в Киев.

В Могилеве умер Яков Петрович, отец Павла Яковлевича. После него остались вдова и шестеро детей. Братья Александр и Иван, тоже учителя, фактически переложили ответственность за мать и сестер на Павла Яковлевича. Он оказался в довольно трудном положении: как прокормить на скромное жалованье учителя гимназии жену, сына, мать и двух сестер?

В Киеве Павел Яковлевич с семьей поселился во флигеле на Тургеневской улице, принадлежавшем Ольге Терентьевне Петрухиной. Для матери, Домны Николаевны, и сестер-близняшек – Веры и Нади, он снял флигель по соседству.

После этого переезда и без того сложные отношения в семье Королёвых ухудшились. Теснота, бедность, ревность… Марии Николаевне приходилось отчитываться за каждую потраченную мелочь, за каждую минуту, проведенную вне дома. Все чаще она вспоминала о Высших женских курсах.

Павел Яковлевич и Мария Николаевна так и остались чужими друг другу людьми. Их семья, по сути, уже разрушилась, нужен был только внешний повод для того, чтобы они расстались. Им послужило письмо отца Марии Николаевны. Николай Яковлевич чувствовал вину за то, что настоял на свадьбе дочери с нелюбимым человеком, и чтобы хоть как-то помочь ей, прислал вступительный взнос на курсы – 50 рублей, и пообещал оплатить обучение.

Мария Николаевна решилась – она оставила мужа, отправила с братом Юрием маленького Сережу в Нежин к своим родителям, и уехала к сестре, уже учившейся на Высших женских курсах.

Павел Николаевич был в ярости. Он подал заявление в Нежинский суд, чтобы ему отдали сына, однако суд постановил оставить Сережу с матерью.

Семья Москаленко жила в большом доме, с огромным двором, просторным садом. Но выходить за калитку Сереже было нельзя. Мария Николаевна боялась, что Павел Яковлевич может решиться на отчаянный поступок – выкрасть сына. Гулять мальчику можно было только со взрослыми – мамой, дядей Василием, катавшем Сережу на велосипеде, игравшим с ним в крокет, и – о чудо! – показывающим фотоаппарат. Дед и бабушка, дядья и тетки – вот и все люди, окружавшие Сережу. В этом замкнутом мирке у него были книжки, которые читала ему мама, кубики, привезенные из Лодзи дядей Юрой, солдатики. Только играть Сереже было не с кем. Все его детство прошло во дворе. Зимой мальчик катался возле дома на салазках и сам лепил снежных баб, а летом забирался на амбар и смотрел на улицу – дорога к базарной площади, соседские дворы, гостиница «Ливадия»… А над его головой высоко в небе кружили нежинские голуби. Может, именно тогда у него зародилась любовь к полетам? Или все же это случилось, когда он увидел знаменитого авиатора Сергея Исаевича Уточкина летом 1910 года? Все в этот день могло поразить воображение ребенка: приготовления – солдаты подмели Ярмарочную площадь, огородили канатами скамейки; биплан – деревянная неуклюжая машина; Уточкин, высокий рыжий мужчина, в черной кожаной куртке, галифе, гетрах, шлеме и очках, белом шарфе; терпеливое ожидание толпы. Странный человек, одетый так чудно, сел в странную машину, вокруг которой суетились люди, – механик рядом с пропеллером, солдаты, державшие крылья и хвост. За поднявшимся облаком пыли ничего не разглядеть. Только слышен рев мотора и толпы. Машина покатилась по площади, быстрее и быстрее, а затем, подпрыгнув, оторвалась от земли. И вот уже она не едет – летит. Сережа задрал голову, провожая ее взглядом, как голубей…

Началась Первая мировая война. К осени 1914 года стало ясно, что дела семьи Москаленко оказались окончательно расстроены. Мария Матвеевна не могла конкурировать с фабричным производством солений, торговля тоже не приносила дохода. На семейном совете решили продать лавку, дом и переехать в Киев, чтобы быть ближе к своим – дочерям Марии и Анне, учившимся на курсах, и сыну Василию, окончившему институт.

В Киеве Москаленко обосновались на съемной квартире на улице Некрасовской, зажили одной большой семьей. Анна работала сестрой милосердия в госпитале. Мария Николаевна одновременно училась и работала в канцелярии курсов.

В городе было беспокойно. Демонстрации, забастовки, тревожные слухи с фронта. Шел 1915 год, армия отступала.

В жизни Марии Николаевны назревали перемены. Некоторое время назад она познакомилась с интересным и приятным человеком – Григорием Михайловичем Баланиным. Однажды бабушка объяснила Сереже, что мама выходит замуж за Григория Михайловича. Мальчик был обескуражен. Одно дело, когда Баланин просто приходил к ним в гости и дарил ему, например, воздушные шары, и совсем другое – жить с ним и с мамой в одной квартире, отдельно от бабушки и дедушки, тети Нюши и дяди Васи. Раньше Баланин нравился Сереже, теперь он испытывал к нему острую неприязнь.

Павел Яковлевич не давал развода. Вскоре Высшие женские курсы были эвакуированы в Саратов. Мария Николаевна уехала, Сережа остался с бабушкой и дедушкой. Мальчик пишет матери письма, ждет ее на Рождество, считает дни. Но его ждет разочарование – на Рождество Мария Николаевна осталась в Саратове: к ней приехал Григорий Михайлович.

В октябре 1916 года Павел Яковлевич Королёв дал согласие на развод. Мария Николаевна вышла второй раз замуж и вернулась в Киев осенью того же года. А в начале 1917 года Григорий Баланин получил назначение в Одессу в управление Юго-Западной железной дороги. Вскоре к нему приехали Мария Николаевна с Сережей.

Григорий Михайлович получил должность начальника портовой электростанции. Семья поселилась на Платоновском молу. Двухэтажный дом, большая квартира, под окнами вместо киевских каштанов – олеандры, с балкона – вид на море.

Учиться Сережу определили в 3-ю Одесскую гимназию М. К. Батцель. Это было неспокойное время. Случалось, в городе были две власти: Временное правительство и Совет рабочих депутатов. Затем и три одновременно: к первым двум добавился Румчерод – Исполком советов румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области. Порядка в городе – в три раза меньше: митинги, стычки, драки. Детям в такие времена лучше не ходить в гимназию, ее в итоге закрыли. А когда на улице маршируют вооруженные люди – и взрослым следует поостеречься. В январе 1918 года в Одессе началась стрельба. Моряки и рабочие Красной гвардии теснили юнкеров и гайдамаков.

В город пришла советская власть. Через полтора месяца в Одессе хозяйничали австро-немецкие части. В то лето томившийся дома Сергей читал запоем, взахлеб, бессистемно, без разбора – все, до чего мог дотянуться в шкафу.

Немцы и австрийцы ушли из Одессы в ноябре. На одесский рейд стал английский контрминоносец «Неренда». Прибывал десант – сербы, французы, а вместе с ними – всё, что сопутствует интервенции: голод, черный рынок. Зима 1919 года была очень тяжелой. Мария Николаевна преподавала французский и украинский языки за бидон ячневой соленой каши (хорошо, что соленая – соли в городе не было). На черном рынке продавцов было больше, чем покупателей. За полмешка отдают шубу. Кому нужно столовое серебро, если есть из него нечего? Муки мало. А золотые сережки и колечко были почти у каждой женщины. Одесситы ездили по селам, меняли на продукты все, что было у них ценного.

Карусель власти продолжала вертеться. В апреле 1919 года французы покинули Одессу. Власть взяли советы. Затем, в августе, пришли деникинцы. Город был наводнен усталыми, отчаявшимися людьми с оружием. Пьяные дебоши, облавы, расстрелы, последняя эвакуация. От причалов уходили переполненные пароходы на Константинополь, чтобы никогда не вернуться. В 1920 году в Одессе установилась советская власть.

А Сергею Королёву купили скрипку. Но музыка его не интересовала. Ему нравится строить модели кораблей и аэропланов. Он умеет хорошо плавать, ныряет со скал, озорничает в порту – особым шиком у мальчишек считается забраться на пароход, чтобы подразнить боцмана и, удирая от него, прыгнуть в воду.

В июле 1922 года Сергей Королёв, успешно сдавший вступительные экзамены за шесть классов, был принят в одесскую стройпрофшколу № 1.

Тогда в Хлебной гавани базировался 3-й отряд гидроавиации Черноморского флота – ГИДРО-3. Летающие лодки появились здесь в 1921 году: восемь фанерных бипланов М-9 конструкции Д. Григоровича. Сергей часто околачивался возле колючей проволоки ограждения. Поначалу его гнали, потом привыкли. В отряде было восемь летчиков и четыре механика. Вскоре юноша уже знал, что такое мотор, радиаторы, маслобак, различал летающие лодки по разворотам в воздухе и посадкам, сидел в кресле пилота. Однажды командир отряда Шляпников взял его в полет.

Отчим, человек суховатый, но справедливый, был недоволен Сергеем. Мальчик слишком увлекся самолетами, забросил учебу. А Сергей, сдав экзамены, вместе с друзьями пошел на Пушкинскую, 29, где в роскошном особняке размещалась организация со странным названием ОАВУК – Общество авиации и воздухоплавания Украины и Крыма. Их встретил Борис Владимирович Фаерштейн. Быстро выслушав их, он назвал ребятам книги, которые следует прочитать, и, вечно занятой, умчался готовиться к Первому всесоюзному слету планеристов. Какие-то из книг Сергей нашел в ОАВУКе, какие-то – в публичной библиотеке. Отчим, как ни странно, взялся помогать ему. Многие книги были на немецком языке, а Григорий Михайлович знал немецкий.

Но не только о самолетах думал юный Сергей Королёв. Он учился в одном классе с братом и сестрой Винцентини – Юрием и Ксенией, или Лялей, как ее звали дома. Хорошенькая, стройная, с косой ниже пояса, она нравилась многим. Сергей был безнадежно влюблен. Конечно, Ляля знала о своем молчаливом воздыхателе, но вокруг нее было много поклонников, и она пока еще не решалась выбрать из них одного.

* * *

Зимой 1923 года Сергей начал работать над своим первым планером. Он поставил себе цель: его планер должен быть не первым, а лучшим.

Мария Николаевна полагала, что авиация – опасное занятие, уговаривала сына поступить в Политехнический институт, стать инженером. Но Сергей так не считал. Для себя он уже все решил – перед ним на чертежной доске был приколот ватман с набросками планера. О своей работе Сергей докладывал на первом заседании ЧАГ (Черноморская группа безмоторной авиации) – одном из многочисленных кружков конструкторов аэропланов, в котором он был заместителем председателя.

В июле проект был готов. Свой планер Сергей назвал просто и коротко – К-5. Защита проекта происходила в ОАВУКе. Королёву были сделаны незначительные замечания. На заседании постановили: проект утвердить в Харькове и строить по нему планер.

Сергей получил свидетельство об окончании стройпрофшколы. Пришло время определяться с образованием. Мать и отчим смирились с решением сына идти в авиацию. На семейном совете Мария Николаевна предложила Сергею поступать в Киевский политехнический институт, где открылось авиационное отделение.

В это же время Ляля Винцентини получила направление в Одесский химико-фармацевтический институт. Объяснение произошло на ступенях Торговой лестницы. Нет, Ляля не может выйти за него замуж. Она хочет окончить институт. После этого Сергей решил, что никогда не останется в Одессе, и отослал документы в Киев.

В Киеве он остановился у дяди Юры, в тесной трехкомнатной квартире на Костельной.

На следующий день Сергей поехал сдавать документы в КПИ. В ректорате сразу произошла заминка – для поступления требовалась командировка, а у Сергея ее не было. Пришлось сделать запрос в Одессу. Медкомиссия, заявление с просьбой о приеме, анкета – формальностей хватало.

В КПИ существовал планерный кружок. Неудивительно, что Сергей сразу же в него записался. Шла подготовка ко II Всесоюзным планерным состязаниям. Королёв очень хотел поехать в Коктебель, но он был в кружке всего лишь новичком, а желающих ехать в Крым было слишком много. В список счастливчиков Сергей не попадал. Денег не хватало даже, чтобы добраться до Одессы. Вскоре Сергей получил по почте командировку для поступления в КПИ.

В 1924 году в Киевском политехе существовала специальная комиссия, которая распределяла студентов по категориям. Сергей входил во вторую категорию – представители трудовой интеллигенции; для таких сумма оплаты за обучение зависела от доходов родителей студентов и не превышала 40 рублей. Первокурсники и второкурсники стипендию не получали.

Сергей получил перевод из Одессы на 25 рублей. Он понимал, что родители не смогут регулярно высылать ему деньги. Более того, он хотел жить отдельно от дяди Юры. Необходимо было найти работу. Сергей нанялся доставлять газеты по киоскам. Вставал в пять утра, бежал в редакцию, забирал газеты, разносил, и получал за это восемь рублей.

15 февраля 1925 года в Киевском политехническом институте были организованы курсы инструкторов планерного спорта. Сергей Королёв записывается на них. Первые занятия проходили в столовой рабфака под звон тарелок. Очень скоро будущим инструкторам отказали в помещении, тогда они стали собираться в мастерских. Вместо столов – станки, лекции записывали прямо на них. В апреле курсы распались – из Харькова перестали поступать средства на их содержание. Слушатели курсов решили сами строить планеры и летать на них, тем более что их проекты были уже готовы.

Строительством планеров руководили дипломники Железников, Савинский, Карацуба, Томашевич и Яковчук. Последний был человеком известным: в Гражданскую воевал летчиком, был сбит, попал в списки погибших, после войны вернулся в Киев с орденом Красного Знамени. Соответственно, все решения принимали тоже дипломники. Собирали планеры: КПИР-3 и КПИР-1-бис. К лету надо было начинать их испытывать.

Сергей снял угол на Богодуховской улице. Отныне он стал совсем самостоятельным человеком.

Все свободное время пропадал в мастерских, ему очень хочет поехать в Крым на планерные соревнования. Королёв попросил посодействовать в этом Яковчука, но тот отказал, мол, еще не заслужил.

Осенью отчим Сергея и Мария Николаевна переехали из Одессы в Москву, где поселились на Красносельской улице.

Любое дело рано или поздно подходит к концу. Планеры построили. Учебный КПИР-3 перед тем, как отправить в Крым, решили облетать в Киеве. У Королёва появилась возможность попробовать свои силы в небе. Планеристы тренировались на пустыре. Вообще-то, это были не совсем полёты – подлёты: поднявшись в воздух, планер пролетал несколько десятков метров и садился на брюхо. Но для начинающих планеристов и это было очень много. Первый летный опыт у Сергея Королёва оказался неудачным. Планер поднялся вверх, пролетел немного, пошел на посадку… Сергей слишком поздно заметил проржавевшую водопроводную трубу на краю пустыря, его несло прямо на нее. Ему не удалось выполнить маневр, слишком маленькой была высота и небольшой – скорость. Сухой треск, удар – Сергей вылетел из планера и потерял сознание. И пилот, и планер почти не пострадали: удар пришелся на лыжу аппарата, а Королёв отделался несколькими ушибами. Два дня он пролежал в Богодуховской больнице, потом не выдержал – досрочно выписался.

Отремонтированный планер КПИР-3 пришлось разобрать и заколотить в ящик, чтобы послать в Крым. Королёв на соревнования поехать не смог.

III Всесоюзные соревнования планеристов прошли более чем удачно для киевлян. Яковчук на планере КПИР-1-бис установил всесоюзный рекорд продолжительности полета – 9 часов 35 минут 15 секунд. Пилот Юмашев побил рекорд дальности полета. Но так хорошо начавшиеся соревнования закончились для киевлян крайне неудачно: поднялся ураган, планеристы успели спасти машины немцев, однако свои – не смогли. В итоге в Киев вернулись без планеров, и кружок вскоре распался.

Как-то Мария Николаевна написала Сергею, что в Московском высшем техническом училище (МВТУ) есть авиационное отделение. Королёв решает перебраться в Москву.

Его приняли в МВТУ сразу на третий курс. Сюда в 1872 году пришел работать Жуковский, именно здесь в 1902 году заработала одна из первых в мире аэродинамических труб, именно здесь была создана аэродинамическая лаборатория. Здесь обучались те, кто теперь обучал нынешних студентов. И место Королёву было здесь, где собрано лучшее из авиации в стране – люди, знания, оборудование.

В первую неделю обучения Королёв пришел в АКНЕЖ (Академический кружок имени Жуковского), самодеятельную планерную школу, и записался на летное отделение. Занятия проводили в пустом доме на улице Белинского. Конструкторы расположились в чистом и сухом подвале на Садово-Спасской, полеты происходили в Горках. Еще было здание аэродинамической трубы, уже три года как не работавшей, – неотапливаемое, продуваемое насквозь. В нем строили планеры. Зима в тот год была ранняя, студеная. Планеристы договорились, что полеты будут отменять только при морозе 26 градусов и ниже. Таких морозов не случилось, и летали каждое воскресенье. Инструкторы Карл Михайлович Венслав, Анатолий Александрович Сеньков и Владимир Георгиевич Гараканидзе составляли программу полетов и решали, кому лететь, а кому заниматься техническим обслуживанием. Планеров было мало: учебные «Пегас» и «Старайся вверх», рекордные «Закавказец» и «Мастяжарт» – от названия «Мастерские тяжелой артилерии», где его строили.

Королёв летал на «Пегасе» до весны. В планерной школе каждый считал, что летает лучше всех. Освоив виражи на учебном, можно было пересесть на рекордный планер. Сергей был счастлив, когда получил разрешение лететь на «Мастяжарте». В последнее воскресенье марта был экзамен: от курсантов требовалось пролететь на планере 30 секунд и сделать развороты влево и вправо. Королёв успешно сдал экзамен и через несколько дней получил в Осоавиахиме диплом планериста, отпечатанный на пишущей машинке.

В мае 1927 года Сергей поступил работать на авиазавод № 22, где официально числился конструктором.

Тем временем в Горках распахали летное поле, и дипломированным планеристам пришлось искать новое место для полетов. Нашли – деревня Филино за Химками. Позже там основали станцию Планерная.

В Коктебеле снова организовывали соревнования планеристов, уже четвертые по счету. Если человек к чему-либо стремится, рано или поздно его мечта исполняется – Сергей Королёв поехал на соревнования не просто зрителем, а планеристом.

В Коктебеле в 1927 году собрались люди, занимавшиеся одним делом. В одно и то же время, но в разных местах, независимо друг от друга, они конструировали и строили планеры. Королёв задумывал свой К-5, а в Москве Борис Черановский начал делать «Параболу», Игорь Толстых сооружал «Коршуна», Николай Анощенко вместе с Александром Яковлевым работали над простейшим балансирным «Макакой», Владимир Вахмистров с Алексеем Дубровиным и Михаилом Тихонравовым трудились над первым планером Академии воздушного флота АВФ-1, Владимир Пышнов сооружал «Стрижа». Королёв попал к «своим». В память об этих соревнованиях у Сергея Павловича осталась фотография – у АВФ-20 Яковлева стоят десять молодых, загорелых планеристов.

В ноябре планерная группа Осоавиахима получила в свое распоряжение самолет: учебный французский «Анрио». Тут же начались полеты. Карл Венслав летал со всеми желающими. В это время Королёв был занят и ничего не знал о самолете. Когда Петр Флеров рассказал ему об этом, Сергей сделал вид, что это его не очень-то и заинтересовало. Но на следующий день он был на аэродроме, в кожаном летном шлеме с очками и в длинном белом шарфе, совсем, как когда-то Уточкин. Венслав сказал Королёву, чтобы он снял очки: не дай бог авария на взлете – глаза можно порезать. Сергей снял. Но по каким-то причинам взлет не состоялся – мотор заводился и глох. Целый день его пытались отремонтировать, но «Анрио» больше вообще никогда не взлетел, позже его куда-то увезли.

* * *

Шел 1928 год. Обстановка в стране, разворачивавшиеся полным ходом политические репрессии сказывались и на МВТУ. Но Сергею не до этого – он решил строить свой планер и летать на нем, поговорил об этом с Сергеем Люшиным – конструктором, к тому времени уже имевшим немалый опыт планеростроения. Оказалось, тот тоже хотел строить планер. Вечером того же дня они начали работать у Сергея дома.

Семья Баланиных уже два года жила в квартире на Александровской улице. У Сергея была отдельная комната – можно сказать, домашний кабинет. Здесь, у чертежной доски, Королёв поставил задачу: у планера должна быть абсолютная надежность, пусть даже в ущерб аэродинамике и скорости.

Предварительный проект Королёв и Люшин защищали в Осовиахиме. Проект одобрили, постановили выдать деньги на изготовление рабочих чертежей и найти место, где строить планер.

Вдвоем справиться было тяжело. Пришлось искать помощников. Люшин и Петр Дудукалов взяли на себя крыло и оперение, Королёв с Павлом Семеновым занялись фюзеляжем и управлением. За чертежными досками просиживали каждый вечер. Параллельно Сергей искал, где можно изготовить планер. Он договорился, что в Щепетильниковском трамвайном парке изготовят столярку: шпангоуты, нервюры, лонжероны, в мастерской Военно-воздушной академии – металлические детали. Днем он продолжал работать на заводе.

Когда была выделена группа планеристов в шесть человек, учиться летать на самолете, Сергей, несмотря на свою занятость, уговорил Люшина пройти медкомиссию в академии. Люшин знал, что он ее не пройдет, из-за атрофии дельтовидной мышцы руки, но Королёв обладал талантом убеждать. Медкомиссию Люшин не прошел. Королёв уговаривал друга не отчаиваться. И не ошибся. Он уговорил председателя спортсекции инженера и летчика Сергея Ильича Стоклицкого разрешить Люшину летать, продемонстрировав свой редкий дар убеждения.

Пусть не было помещения для школы, доски, – писали мелом на обломке крыла, зато был английский биплан «Авро-504К». Одно название, а не самолет – старый, ветхий, оснащенный лишь безбожно врущим альтиметром. В его формуляре было записано: «допускает только неглубокие развороты», с двигателем, регулировавшимся в пределах от 900 до 1200 оборотов, что означало – садиться с выключенным контактом. Но этот аппарат все-таки каким-то чудом поднимался в воздух. Стоклицкий считал, что «Авро-504К» – лучший самолет для обучения. Кто научится летать на нем, сможет летать на любом.

Инструктором в спортклубе был Дмитрий Александрович Кошиц, летчик и планерист. Обучалось шестеро курсантов: Гродзянский, Егоров, Ефимов, Королёв, Люшин, Пинаев. В зиму летали по воскресеньям, весной и летом через день, после работы. Петр Флеров, несмотря на запрет медкомиссии, тоже учится в школе, часто подменяя механика. Кошиц сразу предупредил Флерова, что одному ему полет не разрешит, но всегда брал с собой, когда поднимался в воздух, показывал, как управлять самолетом.

Стране остро были нужны специалисты. Почти все старшекурсники МВТУ работали на инженерных должностях. Студент Сергей Королёв замещал на заводе начальника группы центроплана. В те годы родился лозунг: «Закончим МВТУ в три с половиной года!» Руководителем диплома Королёва стал Андрей Туполев.

В декабре 1929 года Королёв защитил диплом, ему была присвоена квалификация инженера-аэромеханика.

До осени, а значит и до планерных состязаний, оставалось совсем немного времени. Планер строили у коновязи под навесом. Собранные части машины на ночь запирали в сарай, стоявший рядом. Возле коновязи строили и другие планеры – Сергей мог видеть, как работают его будущие соперники – его опережали: один планер уже обшивали перкалем (хлопчатобумажной тканью повышенной прочности), другой красили, третий тоже почти готов. Сергею приходилось догонять.

В Осовиахиме, когда два Сергея, Королёв и Люшин, заявили готовый планер на слет, долго не могли поверить, что машину можно построить за такой короткий срок. Но Королёв не был бы Королёвым, если бы он занимался чем-то одним. Сергей совершил свой первый самостоятельный полет на самолете. Готовиться к этому ему пришлось долго. У Королёва была привычка, характерная для планеристов: слишком широкие движения при управлении самолетом. Кошиц хотел ее изжить, а когда посчитал, что Сергей готов, – разрешил ему самостоятельный взлет. Сергей отлично его выполнил, сделал круг, аккуратно посадил самолет.

В середине сентября Королёв с Люшиным и Кошицем повезли планер «Коктебель» в Крым на VI Всесоюзные планерные состязания. На старт было заявлено 22 планера. Испытателем «Коктебеля» стал Константин Константинович Арцеулов – один из самых знаменитых летчиков и планеристов того времени. И то, что он сам вызвался испытать машину Королёва и Люшина в воздухе, было для них большой честью. Арцеулов потом докладывал руководителям состязаний, что планер хорошо слушается рулей, сбалансирован и годится для парящего полета.

О планерных состязаниях писали журналы «Самолет», «Авиация и химия», газета «Наука и техника». «Коктебель» хвалили – устойчивая в продольном направлении машина, упоминали полет Королёва на «Коктебеле», длившийся 4 часа 19 минут, и сопровождавшийся красивыми виражами. С этими виражами вышла следующая история. Молодой планерист Олег Антонов, будущий создатель «Антеев» и «Русланов», не удержал и не успел вовремя отдать конец стартового троса. В нем запутался штопор. Планер взлетел вместе с ним. В полете штопор пробил большую дыру в оперении. Королёв и не подозревал об этом, увидел только после посадки и пообещал Антонову «в следующий раз оторвать плоскогубцами уши».

Вернувшись из Крыма в Москву, Королёв получил свидетельство пилота.

В те годы самыми крупными отечественными авиационными конструкторами были Дмитрий Павлович Григорович, Николай Николаевич Поликарпов и Андрей Николаевич Туполев. В 1929 году Григоровича осудили по делу контрреволюционной вредительской организации в авиапромышленности. Кроме него, был арестован Н. Н. Поликарпов, а также два десятка ведущих авиационных специалистов. Среди них: И. М. Косткин, А. Н. Седельников, П. М. Крейсон, А. В. Надашкевич, Б. Ф. Гончаров, В. В. Калинин, В. Л. Коровин.

Существовал пятилетний план опытного самолетостроения всей страны, выполнять его надо было любой ценой. Но специалисты сидят в Бутырке. Значит, КБ будет организовано там же, в тюрьме. И название КБ дали подходящее – ВТ, что расшифровывалось, как «внутренняя тюрьма». Это была одна из первых «шарашек», как называли такие конструкторские бюро.

Руководителям ОГПУ пришла блестящая, с их точки зрения, экономически оправданная идея. Решено было создать большое и мощное конструкторское бюро, способное соперничать с КБ Туполева и с Центральным аэрогидродинамическим институтом (ЦАГИ), и в сжатые сроки создавать новые самолеты. На базе завода «Авиаработник» было организовано ЦКБ – Центральное конструкторское бюро имени В. Р. Менжинского. Начальником ЦКБ был назначен чекист Анатолий Георгиевич Горянов, ничего не смысливший в авиации человек. Заместителем ему определили авиационного инженера Арама Назаровича Рафаэлянца. Должности главного конструктора в ЦКБ не существовало. Решения в технических спорах принимал техсовет из двадцати человек, в основном осужденных по статье о «вредительстве». Осужденные жили в ангаре № 7 на территории завода. Кроме них, в 1930 году работало около трехсот свободных специалистов. Королёв состоял в моторной группе ЦКБ.

В это же время Сергей Павлович самостоятельно строит планер СК-3 и авиетку СК-4. Первым помощником становится его отчим. В этот раз Королёв поставил перед собой гораздо более сложную задачу. Он хотел создать одноместный планер, на котором можно будет выполнять фигуры высшего пилотажа. Но это не все. Молодой конструктор хотел на этом планере измерять возникающие при пилотировании перегрузки.

В Осовиахиме утвердили аэродинамические и весовые расчеты СК-3 и выделили деньги на рабочие чертежи и строительство. Теперь каждый вечер дома у Королёва работало по два-три человека. Среди них Петр Флеров, старый друг, разрабатывавший систему управления планером.

Строили СК-3 там же, где и предыдущий планер – на Беговой, под навесом коновязи.

Летом 1930 года Королёв закончил школу летчиков и получил свидетельство пилота.

Планер СК-3 «Красная звезда» принимал сам Сергей Владимирович Ильюшин, возглавлявший технический комитет. Ильюшин сделал единственное замечание – велел переделать один ролик. Его заменили. «Красная звезда» была принята.

Одновременно Королёв строил авиетку. Он хотел добиться, чтобы самолет мог совершать длительные перелеты – по 12 часов в воздухе. Сергей гонял по Москве на своем черно-зеленом мотоцикле «Дерад», искал мотор в 100 лошадиных сил и другие материалы. Несмотря на «талант снабженца», удалось добыть только 60-сильный «Вальтер». Решил поставить на авиетку пока этот двигатель, потом, если достанет другой, поменять.

Разрываясь между планером и авиеткой, Сергей внезапно бросает все и уезжает в Донбасс, в Алчевск, к Ляле Винцентини. Она закончила Харьковский медицинский институт. С того дня, как Ляля на Торговой лестнице отказалась стать женой Сергея, прошло несколько лет. Все это время он не терял ее из виду. Сергей приезжал в Одессу, Харьков. Работая, он не забывал о ней. Проекты менялись, заканчивался один, начинался новый. Ляля же оставалась. Сергей, теперь уже не молчаливый паренек, а известный планерист, летчик, инженер, часто звонил ей. Ревновал. И вот, наконец, приехал. Еще одно объяснение. Она согласна.

Сергей возвращается в Москву. Планер СК-3 отправили в Крым. Другой, СК-4 закончен и привезен на аэродром. Самолет пилотировал Кошиц, Сергей полетел вместе с ним. Авиетка разбегалась долго, мощности мотора было маловато, винт тяжеловат, но машина взлетела! Сделали два круга и пошли на посадку. Приземляясь, погнули ось колес. Но это были мелочи. Счастливый Сергей оставил Флерову ремонтировать авиетку, а сам поехал в Крым.

В Крым Кошиц и Королёв ехали на мотоцикле. В этот раз в Коктебель Сергей привез собственный, выполненный без соавтора, планер. Сергей, влюбленный в свою машину, старался быть беспристрастным к проектам других конструкторов. Олег Антонов привез «Стандарт» – хороший планер, Сергею понравились «Скиф» Тихонравова, Вахмистрова и Дубровина, «Гриф» Жемчужина, Томашевича и Сорочинского.

Пилотировать СК-3 должен был Василий Степанчонок. Сергей сделал на своем планере четыре тренировочных полета. Что-то не ладилось. Планер парил хуже, чем рассчитывал Королёв, погода ухудшилась. А через несколько дней Сергей заболел: болела голова, ставшая удивительно тяжелой, тело бил озноб. Королёва положили в больницу – брюшной тиф. Сергей лежал в бреду, а в это время Степанчонок выполнил на «Красной звезде» три «мертвых петли».

В Феодосию приехала Мария Николаевна. У Сергея началось осложнение после тифа – воспаление среднего уха. Местный врач боялся делать операцию. Сергея повезли в Москву. Он был уже совсем плох, когда его доставили во 2-ю университетскую клинику. Операцию Сергею делал профессор Свиржевский, ни много ни мало – трепанацию черепа. Потянулись долгие дни в больнице. Потом последовала выписка, но выйти на работу Королёв не смог – очень плохо себя чувствовал. Его временно перевели на инвалидность. Денег не было, пришлось даже продать мотоцикл.

Окончательно пришел в себя Королёв весной. Тогда же и вернулся в ЦКБ. Заканчивались работы над новым тяжелым бомбардировщиком ТБ-5. Прошел слух, что если самолет будет удачным, то осужденные конструкторы попадут под амнистию.

В мае 1931 года посмотреть на новый бомбардировщик приехал сам нарком Ворошилов. Летчик-испытатель Бухгольд, когда Ворошилов спросил его о бомбардировщике, сказал, глазом не моргнув, что считает ТБ-5 шедевром мировой авиации. Соврал, чтобы не подвести КБ. Бомбардировщик ТБ-3, который создавал в это время Туполев, по всем параметрам должен был превзойти ТБ-5. Так и вышло: в серийный выпуск запустили самолет Туполева. А участникам «шараги» постепенно возвращали свободу. Сначала им позволили видеться с семьями, потом выходить в город, ночевать дома. Хотя фактически амнистии как таковой им не дали, просто отпустили.

В это время Королёв испытывал отремонтированный СК-4. Во время одного из полетов у авиетки отказал двигатель, самолет разбился. К счастью, высота и скорость были небольшими, Кошиц, пилотировавший авиетку, остался жив. Королёву пришлось признать, что СК-4 был недоведенной конструкцией.

В августе 1931 года приехала Ляля. Всего на два дня, или на целых два дня, – смотря по тому, что вместило в себя это время. А произошло то, о чем Королёв мечтал многие годы: Ляля и Сергей расписались. В этот же день Ляля уезжала в Донбасс. Она вернулась в Москву только в начале декабря 1931 года.

Королёв познакомился с Фридрихом Артуровичем Цандером – стройным, зеленоглазым человеком с рыжей бородкой. В те годы он был лучшим из всех специалистов, занимавшихся ракетной техникой. У Сергея появилась идея соединить планер с ракетным двигателем. Цандер как раз занимался первыми жидкостными ракетными двигателями, в частности, двигателем ОР-1. Королёв перебрался из ЦКБ в ЦАГИ. Он становится ведущим инженером по проектированию одного из первых советских автопилотов. Впоследствии его установят на ТБ-3. Королёв, работая в разных КБ, постоянно меняет специальность – то он занимается конструкторской работой, то вооружением самолетов, то двигателями, теперь вот – автопилотом. На самом деле он хотел заниматься проектом в целом, а пока учился всему по частям. Цандер тоже работал в ЦАГИ. У них была идея ракетного планера. Над двигателем работал сам Цандер. Нужен был планер. Ни «Коктебель», ни «Красная звезда» не годились. Ракетный двигатель, размещенный на хвосте обычного планера, сместит центр тяжести и машина не сможет лететь. Если ракетный двигатель разместить на фюзеляже планера – струя раскаленных газов сожжет хвост. Надо было или работать над центром тяжести, или искать планер без хвоста. Над созданием таких машин работал Борис Иванович Черановский, основоположник «бесхвосток» в СССР. Наиболее известны были «Параболы» Черановского – аппараты с параболической формой крыла. Планеры Черановского были словно специально сделаны для осуществления идеи ракетоплана.

Независимо от Королёва и Черановского подобными проектами интересовались немецкие и итальянские специалисты. Только у последних, в отличие от Сергея и его коллег, было прекрасное финансирование, а у Королёва и Цандера из материальной базы был только энтузиазм.

Черановский слыл человеком с тяжелым характером. Но с Королёвым он на удивление быстро нашел общий язык, более того, согласился дать Сергею возможность полетать на «бесхвостке». Сергей не просто учился летать на планере БИЧ-8 Черановского, – он, с точки зрения и пилота и конструктора, пытался понять, годится ли этот планер для того, чтобы поставить на него ракетный двигатель. БИЧ-8 Королёву не понравился. Он стал просить у Черановского другой планер – БИЧ-11, рассказал о ракетном двигателе. В это время Цандер как раз проектировал планер ОР-2, более мощный, чем ОР-1, чисто лабораторный экземпляр, нужный для подтверждения уравнений теплопередачи.

В ЦГИРД (Центральной группе изучения реактивного движения) денег на проект выбить было невозможно. Разговоры о полетах в космос охотно слушали, но как только дело доходило до подписи на документе – интерес сразу пропадал. Королёв был реалистом и понимал, что создавать надо организацию, название и цели которой были бы понятны и доступны, а главное – осуществимыми. Только под конкретную работу, которую можно выполнить за считанные месяцы, а не за годы, можно требовать деньги и материалы. Более того, у Сергея уже были союзники: Цандер, Победоносцев, Тихонравов, Черановский. Осталось найти помещение для КБ. Королёв вспомнил о подвале бывшего виноторговца в доме на углу Орликова переулка и Садово-Спасской. Там когда-то работали конструкторы планерной школы МВТУ И главное, подвал находился в ведении Осоавиахима. Из подвала вытащили рваную оболочку аэростата, помещение отремонтировали, протянули проводку Можно было работать. В конце лета 1931 года московская ГИРД уже существовала, и руководил ею Сергей Королёв.

Еще крохотная ГИРД была уже настоящей организацией, с планами и приказами, входящими и исходящими номерами документов. По личным делам к начальнику ГИРД надо было записываться на прием. Обращались друг к другу по имени-отчеству. Сперва гирдовцев было очень мало – полтора десятка человек. Но группа росла: кто-то прочитал о ней в книге Циолковского «Стратоплан полуреактивный», кто-то прослушал лекцию Цандера в Политехническом музее, кто-то просто хотел попробовать свои силы как инженер.

Королёв сразу предупреждал о том, что заработок в ГИРД очень скромный. Злые языки расшифровывали ГИРД как «Группа Инженеров, Работающих Даром». В этом была доля правды. Правда, скоро Осоавиахим узаконил ГИРД, но установил очень низкую, по сравнению, например, с ЦАГИ, заработную плату, иногда выдавали продовольственные карточки, но только как командированным, на пятидневку.

Друзья из ЦАГИ подарили коллегам из ГИРД ручное точило. С этого точила началась мастерская. Затем кто-то принес из дома молоток, кто-то – напильник. Королёв, обладая талантом снабженца, добывал необходимое, где только мог. Иногда приходилось хитрить. Когда нужно было приобрести маломощный токарный станок «Комсомолка», Королёв придумал пойти в Наркомтяжпром к начальству в осовиахимовской гимнастерке со следами от «шпал» в петлицах. Начальник производства ГИРД Бекенев так и поступил. Сработало, документы на станок подписали. Однажды потребовалось серебро, чтобы паять детали для ребер охлаждения реактивного двигателя. На следующий день многие гирдовцы, не сговариваясь между собой, принесли из дома серебряные предметы: вилки, стопки, ложки. Их расплавили в тигле и тут же запаяли камеру.

В конце концов Черановский отдал Королёву планер БИЧ-11. Его переименовали в РП-1 – «ракетоплан первый». Цандер работал над двигателем.

К станку «Комсомолка» постепенно прибавлялись другие рабочие механизмы. Установили ручной горн. Работали с топливом, фосфором. Отдельный кабинет был только у Сергея Павловича. В техсовет ГИРД, решавший все общие вопросы, входили: Королёв, Цандер, Тихонравов, Щетинков, Корнеев, Победоносцев, Чесалов, Ефремов и Железников. Сотрудники ГИРД сидели в комнатах бригадами. Их было четыре. Первой бригадой руководил Фридрих Артурович Цандер, его помощниками были Корнеев и Полярный. Бригада занималась двигателем ОР-2 и созданием жидкостной ракеты. Вторую бригаду возглавлял Михаил Клавдиевич Тихонравов. В нее входили инженеры: Зуев, Якайтис, Ефремов. Эта бригада тоже работала над созданием жидкостных ракет. Третью бригаду вел Юрий Александрович Победоносцев. Под его началом работали инженеры Лисичкин, Тимофеев, Кисенко, Иванов. Их задачей были пороховые ракетные снаряды, прямоточные и пульсирующие двигатели. Четвертой бригадой, помимо всей ГИРД, руководил Королёв. Бригада занималась ракетопланом РП-1.

С 1928 года в Ленинграде существовала организация, конкурирующая с ГИРД – Газодинамическая лаборатория (ГДЛ). Ленинградцы, будучи в Москве, заходили в подвал на Садово-Спасской, знакомились с работами ГИРД. Наступило время нанести ответный визит. Королёва интересовали работы конструкторов Валентина Глушко над жидкостными реактивными двигателями (ЖРД) и еще одного сотрудника ГДЛ Вячеслава Дудакова, экспериментировавшего с пороховыми ускорителями на самолетах. Руководитель ГИРД хотел выяснить, насколько перспективны пороховые двигатели и не ошибается ли он с направлением, выбрав ОР-2. Ленинградцы базировались в Иоанновском равелине Петропавловской крепости. Тяжелые каменные своды сотрясал рев жидкостных реактивных двигателей Глушко. На Комендантском аэродроме стоял бомбардировщик ТБ-1 с ускорителями. Королёву позволили самому пилотировать бомбардировщик. Сергей Павлович выяснил все, что хотел. Работы, ведущиеся в ГДЛ, безусловно, очень перспективны, но это не то, что ему нужно: пусть можно было увеличить загрузку, пусть резко сокращался разбег – но это всего лишь ускорители, а не ракетоплан.

В сентябре 1932 года Королёв вместе с Лялей уезжает в отпуск в Крым. Теперь у него было все, что нужно для счастья – и любимая работа, и любимая жена. Вот только очень мало времени он проводил с Ксенией. 10 октября в Коктебеле стартовал VIII Всесоюзный планерный слет. На нем были представлены 22 планера, выступали как известные планеристы, например, Степанчонок, так и новички. Но что-то для Королёва в этот раз было не так. Казалось бы любимые места, планеры… Но какая-то часть жизни Сергея Королёва закончилась. В Москве осталось то, что звало его обратно – ГИРД.

В декабре 1932 года в ГИРД был закончен монтаж двигателя ОР-2. Королёв, Цандер, инженеры Корнеев и Полярный, механик Флоров и техник-сборщик Авдонин торжественно подписали акт приемки. Этот двигатель для своего ракетоплана Королёв ждал больше года. После этого приступили к испытаниям. В соединениях предохранительных клапанов появилась течь – ликвидировали. Течь появилась в тройнике – устранили. В бензиновом баке обнаружили трещину, неполадки с соединениями у штуцеров левого кислородного бака, что-то со сбрасывателем – только успевай ремонтировать. Испытания перенесли на 3 января нового года. Они прошли отлично. Повторные назначили на 5 января. Опять обнаружилась течь газа, опять пропускали клапаны, под конец деформировался бак. Казалось, это никогда не кончится.

В ГИРД параллельно работали над двигателем жидкостной ракеты. От напряженной работы Цандер похудел и осунулся. Королёв, опекавший его, не знал, что придумать. Он уже уговорил гирдовцев собрать деньги и тайно уплатить за Цандера в столовой, потому что тот очень плохо питался на свои скудные средства, распорядился, чтобы вечером в подвал на Садово-Спасской Фридриху Артуровичу приносили чай с бутербродами. Что еще? Королёв добыл для Цандера путевку в санаторий. 2 марта Фридрих Артурович уехал в Кисловодск. Уезжал он очень неохотно – переживал, что стендовые испытания его двигателя начнут без него.

Испытания ОР-2 Королёв назначил на 13 марта 1933 года. Двигатель удалось запустить, но по звуку поняли – происходит что-то не то. Затем раздался оглушительный хлопок. В камере сгорания зияла дыра. Следующие испытания прошли 18 марта. На этот раз прогорело сопло.

В это время в Кисловодске Цандер слег с температурой 39,4. У него обнаружили тиф.

Испытания двигателя продолжались. Сопло отремонтировали, добились ровного горения, но через несколько секунд полетели золотые искры – опять прогар.

Фридрих Цандер ничего не знал об этом. Он лежал в забытьи в отдельной палате Кисловодской инфекционной больницы. Умер Фридрих Артурович 28 марта 1933 года в шесть часов утра. Похоронили его в Кисловодске. Известие о смерти Цандера в ГИРД переживали очень тяжело. Королёв плакал. Он начал сомневаться, сможет ли ГИРД существовать без Цандера.

Жизнь продолжалась. Николай Железников сделал полное описание самолета РП-2, Победоносцев оформил документацию на воздушно-реактивный снаряд. Подходило к концу строительство опытной установки для испытаний прямоточных воздушно-реактивных двигателей. Проведена серия стендовых испытаний пульсирующих воздушно-реактивных двигателей. Идут испытания зажигательных пороховых снарядов и деталей для ракеты «09». Здесь тоже не обошлось без неудач. Чаще всего прогорала камера или сопло, вылетали выбитые форсунки. Гирдовцы исправляли неполадки и снова испытывали ракету. 11 августа 1933 года на испытания ракеты «09» приехало начальство из Управления военных изобретений (УВИ). Ракету поставили на пусковой станок, набили камеру «твердым бензином» (раствором обычного бензина в канифоли), залили жидкий кислород. Когда потек кислородный кран, пришлось устранять течь. Добавили кислород. Давление в баке росло нормально. Королёву доложили о готовности. Он разрешил пуск, поджег бикфордов шнур выбрасывателя парашюта.

– Зажигание! – крикнул Королёв.

Но вместо старта ракеты выстрелил парашют…

Повторные испытания были назначены на 13 августа. Снова прогорела камера, воспламенилась обшивка. Следующие испытания были назначены на 17 августа. В успех уже никто не верил. Ракету, как обычно, заправили топливом и установили в пусковой станок. Королёв и Ефремов стояли рядом, следили за нарастанием давления в кислородном баке. При давлении в 13,5 атмосфер начал пропускать редукционный клапан и в воздух стал уходить жидкий кислород. Запуск решают провести с пониженным давлением. Подожгли бикфордов шнур и укрылись в блиндаже.

Ракета медленно пошла из станка. Она достигла высоты 400–500 метров и по плавной кривой пошла в лес, где врезалась в землю. От удара ракета раскололась на две части, оторвался стабилизатор, помялась обшивка. Но главное – она все-таки взлетела! Радость гирдовцев стерла горечь всех неудач и поражений. Они продолжали ликовать, а Королёв уже сидел на корточках возле еще не успевшей остыть ракеты и разбирался, отчего она получила вмятины, почему она потеряла устойчивость (оказалось, из-за выбитой прокладки на фланце). В «Акте о полете ракеты ГИРД Р-1» было записано, что она «достигла высоты 400 метров, продолжительность полета – 18 секунд». Это был первый полет советской жидкостной ракеты.

* * *

31 марта 1934 года в Ленинграде открылась Всесоюзная конференция по изучению стратосферы. К тому времени проблемы изучения стратосферы интересовали очень многих ученых разных научных направлений. В программе конференции были заявлены доклады по аэрологии, акустике, оптике, атмосферному электричеству, геомагнетизму, полярным сияниям, космическим лучам, биологическим и медицинским проблемам. Королёв должен был выступать в самом конце – ракетам тогда уделялось мало внимания. В то время о космосе еще никто серьезно не думал, науку больше интересовала стратосфера.

В зале присутствовали многие известные ученые. Кого-то из присутствовавших Королёв знал лично, например, начальника Военно-воздушной академии Дубенского. В своем выступлении он указал на то, что ракета может подняться и вывести приборы в более высокие слои стратосферы, чем самолет или шар-зонд. Королёв очень обрадовался этому докладу. Все предельно ясно – у ракет нет «потолка» высоты, как у самолетов и аэростатов. В каждом докладе, будь то сообщение об электромагнитных волнах, или о происхождении радиопомех, о внешних и внутренних магнитных полях земного шара или космических лучах, о которых говорил академик Вернадский, Королёв находил что-то полезное для себя. Все это он собирался учитывать при проектировании ракет. И каждый докладчик утверждал, что для проведения исследований надо поднять приборы на высоту 80—100 километров. Это могла сделать только ракета. Выступал генетик Н.К. Кольцов, говорили о влиянии космических лучей на человека. Знаменитый ученый-физиолог Л. А. Орбели уже в то время предложил план исследований влияния стратосферных условий на организм человека и животных, поставил вопрос о скафандре для будущего стратонавта. Особенно Королёва заинтересовал доклад А. А. Лихачева о влиянии на организм больших ускорений. Сергей Павлович читал свой доклад в конце конференции. Он назывался «Полет реактивных аппаратов в стратосфере». В этом докладе Королёв разделил реактивные аппараты на три группы: твердотопливные, с жидкостными ракетными двигателями, и самолеты с воздушно-реактивными двигателями. Он утверждал, что человек в очень близком будущем полетит в стратосферу, даже указывал вес такого корабля – тысяча или две тысячи килограммов. Видимо, он уже делал какие-то расчеты. Королёв говорил о том, что старт должен быть достаточно медленным, чтобы человек смог вынести перегрузки, что наиболее плотные слои атмосферы лучше проходить с относительно небольшими скоростями. О его докладе упомянули в газете «Правда». Королёв тайком, чтобы никто не увидел, даже купил несколько номеров в киоске.

Следующие несколько лет развитие советского ракетостроения было связано с именем Михаила Николаевича Тухачевского – известного военачальника, представителя поколения «красных маршалов». Волею судьбы случилось так, что в Ленинграде он жил на улице Халтурина в доме № 19. В этом же доме работали конструкторы ГДЛ. Тухачевского, тогда командующего Ленинградским военным округом, заинтересовали их работы. Он распорядился, чтобы ракетчикам выделили помещение в центральной части Адмиралтейства и в Иоанновском равелине Петропавловской крепости. Занимавшийся вопросами перевооружения армии, Тухачевский сразу же увидел возможности, таившиеся в конструкции реактивного мотора, пока еще примитивного, но уже такого мощного. Мало видеть – надо разбираться в вопросе. Побывав на испытаниях, командарм зашел за стенд познакомиться с Валентином Глушко – конструктором реактивного двигателя. Тот рассказал о конструкции и принципе работы. Тухачевский подумал, что этот двигатель может изменить будущее военной техники, более того, он понимал, что на Западе наверняка ведутся подобные разработки и отставать нельзя. Понимая, что специалист должен думать о работе, а не о хлебе насущном, Тухачевский распорядился повысить оклад Глушко до тысячи рублей.

Вскоре Михаилу Николаевичу пришла в голову идея объединить ГДЛ и ГИРД в один институт. Тухачевский обратился к Ворошилову. Тот не возражал, но и не поддержал эту идею. Ворошилов не столько пытался разобраться в вопросе, сколько оглядывался на Сталина и Молотова – как отнесутся к созданию института они. Климент Ефремович предложил Тухачевскому обратиться к председателю Комиссии обороны Молотову. Михаил Николаевич представил Молотову доклад «Об организации Реактивного института». Молотов не спешит принимать решение. Он, как и Ворошилов, не разбирается в вопросе и опасается гнева Сталина. Если такой институт нужен, и он не поддержит предложение Тухачевского – будет виноват. Если такой институт стране не нужен, а он поддержит предложение о его создании – тоже наживет себе проблем. В итоге Молотов отдал распоряжение передать доклад на рассмотрение специальной комиссии. В любом случае решать будет не он. Комиссия рассмотрела предложения Тухачевского и составила проект постановления об организации института. Он был представлен Молотову. Тот отправил проект на доработку и назначил новую комиссию.

Вопрос о создании института вполне мог захлебнуться в бюрократических отписках. Но Тухачевский не оставляет идеи о создании ракетного научно-исследовательского центра. Он обратился к Кагановичу с просьбой посодействовать ему в этом деле. Для института нужно было найти здание, а Тухачевский уже заботился о пополнении кадров. Начальник артиллерийского факультета Военно-технической академии Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) Могилевник выделил 27 слушателей для подготовки командиров-инженеров по реактивному делу.

Королёв тоже не сидит сложа руки. Он делает доклад о работах ГИРД на президиуме Центрального совета Осоавиахима и хлопочет, чтобы конструкторскую группу перевели в подчинение военного ведомства. В Осоавиахиме согласны. Председатель Центрального совета Осоавиахима Р. П. Эйдеман посылает письмо Ворошилову, в котором отмечал, что ГИРД – это уже нечто большее, чем просто конструкторская группа, работавшая при Осоавиахиме, нужен институт. Королёв пишет письмо Тухачевскому о тяжелом положении ГИРД, просит о предоставлении помещения, снабжения, транспорта, финансов, кадров. Члены партии, работавшие в ГИРД – Корнеев, Ефремов, Грязнов, Голышев, Буланов, Иванов и Параев – обратились лично к Сталину. Руководители ГДЛ, поддерживая коллег из ГИРД, послали письма командующему Ленинградским военным округом Белову и первому секретарю обкома Кирову с просьбой о создании ракетного института. Но ни от Сталина, ни от Кирова, ни от Белова ответа не было. Тухачевский обратился за помощью к брату В. В. Куйбышева – Николаю Владимировичу Куйбышеву, возглавлявшему Военно-морскую инспекцию. В июне комкор Куйбышев представил Ворошилову докладную записку, в которой отмечалось, что работы, которые проводят ГДЛ и ГИРД, очень важны и этим группам необходимо оказать содействие. Он предложил объединить ГДЛ и ГИРД, и на основе этих групп создать институт.

В записке Куйбышева предлагалось объединить ГДЛ и ГИРД, а вновь созданный институт исключить из ведения Управления военных изобретений и подчинить его Главному управлению авиапромышленности Народного комиссариата тяжелой промышленности (ГУАП НКТП). Куйбышев фактически подсказывал Ворошилову завуалированный выход – переложить ответственность на наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Ворошилов согласился. И помещение для института нашлось. Реактивный институт разместили в зданиях Всесоюзного института сельскохозяйственного машиностроения. На формирование института выделили срок до 1 ноября 1933 года.

С 15 ноября новый институт РНИИ находится под патронажем Народного комиссариата тяжелой промышленности СССР. До этого гирдовцы несколько лет работали в подвале, теперь же у них было двухэтажное здание и производственный цех.

Когда переезжают, всегда оставляют после себя груды мусора. Всесоюзный институт сельскохозяйственного машиностроения не был исключением. После него остались грязь, сор, обрывки, обломки и бетонные фундаменты демонтированного оборудования в цеху. Наводить порядок пришлось въезжающим. Но Королёв особенно не переживал – ему не в первый раз приходилось обустраиваться на новом месте.

Петлицы Сергея Павловича теперь украшали два ромба. Заместитель начальника нового института, он был назначен дивизионным инженером, что соответствовало званию генерал-лейтенанта инженерных войск. А ему всего двадцать шесть лет. Начальником РНИИ был назначен Иван Терентьевич Клейменов. С Королёвым он был знаком с 1932 года, когда Клейменов руководил ГДЛ. Встречались на совещаниях у Тухачевского, в Нахабино вместе осматривали испытательные стенды. Клейменов казался Королёву спокойным, рассудительным человеком. Теперь им предстояло работать вместе.

В ракетах Клейменов мало что смыслил, но будучи начальником ГДЛ, никогда не обсуждал технические вопросы, которых не понимал. Теперь, когда он стал начальником института, Иван Терентьевич не собирался уступать техническую сторону Королёву и заниматься хозяйственными делами, наоборот, решил сам определять направление исследовательских работ. А Сергея Павловича стал загружать именно хозяйственными вопросами, например, чтобы ко времени переезда из Ленинграда сотрудников ГДЛ производство было уже налажено. В ГИРД была своя небольшая группа механиков. Но наладить работу мастерских и лабораторий для целого института им одним было не по силам. От бывших механиков дизельной лаборатории толку было мало: одни из них спивались от безделья, другие ушли искать работу получше. Неподалеку находилась суконная фабрика, откуда в мастерские института приходили наниматься рабочие. Клейменов с удовольствием их принимал – как же, рабочие мануфактуры, оплот революции. Королёв же очень тщательно подбирал людей, с которыми работал. Рабочие фабрики даже чертежей прочесть не могли. Сергей Павлович давал им задания, они их не выполняли, Королёв кипятился, кричал, рабочие жаловались на него своему заступнику – Клейменову. Тот упрекал Королёва в неумении руководить и требовал, чтобы производственный цех привели в порядок как можно скорей. Королёв давал задания – они опять срывались. Скандал не заставил себя долго ждать. 17 января 1934 года Сергей Павлович представил Клейменову записку о неудовлетворительной работе мастерских института – жесткий доклад, в котором были указаны все недостатки. Очень часто в докладе встречались слова: «не выполняется», «нет порядка», «срывы», указывались причины. Королёв предлагал ни много ни мало сменить все руководство производством.

Заместитель не оставил своему начальнику выбора. Следующий ход был за Клейменовым. Или признать, что он ошибся, нанимая людей, или указать Королёву его место. Клейменов выбрал второе, и обвинил во всем своего заместителя, не справившегося, как он утверждал, с руководством. Дело дошло до того, что Клейменов заявил, что такой заместитель ему не нужен. Сергей Павлович ответил в том духе, что такой руководитель ему тоже не нужен, и он, Королёв, за должность держаться не будет.

Разобраться в ситуации Тухачевский поручил начальнику УВИ Терентьеву. Клейменов уже приходил к нему и представил дело в своем свете. Терентьев знал и Клейменова, и Королёва, и понимал, что объединить ГДЛ и ГИРД, соперничавших друг с другом, будет сложно. Получалось, что все хотели этого объединения, приложили колоссальные усилия, чтобы оно произошло, а вместе ужиться – не могли. Возможно, масла в огонь подливало то обстоятельство, что Клейменов был умудренным опытом человеком, и Королёв ему казался пусть талантливым, но юнцом. А где это видано, чтобы мальчишки указывали старшим. Были и другие обстоятельства. РНИИ создавался для того, чтобы заниматься не полетами в космос, а военной ракетной техникой. Ленинградцы до объединения состояли в военном ведомстве, а москвичи в общественной организации Осоавиахим. Военным с гражданскими всегда тяжело было ладить. По решению начальника научно-технического управления ВСНХ СССР Николая Ивановича Бухарина, Королёва отстранили от должности. Вместо заместителя начальника РНИИ была введена другая должность – главного инженера. Эту должность занял Георгий Эрихович Лангемак.

Конфликт между Королёвым и Клейменовым не утихал, а наоборот, разгорался. Клейменов попытался сделать так, чтобы Сергея Павловича исключили из РККА – не вышло. Он заявил начальству, что работать дальше с Королёвым невозможно. В ответ Королёв написал Тухачевскому письмо, в котором сообщил, что Клейменов некомпетентен – ракеты на твердом топливе не смогут дать скорости, высоты и дальности полета, которые потребуются для нового вооружения РККА. Сергей Павлович жаловался, что жидкостным ракетным двигателям не уделяется должного внимания. Он пытается заступиться за сотрудников, которых уволил Клейменов, а это были классные специалисты. Тухачевский дает распоряжение разобраться.

Ему доложили, что если руководителем останется Клейменов, то Королёва придется уволить, а с ним уйдет группа специалистов (Победоносцев, Тихонравов и др.). Напрашивался вывод, что с должности нужно снять Клейменова. Но как-то получилось, что пока искали подходящего «кандидата», шум поулегся, и Клейменова оставили начальником института.

Королёв теперь работал старшим инженером в отделе, занимавшемся жидкостными ракетами. Руководил отделом Алексей Стеняев, далеко не лучший специалист в ракетной технике. Заведующим 8-м сектором, в состав которого зачислили Королёва, был Евгений Щетинков. В отделе работали над кислородными и азотнокислотными двигателями, бескрылыми и крылатыми ракетами, занимались керамическими покрытиями камер сгорания, защищавшими их от высоких температур, искали состав нового жидкого топлива.

Королёву был нужен мощный реактивный двигатель для ракетоплана. Но такого двигателя нет, есть только маломощные. Значит, надо уменьшить планер и найти подходящее отношение тяги двигателя к весу аппарата. Королёв строит ракетопланы с размахом крыльев около двух метров, продолжает испытывать ракеты. Прогорела камера сгорания – облицевали керамическим покрытием. Ракета сорвалась в пике – поставили на нее автомат, обеспечивающий ей устойчивость в полете.

Королёв и Евгений Щетинков работали над новой ракетой «216». Стартовой площадкой для нее была тележка с разгонными пороховыми ракетами, которая должна была катиться по рельсам. Королёву едва удалось уговорить Клейменова и Лангемака выделить деньги на эту работу. Дорогая затея, один 60-метровый рельсовый путь чего стоит. При этом неизвестно, взлетит ли ракета.

Наступил день старта. Королёв и Щетинков сильно нервничали, готовность ракеты проверяли несколько раз, каждую мелочь: кинокамеру для фотосъемки, самописцы движения рулей, шашку дымового трассера, штуцера воздушных баллонов.

Было тепло. Жидкий кислород испарялся, окутывая ракету, лежавшую на тележке, облаком паров. Пришлось доливать жидкий кислород в крылья ракеты. Нулевая готовность. Запалены пороховые ракеты тележки, она понеслась вперед с неимоверным треском, из хвоста ракеты ударило рыжее пламя – взлетела! Ракета сделала «мертвую петлю» и врезалась в землю. Раздался взрыв. Но это был уже успех. Для Королёва главным было, что ракета взлетела.

Создание и запуск жидкостных ракет требовали серьезных затрат. А смета у Королёва – на все работы только 190 тысяч в год. Надо было как-то вписываться в ее рамки. Тогда Сергей Павлович решает отрабатывать систему управления полета на пороховых ракетах. Они по устройству были гораздо проще жидкостных и стоили гораздо дешевле. Над пороховыми ракетами Сергей Павлович работал с Михаилом Дрязговым. Сделали несколько маленьких ракет весом всего пять-десять килограммов. Запускали «объект 48» (так называли эти ракеты) на Софьинском полигоне. Поначалу они были совсем неуправляемыми – в полете вели себя непредсказуемо. Однажды одна из них полетела в сторону здания штаба полигона. Начальник полигона пригрозил Королёву, что если ракеты и дальше так будут летать, он выгонит его и Дрязгова с полигона. Ракеты летали нормально при работающем двигателе, но как только сгорал порох, становились неуправляемыми. Сергей Павлович обратился за консультацией к профессору Политехнического института, первому в России дипломированному специалисту по самолетостроению Владимиру Петровичу Ветчинкину. Тот подсказал, что надо делать. Опыты с маленькими ракетами закончились. Изготовили две больших. Одна из них – ракета «217-1» – весила больше сотни килограммов. Во время первых испытаний 6 октября 1936 года «217-1» довольно долго, около километра, летела устойчиво, потом кувыркнулась и вошла в землю. Вторая ракета в тот же день взорвалась на старте. Королёву ничего не оставалось, как учесть ошибки и продолжать работать дальше.

Между тем возник очередной конфликт. Бывшие ГИРД и ГДЛ, несмотря на объединение, по-прежнему соперничали между собой. Они представляли два разных направления в ракетных двигателях. Гирдовцы – Тихонравов, Душкин и Костиков – работали с жидким кислородом, Глушко из бывшего ГДЛ работал с азотной кислотой и ее производными. Каждый из соперников считал лучшим «свой» окислитель.

Королёв начинал работать с кислородом. На кислороде взлетели ракеты Тихонравова и Цандера. «216» тоже взлетела на кислороде. Но что это были за полеты – носом в землю… Двигатели Глушко работали лучше. Спорить было не о чем. Выбирая двигатель Глушко, Королёв продолжал поддерживать направление Тихонравова, Стеняева, Душкина. Он считал, что нельзя отказываться от жидкого кислорода из-за неудач.

Сергея Павловича не смущало, что его считали ренегатом. Он часто беседует, прогуливается с Глушко. Ракета должна быть новой – не поправленный вариант «216», а другой, отличной от всех предыдущих ракет, чтобы не повторялась где-то вкравшаяся ошибка. Задачу, поставленную перед предыдущими ракетами – управляемость в полете, – для новой ракеты Королёв не отменял. Ведущим конструктором по новой ракете Королёв назначил молодого ленинградского инженера Бориса Раушенбаха.

Раушенбах был моложе Королёва на восемь лет. Так же, как и Сергей Павлович, он был очарован авиацией с детства: у Королёва интерес к авиации проснулся с полета Уточкина, Раушенбаху отец когда-то выписал журнал «Самолет». И Королёв, и Раушенбах строили планеры. Внимание обоих в свое время привлекли бесхвостки Черановского. Но Раушенбаха, в отличие от Королёва, интересовало в бесхвостке совсем другое – почему она не переворачивается в воздухе? Сергею Павловичу нужен был человек, увлеченный проблемами устойчивости и управления ракет. Он нашел Раушенбаха.

Королёв жил ракетами. Естественно, он хотел, чтобы важностью дела его жизни прониклись и остальные. Рассказать, что собой представляют ракеты, объяснить их возможности – нужен журналист, который бы мог толково написать об этом. Королёв знал, что и как надо рассказывать. Вот если бы записали с его слов. Однажды он понял, что если знает, что и как надо рассказывать о ракетах, то и писать о них надо самому.

Журналист нашелся – Евгений Бурче, давнишний знакомый по Коктебелю, летчик. Королёв написал небольшую, в пять авторских листов, книжку «Ракетный полет в стратосферу». Евгений Бурче редактировал ее в Воениздате. Книга была издана весной 1935 года. Она понравилась Циолковскому, ее отметили в журнале «Самолет». Однако в РНИИ к книге отнеслись иначе. На одном из собраний Андрей Григорьевич Костиков, активно поддерживавший во всем Клейменова, поднял вопрос о том, что в ней есть иллюстрация летящего ракетоплана. На самом деле ракетоплан ни разу не летал. В книге действительно были помещены две фотографии, на одной из которых запечатлен взлет ракетного планера, на второй – ракетоплан в полете. Это был фотомонтаж, который сделали Королёв и Бурче. Видимо, им очень хотелось, чтобы ракетоплан все-таки летал. Или же Королёв так сильно верил, что ракетоплан действительно полетит в скором будущем, и хорошо представлял, как это будет выглядеть, что решил с помощью этого фотомонтажа опередить события.

Ракетоплана еще нет, но Королёв в курсе работы конструктора Черановского, занимавшегося высотным скафандром. Более того, Сергей Павлович считает, что у скафандра должен быть гермошлем, как у водолаза, и электрообогрев. Будущий ракетоплан – вот о чем думал Королёв, когда обсуждал в Военно-воздушной академии конструкцию патронов с перекисью натрия для регенерации воздуха и систему дополнительного обогрева кабины машины для полетов в стратосфере.

Но своими силами ракетоплан не построишь. Каким-то образом надо было включить его в план работ института. И Королёв кому-то доказывает, кого-то уговаривает, кому-то внушает мысль о том, что над ракетопланом необходимо работать. Сила убеждения этого человека была такова, что члены техсовета согласились заслушать его доклад «Эскизный проект ракетоплана с ракетным двигателем (объект 218)» и даже утвердили его. Королёв не остановился на достигнутом. Он составил программу испытаний.

Если не получается добиться желаемого напрямую, надо действовать хитростью. Чтобы ракетоплан не остался на бумаге в решении техсовета, Королёв требует дополнить пункт об утверждении эскизного проекта программой испытаний. Если будут испытания, значит, машину построят. Для пущей важности, в этой программе Сергей Павлович назвал ракетоплан «ракетопланом-лабораторией» и присвоил ему индекс «218-1». Это автоматически означало, что за первой моделью последуют другие. И 16 июня 1936 года на заседании техсовета Королёв добился своего.

* * *

Еще в начале 1935 года в РНИИ Сергею Павловичу выделили комнату. До этого времени они с женой жили в квартире на Октябрьской улице, вместе с матерью и отчимом. Двум семьям там было тесновато. Наконец-то у Королёва появилось свое жилье. Дом, где выделили комнату, находился рядом с катком «Динамо».

Первое, что увидели Ксения и Сергей, когда вошли – темный захламленный коридор, уставленный сундуками. На стенах висели оцинкованные корыта, стиральные доски и велосипеды. Столы на общей кухне были заставлены керосинками, примусами и кастрюлями. Смешавшиеся запахи табачного дыма, щей и вываренного белья проникали в каждую щель. За дверью не скрыться от визга детей и громких голосов соседей. Вся жизнь – на глазах чужих людей. Сергей Павлович и Ксения переночевали в этой комнате несколько раз и вернулись на Октябрьскую. Королёву нужна была тишина, чтобы работать по вечерам, Ксения ждала ребенка и оставаться одна в коммунальной квартире среди скандалов соседей и грохота кастрюль просто боялась.

Королёв надеялся, что жена родит ему дочь – даже имя для девочки придумал в Исарах (Крым), куда ездил по путевке в санаторий в октябре 1934 года. Это был привилегированный санаторий для начсостава Главного управления Гражданского воздушного флота. О путевке для Королёва позаботился Тухачевский. Санаторий был расположен неподалеку от развалин старинной генуэзской крепости и водопада Учан-Су. Вокруг горы, сосновые леса. В октябре отдыхающих было человек десять-двенадцать – не больше. Всех разместили в одном двухэтажном коттедже. Образовался тесный, маленький мирок. Отдыхающие гуляли в округе, лазали по горам, по вечерам слушали патефон, танцевали. Сергею Павловичу все это очень быстро надоело. Особенно досаждали ему пустые, ничего не значащие разговоры о красотах природы. Он брал малокалиберную винтовку и уходил стрелять. Это как-то его отвлекало. Отдыхающих возили машиной на пляж в Ялту. Но море было уже холодным для купания. Кухня в Исарах была замечательная, к обеду всегда подавали сухое вино «Мысхако». Отдыхающие были настроены благодушно, и только Королёва все раздражало: и жизнерадостные соседи по коттеджу, и танцы под патефон, и «Мысхако», и стрельба, и беременная жена. Он нервничал без работы, ракетоплан словно звал его.

Наташа родилась 10 апреля 1935 года. В родильный дом забирать дочь Сергей Павлович поехал с матерью Марией Николаевной. На Октябрьской появилось прибавление. Весной 1936 года Королёв получил отдельную квартиру в ведомственном доме № 28 на улице Конюшковской. Кроме него в этом доме поселились коллеги – Лангемак, Победоносцев, Тихонравов, Дудаков, Чернышев, Зуйков, Зуев. В этом же доме жили первые Герои Советского Союза – летчики-полярники Сигизмунд Леваневский, Михаил Водопьянов и Николай Каманин.

Это была небольшая квартира, всего две комнаты, одна из которых была проходной, плюс кухня, прихожая, ванна, туалет. С мебелью было небогато, маленькая Наташа сначала даже спала в оцинкованном корыте, стоящем на двух стульях. Кроватку купили позже. Рядом, в Большом Тишинском переулке жил Щетинков. Евгений Сергеевич приходил к Королёвым каждый вечер не только из-за работы – он был безответно влюблен в Ксению Максимилиановну, что ее несколько раздражало. Сергей Павлович не ревновал жену к скромному романтику Щетинкову, для него – главным была работа. Впоследствии случилось так, что он охладел к Ксении Максимилиановне. Отношения не ладились, он увлекался другими женщинами. А ей не нравилась работа мужа. Ксения считала, что Сергей должен заниматься наукой, а не ракетами, – стало быть, ракеты для нее наукой не являлись. Королёв никому и никогда не прощал такого отношения к его делу.

* * *

26 мая 1937 года был арестован Тухачевский. Известие об его аресте потрясло Королёва. Михаил Николаевич покровительствовал ракетчикам – теперь они остались без защитника. Более того, теперь это покровительство им могли припомнить в любой момент.

Арестовали Клейменова. На следующий день – Лангемака. Сотрудники института испуганно молчали. И. о. директора института назначили Леонида Эмильевича Шварца. Состоялось общее собрание. Повестка дня таких собраний во многих учреждениях была одинаковой: ликвидация последствий вредительства. Но как можно ликвидировать то, чего не было? А людям приходилось это обсуждать. Кого они убеждали в том, что не причастны к вредительству – себя, друг друга? А вдруг кто-нибудь решит донести? Костиков, например – чего только не сделаешь, когда мечтаешь стать начальником института, и у тебя очень много сильных конкурентов. Костиков пишет, не жалеет бумаги, а каждое такое письмо может стоить человеку жизни. Сколько таких доносов было написано – разными людьми, в разных местах. За все свои старания Костиков получил должность главного инженера. Начальником НИИ-3 НКБ (название института с конца 1936 года) был назначен Борис Михайлович Слонимер.

Люди работали в институте по-прежнему. О Клейменове и Лангемаке не вспоминали, как будто их никогда не было.

Для деятельной натуры Сергея Павловича сомнения были очень мучительны. Ощущение тоски и тревоги, поселившееся в его душе после ареста Клейменова и Лангемака, не проходило. Спасение было в работе. Клейменова арестовали, а Королёв в тот же день провел испытания топливных магистралей. Затем довел до ума систему зажигания и закончил программу холодных испытаний двигателя ракетоплана. Написал заключение. Все сделал, как планировал. Теперь слово за военными из академии Жуковского. Его цель – заинтересовать их своим ракетопланом. Слонимер подписал требуемые документы, в академии согласились ознакомиться с расчетами Королёва. Ожидание ответа тяготит его. Сергей Павлович включается в огневые испытания Арвида Палло, которые тот проводил на институтском стенде. Двигатель не запустился из-за дефектов форсунок. Но Королёву и Паяло не привыкать к неудачам – надо отрегулировать форсунки и продолжить испытания. 16 декабря 1936 года двигатель проработал 92 секунды. Шесть раз его запускали и он работал без сбоя.

В это время в институт пришло заключение из Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского. Пакет Королёв получил уже вскрытым. Сергей Павлович тут же прочел документ. Начальник кафедры тактики Военно-воздушной академии РККА полковник Шейдеман и ВРИД начальника кафедры огневой подготовки Военно-воздушной академии РККА майор Тихонов, ознакомившись с запиской Королёва, считали, что необходима дальнейшая работа над ракетными двигателями и широкое внедрение их в авиацию. Чуть ли не каждый день на стенде проходили испытания двигателя. В них, кроме Палло и Королёва, участвуют Щетинков, Глушко, инженеры Шитов, Дедов, слесарь Иванов. Сперва двигатель испытывали на стенде, укрываясь на случай взрыва за броневой плитой. 19 марта 1938 года двигатель решили запустить на раме ракетоплана – как в полете. Но двигатель не запустился. В понедельник 21 марта Королёв с Глушко допоздна сидели на стенде. Глушко все волновался, смогут ли они завтра заменить завихрители горючего и померить температуру, которую дают зажигательные пороховые шашки. Обоим казалось, что температура зажигания недостаточна. А ночью Глушко арестовали…

Отзыв из академии не помог – в институте Королёву опять стали мешать работать над ракетопланом. После ареста Глушко, Костиков сразу припомнил Сергею Павловичу азотную кислоту. Логика была проста. «Вредитель» Глушко использовал в качестве окислителя азотную кислоту, а если Королёв тоже ее использует, то, значит, его разработки – «вредительские». Все это смахивало на бред, если бы не было очень серьезно. Общее собрание членов Осоавиахима РНИИ единогласно исключает Королёва из членов Совета Общества. С 1 января 1938 года без объяснения причин Сергея Павловича из начальника отдела перевели на должность ведущего инженера. Сотрудники избегали его, как будто просто разговаривать с ним было опасно, даже механики на стенде старались держаться от него подальше.

Единственным человеком, который не изменил своего отношения к Королёву, был Евгений Сергеевич Щетинков. Он не боялся говорить о Клейменове, Лангемаке и Глушко. Кто-то из сослуживцев сказал, что Щетинков может себе это позволить, потому что у него туберкулез. Он действительно был тяжело болен. Обычно весной и осенью он уезжал работать над расчетами в Абастумани – погода в Москве в это время года была для него губительна. Но в эту весну он оттягивал отъезд. Он понимал, что жить ему осталось недолго, и хотел напоследок сделать что-то значительное – ракетоплан виделся ему именно таким, и он старался хоть как-то поддержать Королёва. А Королёв продолжал огневые испытания, запланированные еще с Глушко. Работать с азотной кислотой было трудно, механики обжигали руки. На ракетной торпеде взорвались баки. Через неделю Сергей Павлович назначил новые испытания ракеты. Давление было высоким, до сорока атмосфер, – из-за этого вырвало штуцер. Когда справились с неполадкой, Королёв велел залить основные компоненты и продолжить испытания. Арвид Палло отказался – обнаружилась течь, может произойти взрыв. Королёв обратился за поддержкой к стендовикам Волкову и Косятову. Они хмуро промолчали. Сергей Павлович вспылил, сказал, что сам проведет испытания. Подействовало, все разошлись по своим местам, приступили к работе. Давление нарастало с громким шипением, заглушающим звуки. Потом резко наступила тишина…

Королёв стоял, закрыв лицо руками. Между пальцев стекала кровь. Вырвавшийся осколок трубы ударил его в висок. Сергей Павлович выбежал во двор, там и упал. Вызвали «скорую». Королёва отвезли в Боткинскую больницу, где работала его жена. Он пролежал в двухместной палате травматологического отделения две недели. У Сергея Павловича была трещина в черепе, к счастью, удар был скользящим, еще бы несколько миллиметров и…

Королёв выписался и долечивался дома, а когда вернулся в институт, то узнал, что 1 июня Слонимер подписал приказ свернуть работы по ракетоплану. Этот удар был гораздо сильнее, чем попавший ему в висок осколок трубы. За помощью Королёву обращаться было не к кому – Циолковский умер, Эйдеман, Тухачевский расстреляны. Сергей Павлович не собирался сдаваться. Однажды вечером, возвращаясь домой, он заметил слежку – два человека в темных костюмах. После ареста Глушко он понимал, что это рано или поздно произойдет. Королёв медленно поднимался по лестнице в свою квартиру. Хорошо, что жена отвезла Наташу на дачу к бабушке Соне. Девочка не должна видеть, как придут за отцом. В их ведомственном доме почти каждую ночь кого-то арестовывали. Может, обойдется, может, следили за кем-то другим. Королёвы поужинали. Когда раздался звонок в дверь, Сергей Павлович понял, что пришли именно за ним…

Чекистов было трое, с ними дворник. Он уже привык почти каждую ночь быть понятым, и тихо дремал в прихожей на табуретке. В квартире в это время проводили обыск: от дверей по часовой стрелке. Королёв сидел молча на стуле посередине комнаты. Искали лениво, неохотно – по опыту знали, что ничего запрещенного не найдут. Один из чекистов сидел за письменным столом Сергея Павловича и составлял протокол. Где-то за окном лаяла собака. Ксения Максимилиановна, хоть и жила в постоянном напряжении ожидания ареста мужа, к такому повороту событий оказалась совсем не готова, и когда один из чекистов мирно предложил ей собрать вещи, не сразу и поняла – какие вещи, куда. А когда осознала – в тюрьму – дрожащими руками стала доставать из шкафа белье, какую-то одежду. С обыском чекисты закончили только к утру. Уже светало, когда Сергей Павлович стал одеваться. Он написал доверенность на получение зарплаты – больше не было причин медлить. Уходя, сказал жене, как говорили многие арестованные:

– Ты знаешь: вины за мной никакой нет…

Арест Королёва санкционировал Рагинский – заместитель Генерального прокурора Вышинского. Основания для ареста: показания Клейменова, Лангемака, Глушко – все трое называли Сергея Павловича участником контрреволюционной троцкистской организации внутри РНИИ. Следствие по делу Королёва вели младшие лейтенанты оперуполномоченные Быков и Шестаков.

К подследственным применяли самые жестокие методы допроса. Избивали, ставили на «конвейер» – заключенного заставляли стоять у стены без сна, без пищи, а в это время трое следователей сменяли друг друга. Если подследственный терял сознание – фельдшер приводил его в чувство и допрос продолжался. В ящике стола у следователей лежали разные доморощенные приспособления для пыток: куски резиновых шлангов с металлом внутри, плетенки из кабеля со свинцовой изоляцией, бутылочные пробки со вставленными внутрь булавками так, что жало выходило наружу на два-три миллиметра. Через все это пришлось пройти и Королёву. У следователей была какая-то иезуитская логика. У Королёва спрашивали, работал ли он в НИИ-3? Да, работал. Так, институтом руководил вредитель и немецкий шпион Клейменов, значит, Королёв выполнял указания вредителя и немецкого шпиона. Но все сотрудники выполняли распоряжения начальника института, возражал Сергей Павлович и так же получал удар страшной силы в лицо. Ему давали читать показания Глушко. Вот, ваш дружок сознался, что вел подрывную работу с целью ослабления мощи Советского Союза, сорвал снабжение армии азотно-реактивными двигателями. Королёв пытался объяснить, что Глушко, наоборот, делал все, чтобы двигатель ОРМ-65 работал. Тщетно, следователей не интересовали технические подробности. Глушко – вредитель, Королёв работал вместе с Глушко, значит – тоже вредитель.

Сразу после ареста мужа Ксения Максимилиановна поехала на Кузнецкий мост, в приемную НКВД. Ничего утешительного ей там не сказали – арестован, ведется следствие. Она созвонилась с родственниками, вечером собрался семейный совет. Решили, что если хлопотать о Сергее будет Ксения, то ее тоже арестуют. Спасти сына пыталась Мария Николаевна. В НКВД ее не пустили. Она написала письмо Сталину – ответа не получила. Как многие другие матери и жены, она не собиралась опускать руки, но разве можно выиграть у Системы?

Королёв, технарь, погруженный в свои расчеты, искренне не понимал, как можно всерьез интересоваться политикой. Он никогда не вникал в разногласия Троцкого со Сталиным, или, например, Тухачевского с Орджоникидзе. Это интересовало его постольку, поскольку эти люди могли влиять на его дело – ракеты. Только они занимали его ум. И вот Королёва Сергея Павловича обвиняют в преступлениях, обозначенных в статье 58, пунктах 7 и 11 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Пункт 7 – это «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершенной в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций, влекут за собой высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с допущением, при смягчающих обстоятельствах, понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества».

Пункт 11 – «всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке и совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения преступлений, предусмотренных настоящей главой».

Прежде всего, Королёва обвиняли в том, что он – член контрреволюционной вредительской организации. Это обвинение, как уже отмечалось, опиралось на показания Клейменова, Лангемака и Глушко, выбитые из них следователями на допросах. Второе обвинение: разработка ракет производилась без чертежей, расчетов и теоретического обоснования, то есть нет документов – нет ракет, а есть только саботаж и обман. На самом деле, чертежи и расчеты, конечно же, существовали, как существовали и протоколы испытаний, и акты экспертиз Технического института РККА, Военно-воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского, НИИ № 10 НКОП. Только следователи почему-то не потрудились их посмотреть.

Далее: Королёв специально создавал никуда не годную ракету «217», чтобы задерживать продвижение других, более важных разработок. Вообще-то заказчик – НИИ № 10 в Ленинграде – ракету «217» принял, что было подтверждено актами. И «217-я» не так уж много заняла времени и усилий конструкторов, чтобы отвлекать их от других разработок.

Следующее: не разработана система питания ракеты «212», что сорвало ее испытания. Это тоже не соответствовало истине. Испытания проводились, а без системы питания сделать это невозможно, значит, система все-таки была.

Еще одно обвинение: Королёв создавал ракетные двигатели, заранее зная, что они будут работать только 1–2 секунды, т. е. не будут работать вообще. На самом деле Сергей Павлович лично не разработал ни одного ракетного двигателя – он занимался ракетами в целом.

И последнее: в 1935 году Королёв с Глушко разрушили ракетный самолет. Но на самом деле его в это время еще не существовало. Ракетный самолет был создан позже, и в 1938 году в РНИИ на нем регулярно проводились испытания. Значит, его все-таки не разрушили.

Очевидно, что дело, слепленное на скорую руку, рассыпалось бы при справедливом расследовании как карточный домик. Цементным раствором для этих несостоятельных обвинений стал акт специальной экспертной комиссии по делу Королёва, назначенной Слонимером по требованию оперуполномоченных. В состав комиссии входили Костиков, Душкин, Дедов, Калянова. В акте они написали, что Королёв специально создавал надуманные трудности и запутывал дело, чтобы срывать серьезные заказы. Почему подписал Костиков – понятно, почему это сделали остальные – наверное, просто боялись.

4 августа 1938 года Сергея Павловича вынудили признаться, что он является участником антисоветской организации, в которой состояли Лангемак, Клейменов и Глушко.

В Москве в те дни стояла жара 35 градусов. Тюремные камеры были переполнены, смрад, дышать нечем. Королёв ждал суда. Сергея Павловича, как и многих подследственных до него, не оставляла иллюзия – на суде разберутся, оправдают.

Судили Королёва 27 сентября 1938 года. Председателем Военной коллегии Верховного суда СССР был Василий Васильевич Ульрих, полный, круглолицый человек, о таких говорят – добродушный. Сергей Павлович не признал себя виновным, от прежних показаний отказался. Это была его последняя надежда. Знал бы он, сколько человек в зале суда до него поступили точно так же. Королёва приговорили к десяти годам тюремного заключения. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит…

* * *

В церкви Бутырской тюрьмы полторы сотни зэков, среди них Королёв, ожидали отправки в пересыльную тюрьму на Красную Пресню. Сергей Павлович провел там два дня, пока оформляли этап. Затем Новочеркасская пересылка. В ней он пробыл почти восемь месяцев. 1 июня 1939 года оформлен этап, следовавший на восток. Заключенных по пятьдесят человек загоняли в вагоны и запирали снаружи. Там были разные люди – и такие, как Королёв, технари, и военные, и священники, и блатные. На остановках заключенных кормили похлебкой. Ложек не предлагали – пусть едят, как собаки, прямо из мисок. Зэков людьми не считали. И только невесть каким способом раздобытые бумажки, в которых огрызком карандаша было написано: «жив, здоров», свернутые треугольником и заклеенные хлебным мякишем, выброшенные через обмотанное колючей проволокой окошко на рельсы, служили доказательством, что в вагонах везли не призраков – людей. Иногда такой треугольничек находил путевой обходчик и пересылал семье арестованного.

Через два месяца пути эшелон прибыл на станцию назначения «Вторая речка». Территория зоны обнесена колючей проволокой в два ряда, между ними – овчарки, по углам на вышках – пулеметчики. Через десять дней опять этап. Пристань. Пять тысяч заключенных погрузили в трюмы теплохода «Дальстрой». Семь дней Королёв находился в носовом отсеке – семь дней невыносимой липкой духоты и нечистот под ногами, холода, голода и сырости. «Дальстрой» пришел в Магадан. Заключенных накормили, отвели в баню, выдали новую одежду: майка, трусы, портянки, ватные штаны, гимнастерка, бушлат, шапка-ушанка и валенки. И снова пересыльная тюрьма. Через несколько дней Королёва и других заключенных усадили в грузовик ЗИС-5 с крепкой фанерной будкой в кузове. Конвоир сел в кабину к водителю – о зэках можно не волноваться, им некуда бежать, кругом тайга. Четыре дня ехали по тракту: Мякит – Оротукан – Дебин – Ягодное – Бурхала – Сусуман – Берелех. У Берелеха свернули направо. Королёва привезли на прииск Мальдяк.

Прииск Мальдяк был организован в 1937 году и числился типовым лагпунктом. В то время там работало около пятисот человек. Как обычно, зона была ограждена колючей проволокой и сторожевыми вышками по углам. А вокруг сопки, поросшие цветущим иван-чаем. На прииске добывали золото. На Колыме Королёв узнал, что такое комары и мошка. Люди ходили с окровавленными лицами. Вечную мерзлоту бурили отбойными молотками, а там, где даже так с ней не удавалось справиться, закладывали аммонал и взрывали. Руду вывозили на тачках или несли в коробах на лямках. Заключенных поднимали в четыре утра, на завтрак давали кусочек селедки, двести граммов хлеба и чай. Золото добывали в километре от лагеря. На обед зэки получали миску баланды с перловкой, немного каши и триста граммов хлеба.

Люди, попавшие на зону, вели себя по-разному. Одни старались держаться вместе, другие замыкались, будучи убежденными, что с ними произошла ошибка и продолжали верить Сталину и партии. И первым, и вторым противостоял мир уголовников со своими законами и традициями, где прав только сильный. Из пятисот зэков лагеря Мальдяк блатные составляли десятую часть и находились в привилегированном положении. Они работали подносчиками баланды, хлеборезами, поварами, старшими по палаткам, дневальными, нормировщиками, учетчиками, съемщиками золота (в сопровождении охраны, разумеется), бригадирами. Тон лагерной жизни задавали тоже они – избивали, отбирали у «политических» еду и одежду. В палатке, где жил Королёв, главным был некий «дядя Петя» – известный в своих кругах грабитель поездов.

Пришла зима. К голоду добавился холод. Заключенные разводили маленькие костерки и грелись. Но разве спасет такой огонек от холода голодного человека? Казалось бы, спасение в движении – но как долго сможет работать на морозе голодный человек? Все мысли были только о хлебе и тепле. Потом и мысли пропадали – перед смертью от истощения есть не хочется. Из пятисот заключенных лагеря Мальдяк до весны дожили сто человек.

Мария Николаевна получила от Королёва письмо, в котором он восхищался отважной летчицей Гризодубовой и передавал привет дядя Мише. Мать поняла намек сына и обратилась за помощью к известному летчику Михаилу Михайловичу Громову. Королёв и Громов познакомились, когда Сергей работал в ЦАГИ. Громов написал записку Председателю Верховного суда СССР с просьбой принять Марию Николаевну. Валентина Гризодубова в просьбе Марии Николаевне не отказала и тоже хлопотала о Сергее Павловиче.

Вряд ли вмешательство пусть даже таких известных людей могло изменить судьбу Королёва. Но, к счастью, в его судьбу вмешались, пусть и косвенно, «высшие силы». В начале декабря 1938 года Сталин освободил Ежова от обязанностей наркома НКВД. В апреле следующего года Ежова арестуют. Наркомом НКВД назначен Лаврентий Павлович Берия. Он, в отличие от своих предшественников, понимал, что любая пустячная ошибка, любое несоответствие пусть даже невысказанным желаниям Сталина будут стоить ему головы. Вождь хочет приостановить репрессии – пожалуйста. Он интересуется военной техникой, но специалисты или расстреляны, или сидят, – будут ему специалисты, тем более что уже есть опыт КБ «Внутренняя тюрьма» в Бутырках. Королёв и другие технари, отбывавшие сроки в лагерях, опять понадобились. 13 июня 1939 года Пленум Верховного суда отменяет приговор Военной коллегии от 27 сентября 1938 года.

Сергея Павловича вызвали к начальнику лагеря.

– Королёв? Поедете в Москву…

Вот так, нежданно-негаданно. Спасен.

Добирался Королёв в Магадан на машине в сопровождении конвоира. Сергей Павлович очень боялся опоздать на последний пароход. Как назло, машина сломалась. Королёв уговаривал конвоира пойти пешком. Тот отказался, но отпустил Сергея Павловича одного. Он всю ночь шел по заснеженной дороге. Голодный, больной, сил уже не оставалось, думал – не дойдет. В тех краях была традиция оставлять у колодцев буханку черного хлеба для зэков. Когда Королёв увидел хлеб – зажмурил глаза, не веря своему счастью, открыл – буханка не исчезла. Этот хлеб спас ему жизнь.

На пароход Королёв все-таки не успел. Писарь не подготовил вовремя документы. Судно «Индигирка» с 1064 зэками в трюмах ушло без Королёва, во время шторма в проливе Лаперуза сбилось с курса и село на камни. Все заключенные погибли – начальник конвоя запретил открывать люки трюма. Королёв все-таки добрался до Владивостока, оттуда – в Хабаровск. На приисках у него еще были силы держаться, теперь, когда спасение было совсем рядом, его стала одолевать цинга. Он потерял четырнадцать зубов, опух, едва двигался. Начальник пересылки в Хабаровске отпустил Сергея Павловича к докторше без конвоира – такой, если и захочет, не убежит. Врач обработала язвы на его теле, накормила, дала витамины и лекарства. С этапом Королёв уезжал на Колыму, с этапом возвращался в Москву. В столице его встречали – сразу усадили в черный «воронок». Из машины Сергей Павлович вышел во внутренний двор Бутырки.

На следующий день Королёву из камеры удалось передать Ксении Максимилиановне записку. Как же обрадовались домашние этой записке, где он, вернувшийся буквально с того света, просил передать ему башмаки, носки и два носовых платка. Королёва ждали дома каждый день. Потом Мария Николаевна пошла в приемную НКВД. Ей пообещали, что Сергей вернется со дня на день. Проходили недели, а Сергей Павлович все не возвращался. В середине июля в приемной НКВД Марии Николаевне объяснили, что прежний приговор ее сыну отменен, но в силу вступил новый, по которому Сергей Королёв осужден на восемь лет исправительно-трудовых лагерей.

* * *

Андрея Николаевича Туполева арестовали 21 октября 1937 года в рабочем кабинете. По делу известного авиаконструктора проходило более двадцати человек. Все они дали показания, что Туполев – враг народа, вредитель и шпион. Следствие по делу закончилось в апреле 1938 года, но суда не было. Так и сидел Андрей Николаевич в Бутырке. Он еще не знал, что на «высшем уровне» обсуждался вопрос об использовании его на работе в Особом конструкторском бюро.

В это время в Болшеве, подмосковном дачном поселке, была организована так называемая «шарага». Сюда свозили технических специалистов со всех тюрем и лагерей Советского Союза. В просторном спальном бараке с чистым полом и голландскими печками сидели люди, большинство из которых в своей области были лидерами мирового масштаба: теоретики и конструкторы пушек, танков, самолетов, боевых кораблей. Среди них – артиллерист Евгений Александрович Беркалов, автор «формулы Беркалова», по которой во всем мире рассчитывались орудия, летчик и авиаконструктор Роберт Бартини, выдающийся механик Некрасов, один из лучших кораблестроителей Гоинкис, конструктор подводных лодок Кассациер, ведущий специалист по авиационному вооружению Надашкевич, изобретатель ныряющего катера Бреджинский, главный конструктор самолетов БОК-15 Чижевский, крупнейший технолог автопрома Иванов, главный конструктор харьковского авиационного КБ Неман.

Голодные, больные, исстрадавшиеся люди, из рудников и с лесоповалов попали в странную тюрьму, где досыта кормили, где спали на простынях, где не было воров, отнимающих валенки, и конвоиров с овчарками. Многие из заключенных были знакомы еще на воле, большинство слышали друг о друге. Их не интересовала политика – наконец-то они могли заниматься своим делом.

Туполев, как только попал в «шарагу», сразу предложил делать новый бомбардировщик. Он задумал двухмоторную скоростную пикирующую машину с экипажем не более трех человек еще сидя в Бутырке.

Болшевская «шарага» просуществовала недолго. Берия распорядился закрыть изнутри решетками окна ЦАГИ, и перевезти всех зеков-технарей туда. Теперь это учреждение называлось «Центральным конструкторским бюро № 29 НКВД». Туполев заявил, что для создания бомбардировщика ему необходимы специалисты в авиационном деле, которые сейчас разбросаны по тюрьмам. На Лубянке посоветовались, и предложили Туполеву составить списки нужных людей.

Андрей Николаевич очень осторожно составлял эти списки: как бы не занести в них людей, оставшихся на свободе – сразу посадят. Он опросил своих товарищей, встречавших в тюрьмах коллег. Постепенно Туполев составил эти списки. НКВД разыскивало этих людей и отправляло их сначала в Болшево, а потом в ЦКБ № 29. В одном из этих списков значился Сергей Королёв. В сентябре 1940 года его доставили в ЦКБ-29. Новоприбывшие долго не могли прийти в себя – спальни с наволочками и простынями, по ночам тушат свет, не проводят обыск, можно купаться в душе, – и по привычке, на всякий случай, таскали из столовой хлеб и прятали его под подушками.

В ЦКБ-29 было несколько конструкторских бюро: Туполева, Петлякова, Мясищева и Томашевича. Королёва определили к Владимиру Михайловичу Мясищеву, во второе КБ, проектировавшее дальний высотный бомбардировщик. Сергей Павлович занимался бомбовыми люками. Они удались. Все бы хорошо, но у Мясищева был очень тяжелый характер, у Королёва – тоже не из легких. Не сошлись. Сергей Павлович перешел в КБ Туполева.

Королёв постоянно был угрюм, подавлен. Он не мог забыть лагерей. Второй приговор едва не сломал его. Он больше ни во что не верил. Впереди была тяжелая неопределенность, а Королёв всю жизнь стремился к ясности. Он должен знать, что его ждет, планировать. Но что можно планировать за решетками, пусть и в райских условиях? Он очень медленно оттаивал после зимы в Мальдяке. И все же работа была для Королёва главным в жизни, а здесь условия были идеальные.

Стол Королёва стоял в большом двухэтажном зале с огромными окнами, выходящими во внутренний двор ЦАГИ. В этом зале работало больше сотни человек, в основном специалисты по проектированию фюзеляжа, крыльев, оперения. Инженеры по вооружению и электрооборудованию самолетов располагались в маленьких комнатах неподалеку и на других этажах. В ЦКБ-29 работало не менее восьмисот сотрудников. Заключенных было не больше сотни, но они составляли «мозг» ЦКБ.

Над конструкторским бюро находилась тюрьма. У заключенных было четыре больших спальни. Обращались с зэками вежливо, и, конечно, не били. Им запрещалось общаться с вольными не по служебным вопросам, не разрешалось передавать записки домой. На крыше здания находился «обезьянник», как называли зэки площадку, обнесенную решеткой. Вечером там можно было гулять, курить. Папиросы зэкам выдавали бесплатно, кто какие предпочитает. Однажды Туполев, после совещания у Берии, стал собирать со стола пачки с папиросами, оставшиеся на столе. На вопрос Берии, что все это значит, Туполев ответил, что его ребятам нечего курить, да и кормят их плохо. Берия тут же распорядился обеспечить ЦКБ папиросами и ресторанным питанием.

Подъем в «шараге» был в семь часов. Заключенные умывались, приводили себя в порядок, завтракали. Могли ли они в тюрьмах и лагерях мечтать о каше, масле, кефире, чае с сахаром? Работали в «шараге» до часа дня. Потом перерыв на обед. Рабочий день заканчивался в семь. В восемь шли ужинать. До одиннадцати вечера – свободное время. КБ на ночь не запиралось. Хочешь работать – пожалуйста, даже приносили бутерброды и чайник с кипятком. Свободным временем заключенные распоряжались, как хотели. В ЦКБ-29 была прекрасная библиотека, в основном из книг, конфискованных у «врагов народа». Кто-то занимался наукой, кто-то просто любил поговорить. Королёв все время что-то писал, вел расчеты. Вряд ли эта работа касалась бомбардировщика. Он никому своих выкладок не показывал – в авиации к ракетной технике в то время относились пренебрежительно. Случалось, «шарашникам» устраивали короткие, на несколько минут, свидания с родными в Бутырке. Встречи эти проходили, конечно, в присутствии сотрудника НКВД. Когда Сергей Павлович впервые увидел жену – не выдержал, заплакал. Беспорядочно спрашивал:

– Как ты? Как Наташка? Как мама?

По воскресеньям в «шараге», как и на свободе, были выходные. 22 июня 1941-го голос диктора из репродуктора в спальне объявил о важном сообщении. Сразу после этого сотрудники НКВД быстро сняли репродукторы и унесли. Кто-то из заключенных увидел в окно, как у большого репродуктора на улице собралась толпа. Люди, застыв, слушали, судя по тревожным лицам, произошло что-то из ряда вон. С воли все-таки просочилась страшная новость: война! В ЦКБ воцарилась гробовая тишина. Все молчали, но думали об одном и том же. Если «политических», их «коллег», расстреливали в мирное время, то во время войны у них шансов выжить, казалось, не осталось вообще. Хотя… В глубине души таилась робкая мысль: началась война, стране нужны боевые самолеты, а ведь именно ими они и занимаются. Так или иначе, их судьба была не в их руках. Будь что будет…

* * *

В первый раз самолет «103», он же – АНТ-58, он же – Ту-2, летчик-испытатель Михаил Александрович Нюхтиков поднял в воздух 29 января 1941 года. Ту-2 превосходил конкурентов из других КБ и по бомбовой нагрузке и по скорости – 640 километров в час. Правда, требовались некоторые доработки. Надо было торопиться, армии нужен был новый бомбардировщик. Необходимо было налаживать его серийное производство. Кроме завода, нужны были и специалисты, которые могли бы наладить серийный выпуск машины. Туполев знал таких – Александр Сергеевич Иванов и Тимофей Маркович Геллер, в свое время они учились у Генри Форда, потом их, как водится, арестовали. Туполев внес их в свои списки и вытащил из тюрьмы. Наверху было принято решение срочно создать в Омске авиазавод, и перевезти туда всех специалистов ЦКБ-29-НКВД. Инженерам из «шараги» ничего не объяснили, просто посадили их в теплушки и отправили.

19 июля 1941 года Туполев был досрочно освобожден со снятием судимости. Вместе с ним освободили около двадцати человек. Королёва в этом списке не было. Слухи об амнистии ходили по ЦКБ давно, с тех пор как Берия пообещал Туполеву свободу после того, как он построит самолет. Королёв и ждал освобождения, и не верил в него. А пока три вагона с зэками из шараги, катились по рельсам на восток страны. Сергей Павлович и его коллеги тревожно гадали, куда их везут – в лагеря или продолжать работу в КБ на новом месте. Однажды увидели в окошко своих вольных из ЦКБ-29 и платформы с зачехленными, еще недоделанными самолетами. Значит, не в лагеря.

В Омске к приезду специалистов из Москвы были не готовы. Где содержать зэков? В тюрьме? Но ведь это не обычные зэки, им нужны условия для работы. Через несколько дней их разместили в здании школы. Решетки на окнах поставить еще не успели.

Завода, на котором собирались делать самолеты, как такового тоже не было – несколько маленьких корпусов, не подведенных под крышу. На оборонной стройке работали зэки, в основном рабочие, пострадавшие за опоздание к табельной доске, и крестьяне, арестованные за горсть колосков с колхозного поля. Оборудования, привезенного из Москвы, было недостаточно – только на нем серийный выпуск не наладишь. Из Смоленска, Севастополя и Ленинграда в Омск были эвакуированы ремонтные авиазаводы. Вот так из нескольких заводов делали один.

Туполев считал самолет законченным не тогда, когда он проходил летные испытания, а когда шел в серию. Поэтому Андрей Николаевич лучше других авиаконструкторов разбирался в производстве. Сейчас его задачей было наладить выпуск Ту-2. И вольные, и заключенные работали по 16–18 часов в сутки. Начальство из НКВД нервничало: не много ли свободы дано зэкам? Туполев нашел выход: назначить начальниками цехов вольных, пусть даже не всегда компетентных, а в заместители им поставить знающих энергичных зэков-инженеров. И начальство будет довольно, и дело не пострадает. Королёва назначили заместителем начальника фюзеляжного цеха по подготовке производства. Начальником этого цеха был Лев Александрович Италинский – раньше он работал у Туполева начальником сборочного цеха на заводе опытных конструкций. Он пожаловался Королёву, что ничего не знает о серийном производстве. Сергей Павлович ответил, что тоже ничего не знает.

– Будем учиться, – сказал он.

Учился Королёв у самого Геллера – одного из лучших специалистов в стране по серийному поточному производству, бывшего начальника цеха ГАЗа.

Несмотря на загруженность работой и сносные условия, Королёв мрачнел день ото дня. В списки освобожденных он не попал. И будет ли другая обещанная амнистия – неизвестно. Самолет Туполева создавали десятки зэков, а освободили единицы. Освободят ли остальных? Три года из восьми он уже отсидел. Что дальше?

С некоторых пор заключенные могли слушать радио и читать газеты. Известия с фронта были тревожными. Немцы стояли под Москвой.

Наступила зима. О ресторанном питании в ЦКБ-29-НКВД пришлось забыть. Заключенным выдавали восемьсот граммов хлеба, двадцать граммов масла и крохотную пайку сахара. С куревом было совсем плохо. Выручали вольные, делившиеся с зэками махоркой, выменянной на черном рынке. Строгие правила ЦКБ, запрещавшие вольным общаться с заключенными, здесь уже не действовали.

Шла война, но жизнь продолжалась. В это тяжелое время особенно остро хотелось любви. Свиданиям мешали соглядатаи. У Королёва надзиратель был персональный. Способ справиться с вертухаем нашел Александр Алимов. В гидравлическую систему самолета заливали смесь спирта и глицерина – ее называли «Ликер Ту-2». Чистый спирт достать было невозможно, а «Ликер Ту-2» – вполне реально. С непривычки после такого напитка у человека наступало расстройство желудка, но если употреблять смесь регулярно, то эти неприятности проходили, и в «чистом остатке» было опьянение. Надзиратели очень уважали «ликер» и за четвертинку соглашались на некоторое время отпускать зэков. Омские зэки, сидевшие с Королёвым, позже говорили: он всегда имел успех у женщин.

Меж тем Сталин был недоволен Туполевым: серийное производство Ту-2 не налажено. Начальство из НКВД, курировавшее завод и КБ, не могло спать спокойно – почему Омск не выпускает один самолет в день, как того требовал вождь?

Спросят ведь и с них, за это тюрьма, или расстрел за саботаж в военное время. Люди, работавшие на заводе по 16 часов, об этом не думали – у них не было времени. Они построили этот завод на пустом месте, и 15 февраля 1942 года в Омске взлетел первый серийный бомбардировщик Ту-2. Позже этот самолет был признан лучшим пикирующим бомбардировщиком Второй мировой войны.

* * *

В Омске Королёв продолжает думать о ракетах. Случайно он узнал, что его старый знакомый Глушко, теперь тоже зэк, работавший на оборону, в Казани проектирует ракетные двигатели для самолета Пе-2, чтобы ускорить его взлет с маленьких фронтовых аэродромов. Королёв решил добиться перевода в Казань. Сделать это было нелегко. Разрешение на перевод удалось получить только к осени 1942 года.

Когда Королёв сказал соседям по комнате, что уезжает в Казань, Геллер напомнил ему, что выпуск Ту-2 налажен, и им дадут амнистию, как обещали. Сергей Павлович не послушал его и уехал. В 1943 году Геллера действительно освободили.

Валентин Петрович Глушко был приговорен к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. В Бутырке среди его сокамерников был выдающийся теплотехник, заместитель начальника Центрального института авиационного моторостроения Борис Сергеевич Стечкин. Его арестовали по делу Туполева. Стечкин прознал о «шарашках» раньше других и подсказал Глушко написать заявление с просьбой использовать его как специалиста. Глушко послушался, и его перевели на авиазавод в Тушино.

Валентин Петрович написал очень толковое предложение по установке ЖРД на самолетах. Он объяснял, что ракетный двигатель позволит бомбардировщикам не только уменьшить разбег при взлете и взять на борт больше бомб, но и значительно увеличить скорость. Через несколько дней Глушко повезли на Лубянку. Обхождение было вежливым, не били, угощали папиросами. Выяснилось, что руководство ВВС заинтересовалось его предложением, а НКВД, ведавшее «шарагами», предложило ему на выбор работать в Москве, Ленинграде или Казани. Глушко выбрал Казань. Примерно в это же время КБ Владимира Петлякова (он был арестован через неделю после Туполева, затем освобожден и в 1941-м даже получил Сталинскую премию за свой Пе-2) тоже перевели в Казань. На казанском заводе начался серийный выпуск самолета Пе-2. Этот самолет вполне подходил Глушко для испытаний реактивных двигателей. Он разработал РД-1 и добился значительных успехов: камера не прогорает, двигатель работает непрерывно сорок минут. Глушко хотел вытащить Королёва с Колымы в свою группу, но Туполев оказался проворнее. Теперь Сергей Павлович приехал сам.

Зная, что Королёв всегда любил летать, Глушко поручил ему заняться летными испытаниями. Сергей Павлович согласился. Группа № 5, которой он руководил, должна была заниматься переоборудованием бомбардировщика Пе-2. В нее входили техники, слесаря, сборщики, инженеры. В начале января 1943 года они приступила к работе. Позднее к ним присоединились два летчика-испытателя – Александр Григорьевич Васильченко и Александр Силуянович Пальчиков.

Королёву предстояло соединить в одно целое реактивный двигатель Глушко, самолет, который проектировался без учета, что на нем будет стоять ускоритель, и деятельность многих людей. Недостаточно просто расположить правильно узлы ЖРД, надо втиснуться в графики работ испытательных стендов, проследить, чтобы механики и сборщики воплотили идеи конструктора, проверить готовность самолета, провести его испытания с ускорителем в полете.

А ведь подвести мог не только двигатель, но и самолет. В 1944 году молодой инженер Александров упросил Королёва уступить ему один испытательный полет. Сергей Павлович согласился. Он остался на земле с ведущим военпредом Сергеем Александровичем Карегиным. На их глазах у Пе-2 заглох один мотор. Самолет стал быстро терять высоту выпустил шасси, но зацепился колесами за крышу какого-то дома, обломилось крыло с бензобаком. Строение вспыхнуло, бомбардировщик с одним крылом упал на землю, протащился несколько метров на брюхе и замер. Когда Королёв и Карегин подбежали к самолету, Александров был еще жив. Он умер в этот же день. Летчик Васильченко повредил позвоночник и ногу. А лететь в этом самолете вместо Александрова должен был Королёв. Судьба в очередной раз уберегла его…

* * *

Туполевцев освободили в 1943 году, а в 1944-м вышел указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 июля 1944 года о досрочном освобождении со снятием судимости Королёва и Глушко. Всего было амнистировано 29 человек. Королёв свободен, но уехать из Казани не может. Люди, работавшие на оборонных предприятиях, собой не распоряжались.

9 августа освобожденные зэки справляли новоселье. Им предоставили жилье в подъезде шестиэтажного дома № 5 по улице Лядова. Сергей Павлович получил комнату на пятом этаже в квартире № 100. За многие годы он привык находиться у людей на виду: общие спальни, столовые, уединиться просто не было возможности. И вот теперь он один в своей комнате – поначалу это казалось ему странным.

Всю зиму и весну Королёв продолжает полеты на Пе-2 с ракетной установкой. Потом наступил день, которого пять лет ждала вся страна. Пять лет люди умирали, голодали, делали все возможное и невозможное ради этого дня. Пять лет люди строили свои планы на будущее со словами: «После Победы…» И вот она пришла. Для Королёва это означало, что он может уехать из Казани.

12 мая 1945 года был назначен обычный опытный полет Пе-2. Королёв занял место в задней кабине. Пилотировал самолет Александр Васильченко. После пуска ускорителя произошел взрыв. Хвостовое оперение оказалось разрушенным. Васильченко с трудом удалось посадить самолет. К машине сбегались люди. Королёв сидел в кабине с окровавленной головой. Он был ранен в лицо осколками взорвавшегося двигателя. Ему помогли выбраться из самолета, отвезли в глазную клинику. Профессор оказал ему необходимую помощь, наложил повязку на оба глаза и велел в течение пяти дней ее не снимать. Немного поправившись, Сергей Павлович продолжил испытание двигателей.

В августе Королёв и Глушко полетели в командировку в Москву. Наконец-то Сергей Павлович встретится со своими. Ксения с Наташей временно жили на Октябрьской, у родителей. Его ждали. Торопливые объятия – мама, Макс, Софья Федоровна. Разом заговорили, заплакали. Кто-то позвонил Ксении Максимилиановне на работу. Примчался Баланин. Домработница Лиза привела Наташу. Дочь сначала застеснялась, потом освоилась, стала рассказывать, как жила с бабушкой и дедушкой в Йошкар-Оле, что скоро пойдет в школу. Разом говорили мама, Баланин, – за столько лет накопилось, что рассказать, да и просто хотелось услышать родной голос, смотреть в дорогое лицо. Наконец приехала Ксения. Казалось бы, все хорошо. Королёв гулял с женой по Москве и при этом не знал, что ей сказать. Отчуждение, появившееся между ними до войны, осталось. Сергей Павлович хотел спросить, почему она не приехала к нему с Наташкой в Казань, но не стал. Спросил, что со стариками Винцентини, как Щетинков, жив ли. Ксения ответила, что жив, даже выздоровел. Королёв не знал, о чем еще спрашивать. Отчуждение росло. В Москве он пробыл недолго – командировка закончилась. Потом приезжал снова. Но это мало что изменило в его отношениях с женой.

* * *

В охоте за немецкими трофеями участвовали все страны-победительницы: СССР, США, Англия. Наибольших успехов в охоте за германскими секретами добились американцы, ими были проведены секретные операции «Алсос» – это атомная бомба, «Целластик» – данные немецкого научно-технического шпионажа, «Тууспэйст» – закрытая химическая информация, «Джекпот» – урановые дела, миссия «Пейперклип» («Канцелярская скрепка») – ракетная техника.

Им же достались самые сильные специалисты: Вернер фон Браун – крупнейший в мире конструктор больших жидкостных ракет, генерал Вальтер Дорнбергер – опытнейший организатор исследовательских и экспериментальных работ, Артур Рудольф – талантливый ракетчик. Всего в Америку перебрались 492 немецких ракетных специалиста.

Крупнейшим ракетчиком, который помогал СССР, был Гельмут Греттруп. Но по знаниям он не мог сравниться с Брауном Дорнбергером и другими специалистами. В Тюрингии, вблизи маленького городка Нордхаузена, американские части захватили подземный завод, где строились ракеты «Фау-2» то самое «секретное оружие», с помощью которого немцы надеялись переломить ход войны. По соглашению о разделе на оккупационные зоны этот район Германии отходил в советскую зону. Когда союзные офицеры передали завод советским войскам, около 300 товарных вагонов, груженных оборудованием и деталями ракет «Фау-2», уже были вывезены: 115 приборных и 127 топливных отсеков, 180 кислородных баков, 200 турбонасосных агрегатов, 215 двигателей. Советские специалисты не нашли в ракетных центрах, на испытательных полигонах, на заводах-изготовителях ни одной полностью собранной ракеты «Фау-2». В то же время известно, что готовые ракеты были и у англичан, и у американцев. Именно «Фау-2» послужили первоосновой американских успехов в космической области.

Использовал ли СССР знания о «Фау-2» в ракетной технике? Безусловно. Но Советский Союз получил гораздо меньше, чем союзники. Американцы рушили шахты подземных заводов, заливали их водой, устраивали пожары, жгли документы. У советских специалистов не было ни одного полного комплекта технической документации по «Фау-2». Нельзя же изучить незнакомую технику только по «Фибель А-4» – руководству для солдат, запускавших ракету.

Когда стало ясно, что война скоро закончится, наиболее оперативные и дальновидные наркомы стали комплектовать бригады грамотных специалистов и командировать их в Германию для обнаружения, осмотра, оценки, сбережения и, если возможно, захвата немецких трофеев. Специалистам присваивались офицерские звания и выдавалась форма, которую мало кто из них умел носить. Едва ли не первую такую бригаду, начавшую работать в Германии еще в апреле 1945 года, организовал энергичный министр авиационной промышленности Шахурин, и поручил возглавить ее Николаю Ивановичу Петрову – генералу, начальнику Научно-исследовательского института самолетного оборудования. В комиссию входили майоры Смирнов, Чистяков и Черток (впоследствии Смирнов и Чистяков стали профессорами, а Черток – членом-корреспондентом Академии наук СССР). Следом за ними в Германию отправились ракетчики во главе с генералом Андреем Илларионовичем Соколовым, человеком жестким, властным и деловым. В небольшую группу Соколова входили Юрий Победоносцев, прибористы Михаил Рязанский и Евгений Богуславский, Владимир Бармин, много сделавший для налаживания выпуска «катюш», командир подразделения гвардейских минометов Георгий Тюлин и другие. Немного позже на собственном самолете в Берлин прилетела еще одна группа во главе с полковником Генрихом Наумовичем Абрамовичем. С ним – Исаев, Райков и несколько других ракетчиков.

Победоносцева, Тюлина, Бармина интересовала реактивная артиллерия, Чистякова, Богуславского и Рязанского – радиосвязь, Чертока – приборы и самолетное оборудование, Абрамовича – воздушно-реактивные двигатели, Исаева – жидкостные. Списки специалистов составлялись в Москве еще в 1944 году. Уже тогда Победоносцев внес в эти списки Королёва. Он вылетел в Берлин 8 сентября.

Сергей Павлович поселился в огромной квартире на Бисмарк-штрассе. На следующий день он узнал, что в штаб советской военной администрации из Гамбурга пришло официальное приглашение англичан на показательный запуск ракеты «Фау-2», который они проведут в своей зоне в середине октября. Англичане приглашали трех человек. В Москве было решено, что полетят генерал Соколов, Победоносцев и Глушко.

Королёв в Германии человек новый, претендовать на место для поездки в английскую зону не мог, а поехать очень хотелось, и тогда он попросил у генерала разрешения быть на время поездки его личным шофером. Соколов рассмеялся и согласился. Подполковник Тюлин – как и Королёв, под видом нижнего чина, тоже поехал в Гамбург, шестым был переводчик-чекист.

Англичане, встречавшие советскую делегацию, были в недоумении: приглашали троих, а прилетели шестеро. Впрочем, американцы тоже приехали вчетвером.

Королёв был за границей первый раз в жизни. Берлин был похож на все города войны – покалеченный, разрушенный. В Гамбурге же к октябрю 45-го руины были расчищены. Это был город игрушечных сквериков и уютных двориков. Другие запахи, другое течение жизни, иные выражения лиц. В вестибюле отеля «Адлон» он сразу почувствовал запах нерусского табачного дыма и кофе, который тянулся из бара на первом этаже. В номере непривычные дверные замки, бронзовые оконные запоры с ручкой посередине, поворот которой запирал окно сразу и внизу, и наверху, длинные подушки и пуховики – чужой быт, отличающийся солидной основательностью. Королёв отмечал это автоматически, новая обстановка не особенно волновала его – он ждал встречи с «Фау».

Из английского штаба за ними прислали роскошный «майбах». Советская делегация поехала на полигон Альтенвальде. В пакгаузах лежали ракеты – в сборе и разобранные на отсеки: головная часть, приборы, бак спирта, бак кислорода, турбонасосный агрегат, двигатель. Королёв впервые видел «Фау-2» целиком и был несколько подавлен ее размерами. И сразу же у него появились вопросы. Почему Браун вставил баки в корпус? Проще сделать их его частью. Бак жидкого кислорода будет слишком быстро нагреваться, поэтому Браун сделал теплоизоляцию из стекловаты. Бак горючего не может быть несущим, и просто сомнется под тяжестью трех с половиной тонн залитого в него спирта. Королёв оценивал то, что видел, и пытался решить задачу по-своему.

Затем англичане показывали тележку-установщик и стартовый стол, заправленную ракету. Вокруг нее хлопотали немецкие специалисты. Они были озабочены тем, что с моря поднялся сильный ветер, и, если он усилится, пуск придется откладывать. Наконец ракета готова к старту. Королёв стоял в стороне, как и подобает шоферу. Сыпал мелкий дождь. Из сопла ракеты вырвалось пламя, на секунды все затянуло белыми клубами дыма. «Фау-2» стала медленно, словно неохотно, подниматься, взревел двигатель. Ракета ушла в облака.

По дороге в Гамбург Королёв был молчалив и задумчив. Он отдал пятнадцать лет своей жизни ракетоплану. Неужели все это было зря? Немецкая ракета капризна, летать хорошо не умеет, но она поднимается на высоту 178 километров. Неизвестно, сможет ли на такую высоту залететь ракетоплан. Сможет, но когда… Ракета давала Королёву выигрыш во времени – как раз те самые шесть лет, которые у него украли в тюрьмах и лагерях. Был еще один, очень важный довод в пользу баллистической ракеты: она уже существует, ее видели военные, наркоматовские чиновники – люди, от которых зависело, чем он станет заниматься дальше, выделят ли ему деньги и материалы, дадут ли специалистов. Они знали, что ракетой интересуются американцы, англичане. Ракетоплан существует только в чертежах, а в них чиновники не разбираются и рисковать не станут. Он перестраивал планы всей своей жизни.

Есть трофейная техника, разрозненная документация, есть немцы, которые всем этим занимались. Чертоку приходит в голову идея создать институт. Генерал Горишный дал команду бургомистру, ему эта идея понравилась. Люди будут ходить на службу, получать зарплату, отоваривать карточки. Хоть какая-то стабильность. Нашли здание, привезли мебель. Новому учреждению придумали название – «Raketen bau Entwicklung», «Ракетовосстановительный институт» или сокращенно RABE. Слово «Rabe» – по-немецки «ворона», тут же родилась и эмблема. Директором назначили инженера Розенплентера, но подлинной властью обладал Черток.

Королёв присматривался к людям, которые его окружали. Черток интересуется бортовой аппаратурой. Леонид Воскресенский увлечен пусками, значит, может заниматься испытаниями. Михаила Рязанского и Евгения Богуславского интересует проблема радионаводки «Фау-2» – как ею управляют с земли. В Леестене, где находятся стенды для огневых испытаний двигателей, работают Валентин Глушко, Алексей Исаев и Иван Райков. Хорошо бы сделать стенд, на котором можно было бы испытать ракету целиком. С наземным стартовым оборудованием работает Виктор Рудницкий. Николай Артамонов на заводе «Монтанья» разбирается с технологией. Королёв хотел заниматься ракетой в целом, а эти люди занимались ее составными частями. Добытые знания надо объединить. Но РАБЕ узок для этой цели, надо создать такой институт, который будет изучать «Фау-2» со всех сторон. Сергей Павлович уже начал говорить об этом с генералом Гайдуковым, как бы вскользь заметил, что как директор он, Гайдуков, лучше всего сможет учесть интересы разных специалистов. Гайдукову идея понравилась.

В Москве дали добро на создание комплексного института. Его назвали «Нордхаузен». Лев Михайлович Гайдуков стал директором, Королёв – главным инженером, но фактически всю техническую политику проводил он. В институте было несколько отделов. Ракетой занимался Королёв, двигателями – Глушко, автоматикой – Пилюгин, радиоаппаратурой – Рязанский и Богуславский, группа «Выстрел», руководимая Воскресенским, готовилась к испытаниям. Все, как задумал Сергей Павлович.

В Тюрингию ознакомиться с ракетной техникой прибыл министр вооружения СССР Дмитрий Федорович Устинов. Ему понравился подробный доклад Королёва о тактико-технических данных «Фау-2», ее недостатках, путях их исправления, дальнейшего совершенствования и перспективах будущей работы. Во время этой поездки Устинов внимательно присматривался к Королёву. Напоследок министр задал ему несколько вопросов: есть ли полная ясность по «Фау-2»? Сколько ракет можно собрать, чтобы запустить в Союзе? Когда их можно привезти? Королёв честно отвечал, что полной ясности пока еще нет, ракет смогут собрать не более десятка, привезут к новому году. Министр пообещал прислать людей в помощь.

В апреле – мае 1946 года к ракетчикам приехали жены вместе с детьми. Ксения Максимилиановна ехать особенно не хотела. В Боткинской больнице дела у нее шли отлично, она много оперировала. Но надо – значит, надо. Королёв тоже не особенно обрадовался ее приезду. Не складывалась у них семейная жизнь. Королёвы не ссорились, не выясняли отношений – они тяготились друг другом, у них не было ничего общего, кроме Наташи. Они еще не ставили перед собой вопроса – а надо ли им быть вместе, просто сосуществовали рядом. Приезду дочери Королёв был очень рад. Наташу он любил и проводил с ней почти все свободное время. Сергей Павлович заботился о ней, как умел – приносил игрушки, разговаривал с ней, часто катал на машине. Они бродили с дочерью в невысоких, красивых горах или просто гуляли по чистеньким улочкам маленьких, словно игрушечных, городков. Иногда Королёв, Победоносцев и Рязанский семьями выезжали в Саксонскую Швейцарию, в горы Гарца, осматривали замки и крепости. Королёв во время этих поездок становился радостным, веселым человеком, смеялся, балагурил. Ксения Максимилиановна, глядя на него в такие моменты, начинала надеяться, что, может быть, у них все еще наладится. Они возвращались – все оставалось по-прежнему. В конце августа, сославшись на то, что Наташе нельзя опаздывать в школу, Ксения Максимилиановна уехала с дочерью в Москву. Работа ракетчиков в Германии подходила к концу.

* * *

Дмитрий Федорович Устинов не совсем хорошо понимал, какому из видов ракетной техники отдать приоритет – реактивным минометам, зенитному оружию, баллистическим ракетам? И потому развивал все виды ракетной техники сразу. В НИИ-88 Королёва назначили главным конструктором отдела № 3. Институт только формировался. Кроме конструкторских, создавались другие научно-исследовательские отделы: Т – топливо, А – аэродинамика, М – материаловедение, П – прочность и т. д.

Не только Устинов мало смыслил в ракетах. В НИИ-88 большинство научных сотрудников и конструкторов пришло из авиации и артиллерии. Самолет и снаряд – это не ракета. Королёв понял это гораздо раньше других, еще до войны. Устинов считал, что каждый должен заниматься своим делом, а Сергей Павлович считал, что он должен заниматься всем – ракетой в целом. Устинов представлял себе НИИ как генератор идей, а дальше все должно идти по цепочке: НИИ выдвигает идеи, КБ решает, как эти идеи выполнить, создает чертежи, завод по этим чертежам изготовляет оружие, военные оружие испытывают и решают, нужно оно армии или нет. Королёв не хотел быть конструктором одной ракеты. Он хотел быть конструктором системы, производящей ракеты. Этот спор между Устиновым и Королёвым длился долгие годы.

23 июня 1947 года было принято решение о строительстве полигона для испытаний ракетной техники в заволжском селе Капустин Яр.

Ракетный полигон поручили возводить Василию Ивановичу Вознюку, легендарному ракетчику и командиру. Военные строители приехали в Капустин Яр 20 августа 1947 года. Разбили палатки, организовали кухню, госпиталь. Начали строить бетонный стенд для огневых испытаний двигателей. За полтора месяца построили стартовую площадку с бункером, временную техническую позицию, монтажный корпус, мост, провели шоссе и железнодорожную ветку, соединяющую полигон с железной дорогой на Сталинград. Заботились о ракетах, а не о людях. Наступили осенние морозы, в палатках холодно, а жилья не построили. Первая ракета стартовала через три месяца после того, как Вознюк приехал в Капустин Яр.

* * *

Вернувшись из Германии в Москву, Королёв поселился в Подлипках, где был организован НИИ-88.

Ее звали Нина. Она закончила Институт иностранных языков. Весной 1947 года работала в бюро переводов НИИ-88. Единственная переводчица с английского. Вся техническая документация была на немецком, но у Королёва накопилось много английских журналов. Начальник Нины велел ей пойти к Сергею Павловичу перевести статьи для него. Нина ничего о нем не знала. На лестничной площадке стояла другая переводчица. Полюбопытствовала у Нины, зачем ее вызывал начальник. Она ответила, что посылают к какому-то Королёву Он в это время поднимался по лестнице и все слышал. Или не слышал, думал о чем-то своем. Но ей показалось, что слышал, и в этот день она к нему не пошла. Решилась только на следующий. Его секретарь сказала, что Сергей Павлович занят. Нина услышала, как он с кем-то говорил по телефону: рассказывал, что он из Германии привез две машины, одну подарил. Хвастунишка. Дверь в кабинет открылась, Королёв пригласил Нину войти. Она гадала: помнит разговор на лестнице, не помнит… Виду не показывал, представился: Королёв Сергей Павлович. Она ответила: Нина Ивановна, безработная переводчица. Он улыбнулся и достал целую кипу английских и американских журналов. Для начала попросил перевести одну статью, сказал, что редактировать будет сам.

Нина не знала многих технических терминов и сама понимала, что сделала плохой перевод, сказала ему об этом. Королёв попросил ее читать вслух. Она отказывалась, говорила, что сама не понимает свой перевод. Он настаивал. Нина начала робко читать, сбивалась. Сергей Павлович согласился, что перевод действительно не очень. Она попросила дать ей в помощники инженера, с которым могла бы откорректировать статью. Три дня Нина сидела с инженером над этой статьей – справилась. А потом Королёв стал вызывать ее все чаще и чаще. Однажды она положила перед ним перевод, он подвинул бумаги к себе, стал читать, а затем взял ее за руку. Нина руку отняла, но на свидание с ним пойти согласилась. Они встретились в воскресенье. Поехали за город, в Химки, гуляли по набережной у Речного вокзала, обедали в ресторане, пили красное вино. Неожиданно Королёв стал рассказывать Нине о своей жизни – о Коктебеле, о Германии, о семье, в которую он решил больше не возвращаться. Кто знает, возможно, окончательное решение он принял только что. Нина растерялась, испугалась такой откровенности. Когда они возвращались в Подлипки, он спросил, куда ее отвезти. Оказалось, что, по странному совпадению, они живут в одном доме и даже в одном подъезде. Квартира матери Нины была на втором этаже, а его – на первом. Но до второго этажа они не поднялись. Нина зашла к нему и осталась на всю жизнь…

Королёв влюбился. Сразу же, в первый вечер. Как много было в его жизни женщин, как долго он искал одну, единственную. Он был окрылен, раньше у него были только ракеты, теперь у него есть Нина.

Королёв сдержал обещание, данное Устинову в Германии, собрал ракеты. Они прибыли в Капустин Яр 14 октября 1947 года. Королёв приехал 4 октября, следом за ним – большое начальство во главе с Устиновым. Сергей Павлович нервничал, пытался просчитать все возможные неудачи – что может отказать и как это исправить. Накануне первого старта он пишет Нине, рассказывает, что встает в пять утра по местному времени, завтракает и выезжает в поле, возвращается иногда днем, порой вечером, потом решает, увязывает, согласовывает бесконечные вопросы, ложится спать в час, а то и два ночи, раньше не получается, делится с ней самым сокровенным – на многие вопросы он пока не знает ответа, а спросить не у кого. Иногда он шлет ей телеграммы. Королёв очень скучает без Нины, очень хочет ее видеть. Он пишет ей даже перед первым стартом.

Первую ракету решили испытать на стенде. Испытывали и ракету, и новый стенд. Стенд выдержал испытание, хотя ракета стремилась оторваться от него с силой в 25 тонн. Стендовые огневые испытания ракета прошла, теперь – первый пуск «Фау-2». Звонкие, тревожные удары в рельс – прозвучал сигнал покинуть стартовую площадку. За десять минут до пуска на мачте сменили белый флаг на красный. За три минуты до старта взвыла сирена. Люди побежали в укрытие. Над ракетой поднялось белое облако испаряющегося жидкого кислорода… 18 октября 1947 года в 10 часов 47 минут утра в СССР состоялся первый пуск баллистической ракеты.

Из одиннадцати ракет «Фау-2», запущенных в Капустином Яре, только пять достигли цели. Королёв считал это удачей: ракета может летать. Советское правительство принимает решение о создании ракеты Р-1, аналога «Фау-2». На заводах учились штамповать, клепать, осваивали сварку тонких листов из специальных марганцевистых сталей, сплавов марганца и алюминия. Аналог – аналогом, но Королёв все-таки кое-что исправил в немецкой ракете: изменил программу токораспределителя, упразднил прибор аварийного выключения двигателя, заменил два отрывных штекера одним и др.

В августе 1948 года на полигон стали отправлять готовые Р-1. В начале сентября Королёв снова приехал в Капустин Яр. Погода дрянь – ледяной ветер, снег, дождь. Дело не ладится, все время какие-то поломки, замыкания, течи. Но ракеты надо пускать. В октябре Королёв проводит пуск девяти ракет. Военные недовольны – разброс в точности попадания четыре километра. Между Устиновым и начальником Главного артиллерийского управления (ГАУ) маршалом артиллерии Николаем Дмитриевичем Яковлевым зреет конфликт. Сталин решает разобраться во всем сам. На совещании у Сталина, на котором, собственно, решалась судьба ракет, вместе с Устиновым, Яковлевым и другими присутствовал Королёв. Перед совещанием Устинов учил Сергея Павловича смотреть вождю, если он к нему обратится, в глаза. Выступать начали артиллеристы. Яковлев возмущался «бестолковостью» ракет, – такое оружие военным не нужно, дешевле и проще использовать авиацию. Сталин молча ходил вокруг стола, задавал вопросы. Наступила очередь Королёва. Надо было заступаться за ракеты. Сергей Павлович обвинил военных в недальновидности и технической отсталости, припомнил Яковлеву те времена, когда он также критиковал за рассеивание попадания «катюши», прочил ракетам большое будущее. Выслушав всех, Сталин вынес вердикт: оружие с такими характеристиками военным не нужно, «давайте попросим» товарища Королёва сделать следующую ракету более точной.

Чтобы все проверить и исправить, Королёв потратил целый год. Осенью 1949 года после повторной удачной серии испытаний Р-1 ракета была принята на вооружение. Но особой радости Сергей Павлович не испытывал. Не он был создателем Р-1, это, хоть и улучшенный, но все-таки аналог «Фау-2». Он думал о новой ракете – Р-2.

Его ракетам, в отличие от «Фау-2», не нужны тяжелые стабилизаторы, которые неравномерно распределяют аэродинамические нагрузки, очень много весят, что означает меньшую дальность полета. Но как заставить ракету без стабилизаторов лететь головой вперед? Нужна новая система управления. Сергей Павлович обратился к Мстиславу Всеволодовичу Келдышу из НИИ-1, Николаю Дмитриевичу Моисееву из МГУ, Георгию Николаевичу Дубошину. Корифеи пришли к выводу, что ракета сможет обойтись без стабилизаторов. Королёву нужна тонкая, «легкая» ракета. Он искал выигрыша в весе конструкции, боролся с нагрузками, могущими разрушить машину. Сергей Павлович нашел решение – отделяющийся боевой заряд, отстрел головки ракеты. А чтобы ускорить работу, опытные отстрелы, пока будут делать ракету Р-2, можно проводить на Р-1. Ракету Р-1 А с отделяющимся боевым зарядом на полигоне прозвали «аннушка».

Этими испытаниями очень заинтересовались физики и геофизики: если установить на такой ракете приборы, то можно узнать газовый состав и измерить температуру верхних слоев атмосферы. Королёв очень дорожил отношениями с учеными. Он поможет им – они помогут ему. Данные, которые они получат, были очень нужны для его работ.

До встречи с Ниной дом Королёва в Подлипках был типичным жилищем холостяка – однокомнатная квартира, плита на кухне и колонка в ванной отапливались дровами. Завтракал и ужинал он обычно второпях, всухомятку, пил чай, приготовленный на электроплитке, обедал на работе. Все в этом доме было казенным. Королёв, прошедший тюрьмы и привыкший к длительным командировкам, не придавал значения инвентарным биркам на мебели и черным штампам на простынях. Свободен, крыша над головой есть, занимается любимой работой – все, что нужно человеку, у него есть. Но теперь появилась Нина, а вместе с ней уют и густой аромат борща. Слово «дом» обрело для Сергея Павловича совсем другой смысл. Ему отныне есть куда возвращаться из тяжелых командировок.

Отношения Сергея Павловича и Нины не всегда были гладкими. Случалось, она нервничала, у нее появлялось какое-то чувство неуверенности в Королёве, и напрасно – он очень сильно и нежно любил ее. Они не сразу зарегистрировали свои отношения. Сергей Павлович и Нина хотели остаться свободными людьми, не нужно им никаких обязательств – по крайней мере, поначалу они друг друга в этом убеждали. Но вернувшись с полигона после первых удачных пусков, Королёв сказал, что передумал – они поженятся. Нина улыбнулась, ответила, что своего решения не изменила. Он смутился, не ожидая такого ответа. Но Королёв был не тем человеком, который сразу сдается. Сказал ей, чтобы она все-таки подумала. И она оставила ему выход – подумает. Вскоре после этого разговора Сергей Павлович взял отпуск, и они впервые поехали вместе отдыхать, сначала в Кисловодск, в санаторий имени С. Орджоникидзе, потом на Кавказ. Сергей и Нина считали это своим свадебным путешествием. Из Сочи Королёв писал Победоносцеву, что не особенно хочет возвращаться в Москву. Как так? И это пишет человек, который всегда тяготился отдыхом? Но в этом же письме он поправляет себя, пишет, что в последнее время мысли о работе появляются у них обоих. Не у обоих – у него, потому, что он не может без своих ракет. А она любит его, и соглашается с ним во всем, и уж никак не хочет становиться между ним и его ракетами.

Без Нины (она уезжала лечиться в санаторий) Сергей Павлович выглядел каким-то потерянным, грустным, он допоздна задерживается на работе, в гости не ходит и к себе никого не зовет. Королёв вообще не любил шумных застолий. Сергей Павлович хотел к возвращению Нины сделать в доме ремонт. Это уже не его дом – это их дом. И он пишет ей в санаторий о своих успехах в этом нелегком деле с той же гордостью, с какой писал о своих ракетах с полигона.

В июне 1949 года Сергей Павлович начал бракоразводный процесс с Ксенией Максимилиановной. Конечно, она обижена, конечно, разгневана. Развода Ксения Максимилиановна не дает. Приходится посвящать в это крайне неприятное дело юристов, лезть в расходы, а главное – тратить драгоценное время. Не жил никогда Королёв бытовыми проблемами, как обычные люди, все его время было посвящено ракетам. 26 августа 1949 года брак между Королёвым Сергеем Павловичем и Ксенией Максимилиановной Винцентини расторгнут. Но он развелся не только с женой, получилось так, что он «развелся» и с дочерью. В двенадцать лет ребенок вряд ли может разобраться в отношениях взрослых. Многие годы Сергей Павлович не мог помириться с Наташей.

У него нет времени на раздумья и на раскачивание. Он человек дела. 1 сентября 1949 года во время обеденного перерыва Сергей Павлович Королёв регистрирует брак с Ниной Ивановной Ермолаевой. А 4 сентября он уже был на полигоне.

* * *

Капустин Яр, забытое богом место, где властвует резко выраженный континентальный климат. Страшная жара неожиданно сменяется резким похолоданием. Дожди, ветер, пыльные бури. На солнце 45–50°, иногда 43° в тени. А на стартовой площадке и тени-то нет. Кругом бетон, оборудование и ракеты из металла. Врачи рекомендуют Королёву принимать лекарства для укрепления деятельности сердца. По утрам он пьет глюкозу натощак. Жена присылает ему шляпы от солнца. Из-за жары Сергей Павлович старается днем находиться в вагоне, на стартовые площадки уезжает ночью. Кормят плохо. Вечерами у ракетчиков есть маленькая радость – кино. Любимыми фильмами были «Скандал в Клошмерле», «Мост Ватерлоо» с Вивьен Ли и «Возраст любви» с Лолитой Торрес. Но днем сверху палит неумолимое солнце. Гимнастерки и кители застегнуты на все пуговицы, перетянуты портупеями и ремнями, пот со всего тела течет прямо в сапоги. Люди выдерживали, ткань – нет, гимнастерки гнили от пота на плечах и под ремнями. Воду на полигон привозили издалека. Машину с водой замечали километров за восемь-десять. Степной мираж: в дрожащем воздухе дорога сливалась с горизонтом и над ней «парила» машина. Зимой же – мороз 30°, ледяной ветер. У людей из стартовой команды от сырости и холода шинели превращались в ледяные панцири. Королёв вместе с другими генералами и конструкторами почти все время находились на стартовой площадке.

В конце 1949 года на заседании научно-технического совета института Королёв защищает эскизный проект ракеты P-З с дальностью полета 3000 километров, Р-1 с дальностью полета 280 километров, Р-2 – 600 километров. Стартовый вес ракеты 72 тонны. Коллеги и военное начальство были в восторге. Но Королёв проект защитил, а делать P-З не стал. Он сам признал свою ошибку, понял, что опирается на старые схемы.

Ведь чем больше и тяжелее ракета, тем труднее ее эксплуатировать. Королёв на распутье: надо делать или одноступенчатую, но более компактную ракету – на меньшую дальность, либо двухступенчатую, но более тяжелую – на большую дальность. Отложив проект P-З, Королёв начал работать над одноступенчатой ракетой Р-5 с дальностью 1200 километров. Ракета оказалась капризной. Пришлось немало повозиться с системой управления, двигателем, из-за которого ракеты взрывались на стенде.

В начале 1953 года первые ракеты Р-5 были отправлены в Капустин Яр. 5 марта Королёв вылетел из Москвы на полигон. В этот же день умер Сталин. В Капустином Яру лежали глубокие сугробы, дорогу к стартовой площадке пробивали танками. Первый старт Р-5 состоялся 15 марта. Королёв сильно простудился, температура 38,8, болело горло. Военные медики придумали быстрый способ лечения: ставили банку, а под нее кололи антибиотики. Но это мало помогало. На втором старте 18 марта Королёв был уже совсем больным. На следующий день он уехал поездом в Москву доложить об удачных стартах – и сразу обратно. 2 апреля проведен старт на дальность Р-5. Стартовать-то ракета стартовала, но ее отклонение от цели было очень большим. Двое суток Сергей Павлович и его коллеги провели без сна, искали причину. Как будто все было в норме. 8 апреля пуск повторили, результат – тот же. Разбирались долго, перебрали массу вариантов. Дни идут, 24 апреля, 27 апреля – причины аварии не найдены, люди смертельно устали. Звонил Устинов, разговаривал ледяным тоном. На носу первомайские праздники. Королёв понял, что надо просто отдохнуть, и тогда, на свежую голову, начинать искать причину аварии. Николай Алексеевич Пилюгин, один из главных конструкторов, предложил Королёву вызвать жен и поехать в Сталинград. Сергей Павлович тут же написал Нине письмо. В Сталинграде они провели три дня. Вчетвером бродили по городу, солнце уже растопило снег, весна. Зашли и в знаменитый универмаг, в подвале которого был взят в плен фельдмаршал Паулюс. В этом магазине Сергей Павлович купил Нине сумочку – она их просто обожала. 1 мая устроили праздничный обед с вином, гуляли по набережной Волги, хоть на какое-то время забыли о ракетах. 4 мая, отправив жен обратно в Москву, Королёв и Пилюгин вернулись в Капустин Яр продолжать испытания Р-5.

Королёв никогда не останавливался, испытывая одну ракету, он думал о следующей. Теперь он поставил перед собой задачу создать такую ракету в которой он смог бы сохранить преимущества Р-1 и избавиться от ее недостатков. Новая ракета называлась Р-11. Она задумывалась как небольшая и дешевая в производстве. Над двигателем работал Алексей Исаев. Первые летные испытания Р-11 проходили весной и летом 1953 года. Обнаружились недостатки в двигательной системе. Их исправили и в апреле 1954 года продолжили испытания, а в июле 1955 года Р-11 была принята на вооружение. У Королёва новая идея – сделать подводный вариант Р-11.

Для начала нужно было поговорить с подводниками. Сергей Павлович знакомится с Главным конструктором подводных лодок Николаем Никитовичем Исаниным. Королёв обладает даром убеждать людей. Но Исанина особенно убеждать не надо, он и сам заинтересован в сотрудничестве. Раньше Королёв пускал ракеты со стартовой площадки, теперь перед ним стоит задача запустить ракету из-под воды. И в шторм, и в штиль, ракета, улетев с корабля, должна поразить цель. Стартовый комплекс для этой ракеты, прозванный ракетчиками «Рога и копыта», был создан Анатолием Петровичем Абрамовым, конструктором ОКБ Королёва. Несколько первых стартов провели с полигона, на котором построили макет рубки с перископами и антеннами, – конструкторам надо было убедиться, что струя раскаленных газов, вырывающихся из сопла ракеты, не повредит подводную лодку. Затем в одном из ленинградских ОКБ для опытных пусков морской ракеты построили специальную качающуюся платформу, приближающую условия эксперимента к реальным. И только когда ракета прошла стендовые испытания, перешли к испытаниям на Северном флоте. Королёв не мог усидеть в кабинете. Ему было все интересно. Он любил летать, теперь же захотел узнать, что такое подводная лодка в походе, и в первый раз вышел на ней в море задолго до начала испытаний, когда еще ни рубки на полигоне не было, ни «Рогов и копыт», ни качающейся платформы. Сергей Павлович был назначен техническим руководителем испытаний, Исанин – официальным руководителем всех работ. Для честолюбивого Королёва это был удар по самолюбию. Но дружбе двух мужчин это не помешало, разве что Сергей Павлович иногда иронично называл Исанина «главнющим конструктором».

Ранним утром 16 сентября 1955 года подводная лодка «Б-67», которой командовал капитан II ранга Федор Иванович Козлов, вышла в море провести первый ракетный пуск.

Серые тучи затянули небо, горизонт сливался с водой, волна лениво плескалась о корпус лодки. Королёв предпочел бы качку, чем тяжелей условия испытаний, тем интересней результаты. В надводном положении лодка пришла в заданную точку полигона. Королёв сидел у пульта. Прозвучал сигнал боевой тревоги. Сергей Павлович поднялся в боевую рубку. Стоя рядом с командиром, спокойным и ровным голосом отдавал команды стартовикам.

– Пуск! – громко и уверенно произнес Королёв.

Моряки в первое мгновение растерялись от тишины. Потом что-то загремело, затрещало по нарастающей, а затем ракета ушла. В этот день родилось ракетное оружие Военно-морского флота СССР.

Во время испытаний не запустилась только одна ракета. Взведенная, она замерла на старте, и как будто чего-то ждала. Решать, что с ней делать, должен был Королёв. Чтобы отказ не повторился, надо бы разобраться в причинах, а это можно сделать только на берегу, но идти на базу с ракетой, застрявшей на старте… Она могла запуститься в любой момент, или того хуже – Сергей Павлович помнил, как рвались ракеты на полигоне. Королёв скомандовал аварийный выброс. Ракета опустилась на дно.

Старпом Вадим Павлович Коробов сказал Королёву, что он, наверное, привык к подобным ситуациям, потому и спокоен. Сергей Павлович ответил, что к такому привыкнуть нельзя, хотя вся его жизнь была наполнена похожими ситуациями.

* * *

Утром 6 августа 1945 года американский бомбардировщик В-29 «Enola Gay» сбросил на японский город Хиросима атомную бомбу. 29 августа 1949 года были проведены первые испытания советской атомной бомбы. Чтобы противостоять американскому плану под кодовым названием «Дропшот» («Укороченный удар»), Советскому Союзу нужно было принципиально новое оружие. Бомба, испытанная 29 августа 1949 года, была далека от совершенства. Во-первых, атомную боеголовку надо было сделать компактной и легкой. Во-вторых, для нее необходимо было создать мощный носитель, который мог бы доставить ее как можно дальше, туда, где был разработан план «Дропшот». Советским ядерщикам и ракетчикам предстояло создать ракетно-ядерный щит страны.

В начале октября 1953 года Сергей Павлович в Капустином Яру готовился к новой серии испытаний Р-5. В это время Устинов позвонил Михаилу Кузьмичу Янгелю, директору НИИ-88, и сказал, что надо принять ядерщиков, все им рассказать и показать, что попросят. 19 октября гости прилетели в Москву. Янгель поручил их Сергею Александровичу Воронцову, в отделе которого занимались головными частями ракет, – все вопросы были по его части. Ядерщиков интересовали дальность, точность, вес и габариты уже существующих и находящихся в разработке ракет дальнего действия. Воронцов сообщил Королёву о гостях в тот же день. Существовало негласное правило: Сергей Павлович должен узнавать все, что происходило в его ОКБ, на стендах и полигонах, от своих людей. Запустив первую Р-5, Королёв вылетел в Москву. Гости слушали, смотрели, задавали вопросы. В результате решили остановиться на «пятерке» – лучшего носителя для готовящейся в Арзамасе боеголовки не найти. Королёв должен был приспособить ракету к ядерной боеголовке, требовавшей жестких ограничений по температурному режиму, перегрузкам и вибрациям. Сергей Павлович понял, что внешне это будет копия Р-5, с теми же двигателями, но система контроля полета и управления должна быть совсем иной. Р-5М была первой ракетой Королёва, в которой применялось дублирование, а в некоторых узлах – даже трехкратный контроль некоторых наиболее ответственных систем. В 1955 году Р-5М была готова к испытаниям.

О личной жизни в это время приходится забыть, у Королёва нет времени даже на письма, он шлет Нине только телеграммы, в которых сообщает, что здоров и скучает без нее.

С лета 1955-го и до начала 1956 года было проведено 28 пусков будущего носителя атомной боеголовки. Взорвалась только одна ракета, с причинами быстро разобрались. Были недолеты, срывы пусков. Королёв все это уже проходил, и не раз, но все равно нервничал.

В феврале 1956 года на полигон съехалось большое начальство. Погода на старте испортилась. Все члены комиссии поехали на наблюдательный пункт, находившийся в шести километрах от ракеты. В бункере остались только стартовики, Королёв, Пилюгин и Павлов. Сергей Павлович сидел у перископа. 20 февраля 1956 года состоялся первый старт советской ракеты с ядерной боеголовкой. Наблюдатели на атомном полигоне ракеты не видели – только огненный столб, распустившийся шляпкой ядерного гриба.

20 апреля Королёву Сергею Павловичу вместе с группой атомщиков было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В том же, 1956 году, 14 августа, приказом Устинова ОКБ-1 Королёва становится самостоятельной организацией. Член-корреспондент Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда Сергей Павлович Королёв назначен Главным конструктором ведущего ракетного конструкторского бюро страны.

* * *

Первые прикидки по Р-7, ракете, которой суждено было начать космическую эру, Королёв сделал еще в 1946 году. Он задумывал ее не просто как межконтинентальную, но и как космическую ракету. Сначала нужно было решить, какой она будет: двухступенчатая баллистическая ракета с жидкостными ракетными двигателями, или ракета, у которой первая ступень – обычная жидкостная, вторая – крылатая с прямоточным двигателем. Королёв думал над обоими вариантами и в итоге остановился на первом. Далее ему надо было определиться со схемой ракеты: как соединить две ступени? Поставить одну на одну, сделать пакет, наращивая не в высоту, а в ширину? Как их лучше запускать – все сразу или по очереди? Опять же двигатели, как быть с ними? Это были только первые вопросы, одни из многих. В ОКБ Королёва было рассмотрено около шестидесяти вариантов схем компоновки Р-7. Это был долгий и упорный поиск. Королёв должен был оценить сильные и слабые стороны каждой схемы и выбрать одну. Помимо инженерных решений, Сергей Павлович должен был подумать и о том, как доставить ракету на полигон: целиком такую махину не погрузить ни в поезд, ни на самолет, ни на корабль. Ракеты еще не было, но все понимали, что полигон Капустин Яр маловат для нее – нужно создавать новый. Как собирать ракету на полигоне – горизонтально и поднимать или сразу вертикально? Перед Главным конструктором стояли десятки вопросов, на которые он должен был найти ответ. Королёв работал с конструкторами, двигателистами, баллистиками, гироскопистами, мастерами-производственниками, специалистами в самых разных областях техники. Объединяя их усилия, он создавал новую ракету.

На одном из заседаний Политбюро решено было строить полигон в казахской степи, на разъезде Тюратам. Начальником нового полигона был назначен генерал Алексей Иванович Нестеренко, за строительство отвечал полковник Георгий Максимович Шубников. Первые строители на разъезде Тюратам появились в начале 1955 года. На разъезд потянулись составы с лесом, стеклом, кирпичом, цементом, появились грузовики, тракторы, бульдозеры. В первый раз Королёв приехал в Тюратам в сентябре 1956 года. Строительство полигона было окружено строжайшей секретностью. Рядовые солдаты не знали, что они строят. Письма проверяла военная цензура. Запрещалось писать не только о котлованах, но и о том, что кругом пески, о тюльпанах весной, о сусликах и скорпионах. Один из строителей поинтересовался у Королёва, что же здесь будет. Сергей Павлович рассмеялся и ответил, что будет здесь самый большой стадион в мире.

Королёв тяжело переносил климат Капустиного Яра. Оказалось, что жара в Тюратаме еще страшнее, а морозы сильнее. Поначалу, когда не было водопровода, с водой было совсем плохо. Без воды не сваришь ни каши, ни супа, случалось, солдаты оставались без обеда.

Весной 1957 года в Тюратам прибыл спецпоезд с первой Р-7. Через месяц приехал Королёв, вместе с ним – главные конструкторы Глушко, Пилюгин, Рязанский, начальство от Устинова, генералы от первого заместителя министра обороны СССР, маршала артиллерии Митрофана Неделина. Главный конструктор Владимир Павлович Бармин приехал раньше, занимался стартовым комплексом.

Сухой ветер, несущий тучи пыли, палящее солнце… Акклиматизация у Королёва протекала тяжело, болело сердце, плохая вода вызывала желудочные колики. Гарнизонный врач выписал ему какие-то капли, сказал, что надо сделать противочумную прививку. В Средней Азии действительно случались вспышки чумы. Болеть было некогда, на полигоне шла напряженная жизнь. Королёв очень нервничал, но виду не подавал – никто не должен сомневаться в успехе. 5 мая 1957 года Государственная комиссия подписала акт приемки стартового комплекса, а на следующий день на него вывезли ракету. 6 мая родился один из ритуалов Байконура. Тепловоз толкал установщик с ракетой, окруженной охраной. А впереди шел Королёв – он провожал свою ракету на старт. Он будет приходить на каждый вывоз ракеты, неважно, ночью или днем, он всегда будет провожать ее.

Первый старт на полигоне Тюратам был назначен на 15 мая 1957 года. В подземном бункере находилось трое: «стреляющий» – офицер, отдающий команды стартовикам Александр Иванович Носов, заместитель Главного конструктора по испытаниям Леонид Александрович Воскресенский и Сергей Павлович Королёв. В 19 часов 01 минуту ракета плавно ушла со старта. Начала набирать высоту, вот-вот должны отделиться ступени. Вдруг в воздухе вспыхнул рыжий факел, прозвучал взрыв. Ракета развалилась на куски. Королёв после неудачного пуска старался выглядеть веселым, шутил, что со старта же она ушла, значит, летать будет. Он никогда не позволял неудачам сломить себя. Сергей Павлович договорился с Ниной, что в письмах слово «настроение» будет означать работу. После этого пуска он написал ей, что настроение очень неважное.

Винить в случившемся с ракетой Королёву было некого. Причины аварии выяснили, взрыв произошел по вине его производственников.

Второй пуск Р-7 провели в полночь 11 июня. Ракета осталась на старте. Во второй неудаче тоже было виновато ОКБ Королёва: на одной из магистралей клапан был установлен неправильно. Королёв не любил признавать свои ошибки. Не любил и не признавал, пока можно было не признавать. Если ракета взрывалась или сбивалась с курса, он начинал искать причины аварии на стороне, только не у себя. Может, топлива не долили, или горючее не то, или двигатели не в порядке, а то и система управления. На свои конструкции он никогда не грешил. Это очень раздражало Главного конструктора двигателей Валентина Глушко. Он тоже стоял за свои двигатели горой.

Третий пуск ракеты был назначен на 11 июля. Ракета стартовала хорошо, пошла в зенит, но вдруг дернулась влево, развернулась и, кувыркаясь, стала разваливаться на части. В небе белели облака жидкого кислорода. А казалось, проверили все, что только можно было проверить. Причину аварии нашли быстро. В этот раз сплоховали люди Пилюгина. Над полигоном нависла некоторая неопределенность. Три неудачных пуска. Несмотря на это, Королёв считал, что испытания надо продолжать.

На заседании Государственной комиссии по итогам третьего пуска маршал Неделин предложил ракету с испытаний снять, отправить обратно в ОКБ Королёву и там доводить на испытательных стендах. Пилюгин и Королёв стали доказывать маршалу, что перевозка ракет займет очень много времени, что причины аварий понятны, и неполадки можно устранить на месте. Сергей Павлович был уверен, что главные конструкторы поддержат его. Но Глушко встал на сторону Неделина. Этого Королёв не ожидал. Они обвинили друг в недоработках, наговорили друг другу резкостей. Члены комиссии оставили главных конструкторов разбираться. Помирить Королёва и Глушко в этот раз не удалось. Возможно, с этого конфликта и началась неприязнь Сергея Павловича и Валентина Петровича.

В 1957 году С. П. Королёв был реабилитирован. В этом же году ученый совет НИИ-88 присудил ему ученую степень доктора технических наук без защиты диссертации, на основании отзыва академика Келдыша и члена-корреспондента академии Георгия Ивановича Петрова о научной и инженерной деятельности Главного конструктора. А он к тому времени был уже избран членом-корреспондентом Академии артиллерийских наук, членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Тем временем испытания Р-7 продолжались. Очередной пуск состоялся 21 августа 1957 года в 15 часов 25 минут. Ракета ушла со старта. В огненном вихре ракетного хвоста дрожит воздух, искажая контуры распахнувшихся ферм, первые секунды Р-7 движется необыкновенно плавно, словно давая налюбоваться на себя перед тем, как уйти в зенит. Это был первый удачный пуск на новом полигоне. Следующий пуск «семерки» произошел 7 сентября. Успех был закреплен – ракета научилась летать. Королёв решил, что следующая полетит со спутником.

* * *

Он давно мечтал запустить спутник. Многие годы Королёв сотрудничает с Михаилом Тихонравовым и его группой, работавшей над спутником. Еще в 1954 году Сергей Павлович нашел средства, чтобы оформить с ними договор, вел переговоры с Келдышем. Подчиняясь одним ему известным мыслям, весь свой ракетный опыт, все знания, достижения науки и техники, а главное – людей, Королёв собрал в одну копилку, чтобы выполнить задуманное. Ему удается заинтересовать спутником Келдыша (Мстислав Всеволодович с середины 1950-х годов возглавил разработку теоретических предпосылок вывода искусственных тел на околоземную орбиту), физиков Вернова и Капицу, астронома Кукаркина. Королёв понимает, что быть услышанным министерскими чиновниками и партийными аппаратчиками будет гораздо труднее. Заручившись поддержкой Академии наук, он пишет письма в Совет Министров, в Госплан, в Министерство оборонной промышленности. К письмам о создании искусственного спутника Земли Сергей Павлович прилагал переводы из американских журналов, намекая, что те могут обогнать СССР в этой гонке. С Королёвым соглашаются, но дальше разговоров дело не идет. Королёв думает о спутнике, а носителя в то время еще не было, Р-7 пока существовала только на бумаге. В августе 1955 года Сергей Павлович составил подробную программу исследования космоса и отправил ее по инстанциям. У него есть союзник – Келдыш, не на шутку увлекшийся космосом. Келдыша в Академии наук знали и уважали, к нему прислушивались (недаром с 1961 по 1974 год он был президентом АН СССР). Привлекая к работе таких известных ученых, как Б. П. Константинов, В. А. Котельников, Л. А. Арцимович, В. Л. Гинзбург, он придавал делу солидность. Это были уже конкретные разговоры об «объекте Д», как обозначили спутник. По расчетам, он должен весить около 1100 килограммов и помещаться в головной части ракеты. Королёв ездит в ЦК, Совмин, показывает расчеты, письма из Академии наук. Время поджимало – начинались испытания Р-5М с зарядом «Байкал».

Постановление Совета Министров СССР № 149-88 СС о создании искусственного спутника Земли (ИСЗ) вышло, когда Сергей Павловича был уже в Капустином Яру на старте ракеты с атомной боеголовкой. На разработку спутника Королёву был дан срок два года. Много это или мало? С одной стороны, вполне достаточно, два года – большой срок, за это время можно многое успеть сделать. С другой – катастрофически мало. Перед Королёвым и его коллегами стояли проблемы, решением которых никогда и никто до них не занимался. Разрабатывались варианты активной системы стабилизации спутника в полете – но пока только в теории, решались вопросы с теплообменом. Что делать? Установить на борту маленький холодильник – громоздко; оборудовать хорошую циркуляцию с помощью вентиляторов – где взять на нее энергию? Вопросов было очень много. И на все нужен был ответ, единственно правильный. Необходимы были знания о космических лучах, ионосфере (о космосе-то информации еще не было), магнитном поле Земли. К сожалению, обо всем этом ученые знали еще очень мало, а Королёву надо было создать и запустить спутник. Нужны были специалисты по траектории полета, по преобразованию солнечной энергии. Вот так постепенно один за другим появлялись вопросы, а времени – всего два года. Королёв сам не решал эти задачи, он был координатором, связующим звеном между наукой и техникой. И он, в отличие от ученых, понимал, что нужно торопиться. Всего за два года надо было разработать, создать, и, самое главное, испытать аппаратуру.

Срок пробного пуска спутника был назначен на лето 1957 года. Королёв, как уже говорилось, хотел запустить спутник раньше, чем американцы. Он очень торопился, когда 14 июня 1956 года принимал решение по компоновке ракеты Р-7 под спутник. И очень волновался – спутника-то еще не было.

Сергею Павловичу приходилось нелегко. Часто ученые не могли определиться, что именно хотели бы узнать с помощью спутника, а от этого зависело, какую исследовательскую аппаратуру надо будет использовать. А она, как выяснилось на примере с одним из ленинградских приборных НИИ, находилась на уровне 1930-х годов. Приборы были громоздкими, тяжелыми, во многом уступали американским аналогам. Королёв понимал, что других приборов ему не достать, придется работать с теми, что есть, при этом проблемы лишнего веса на борту спутника ученых не волновали. А ведь еще существовал график подготовки аппаратуры, который постоянно срывался по вине смежников. Ученые выдвигали интересные идеи, но у них не было опыта работы с производством. Идеи надо было воплощать в приборы. Время уходило. Келдыш обнадеживал Королёва, что Академия все сделает в срок. Еще в августе Сергей Павлович должен был получить от Академии габариты аппаратуры и сделать ее привязку к ракете, а уже был сентябрь. Из Академии обещали, что в октябре-ноябре будут габариты. Королёв нервничал. А в Академии решили не ограничиваться одни вариантом спутника. Вместо одного рассматриваются три, отличающиеся по составу аппаратуры. Наступил ноябрь. Королёв обещанных габаритов аппаратуры так и не получил.

Тихонравов предложил Королёву сделать спутник полегче и попроще. Сергей Павлович оценил идею: пусть в Академии работают над «объектом Д», его запустят, как будет готов, а в это время ПС – «простейший спутник» можно сделать своими силами и обогнать таким образом американцев.

Для такого спутника Королёву нужны были радиоаппаратура и источники тока. 25 ноября 1956 года проектирование ПС было поручено молодому конструктору Николаю Александровичу Кутыркину. Баллистику Георгию Михайловичу Гречко дали задание рассчитать траекторию вывода ракеты-носителя для обеспечения параметров орбиты спутника. Расчеты вели в Вычислительном центре Академии наук по ночам – другого рабочего времени сотрудникам Королёва выделить не смогли.

Передатчик для ПС создавали в Лаборатории распространения радиоволн, которой руководил Константин Иосифович Грингауз. Однажды поздно вечером Королёв пришел в лабораторию и попросил дать ему послушать сигналы спутника. Сергею Павловичу очень понравились эти задорные «бип-бип-бип». Грозный Главный конструктор даже осторожно спросил, нельзя ли сделать, чтобы спутник пищал какое-нибудь слово. 5 мая 1957 года испытания радиоаппаратуры спутника успешно закончились.

Спутнику необходимо было обеспечить блестящую поверхность, отражающую солнечные лучи. Специальной технологии для выполнения такой задачи тогда еще не существовало. Справились и с этим. Все, кто на заводе соприкасался со спутником, работали в белых перчатках. Оснастку, на которой его монтировали, обтянули бархатом, чтоб, не дай бог, ни единой царапинки.

Параллельно велись лабораторные и стендовые испытания ракеты-носителя. После первого удачного пуска ракеты Р-7 были проведены комплексные испытания спутника вместе с ракетой. После них спутник испытывали в термокамере и на вибростенде. До пуска оставались считанные недели.

Королёв узнал о совещании по координации запусков ракет и спутников, проходившем в Вашингтоне, на котором на 6 октября 1957 года был намечен американский доклад «Спутник над планетой». Сергей Павлович очень встревожился. Вообще-то запуск американского спутника планировался на март 1958 года, но вдруг этот доклад – не просто доклад, а констатация факта, который вот-вот должен свершиться. Королёв просто не вынес бы, если бы его опередили американцы. И он решает провести пуск на два дня раньше, не 6-го, а 4 октября 1957 года.

Ранним утром 3 октября Сергей Павлович по традиции пошел провожать ракету со спутником на стартовую площадку. Спутник стартовал 4 октября 1957 года в 22 часа 28 минут по московскому времени. В автомобильном фургоне у радиоприемников, настроенных на частоты передатчиков спутника, Грингауз и молодой сотрудник его лаборатории Вячеслав Лаппо ждали сигнала. Как только услышали знакомое «бип-бип», сразу позвонили Королёву в командный бункер, сказать, что сигнал есть. Ждали сообщений с наземных измерительных пунктов (НИПов), разбросанных по всей стране. По данным камчатского НИПа, спутник шел на приличной высоте, падать не собирался. Королёв, Рябиков, Келдыш, Глушко, Бармин, Носов, Воскресенский пришли в фургончик радистов, хотелось услышать ПС, идущий с запада. Спутник сделал первый виток вокруг Земли, и через полтора часа на Байконуре снова услышали «бип-бип-бип».

Следующей ночью полетели в Москву. Из кабины пилотов вышел командир корабля и сказал Королёву, что по всем радиостанциям мира, на всех языках звучит: «Россия, спутник»…

* * *

Программа биологических исследований давно обсуждалась в Академии наук. Еще в декабре 1950 года на совместной сессии АН и Академии медицинских наук (АМН) СССР возник спор: кого запускать? Кто-то предлагал начинать эксперименты с мышей и крыс, кто-то настаивал на собаках, кто-то предлагал обезьян. Остановились на собаках. Биологические исследования возглавил профессор Владимир Иванович Яздовский. Ракетчики просили, чтобы собаки весили килограммов шесть-семь, не больше. Животных держали в барокамерах, крутили на центрифугах. Первыми 22 июня 1951 года стартовали дворняги Дезик и Цыган. Они поднялись на ракете на высоту 101 километр и через 15 минут спустились на парашюте возле стартовой площадки.

В ходе экспериментов ученые и ракетчики исправляли ошибки, улучшали конструкцию герметических кабин, увеличивали высоту подъема ракет. Никто не знал, как воздействует на живой организм длительная невесомость. Первой на околоземную орбиту должна была лететь собака Лайка. Перед полетом ее оперировали – провода от датчиков частоты дыхания, расположенных на ребрах, провели под кожей и у холки вывели наружу, для регистрации пульса и кровяного давления участок сонной артерии вывели в кожаный лоскут. 3 ноября 1957 года спутник с Лайкой на борту ушел в космос. Перегрузки старта прижали собаку к лотку конвейера, пульс и частота дыхания повысились в три раза, но электрокардиограммы показывали, что патологии в работе сердца нет. Потом показатели стали приходить в норму. В невесомости собака чувствовала себя нормально. Лайка прожила в космосе неделю и погибла от перегрева на седьмые сутки полета.

Королёв продолжал работать и на оборону. Армии нужна большая ракета на твердом топливе, которую можно было бы запустить в любой момент. Уже в начале 1958 года, когда Р-7 еще не была запущена в серийное производство, в ОКБ начинается работа над новой межконтинентальной ракетой Р-9. В это же время Королёв думает нарастить Р-7 еще одной ступенью и отправить ракету на Луну. Он вновь хочет обогнать американцев!

В сентябре 1958 года «за выдающиеся заслуги в области межпланетных сообщений» Академия наук награждает Королёва золотой медалью имени Циолковского. Он добивается присуждения той же медали Глушко и Пилюгину. Весной 1958 года Сергей Павлович был выдвинут, а летом избран действительным членом Академии наук СССР. Он обласкан Хрущевым, получил квартиру неподалеку от Театра Советской армии, для него построили особняк в Останкино.

Королёв хочет достать до Луны – спутником. И хотя аппарат должен был просто достичь Луны, требования к точности предъявлялись жесточайшие. Запаздывание старта на десять секунд оборачивалось разбросом на 200 километров. Ошибка в скорости на один метр в секунду добавляла еще 250 километров в сторону, а если направление полета сдвинуть на одну угловую минуту, – то это плюс еще 200 километров отклонения. Попасть на Луну мало – это надо доказать. Проще всего это было сделать, поместив в аппарате надежный и мощный радиопередатчик: если в расчетное время его сигнал резко оборвется, значит, он разбился о Луну.

В Тюратаме Королёв попросил Арвида Палло сделать вымпел с датой и гербом Советского Союза. Этот вымпел он установил на спутнике – «луннике», как его называли.

Королёв очень хотел запустить «лунник» к Новому году. 30 декабря 1958 ракету со спутником вывезли на старт. Возникли неполадки, Королёв ходит мрачнее тучи. Старт перенесли на 2 января. Сергей Павлович очень любил рабочую обстановку в предстартовые часы, он становился одним целым с ракетой и работающими на нее людьми. Его и радостно возбуждало и в то же время успокаивало шипение пневматики, низкий гул электроприводов, резкие звуки закрывающихся клапанов. Это был астрономический пуск, учитывалось взаимное положение небесных тел. «Лунник» ушел со старта в точно указанное время, чтобы выйти на заданную траекторию. Ракета, как и рассчитывал Королёв, разогналась до второй космической скорости и преодолела притяжение Земли, но очень скоро анализ данных ее движения показал, что она пройдет мимо Луны. Промазали…

В Москве на заседании Госкомиссии подводили итоги. Королёв просит вторую попытку. Ракета с «лунником» стартовала в субботу 12 сентября 1959 года. На этот раз все прошло удачно. «Луна-2» попала в склон кратера Автолик.

После этого Королёв хочет сфотографировать обратную сторону Луны. Задача по сравнению с «Луной-2» усложнилась. Чтобы сфотографировать обратную сторону Луны, надо навести на нее фотоаппарат, а значит, сориентировать движение «лунника» в пространстве. В Тюратаме, перед тем как заправленный пленкой «лунник» установили на ракету, Королёв вместе с другими расписался на защитной крышке. 4 октября стартовала ракета «Луна-3». Королёв вернулся в Подлипки. Новости неважные: радиосвязь прерывистая, многие команды с Земли «лунник» «не слышит». Сергей Павлович не удержался, полетел в Крым, на временный узел дальней космической связи. Вместе с ним полетели Келдыш, Черток и один из ведущих королёвских испытателей Аркадий Осташов.

Через несколько часов они уже на месте слушали доклады баллистиков и телеметристов. Кое-какие неполадки были, но станция работала, правда, на борту росла температура. Выработали определенный план, послали команды на борт – перегрева удалось избежать. На следующий день телеметристы доложили, что станция начала фотографировать обратную сторону Луны. Королёв понимал, что снимки уже сделаны, что скоро начнется сеанс их передачи, но как же тяжело было его дождаться… И вот из фотолаборатории ему принесли первый, еще мокрый снимок – довольно размытое изображение восьми крупных лунных образований. В газетах всего мира его назовут «Снимком века».

Следующее, после полета на Луну, увлечение Королёва – межпланетные полеты. Однажды ему показали график с изображением ближайших оптимальных дат старта к Луне, Марсу и Венере. Сергей Павлович сказал, что хорошо бы везде оказаться первыми.

Исследовательская аппаратура весит сотни килограммов. Трех ступеней, чтобы вывести ее на орбиту, было недостаточно. Теоретики Келдыша и баллистики Королёва доказали, что для полетов к другим планетам космический аппарат надо сначала вывести на орбиту спутника, а уже оттуда направлять к цели. Ракета должна стать четырехступенчатой: три ступени поднимают ее на орбиту спутника, четвертая, разгоняясь дальше, посылает к планете.

Первым Королёв выбирает Марс. В октябре 1960 года открывалось подходящее астрономическое окно. Нужно успеть запустить станцию 10 октября. За одной неполадкой возникала другая. Откладывать старт нельзя – или сейчас, или через 25 месяцев, как говорили астрономы. К ракете претензий не было, виновата станция с радиотехнической аппаратурой. Казалось бы, успели, старт вовремя, но произошел сбой в системе управления. Повторный старт провели 14 октября. Ракета снова не вышла на орбиту. Окно для Марса закрылось.

В начале нового 1961 года Сергей Павлович занят подготовкой завершающих пусков беспилотных кораблей-спутников. Следом за ними в космос должен полететь человек, но отказываться от идеи отправить станцию к Венере Королёв не хочет, в феврале открывается астрономическое окно, следующее будет только через 19 месяцев. Первый пуск назначен на 4 февраля 1961 года. Межпланетная станция, выведенная ракетой на орбиту, на ней и осталась. Королёв не сдается. Разобрались с отказом четвертой ступени. 12 февраля состоялся старт «Венеры-1». Снова неудача. В августе-сентябре 1962 года еще три попытки Королёва послать станцию к Венере оказываются безрезультатными.

Не везет Королёву и с полетами на Марс. Он создал принципиально новую межпланетную станцию. Осенью 1962 года, в конце октября – начале ноября, три раза станции отправляются к Марсу. Лишь 1 ноября станция «Марс-1», четвертая по счету, ушла к «красной» планете. Очень скоро поступили данные, что давление газа в двигателях ориентации падает. 61 сеанс связи прошел нормально. Все понимали, что как только двигатели не смогут ориентировать антенны станции, связь с ней прервется. 21 марта 1963 года «Марс-1» в последний раз подал сигнал на Землю… В общем, хотя Королёв первым послал межпланетные станции к Венере и Марсу, но ни одна из них полностью не выполнила своей программы.

* * *

Сергей Павлович всегда знал, что наступит день, когда человек полетит в космос. В начале 1959 года на совещании у Келдыша впервые возник вопрос – кому лететь? Королёв выдвинул требования к кандидатам в космонавты: возраст до 30 лет, рост не более 170 сантиметров, вес до 70 килограммов, а главное, – с улыбкой добавил Сергей Павлович, – чтобы они не сдрейфили. Отбор кандидатов в космонавты поручили врачебно-летным комиссиям. Медики отобрали в частях ВВС около двухсот кандидатов. Кроме анализов и осмотров, проверяли устойчивость летчиков к гипоксии и перегрузкам. К концу 1959 года пройти комиссию по «теме № 6» удалось только 20 кандидатам. Эти летчики и составили первый отряд советских космонавтов.

На 15 мая 1960 года был назначен первый пуск «корабля-спутника». Этот термин придумал сам Королёв. Корабль благополучно вышел на орбиту. Дали команду на включение программы спуска. Сигналы радиопередатчика корабля не умолкали – это означало, что он не слушался Земли и не желал сходить с орбиты. По показаниям НИПов корабль-спутник поднялся на более высокую орбиту. Стали разбираться. Скоро выяснилось, что отказала инфракрасная вертикаль: корабль перед торможением «не видел» Земли, и тормозная установка не затормозила, а, наоборот, разогнала его.

Королёв просил Владимира Яздовского подготовить собак для суточного полета с возвращением на Землю. Собак приучали к контейнеру, собачьим скафандрам, перегрузкам, вибрациям. После испытаний из двенадцати дворняг выбрали двоих – Белку и Стрелку. В катапультируемом контейнере, рядом с собаками, поставили клетку с шестью черными и шестью белыми мышами. Старт «корабля-спутника» состоялся 19 августа 1960 года. За собаками наблюдали с помощью телекамеры. В невесомости они сникли, потом зашевелились, иногда совершали судорожные движения. Яздовский доложил Госкомиссии: на четвертом витке Белка билась, ее рвало. Он доказывал, что человека первый раз надо посылать на один виток, не больше. У Королёва были свои тревоги: снова отказывал построитель инфракрасной вертикали. До включения тормозной двигательной установки (ТДУ) корабль сориентировали по Солнцу, и спутник благополучно сел в степи, неподалеку от Орска. Королёв вылетел в Орск. Белка и Стрелка были живы и невредимы.

После этого полета Королёв подписал «Основные положения» для разработки и подготовки объекта «Восток-В» – первого пилотируемого космического корабля. В сентябре – ноябре 1960 года над проектом работают, проверяют параметры всех систем, ищут, как облегчить корабль, анализируют предложения конструкторов. В ноябре уже готовы все чертежи, в январе 1961 года – сам корабль.

24 октября 1960 года произошла самая страшная катастрофа во всей истории космонавтики – во время подготовки к первому пуску межконтинентальной ракеты Янгеля Р-16 самопроизвольное включение второй ступени ракеты привело к взрыву и мгновенному страшному пожару. На площадке № 43 погибли 59 человек (и это по официальным, долгое время строжайше засекреченным данным; по неофициальным версиям жертв было более 120 человек), среди них – Главнокомандующий ракетными войсками маршал М. И. Неделин, заместитель министра Л. А. Гришин, заместитель Янгеля Л. А. Берлин, Главный конструктор систем управления Б. М. Коноплев, знаменитый «стреляющий» Герой Социалистического Труда А. И. Носов, испытатель Е. И. Осташов.

Королёв отправил в Кремль письмо с просьбой разрешить запуск еще двух «кораблей-спутников». Вместе с ним это письмо подписали Устинов, Келдыш, Руднев и Москаленко, ставший после гибели Неделина Главкомом ракетных войск. Ответ положительный. 1 декабря 1960 года в полет отправились собаки Пчелка и Мушка. При посадке корабль сорвался на нерасчетную траекторию спуска, собаки погибли. 22 декабря в самом начале работы третьей ступени отказал носитель. По аварийной команде корабль отделился от ракеты, спустился на парашютах и благополучно приземлился. В то время конкуренция двух супердержав – СССР и США – в космической гонке достигла своего апогея. Королёв внимательно следил за работами американских ракетчиков. С сентября 1959 года в США велись беспилотные испытания по программе «Меркурий». Американцы тоже готовили корабль к полету человека в космос и их тоже преследовали неудачи. В июле 1960-го произошел взрыв на 65-й секунде полета, в ноябре корабль не смог отделиться от ракеты и вместе с ней упал в океан, затем был пожар на старте. 31 января 1961 года американцы запустили десятый «Меркурий» с шимпанзе Хэмом на борту. Обезьяне крепко досталось.

Королёв очень хотел быть первым. 9 марта 1961 года стартовал и вышел на орбиту новый корабль, практически не отличающийся от пилотируемого, с собакой Чернушкой и антропометрическим манекеном, в груди, животе и ногах которого поместили клетки с крысами, мышами, препараты с культурой тканей и микроорганизмов. Полет прошел нормально, корабль благополучно приземлился через 115 минут. Чтобы подтвердить успех, 25 марта был запущен еще один корабль. На этот пуск пригласили шестерых членов отряда космонавтов. Манекен и собака Звездочка вместе с другой живностью, облетев вокруг Земли, благополучно вернулись.

29 марта 1961 года Королёв просит разрешения на старт корабля с человеком на борту на правительственном уровне. 2 апреля он докладывает на заседании правительственной комиссии о готовности техники к первому полету человека в космос. 3 апреля правительство СССР приняло решение о запуске в космос первого пилотируемого корабля с человеком на борту. После этого Сергей Павлович улетел на космодром. Он планировал 8 апреля вывезти ракету на старт, а 10–12 апреля стартовать.

8 апреля 1961 года на заседании Государственной комиссии был сделан исторический выбор – командиром корабля «Восток-1» назначен Юрий Гагарин, Герман Титов стал его дублером.

11 апреля в 7 утра Королёв, как всегда, провожал ракету, медленно выезжавшую из ворот МИКа. Сергей Павлович очень устал. Снова и снова мысленно он перебирал конструкцию ракеты, продумывая, что они могли проглядеть, и как это можно исправить, вспоминал причины всех прежних аварий и неполадок, ощущение тревоги не проходило, и чтобы заглушить ее, Королёв начинал все сначала, и от этого на душе становилось еще беспокойнее, а он бежал и бежал по этому кругу.

Ракета на старте. Прошел сигнал «готовность двадцать четыре часа».

В 22.00 Гагарин и Титов легли спать. А вот Королёв в эту ночь уснуть не смог. Около трех часов утра уехал на стартовую площадку.

В 5.30 Гагарин и Титов встали, затем прошли медосмотр, последние инструктажи.

Их одели в скафандры, проверили их на герметичность, опробовали работу медицинских датчиков – в этот день у всех на космодроме было много работы.

Подъехал автобус, тронулись. На стартовой площадке Гагарин доложил председателю Государственной комиссии о готовности к полету. Поднявшись по ступенькам к лифту, он оглянулся и помахал стоящим внизу людям. Королёв взмахнул велюровой шляпой в ответ. Гагарина усадили в космический корабль, подключили скафандр к креслу. Рабочие-монтажники из КБ Королёва закрыли люк, затянули последнюю, 30-ю гайку. Позвонил Королёв, сказал, что нет третьего контакта прижима крышки. Начали проверять: сняли и снова установили крышку. Королёв сообщил, что контакт в порядке. Приступили к проверке герметичности. Тридцатиминутная готовность. Королёв вместе со «стреляющим», специалистами и членами Государственной комиссии находится в командном бункере.

Старт корабля «Восток-1» был произведен в 9 часов 07 минут по московскому времени. Через 108 минут он приземлился в Саратовской области. То, к чему Королёв стремился всю свою жизнь – свершилось. После известия о благополучном приземлении Гагарина Королёв с коллегами сначала решили лететь на место приземления корабля, потом в Куйбышев, к Гагарину. В Энгельсе пересели в два вертолета. На них и добрались до «Востока». Королёв осмотрел аппарат, погладил. Гагарина тем временем привезли на обкомовскую дачу под Куйбышевым. Приехав туда, Сергей Павлович сразу прошел к Гагарину, расцеловал. На следующий день после обеда Королёв, ракетчики и члены Госкомиссии улетели в Москву.

Утром 14 апреля Сергей Павлович вместе с женой поехал во Внуково встречать Гагарина. Королёв оказался как-то в стороне от праздника, главным виновником торжества был не он, толпы народа приветствовали не его. Митинг на Красной площади Сергей Павлович смотрел дома по телевизору. А вечером в Кремлевском дворце был прием. Сергей Павлович с Ниной Ивановной стояли вместе с другими конструкторами. Хрущев заметил его, подошел, чокнулся фужером, похвалил за проделанную работу.

За освоение космического пространства Королёв, Келдыш, Глушко и Пилюгин получили по второй Звезде Героя. Королёв огорчился, узнав, что вторую Звезду вручают без ордена. 20 июня, вернувшись из Кремля, он показал Нине Ивановне коробочку с наградой и посетовал, что орден дать пожалели.

* * *

Об этом ощущении вспоминали многие из тех, кому довелось участвовать в подготовке первого полета человека в космос. Завершились послестартовые хлопоты и торжества и наступила… пустота. Напряженная работа забрала не только все силы, но и эмоции. Это сполна почувствовал и Королёв.

6 мая Сергей Павлович улетел с Ниной Ивановной в санаторий «Сочи». Мишину, Бушуеву и всем другим своим замам он запретил ему звонить. Он никому не сказал, куда едет – в отпуск, и этого достаточно, хотя, если понадобится, все равно найдут. Занавески, шевелящиеся от ветра, воздух, пропитанный солью, море за окном – покой, забытая, незнакомая праздность. Он слишком долго жил в сумасшедшем темпе, сжимал время, сейчас можно было бы отстать от него, отпустить пружину, позволить другим бежать за секундами. Он слишком часто оставлял Нину одну. Тюратам отбирал его у нее. А если Королёв и был рядом с ней, то тогда он поздно возвращался домой, усталый, издерганный, вместо цветов нес ей свое раздражение, накопленное в нем совсем другими людьми, искал повода для ссоры, чтобы как-то разрядиться. Она терпела, обижалась. А он утром следующего дня, уже успокоившийся, искусно разыгрывал недоумение – что случилось, почему она хмурится? Она понимала, что ссора закончилась так же внезапно, как началась, без плавных переходов с извинениями. И сейчас он хотел дать ей то, что было для него самым дорогим – свое время.

Однажды на пороге сочинского «люкса» № 11 появились гости с Явейной дачи (это странное название обозначало три долины на территории санатория «Россия», в которых жили первые космонавты) – Каманин, Карпов и Гагарин. С этого момента Королёв думал только о втором полете. Полетит Титов. Второй полет должен быть более сложным и продолжительным. Медики предлагали три витка при четвертом резервном. Королёв же хотел, чтобы космонавт летал сутки. На Явейной даче ему возражали. Сергей Павлович миролюбиво ответил, чтобы они подумали, а сам уже отдал распоряжение Бушуеву готовить суточный полет человека в космос. Титов соглашался с Королёвым – летать надо сутки. Сергей Павлович принимает окончательное решение – полет будет длиться сутки, а если Титову станет плохо, то его вернут на Землю на третьем-четвертом витке.

В Тюратаме стояла обычная для этого времени года жара. Степь высохла, земля покрылась трещинами, ветер гнал перекати-поле и поднимал тучи пыли. Работа на космодроме шла без отклонений от графика.

За день до пуска (старт был назначен на 6 августа 1961 года) Королёв предложил Титову еще раз посидеть в корабле – в полете все вокруг должно быть привычным, знакомым. Корабль уже на старте, лучше бы его не трогать, но если Герману нужно… Космонавт попросил полчаса.

Утром все как и перед первым полетом, как и в прошлый раз – медосмотр, датчики, автобус, рапорт. Старт! С технической точки зрения полет Титова проходил нормально. Космонавт дважды брал на себя управление, быстро и четко ориентировал корабль, выходил на связь. Чувствовал себя он в это время неважно, но сутки, как обещал, отлетал, на Землю после третьего витка не попросился.

* * *

После стартов первых космонавтов Королёв, как отмечали знавшие его люди, изменился, помягчел, не так часто устраивал своим людям разносы, больше стал прощать, советоваться.

В конце 1962 года он написал жене, что дальше так работать нельзя, добром это не кончится, что кроме ракет и космодрома есть она, Нина, и составил своеобразную программу своей жизни: работать нормально, часов до 7–8 вечера; не работать в праздники; заниматься домом, научными трудами, – у него много мыслей, в той бешеной круговерти их можно было просто потерять, уделять больше внимания Нине.

В 1963 году, ровно через три месяца, он пишет Нине с Байконура о том, что огорчен неудачными пусками «Луны» и «Венеры». Докладывает Хрущеву, объясняется. 17 апреля Сергей Павлович заболел, а 20-го он уже на ногах, в своем ОКБ, 22-го – в Тюратаме, 28-го читает доклад у Келдыша в Отделении прикладной математики, в начале мая снова летит в Тюратам. В общем, так и не вышло у него начать новую жизнь…

У него не было друзей. У него были единомышленники и союзники. В доме Королёва редко бывали гости. Келдыш, министр здравоохранения Курашов, хирург Вишневский, Гагарин, Титов, Николаев, Попович. Очень редко приходили свои, из ОКБ: Мишин, Тихонравов, Черток, Бушуев, Охапкин. Иногда сотрудники привозили бумаги на подпись.

Сергей Павлович не представлял себе жизни вне работы. Что такое отдых? На юге, в санатории – процедуры, прогулки с Ниной, кино по вечерам, иногда танцплощадка. А через несколько дней – телефонные звонки в Москву, из Москвы. Иногда в санатории были свои – Козлов, Бушуев, Ключарев, Ивановский. О чем говорил с ними при встрече? Конечно, о жизни, то есть о работе.

Случались воскресенья, когда он все-таки оставался дома – долго спал, вставать не торопился, размеренно завтракал, опять укладывался в постель, прихватив газеты и журналы, засыпал. Не любил оставаться дома один, Нина должна быть рядом. Он не делал различия между праздниками и буднями. Мечтал написать книгу воспоминаний.

Королёв, безусловно, входил в научно-техническую элиту страны. Да, у него были приличные доходы, он не нуждался, но богат не был, не делал накоплений. Домом в Останкино его наградило правительство, но льгот не предоставило. И Сергей Павлович платил большие деньги и за сам дом, и за участок, на котором он стоит. В доме Королёва стояли телевизор и магнитофон отечественного производства, хотя конструктор вполне мог позволить себе немецкую или японскую технику. Мебель была добротная, но не антикварная, библиотека большая, но раритетов в ней не числилось. Королёв ничего не коллекционировал, вещи не имели власти над ним. Если покупал картину, то не из-за имени художника, а потому, что понравилась. Помогал матери.

К одежде Сергей Павлович был равнодушен, галстуков не любил, одевал лишь в официальных случаях, если начинал носить костюм, то привыкал к нему, считал «счастливым» драповое пальто, с которым были связаны удачные старты. Вообще был суеверным, разбитое зеркало – к несчастью, носил в кармане две копеечные монетки на счастье. Однажды нашел подкову, повесил ее на дерево у останкинского дома. Был неприхотлив в еде. По вечерам на работе секретарь приносила ему в кабинет чай с лимоном и бутерброд – черный хлеб с толстым куском вареной колбасы, которую он называл «собачьей радостью».

* * *

Сергей Павлович всегда считал, что каждый новый космический старт должен быть сложнее предыдущего. После приземления Юрия Гагарина увеличили продолжительность полета, после Титова – пересмотрена программа тренировок вестибулярного аппарата. В третий раз Королёв задумал полет двух кораблей на четверо суток. Полетят Андриян Николаев и Павел Попович. Старты состоялись 11 и 12 июля 1962 года. Космонавты быстро установили между собой двухстороннюю радиосвязь. На земле хотели узнать – увидят ли они друг друга во время полета. Параметры двух орбит были очень близки, но у корабля Поповича скорость была на 360 километров в час больше, чем у корабля Николаева. Для космоса это небольшая разница. И хоть корабль Поповича должен был уйти вперед, какое-то время космонавты могли видеть друг друга. Так и случилось. Когда они приблизились на расстояние примерно в шесть километров, Павел Попович первым произнес: «Вижу тебя, „Сокол“»! Корабли посадили в один день с интервалом в шесть минут. Выводы Королёва: в космосе можно летать долго, техника не подвела.

В те времена в газетах и журналах много писали о космонавтах, по радио и телевидению, казалось, говорили только о них. Вчера еще никому не известных летчиков окружала всемирная слава. О существовании же Королёва почти никто не знал. Шофер Александр Леонидович Репин однажды спросил у Главного, когда же его рассекретят? Королёв ответил, что как только умрет, сразу все о нем и узнают. Безвестность порой угнетала его. Что сделал Королёв для космонавтики, и что для нее сделали молодые летчики – по большому счету вклады несоизмеримы. Это уязвляло. Но грифы секретности, отсутствие имени в адресной книге, номера вместо названий, охрана полигонов – это нравилось. Всю жизнь, работая на оборону, Королёв соблюдал правила игры – никогда не приносил домой секретных документов, не вел дневников, не вносил лишнего в записные книжки. Он мог рассказать жене о людях, о спорах – и ничего больше. Нина Ивановна знала, что готовится полет человека в космос, и все, никаких деталей. Вот так противоречиво – и нравилось, и угнетало.

* * *

9 июля 1961 года на воздушном празднике в Тушине парашютистки уже открыто говорили о том, что скоро в космос полетит женщина. Кандидаток в отряд космонавтов искали в аэроклубах Москвы, Ярославля, Рязани, Горького. В Центральном авиационном госпитале претендентки проходили медкомиссию. После отбора осталось пятеро: Жанна Еркина, Татьяна Кузнецова, Валентина Пономарева, Ирина Соловьева, Валентина Терешкова. Королёв, когда познакомился с девушками, сказал, чтобы они сразу решали – или замуж выходить и детей рожать, или готовиться к полетам.

Планировалось отправить два корабля: с космонавтом-мужчиной и космонавтом-женщиной. Лететь назначили Валерия Быковского и Валентину Терешкову. 8 июня 1963 года планировался старт корабля Быковского. Терешкова должна была лететь следом за ним. Затем старт первого корабля перенесли на 11 июня. Вечером 10-го на космодром позвонили астрономы и сообщили, что Солнце неспокойно, повысился радиационный уровень. Чем это грозило космонавтам, толком никто не знал, но старт отодвинули еще на неопределенное время. 14 июня Валерия Быковского снова повезли на старт. В блоке третьей ступени отказал гироскоп. Королёв потребовал объяснений от главного конструктора гироскопов. Виктор Иванович Кузнецов понимал, что оправдываться, а Королёв – что устраивать разгон нет времени, космонавт уже сидит в корабле. Заместитель Кузнецова Илларий Николаевич Сапожников быстро понял, что именно сломалось, предложил снять блок и заменить его другим, испытав в МИКе. Управились, учитывая сложность работы, быстро, но космонавту пришлось просидеть на старте пять часов. За несколько секунд до включения двигателей не прошла команда «Земля – борт» – по ней отходит кабель-мачта со штекером, проще говоря, из штепселя на боку корабля вытаскивается вилка. В командном бункере быстро принимают решение – старт. Ракета поднимется – штекер вырвет, не приварен же он к ней. Через девять минут «Восток-5» вышел на орбиту.

Терешкова полетела 16 июня, сильно нервничала, за четыре минуты до старта пульс был 84 удара в минуту. Перегрузки она перенесла нормально, Валентина докладывала, что видит Землю и летящую рядом третью ступень. Но довольно скоро космонавтка почувствовала усталость, заболело колено, а подвинуть ногу она не могла, казалось, что давил на плечо гермошлем, хотя в невесомости этого быть не могло. У нее болела голова, состояние было какое-то муторное. Она старалась, как советовал Титов, не крутить головой, сидеть тихо. Быковскому, слышавшему по радио ее голос, казалось, что она плачет. Земля напомнила «Чайке» (позывной Терешковой) по выходу из тени приступить к режиму ориентации. Через какое-то время Земля поинтересовалась, что с режимом ориентации. У «Чайки» не ладилось, она ответила, что потом скажет. Королёв был недоволен. Терешкова ни разу не смогла сориентироваться в космосе. После этого Королёв зарекся посылать женщин в космос, в Москве он с улыбкой сказал Нине, что бабам в космосе делать нечего. Но это потом, а Терешковой он с раздражением приказал все эксперименты с ориентацией прекратить. «Восток-6» приземлился 19 июня.

Полет Валерия Быковского планировался на восемь суток. Вскоре баллистики доложили Королёву что орбита «Востока-5» слишком низкая. С такой орбитой корабль будет «цеплять» атмосферу и виток за витком тормозиться все больше, затем войдет в нее сам и пойдет к Земле в нерасчетном режиме с большими перегрузками. Надо сажать корабль, пока не поздно. Расчеты показывали, что высота орбиты в перигее (низшей точке) уже уменьшилась со 174 до 154 километров. Данные телеметрии показывали, что начала расти температура приборного отсека. Королёв передал Быковскому, что если на 82-м витке он не сядет автоматически, на 83-м надо садиться обязательно, пусть даже вручную. Терешкова уже на самолете возвращалась со спасателями с места посадки, когда «Восток-5» коснулся земли. Валерий Быковский в одиночестве провел в космосе 119 часов 6 минут.

* * *

16 мая 1962 года Королёв подписал эскизный проект суперракеты Н-1 – огромной стометровой громадины, полезная нагрузка которой в 20 раз превышала аналогичный показатель Р-7. К работе над этим проектом были подключены Василий Мишин, Сергей Крюков, Сергей Охапкин, Борис Черток, Яков Коляко. Первая и вторая ступени огромной машины должны были работать на кислороде и керосине, третья, высотная, которую делал Семен Косберг, – на кислороде и жидком водороде. Жидкий водород с очень низкой температурой кипения – минус 252,6 °C – было очень сложно хранить. В свое время Валентин Глушко уже работал над двигателями с высококипящим окислителем и ни о каком кислороде и водороде знать не хотел. Королёв же был противником экзотических видов топлива с окислителями на основе фтора – взрывоопасны, ядовиты. Назрел очередной конфликт между Глушко и Королёвым. Глушко заявил, что новой ракете нужны двигатели только на высококипящих компонентах, Королёв стал кричать, что это будет не ракета, а пороховая бочка. Валентин Петрович огрызался, говорил, что любая ракета – это пороховая бочка. Сергей Павлович в ответ кричал, что эта гадость с окислителем на основе фтора самовоспламеняется. Глушко парировал, мол, надо грамотно работать. И пошло, и поехало. Итогом было заявление Королёва, что он обойдется без Глушко. Валентин Петрович отказался принимать участие в создании ракеты Н-1. Двигатели для ракет Королёва теперь будет делать Николай Дмитриевич Кузнецов, руководитель одного из ведущих КБ авиационных двигателей в Куйбышеве.

В первом наброске Н-1 подразумевалось, что ракета поднимет на орбиту от 20 до 40 тонн. Над этим вариантом и работал Королёв, когда ему позвонили из ЦК и сказали, что Никита Сергеевич просит его приехать в Пицунду. Хрущев решил провести там заседание Совета обороны по очень широкому кругу проблем, включая ракеты. Были приглашены высшие военные чины. Королёв выступал пятым. Его внимательно слушали. Хрущев неожиданно спросил, а нужна ли такая ракета на 20–40 тонн, не сделать ли сразу на 75? Несколько обескураженный Королёв ответил, что это будет очень большая ракета. А генсек развивал мысль о том, что такая ракета сможет поднять на орбиту станцию с несколькими боеголовками.

Ракету в ОКБ «перевязали на 75 тонн». Сергей Павлович хотел обогнать американцев и с полетом на Луну, и в этом смысле связывал свои надежды с Н-1. Прежде всего, Королёв хотел, чтобы космонавт облетел вокруг Луны. Корабль «Восток» для этой цели не годился – при возвращении с Луны на Землю тормозная установка не справится, помимо этого нужна другая теплозащита, и много чего другого. Для полета на Луну нужно создавать другой корабль.

В 1964 году конструкторское бюро Владимира Николаевича Челомея завершило работу над ракетой УР-500, способной поднять на орбиту свыше 20 тонн полезного груза. Двигатели для этой ракеты делали в КБ Глушко, работали они на новых компонентах. Заговорили, что программу облета Луны теперь следовало бы передать Челомею. Королёв же продолжал утверждать, что на ракету, заправленную ядовитыми компонентами, сажать людей нельзя.

Королёв знал, что американцы, завершив весной 1963 года программу полетов одноместных кораблей «Меркурий», начнут летать на двухместных кораблях «Джемини». И вновь в нем проснулся «спортивный интерес» – если уж обгонять, так обгонять: у них будут стартовать два человека, а у него – три. Королёву нужен многоместный корабль. Три человека в экипаже – это конец монополии ВВС, командиром останется летчик, при этом в экипаж можно будет включить инженера. У Сергея Павловича были два сильных союзника в этом деле. Один из них – Келдыш, считавший, что космические исследования должны вести ученые, а не летчики. Второй – заместитель министра здравоохранения СССР Аветик Игнатьевич Бурназян. Втроем они убедили высшее руководство, что лететь должны летчик, инженер и врач.

Королёву нужен трехместный корабль. «Восход» – это переделанный «Восток». Сергей Павлович начал с того, что как-то спросил у проектантов, а нельзя ли в спускаемом аппарате поместить двух или трех космонавтов. Его убеждали, что это невозможно сделать, потому что в шаре помещается только одно катапультируемое кресло. А если бы и разместили, то для каждого кресла нужен отдельный люк, но тогда уменьшится прочность спускаемого аппарата. Королёв чувствовал, что для «Восхода» нужна новая схема посадки, но не говорил об этом прямо. Он подводил своих людей к этим решениям. И едва кто-то сказал, что, может быть, и совсем не нужны катапульты, Сергей Павлович тут же ухватился за эту мысль. Космонавты должны садиться на Землю в самом корабле.

Королёва очень беспокоили старт и посадка «Восхода». Космонавтам будет тесновато в корабле, но сутки они выдержат. Система аварийного спасения еще не готова – вот в чем беда. Теоретически, в случае аварии на старте, пилота «Востока» можно было спасти. С «Восхода» в случае несчастья на старте спасти никого не удалось бы. И Королёв, и космонавты об этом знали. Посадка его волновала не меньше. На одних парашютах, без «мягкой» посадки, они должны сесть живыми. Королёв несколько раз ездил в парашютное КБ, сам проверял расчеты и протоколы испытаний. Тем временем Нине Ивановне должны оперировать желчный пузырь. Сергей Павлович пишет ей с космодрома, что обязательно прилетит. Он вырывается на несколько часов в Москву, разговаривает с хирургом Б. В. Петровским, подбадривает Нину. Снова улетает на космодром. Он знает время, когда ей должны делать операцию, пишет ей с Байконура, что в эти часы будет занят на космодроме, но снова летит в Москву. Нину привезли из операционной, он тут же вошел к ней в палату. И в этот же день улетел обратно на космодром, потом в Феодосию испытывать парашюты на случай, если двигатели мягкой посадки откажут.

«Восход» стартовал 12 октября 1964 года в 10 часов 30 секунд. Полетели Комаров, конструктор из королёвского ОКБ Константин Феоктистов и врач Борис Егоров. Корабль благополучно вышел на орбиту.

Посадка была мягкой, но шар перевернулся, и космонавты повисли на ремнях вверх ногами. Комаров, находившийся ближе всех к люку, выбрался первым, за ним – Егоров, и последним – Феоктистов. Экипаж доставили на Байконур. Космонавты прошли медицинское обследование. 14 октября они доложили Госкомиссии о полете. Состоялся торжественный обед. А вскоре последовал звонок из Москвы, после которого начальство вылетело в столицу. На следующий день Королёв, ничего не объясняя, тоже улетел в Москву. По «состоянию здоровья» Никита Сергеевич Хрущев был освобожден от всех занимаемых постов. Новый хозяин Кремля Леонид Брежнев распорядился 19 октября устроить на Красной площади праздник в честь космонавтов-героев.

Следующий этап для Королёва – выход человека в открытый космос. На орбите один из космонавтов через шлюзовую камеру должен выйти в космос и провести там несколько минут.

Королёв вызвал к себе одного из своих заместителей, своего давнего знакомого Павла Владимировича Цыбина, и поручил ему разработать новое направление в космонавтике – выход человека в открытый космос. Люди Цыбина спроектировали новый люк, систему наддува шлюза, рамы с крышками. Для выхода человека в открытый космос нужен новый скафандр, новая система жизнеобеспечения, мягкий шлюз. Для подготовки космонавтов Королёв распорядился изготовить специальный тренажер со шлюзом.

Сергей Павлович всегда придерживался правила, что каждый новый аппарат должен быть тщательно испытан. В феврале 1965 года он прилетел на космодром. У него насморк, высокая температура, а на улице – минус 28 °C, ледяной ветер. Старт беспилотного «Восхода» прошел нормально. Но затем из-за грубой ошибки оператора аппарат получил команду на спуск, а так как на нем стояла система аварийного подрыва объекта (АПО), корабль был ликвидирован. Королёв пригласил на космодром Пилюгина и Михаила Рязанского. Вместе они решили провести испытания всего корабля и шлюза в большой барокамере. Королёв не может откладывать старт «Восхода-2». Известно, что американцы планируют выход в открытый космос только летом 1965-го. Но Королёв все равно боится оказаться вторым.

«Восход-2» стартует 18 марта. На его борту– космонавты Алексей Леонов и Павел Беляев. Во время этого полета Леонов пробыл в открытом космосе 12 минут 9 секунд. У космонавта не получилось протиснуться в шлюз ногами вперед, как предписывала полетная инструкция. Тогда Леонов вплыл головой вперед. Затем на борту начались неприятности. Сначала космонавты боролись с перенасыщением атмосферы корабля кислородом – малейшая искра в электропроводке могла привести к пожару, потом не сработала ТДУ в автоматическом режиме, «Восход-2» не мог сойти с орбиты. Королёв предложил перейти на систему ручной ориентации и садиться. Решение передал на борт Гагарин. «Восход-2» приземлился в тайгу в 180 километрах севернее Перми. Мороз, глубокий снег. У космонавтов был порошок против акул, но не было теплой одежды. Когда где-то рядом завыли волки, Леонов и Беляев забрались обратно в корабль, обмотались парашютами, чтобы не замерзнуть. К счастью, их довольно быстро нашли по пеленгу.

* * *

Последние годы жизни Сергея Королёва прошли под знаком лунной программы. Программы, по большому счету, неудачной. Если раньше Королёв всегда находил поддержку в своем ОКБ, то теперь многие из «старой королёвской гвардии» были не согласны с Главным, считали, что стремление любой ценой и здесь обогнать американцев – это авантюра.

Королёв и сам начал понимать, что его расчеты отчасти ошибочны, начал нервничать. В письмах с космодрома он пишет Нине Ивановне, что старается сдерживаться, потому что основа его усталости – нервная система. Этот крепкий широкоплечий человек устал. Он пишет, что сильно утомился, что «побаливает сердечко», что в больших дозах принимает валидол. Королёв стал плохо слышать, наверное, столько лет рядом с ревущими двигателями ракет не прошли даром. Когда он волнуется, то слух совсем падает.

У Сергея Павловича было слабое сердце. Это не удивительно, с такой работой оно должно было износиться. Врачи поставили диагноз – мерцательная аритмия сердца. Сергей Павлович лечился у академика Владимира Никитовича Виноградова. На совещании в Подлипках 11 февраля 1964 года у Королёва случился сердечный приступ. Он всю жизнь беспокоился о ракетных двигателях, а о своем «моторе» как-то забывал. Кроме того, он много лет страдал кишечными кровотечениями. Летом 1962 года после полета Николаева и Поповича «скорая» увезла его со страшным приступом желудочно-кишечных болей в больницу. Профессор В. С. Маят поставил ему диагноз: «изъязвление сфинктера». Обошлись без операции. С тех пор на Королёва постоянно накатывали волны слабости и дурноты. Он снова обещает Нине не переутомляться, дает себе слово отдохнуть. И сам знает, что не сдержит его.

Новый, 1966 год Королёвы встречали на даче секретаря ЦК КПСС Бориса Николаевича Пономарева. После ужина Сергей Павлович сказал Келдышу, что ему нужно лечь в больницу, что у него плохое предчувствие и он не знает, выйдет ли оттуда. Келдыш, конечно, пытался утешать. Новый год всегда несет с собой надежды. Утром 5 января Сергей Павлович собирался в больницу. Долго искал в карманах «счастливые» копеечки – не нашел, расстроился.

Гистологический анализ делал академик Борис Васильевич Петровский. Его вывод: доброкачественное образование на прямой кишке без признаков перерождения – полипы. Правда, было сильное кровотечение, едва остановили. Сергей Павлович был спокоен, строил планы на вторую половину января. Несмотря на заключение гистологов, для уточнения диагноза было решено готовить Королёва к операции – лапаротомии. Операцию назначила на 14 января. Во время тюремного заключения у Королёва были сломаны челюсти, и он не мог широко открыть рот. Могла потребоваться трахеотомия – разрез на горле и ввод трубки в трахею. Оперировал Петровский. При вскрытии брюшной полости опасения врачей подтвердились – большая опухоль.

Перед хирургами встал тяжелый вопрос: что делать? Если удалять опухоль, вынесет ли это больное сердце? Петровский посылает за профессором Вишневским. Через пятнадцать минут его привезли. В операционной было два академика. Петровский предложил Вишневскому принять участие в операции. Вишневский отказался, но все время стоял рядом, наблюдая за ходом операции. Когда она закончилась, врачи радовались, а академики стали называть друг друга по именам – Боря, Саша.

Королёв стал просыпаться: открыл глаза, зашевелил пальцами. Хирурги ушли в ординаторскую. В операционной остался анестезиолог-реаниматор. Через тридцать минут после операции у пациента внезапно остановилось сердце. Побежали в ординаторскую за хирургами. Завести сердце Королёва не удалось…

В ОКБ составили некролог. Первый заместитель Королёва Василий Павлович Мишин звонил Брежневу, просил опубликовать. Генсек позвонил, сказал, что некролог нужно даже «усилить». Так Королёва, как он и говорил, рассекретили. После смерти… Похороны состоялись 18 января 1966 года. Урну с прахом Главного конструктора захоронили в Кремлевской стене на Красной площади в Москве.

На следующий день после смерти Королёва Юрий Гагарин сказал:

– Я не буду Гагариным, если не доставлю на Луну прах Королёва.

По просьбе Гагарина в подвал московского крематория спускался Владимир Комаров. Там ему и отсыпали прах в обычный машинописный лист бумаги. Потом его заложили в капсулу. Космонавты дали друг другу слово: кто первым высадится на Луну, – выкопает могилу и похоронит прах Королёва. Они собирались лететь к ней в 1968 году. Комаров погиб в 1967-м. Гагарин – год спустя. Где капсула с прахом Королёва не знает никто…

* * *

Его имя стало известно только после смерти. При жизни он носил псевдоним К. Сергеев, который ни о чем не говорил широкому кругу людей. В справочнике Академии наук о месте работы Сергея Павловича было написано «п/я 651». Долгое время он был человеком без имени, без биографии, без адреса, без лица. О нем не знал никто, кроме руководства страны, органов безопасности и людей, работавших с ним. Это был самый засекреченный ученый СССР. В мире слышали о Гагарине, об академике Келдыше. Королёва знали как мифического Главного конструктора.

Прощаться с Сергеем Павловичем Королёвым к Дому союзов пришло очень много людей, ничего не слышавших о нем до появления в печати некролога. Они пришли взглянуть на того, кто создал ядерный щит страны и открыл для всего человечества дорогу в космос. В почетном карауле у гроба Королёва стояли все главные конструкторы и заместители, члены Политбюро, министры, маршалы, генералы и адмиралы, академики, работники заводов, руководители крупнейших московских промышленных предприятий, делегации Ленинграда, Капустина Яра и Тюратама, Днепропетровска. При жизни он был не известен, но имел огромное влияние на политическое руководство страны; работая на оборону, он занимался любимым делом и сумел подчинить своей воле тех, кто руководил им, чтобы достичь великой цели, мечты, к которой шел всю жизнь.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бугров В. Марсианский проект С. П. Королёва. М.: Фонд содействия авиации «Русские витязи», 2007. 202 с.

2. Голованов Я. Королёв: Факты и мифы. М.: Наука, 1994. 419 с.

3. Голованов Я. Космонавт № 1. М.: Известия, 1986. 80 с.

4. Королёва Н. С. Королёв С.П. Отец: В 3-х кн.: М.: Наука, 2007.

5. Ребров М. Сергей Павлович Королёв. М.: ОЛМА-Пресс, 2002. 383 с.

6. Романов А. П. Королёв. М.: Молодая гвардия, 1990. 479 с. (Жизнь замечательных людей).

7. Чертанов М. Королёв. М.: Амфора, 2007. 301 с.

Content

С. Шевчук
Сергей Королев