О. Таглина

Мария Башкирцева

В Париже в одном из залов Люксембургского музея стоит скульптура Лонжелье, выполненная им по заказу французского правительства. Она изображает молодого гения, умирающего у ног ангела смерти, держащего в руках свиток с именами тех выдающихся людей, кто оставил этот мир слишком рано, но обрел бессмертие в истории человечества. Скульптура так и называется – «Бессмертие».

На свитке ангела смерти среди восьми французских – одно славянское женское имя: Мария Башкирцева. В соседних залах находятся две ее картины, и это единственное исключение для музея – здесь представлена коллекция только французской живописи.

Кто же такая Мария Башкирцева? Почему о ней написано множество книг? Почему Марина Цветаева свой первый сборник стихов «Вечерний альбом» посвятила «блестящей памяти Марии Башкирцевой»?

Жизнь этой девушки была такой короткой, но такой яркой, что ее хочется сравнить с блеском молнии. За это мгновение раскрылись ее многочисленные таланты – такие разные и неожиданные.

Сначала о таланте художника. Мария Башкирцева оставила более 150 картин и около 200 рисунков. Большую часть их после двух выставок, устроенных в Париже Французским обществом женщин-художниц, приобрели музеи Франции и Америки. Одна из ее лучших картин, «Митинг», находится в Люксембургском музее Парижа, а в музее Массена в Ницце есть целый отдельный зал ее работ. Несколько картин хранится в Русском музее, Третьяковской галерее, днепропетровском, саратовском, харьковском художественных музеях. И это только то, что сохранилось, потому что много картин художницы погибло в огне Второй мировой войны.

У Марии Башкирцевой был необыкновенный взгляд на мир, ее полотна буквально проникнуты любовью ко всему, что ее окружает, светлой тоской по прекрасному. А кроме того, что она была художницей, Мария превосходно играла на рояле, цитре, арфе, гитаре, обладала выдающимся, редким голосом и незаурядным драматическим талантом. Родившаяся в Полтавской губернии, девушка в совершенстве владела французским языком, а также изучила английский, немецкий, итальянский, древнегреческий и латынь.

Но все же главным трудом ее жизни стал дневник, который Мария начала писать с 12 лет и вела до самой смерти. К концу ее недолгой жизни он насчитывал шестнадцать объемных тетрадей.

В 1887 году, спустя три года после смерти Марии, дневник был впервые издан на французском языке, на котором, собственно, и написан, а затем переведен почти на все европейские языки.

Именно «Дневник» сделал имя Марии Башкирцевой знаменитым. В нем, невероятно откровенном и искреннем, много всего: от детских мечтаний и фантазий до настоящего понимания мира, от невозможности быть до невозможности остаться, от страстного желания славы до понимания всей ее тщетности, от предчувствия любви до ее невероятных глубин.

В 1890 году была опубликована статья премьер-министра Англии Уильяма Гладстона, в которой он назвал «Дневник» Башкирцевой одной из самых замечательных книг XIX века. Марина Цветаева была потрясена этим дневником и писала В. Розанову: «Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама». Валерий Брюсов признавался, что «Башкирцева – это я сам со всеми своими мыслями, убеждениями и мечтами». Илья Репин считал, что «это была исключительная натура».

Правда, нужно сказать, что звучали и иные голоса: говорили «о культе Башкирцевой», о «ярмарке женского тщеславия», о «раздутой знаменитости»… Это двойственное отношение к Марии Башкирцевой сохраняется и по сей день. Надо признать, что и те, кто ею восторгаются, и те, кто ее не принимают и порицают, судят о ней, прежде всего, по ее дневнику. Однако его страницы хранят много тайн. Не так-то просто узнать и понять человека, даже читая его подробный и откровенный рассказ о самом себе. Так что никто не знает и никогда не узнает определенно, какой была Мария Башкирцева на самом деле. Ее дневник может подтвердить любую версию, потому что он соткан из очень противоречивых высказываний, взглядов, описаний событий. На его страницах всегда можно найти цитату, которая подтвердит именно ваше собственное мнение. Но о чем дневник Башкирцевой свидетельствует определенно – это о незаурядном писательском таланте.

В 1891 году были опубликованы письма Марии Башкирцевой, в том числе и ее переписка со знаменитым французским писателем Ги де Мопассаном, который восхищался ею и назвал ее «единственной Розой в его жизни».

Известный французский критик Франсуа Коппе так описал свою единственную встречу с Башкирцевой: «В эту минуту вошла мадемуазель Мари. Я видел ее только раз, я видел ее в течение какого-нибудь часа – и никогда не забуду ее. В свои 23 года она казалась гораздо моложе: небольшого роста, при изящном сложении, лицо круглое, безупречной правильности: золотистые волосы, темные глаза, святящиеся мыслью, горящие желанием все видеть и все знать, губы, выражающие одновременно твердость, доброту и мечтательность, вздрагивающие ноздри дикой лошади. Мадемуазель Башкирцева производила с первого взгляда необычайное впечатление: воли, прячущейся за нежностью, скрытой энергии и грации. Все обличало в этой очаровательной девушке высший ум. Под этой женской прелестью чувствовалась железная, чисто мужская сила…»

Башкирцева была настоящей «амазонкой». Она часто удивляла и даже шокировала людей своим талантом, работоспособностью и независимостью, а также откровенно феминистскими взглядами. В 1881 году под псевдонимом Полин Оррель она написала несколько статей для феминистской газеты La Citoyenne, которые вызвали большой интерес публики, прежде всего женской ее части. Впервые женщины могли прочитать невероятные строки, например, такие: «Давайте любить собак, давайте любить только собак! Мужчины и кошки – презренные существа». А в письме Ги де Мопассану Башкирцева писала: «Я никого не ищу, ибо полагаю, что мужчины должны быть аксессуарами в жизни сильных женщин». Понятно, что Мария любила эпатажировать публику, привлекая к себе внимание.

Но не только это делало ее такой притягательной. Мария Башкирцева обладала удивительной особенностью – всюду привносить с собой радость, полноту бытия, жажду жизни, но жизни не простой, не обычной, иной, чем та, которую вели множество окружавших ее людей. Талант, искренность, страстность – вот что притягивало в ней, делало ее особенной и неповторимой.

Сохранились и фотографии и автопортреты Марии Башкирцевой. На них она всегда узнаваема и всегда разная. Такой она была и в жизни – поскольку всегда раскрывалась перед людьми разными сторонами своей души и своего таланта.

Прожившая много лет за границей, она все же не утратила связи со своей родиной и, возможно, поэтому осталась близка людям, живущим в Украине уже в другом веке и другом тысячелетии.

Мария Константиновна Башкирцева родилась в селе Гавронцы Полтавской губернии в достаточно знатной и богатой семье. Точную дату ее рождения удалось установить лишь в 80-е годы XX столетия, когда в Национальной библиотеке Франции был обнаружен оригинальный текст дневника Башкирцевой, ранее считавшийся утраченным. При его изучении обнаружилось, что Мария родилась 11 ноября 1858-го, а не 1860 года, как полагали ранее.

Детство Марии прошло в селе Черняковка (это были владения полковника Черняка) Полтавской губернии. Поскольку дочь от рождения не отличалась хорошим здоровьем, в десятилетнем возрасте мать увезла ее в Ниццу. С тех пор Башкирцева лишь три раза ненадолго приезжала в Россию, живя постоянно за границей и много путешествуя по Европе.

Но первые годы своей жизни Мария провела в Гавронцах под Полтавой. Это село находилось всего в восьми верстах от знаменитой Диканьки – имения богатого и знатного Кочубея. Почти три года Мария жила в отцовском имении, а затем – в Черняковке, имении деда по материнской линии.

Отец Марии Башкирцевой, Константин Павлович Башкирцев, был сыном Павла Григорьевича Башкирцева, столбового дворянина, генерала Крымской войны, человека храброго и сурового, даже жестокого. У него было пятеро детей: один сын и четыре дочери.

Мать Марии Башкирцевой – Мария Степановна, урожденная Бабанина. Она вышла замуж за Константина Павловича Башкирцева в двадцать один год. Это был брак по любви – до этого Мария Степановна отказалась от нескольких весьма выгодных предложений.

Дед Марии Башкирцевой со стороны матери рассказывал, что их род происходит от татар времен их первого нашествия. Фамилия Бабанин – татарского происхождения, от тюркского слова baba – «отец, дед»; это уважительное обращение к почтенному человеку, к старику встречается во многих тюркских языках. Женат был Бабанин на француженке – Жюли Корнелиус, так что Мария Башкирцева была на четверть француженкой.

Семья Бабаниных была большой, в ней росло девять детей, очень разных по характеру. Повзрослев, многие из них вели себя настолько одиозно, что семью всегда преследовали слухи и постоянные судебные разбирательства. Светское общество относилось к Бабаниным настороженно. Например, когда Мария Башкирцева жила в Ницце, то ее не принимала даже родная сестра отца – госпожа Тютчева. Когда девочка родилась, родные называли ее Мусей. Она была всеобщей любимицей, ей позволялось все и даже более того.

У Муси было две гувернантки: русская и француженка. Ее учили французскому языку, игре на рояле, рисованию. Муся часто рисовала, и когда взрослые садились играть в карты, она присаживалась рисовать на зеленом сукне, покрывавшем стол.

Вот как описывает сама Мария Башкирцева свое раннее детство – то, что прошло еще в России: «С тех пор как я сознаю себя – с трехлетнего возраста (меня не отнимали от груди до трех с половиною лет), – все мои мысли и стремления были направлены к какому-то величию. Мои куклы были всегда королями и королевами, все, о чем я сама думала, и все, что говорилось вокруг моей матери, – все это, казалось, имело какое-то отношение к этому величию, которое должно было неизбежно прийти.

В пять лет я одевалась в кружева моей матери, украшала цветами голову и отправлялась танцевать в залу. Я изображала знаменитую танцовщицу Петипа, и весь дом собирался смотреть на меня».

В детстве Муся часто сталкивалась с непростыми отношениями взрослых. Ее русская гувернантка бежала из дома со своим возлюбленным. В дневнике эта история описана так: «Первая (русская гувернантка), о которой я сохранила воспоминание, была некто m-me Мельникова, светская женщина, образованная, романтичная, разъехавшаяся с мужем и сделавшаяся гувернанткой скорее всего по безрассудству, под влиянием чтения бесчисленных романов. Она была другом дома, и с ней обходились, как с равной. Все мужчины за ней ухаживали, и в одно прекрасное утро она бежала после какой-то удивительно романической истории.

У нас в России романтизм в моде. Она могла бы преспокойно проститься и уехать, но славянская натура, приправленная французской цивилизацией и чтением романов, – странная вещь! В качестве несчастной женщины эта дама должна была обожать малютку, порученную ее попечениям; я же – одной своей склонностью к рисовке уже отплачивала ей, в ее глазах, за это обожание… И семья моя, жадная до всяких приключений, вообразила, что ее отъезд должен был пагубно отозваться на моем здоровье: весь этот день на меня смотрели не иначе, как с состраданием, и я даже подозреваю, что бабушка заказала для меня, в качестве больной, особенный суп. Я чувствовала, что действительно бледнею от этого изливавшегося на меня потока чувствительности…»

Первая встреча с любовной романтикой прошла для Муси, в общем-то, спокойно. Что из того, если кто-то один тебя бросил, ведь вокруг еще много людей, которые тебя не просто любят, а обожают!

Маленькая Муся была худенькой и хиленькой, но родные видели в ней существо, которое, несомненно, неизбежно, обязательно должно было сделаться со временем самым прекрасным созданием!

Однажды мама Марии отправилась к гадальщику-еврею, который сказал ей: «У тебя двое детей, сын будет как все люди, но дочь твоя будет звездою…» Эта звездность обязательно должна была состояться! Именно об этом и надо было мечтать – о славе!

«Но если я ничто, если мне суждено быть ничем, почему эти мечты о славе с тех пор, как я сознаю себя? – пишет Башкирцева в своем дневнике за несколько месяцев до смерти. – И что означают эти вдохновенные порывы к великому, к величию, представлявшемуся мне когда-то в форме богатств и титулов? Почему с тех пор, как я способна связать две мысли, с четырех лет, живет во мне эта потребность в чем-то великом, славном… смутном, но огромном?..

Чем я только не перебывала в моем детском воображении!.. Сначала я была танцовщицей – знаменитой танцовщицей Петипа, обожаемой Петербургом. Каждый вечер я надевала открытое платье, убирала цветами голову и с серьезнейшим видом танцевала в зале при стечении всей нашей семьи. Потом я была первой певицей в мире. Я пела, аккомпанируя себе на арфе, и меня уносили с триумфом… не знаю кто и куда. Потом я электризовала массы силой моего слова… Император женился на мне, чтобы удержаться на троне, я жила в непосредственном общении с моим народом, я произносила перед ним речи, разъясняя свою политику, и народ был тронут мною до слез… Словом, во всем – во всех направлениях, во всех чувствах и человеческих удовлетворениях – я искала чего-то неправдоподобно великого…»

Но в обычной жизни, как правило, не встречается это «неправдоподобно великое».

Несмотря на то что родители Марии поженились по любви, их семейная жизнь была не очень счастливой, и через два года после свадьбы они разъехались. Дом Башкирцевых пережил много скандалов, и в конце концов мать Муси переехала в имение деда и запретила мужу видеться с дочерью и сыном. Однажды он выкрал их и увез обратно в Гавронцы. Тесть и теща бросились в погоню и вернули детей.

В 1870 году супруги заключили между собой соглашение: брата Муси оставили с отцом, а Муся в сопровождении матери и ее сестры Надин (которая стала Надин Романовой, выйдя замуж за богатого Фаддея Романова) покинула Россию. С отцом Мария встретилась снова только через десять лет.

В мае 1870 года Башкирцевы приехали в Вену и провели в этом городе около месяца, упиваясь новостями, прекрасными магазинами и театрами. В июне они направились в Баден-Баден, где был самый разгар сезона светской жизни. «В Бадене я впервые познала, что такое свет и манеры, и испытала все муки тщеславия, – признается Мария. – У казино собирались группы детей, державшиеся отдельно. Я тотчас же отличила группу шикарных, и моей единственной мечтой стало – примкнуть к ним. Эти ребятишки, обезьянничавшие со взрослых, обратили на нас внимание, и одна маленькая девочка, по имени Берта, подошла и заговорила со мной. Я пришла в такой восторг, что замолола чепуху, и вся группа подняла меня на смех обиднейшим образом…»

Что происходило с Марией в 1873 году, мы можем узнать по ее дневнику. Позже, в мае 1884 года, Башкирцева напишет в предисловии к нему: «К чему лгать и рисоваться! Да, несомненно, что мое желание, хотя и не надежда, – остаться на земле во что бы то ни стало. Если я не умру молодой, я надеюсь остаться в памяти людей как великая художница, но если я умру молодой, я хотела бы издать свой дневник, который не может не быть интересным.

Во-первых, я очень долго писала, совершенно об этом не думая; а потом – я писала и пишу безусловно искренно именно потому, что надеюсь быть изданной и прочитанной. Если бы эта книга не представляла точной, абсолютной, строгой правды, она не имела бы никакого смысла. И я не только все время говорю то, что думаю, но могу сказать, что никогда, ни на одну минуту не хотела смягчать того, что могло бы выставить меня в смешном или невыгодном свете. Да и, наконец, я для этого слишком высоко ставлю себя. Итак, вы можете быть вполне уверены, благосклонный читатель, что я вся в этих страницах. Быть может, я не представляю достаточного интереса для вас, но не думайте, что это я, думайте, что это просто человек, рассказывающий вам все свои впечатления с самого детства. Это очень интересный человеческий документ. Спросите у Золя, или Гонкура, или Мопассана. Мой дневник начинается с 12 лет, хотя представляет интерес только с 15–16 лет».

Что мы поверяем дневнику в юности, если у нас есть желание это делать? Конечно, свои чувства о любви!

Мария влюбилась, как и полагается в этом возрасте, в человека, которого она лишь несколько раз видела на улице, – в герцога Гамильтона. Он стал ее кумиром. Строки ее дневника твердят, как заклинание: «Господи! Дай мне герцога Г., я буду любить его и сделаю его счастливым, и сама я буду счастлива и буду помогать бедным! Грешно думать, что можно купить милость Бога добрыми делами, но я не знаю, как это выразить.

Я люблю герцога Г. Я не могу сказать ему, что я его люблю, да если бы я и сказала, он не обратил бы никакого внимания. Боже мой, я молю тебя… Когда он был здесь, у меня была цель, чтобы выходить, наряжаться, а теперь!.. Я выходила на террасу в надежде увидеть его издали хоть на одну секунду. Господи, помоги мне в моем горе, я не могу просить большего, услышь же мою молитву. Твоя благость так бесконечна. Твое милосердие так велико. Ты так много сделал для меня!.. Мне тяжело не видеть его на прогулках. Его лицо так выделялось среди вульгарных лиц Ниццы».

Кумир, как и положено кумиру, был прекрасен, благороден и недоступен. Как завоевать его? Конечно, своей красотой, талантом, неповторимостью. «Я создана для триумфов и сильных ощущений, – поэтому лучшее, что я смогу сделать, – это сделаться певицей, – решает Мария. – Если Бог поможет мне сохранить, увеличить и укрепить мой голос, – тогда я могу достигнуть триумфа, которого так жаждет душа моя.

Итак, я могу достигнуть счастья быть знаменитой, известной, обожаемой, и этим путем я могу приобрести того, кого люблю. Такою, какова я теперь, я имею мало надежды на его любовь, он даже не знает о моем существовании. Но когда он увидит меня, окруженную славою!.. Мужчины честолюбивы… И я могу быть принята в свет, потому что я не буду знаменитостью, вышедшей из табачной лавки или грязной улицы. Я благородного происхождения, я не имею необходимости что-нибудь делать, мои средства позволяют мне это, и следовательно мне будет еще легче возвыситься, и я достигну еще большей славы. Тогда жизнь моя будет совершенна. Слава, популярность, известность повсюду – вот мои грезы, мои мечты.

Выходя на сцену – видеть тысячу людей, которые с замиранием сердца ждут минуты, когда раздастся ваше пение. Сознавать, глядя на людей, что одна нота вашего голоса повергнет всех к вашим ногам. Смотреть на них гордым взглядом (я все могу!) – вот моя мечта, мое желание, моя жизнь, мое счастье…»

В дневнике отражается страсть и фантазия, попытка стать лучше, чем ты есть, жажда признания и неистребимое желание того, чтобы на тебя обратили внимание, тебя полюбили. И мечты, мечты, мечты…

Мария пишет очень по-женски: «Милый, ты будешь ослеплен моим голосом и полюбишь меня, ты увидишь мое торжество, и ты, действительно, достоин только такой женщины, какой я надеюсь быть. Я не дурна собой, я даже красива, да, скорее красива; я очень хорошо сложена, как статуя, у меня прекрасные волосы, я хорошо кокетничаю, я умею держать себя с мужчинами, я умею очень хорошо позировать… Теперь я, конечно, не могу приложить этого на практике, но потом… Словом – быть мировой знаменитостью».

Мария внимательно следит за объектом своей любви, старается знать о нем побольше, регулярно пишет о нем в дневнике:

«Пятница, 14 марта. Сегодня утром я слышу стук экипажа на улице, гляжу и вижу герцога Г., едущего на четверке лошадей со стороны бульвара. Боже мой! Ведь если он здесь, он будет участвовать в апрельской охоте на голубей; я непременно поеду».

«Сегодня я еще раз видела герцога Г. Никто не умеет держать себя, как он; он имеет вид какого-то короля, когда едет в своей карете».

«Сегодня утром я читала Swiss Times, я просматривала список путешественников не только в Ницце, но везде. Я нашла герцога Г. в Неаполе. Этот список – от 10-го марта. Благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты дал мне возможность узнать, где он был. Когда я прочла его имя, я не верила глазам своим, так оно для меня дорого».

Итак, Мария влюблена. Но… он, конечно, любит другую! Башкирцева внимательно присматривается к его любовнице, пытаясь понять, что же его в ней привлекло: «На прогулке я несколько раз видела Ж. всю в черном. Она очаровательна, впрочем, не столько она, сколько ее волосы; ее туалет безупречен, нет ничего, что нарушало бы впечатление. Все благородно, богато, великолепно. Право, ее можно было бы принять за даму высшего круга. Вполне естественно, что все способствует ее красоте – ее дом с залами, маленькими уютными уголками, с мягким освещением, проходящим через драпировки и зеленую листву. И она сама, причесанная, одетая, убранная как нельзя лучше, сидящая – как царица – в прекрасном зале, где все приспособлено к тому, чтобы выставить ее в наилучшем свете. Вполне естественно, что она нравится и что он любит ее.

Если бы у меня была такая обстановка, я была бы еще лучше. Я была бы счастлива с моим мужем, потому что я не стала бы распускаться, я заботилась бы о том, чтобы ему нравиться так же, как я заботилась об этом, когда хотела понравиться ему в первый раз. Я вообще не понимаю, почему это мужчина и женщина – пока они еще не женаты – могут постоянно любоваться друг другом и стараться друг другу нравиться, а после свадьбы распускаются и совершенно перестают об этом заботиться».

Сколько людей были озабочены этим же вопросом? Миллионы… Эти строки написаны в девятнадцатом веке, но звучат весьма современно: «Почему это думают, что со словом брак все проходит и остается холодная, скучная дружба. Зачем опошлять понятие о браке, представляя себе при этом жену в папильотках, в капоте, с кольд-кремом на носу и постоянным желанием раздобыть от мужа денег на туалет.

Почему женщина должна неглижировать собой перед человеком, для которого она должна была бы заботиться о своей внешности? Я не понимаю, как можно относиться к мужу, как к какому-то домашнему животному, а до свадьбы желать нравиться тому же самому человеку. Почему бы не оставаться по отношению к мужу настолько же кокетливой и не относиться к нему так же, как к постороннему человеку, который вам нравится, с тем различием, конечно, что постороннему человеку нельзя позволить ничего лишнего? Неужели это потому, что можно любить друг друга открыто, потому что это не считается предосудительным и потому, что брак благословлен Богом? Неужели потому, что люди находят удовольствие только в том, что считается запретным? Боже мой, так не должно быть, я совсем иначе понимаю все это».

Позже Мария запишет: «По-моему, все распри между взрослыми и все семейные неурядицы – от безделья…» У нее были причины так думать: она росла в богатой семье, которая многое могла себе позволить: женщины не работали, занимались своими проблемами, не были озабочены ни заботой о хлебе насущном, ни какими-то другими серьезными обязанностями. Башкирцева могла стать вполне обычной женщиной, каких было много в этих обеспеченных кругах, но не стала, потому что была наделена множеством даров, которые в сочетании с еще одним весьма спорным даром – тщеславием – делали ее совершенно непохожей на них.

У Марии был необычный подход к оценке самой себя: «Я всегда предпочитаю верить тому, что приятнее, и потому предпочитаю верить, что я красива. Может быть, я и ошибаюсь, но если даже это иллюзия, я предпочитаю оставаться при ней, потому что это более лестно. Что вы хотите? В этом мире надо всегда стараться смотреть на вещи с их лучшей стороны. Жизнь так прекрасна и так коротка!»

К сожалению, жизнь Марии Башкирцевой действительно оказалась и прекрасной, и короткой! Но сама она пока об этом не знает: «Я в таком грустном настроении, что не имею никакого определенного представления о моем будущем, то есть я знаю, чего бы я хотела, но не знаю, что со мной будет в действительности».

Она знала, чего бы хотела: быть певицей, быть художником, быть писателем.

Все, что Мария делала, она делала вдохновенно. У нее был «комплекс отличницы» – ей все надо было сделать на «отлично» или не делать вообще. Или лучше всех – или никак! Она умела учиться, жадно познавала новое, постоянно совершенствовала себя. В дневнике Мария даже жаловалась на свою учительницу: «Я уже полтора часа жду к уроку m-lle Колиньон, и это вот каждый раз так! А мама упрекает меня и не знает, как это огорчает меня самую. Досада, возмущение так и жжет меня. M-lle Колиньон пропускает уроки, она заставляет меня терять время. Мне тринадцать лет; если я буду терять время, что же из меня выйдет!»

Жизнь коротка – надо спешить! Вот девиз Марии Башкирцевой, которому она никогда не изменяла, и, возможно, поэтому успела сделать так много. «Я все время сохраняю хорошее расположение духа; не следует мучиться сожалениями. Жизнь коротка, нужно смеяться, сколько можешь. Слез не избежать, они сами приходят. Есть горести, которых нельзя отвратить: это смерть и разлука, хотя даже последняя не лишена приятности, пока есть надежда на свидание. Но портить себе жизнь мелочами – никогда! Я не обращаю никакого внимания на мелочи, и, относясь с отвращением к мелким ежедневным неприятностям, я с улыбкой прохожу мимо них.

…Какое счастье, что я не принадлежу к тем девочкам, которые воспитываются в монастыре и, выходя оттуда, бросаются как сумасшедшие в круговорот удовольствий, верят всему, что им говорят модные фаты, а через два месяца уже чувствуют себя разочарованными, обманутыми во всех своих ожиданиях. Я не хочу, чтобы думали, что, окончив ученье, я только и буду делать, что танцевать и наряжаться. Нет. Окончив детское ученье, я буду серьезно заниматься музыкой, живописью, пением. У меня есть талант ко всему этому, и даже большой!»

Для Марии время мчится как стрела. Утром она учится музыке: «Мой учитель музыки Manote был очень доволен мною сегодня утром. Я сыграла часть концерта Мендельсона без единой ошибки». Потом рисование: «…до двух часов Аполлон Бельведерский, которого я срисовываю. Он имеет некоторое сходство с герцогом – особенно в те минуты, когда на него смотрят, выражение очень похоже. Та же манера держать голову и такой же нос».

Она занимается языками, много читает. Кроме таланта, который у Марии, безусловно, присутствовал, у нее еще было редкое трудолюбие для девушек ее среды и усердие – в сочетании с нестандартным мышлением. Она всегда имела свое мнение.

«Сегодня у меня был большой спор с учителем рисования Бинза, – записывает Мария в дневнике. – Я ему сказала, что хочу учиться серьезно, начать с начала, что то, что я делаю, ничему не научает, что это пустая трата времени, что с понедельника я хочу начать настоящее рисование. Впрочем, не его вина, что он учил не так, как следует. Он думал, что до него я уже брала уроки и уже рисовала глаза, рты и т. д., и не знал, что рисунок, ему показанный, был мой первый рисунок в жизни и притом сделанный мною самою».

Целеустремленность Марии в учебе поражает: «Целый день составляла расписание занятий. Закончу только завтра. Высчитала: по 9 часов ежедневно. Боже, дай мне сил и настойчивости в уроках! Сделала список нужных учителей из лицея. Мне сказали, что директор был удивлен: "Сколько лет этой девочке, которая не только хочет учиться всем этим предметам, но и сама составила такую программу?"»

Целеустремленность – это то качество, которое выделяло Марию Башкирцеву среди людей ее круга. Цель должна быть достигнута – во что бы то ни стало! Она хотела прославиться и прославилась, в том числе и потому, что умерла так рано. Смерть принесла ей не забвение, а известность и славу. Но это произошло благодаря созданному ею и пережитому, написанному и нарисованному, сказанному и спетому.

Многому учит не учитель, а сама жизнь и смерть. Как будто чувствуя, что проживет так недолго, Мария много размышляла о смерти…

«M-lle Савельева при смерти; мы отправляемся к ней, вот уже два дня, как она в бессознательном состоянии и ничего не говорит. В ее комнате сидит старая m-me Патон. Я посмотрела на постель, но сначала не могла ничего различить и искала глазами больную; потом я увидела ее голову, но она так изменилась, что из женщины полной стала совсем худой; рот открыт, глаза закрыты, дыхание сильное и тяжелое. Все говорили шепотом, но она не подавала никакого признака жизни, доктора говорят, что она ничего не сознает, но мне кажется, что она слышит и понимает все, что вокруг нее делается, и только не может ни крикнуть, ни даже ничего сказать…M-lle Савельева умерла вчера вечером. Мама и я отправились к ней; там было много дам.

Что сказать об этой сцене? Скорбь направо, скорбь налево, скорбь написана на полу и на потолке, скорбь в пламени каждой свечи, скорбь даже в воздухе. У ее дочери была истерика; все плакали. Я целовала ее руки, повела ее и посадила рядом с собой; я хотела сказать ей несколько слов утешения и не могла. Да и какие утешения? Одно время! Я вообще нахожу всякие утешения банальными и глупыми. По-моему, больше всех жалко старика, который остался один! Один!! Один!!! О Боже, что делать? По-моему, все должно кончиться. Я так думаю. Но если бы умер кто-нибудь из наших, я бы не могла рассуждать таким образом».

Узнав о смерти одного из близких знакомых, Мария напишет в дневнике: «Это ужасно, невероятно. Я не могу поверить, что он умер! Нельзя умереть, будучи таким милым и привлекательным! Мне все кажется, что он вернется зимою, со своей знаменитой шубой и со своим пледом. Это ужасно – смерть!»

Но смерти противостоит жизнь, а жизнь, по убеждению Башкирцевой, это Париж: «Париж. Наконец я нашла то, что искала, сама того не сознавая: жизнь – это Париж, Париж – это жизнь!.. Я мучилась, так как не знала, чего хочу. Теперь я прозрела, я знаю, чего хочу! Переселиться из Ниццы в Париж, иметь помещение, обстановку, лошадей, как в Ницце, войти в общество через русского посланника; вот, вот чего я хочу! Как счастлив тот, кто знает, чего желает».

О, Мария знает, чего она желает, и не стыдится откровенно об этом писать. Она хочет быть богатой и знаменитой, настоящей аристократкой, блистающей в высшем свете!
Из дневника 1873 года: «Наняли виллу Bacchi; говоря по правде, жить в ней будет страшно неприятно: для каких-нибудь буржуа это годится, но для нас… Я аристократка, и предпочитаю разорившегося дворянина богатому буржуа, я вижу больше прелести в старом шелке, в потерпевшей от времени позолоте, в сломанных колоннах и арабесках, чем в богатом, но безвкусном, бьющем в глаза убранстве.
Самолюбие настоящего аристократа не удовлетворится блестящими, хорошо сшитыми сапогами и перчатками в обтяжку. Нет, одежда должна быть до известной степени небрежна… но между благородной небрежностью и небрежностью бедности такая большая разница…Никогда не понравится мне человек ниже меня по положению; все банальные люди мне противны, раздражают меня. Человек бедный теряет половину своего достоинства; он кажется маленьким, жалким, имеет вид какой-то пешки. Тогда как человек богатый, независимый полон гордого покоя. Уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное, и я люблю в Г. этот вид – уверенный, капризный, фатоватый и жестокий; в нем есть что-то Нероновское».

Банальные люди действительно раздражали Марию, ведь себя она всегда считала нестандартной, эксклюзивной, этаким вызовом обыденности.

На пороге своего пятнадцатилетия Башкирцева узнает, что ее любимый герцог женился. И день для этого события был весьма «подходящий» – понедельник, 13 октября: «Я отыскивала заданный урок, когда Хедер, моя гувернантка, англичанка, сказала мне: «Знаете, герцог женится на герцогине М.». Я приблизила книгу к лицу, почувствовав, что покраснела, как огонь. Я чувствовала, как будто острый нож вонзился мне в грудь. Я начала дрожать так сильно, что едва держала книгу. Я боялась потерять сознание, но книга спасла меня. Чтобы успокоиться, я несколько минут делала вид, что ищу… Урок свой я отвечала прерывающимся от неровного дыхания голосом. Я собрала все свое мужество, как, бывало, бросаясь в воду с мостика купальни, и сказала себе, что надо преодолеть себя. Я попросила диктовать мне, чтобы хоть несколько времени иметь возможность не говорить.

Вечером я не могла писать. Я бросилась на колени и плакала. Вошла мама; чтобы она не увидала меня в этом виде, я притворилась, что иду посмотреть, не готов ли чай. И еще я должна брать латинский урок! Какая мука! Какая пытка! Я не могу ничего делать, не могу смириться! Нет в мире слов для выражения моих чувств! Но что меня волнует, бесит, убивает – это зависть: она меня раздирает, злит, сводит с ума! Если бы я могла ее высказать! Но ее надо скрывать и быть спокойной, и от этого я еще более жалка себе. Когда откупоривают шампанское, оно пенится и успокаивается, но когда лишь приоткрывают пробку, оно шипит, но не успокаивается. Нет, это сравнение неверно, я страдаю, я совсем разбита!!!»

«Я чувствую ревность, любовь, зависть, обманутую надежду, оскорбленное самолюбие, все, что есть самого ужасного в этом мире!.. Но больше всего я чувствую утрату его! Я люблю его! Зачем не могу я выбросить из души моей все, что наполняет ее! Но я не понимаю, что в ней происходит, я знаю только, что очень мучаюсь, что что-то гложет, душит меня, и все, что я говорю, не высказывает сотой доли того, что я чувствую».

Правда, в дневниковых записях Марии чувствуется и понимание того, что все это наверняка пройдет, что это душа ее растет так болезненно, так непросто: «Одна вещь мучает меня, что через несколько лет я буду сама над собой смеяться и забуду его. (Приписка 1875 года: Прошло уже два года, и я не смеюсь над собой, и не забыла!) Все эти горести будут казаться мне ребячеством, аффектацией. Но нет, заклинаю тебя, не забывай! Когда ты будешь читать эти строки, возвратись мысленно к прошлому, представь себе, что тебе тринадцать лет, что ты в Ницце, что все это происходит в эту минуту! Думай, что все это еще живет!.. Ты поймешь!.. Ты будешь счастлива!..»

Одна из последних дневниковых записей в 1873 году: «Мне часто говорят, что я – хорошенькая, но я считаю себя всего лишь миловидной… мне хотелось бы стать личностью. Такой, чтобы после моей смерти мой дневник был интересен всем».

Здесь приведена лишь малая часть дневника Башкирцевой, но согласитесь – он уже вызывает огромный интерес, а впереди еще десять лет, которые отражены на его страницах – с исповедальной искренностью, невероятной безжалостностью к себе и такой же невероятной любовью.

Мария не скрывает в своем дневнике, насколько она тщеславна. Ей хочется блистать в высшем свете. Но ее семья находится в тяжелой тяжбе за наследство, в русское консульство поступают анонимные письма об этом скандальном процессе, а к консулу Патону стекаются со всего побережья жалобы на дядю Марии, Жоржа Бабанина, который ведет отнюдь не светскую жизнь. Поэтому Башкирцевы не получают приглашения на балы, если только это балы не платные, куда попасть может всякий. Так, Мария и ее родственники ни разу не были в знаменитом замке «Вальроз», в котором самый богатый представитель русской колонии Ниццы барон фон Дервиз дает концерты и благотворительные балы.

Русская диаспора в Ницце была в то время довольно большой. Когда в XIX веке Ницца стала всемирно известным курортом, то в 1856 году сюда приехала вдовствующая императрица Александра Федоровна, вдова императора Николая I. Императрица открыла подписку на строительство православного храма, и благодаря ее стараниям сбор пожертвований пошел быстро. В 1858 году был заложен храм во имя Святителя и Чудотворца Николая и святой мученицы царицы Александры. В 1859 году церковь была освящена в присутствии дочери Николая I и Александры Федоровны великой княгини Марии Николаевны, которая была замужем за герцогом Лейхтенбергским.

Понятно, что место, где так часто пребывала царская семья, становилось модным у русских путешественников; в Ницце даже открыли русское консульство.

Мария безмерно страдает оттого, что они нигде не приняты: «Господи, будь милостив к моим несчастьям, вызволи нас из этого положения. Сделай так, чтобы мы выиграли процесс! Дева Мария, я осмеливаюсь обратиться к Тебе. Молись за меня! Позволь нам наконец занять то положение, которое было у нас раньше, потому что раньше, когда еще очаровательные братцы моей матери не могли учинить такого разбоя, наша семья… мы пользовались влиянием! Милосердный Бог, сделай так, чтобы мы снова заняли подобающее нам место!»

Конечно, высший свет привлекательнее того, что может предложить Марии семья, основным развлечением которой являются поездки в Монте-Карло. Мать брала дочь с собой, а ее это совсем не устраивало: «Я злилась на маму… Я неприятно чувствовала себя в зале, где были одни кокотки. Но нужно было ждать еще час, и я была вынуждена оставаться там… Каждый был со своей дамой. Это действительно было не очень прилично. Но что было самым скабрезным, так это их уход: эти дамы уводили своих господ с такими криками, с такими песнями!.. Поезд уже трогался, а их песни еще были слышны, и как мало они гармонировали с красотой неба, луной и морем, выделяющимся на фоне гор. Дома эта очаровательная история продолжается и длится долго. У-бо-жест-во! Неужели все мужчины живут так же, как те, которых я видела сегодня вечером? Все это производит неприятное и грустное впечатление. Эти мужчины, эти женщины, которые… Каждая уводит свою добычу…»

Ее жизнь должна быть иной, решает Мария. Делать эту жизнь иной помогает дневник: «Мой дневник – самое полезное и самое поучительное из всего, что было, есть и будет написано! Тут вся женщина, со всеми своими мыслями и надеждами, разочарованиями, со всеми своими скверными и хорошими сторонами, с горестями и радостями. Я еще не вполне женщина, но я буду ею. Можно будет проследить за мной с детства до самой смерти. А жизнь человека, вся жизнь, как она есть, без всякой замаскировки и прикрас, – всегда великая и интересная вещь».

В этом Мария оказалась права. Ее жизнь, отраженная в дневнике, действительно оказалась великой и интересной вещью.

В 1873–1875 годах семья Башкирцевой много путешествовала. Многое о жизни Марии и ее окружения выяснила Колетта Кознье, изучая подлинные тексты дневников. По ним ей удалось даже составить маршруты их путешествий.

Чаще всего семья бывает в Париже: «Шум Парижа, этот громадный, как город, отель, со всем этим людом, вечно ходящим, говорящим, читающим, курящим, глазеющим, – голова идет кругом!» Париж сменяет Спа – маленький городок в Бельгии, где насчитывается всего несколько тысяч жителей. Для русских путешественников Спа открыл Петр I. В городке утверждают, что сохранился даже стол, за которым Петр I сиживал, выпивая зараз по двадцать стаканов воды.

В Спа с Башкирцевыми проводила время княгиня Эристова, родная сестра Константина Башкирцева, которая в это время вела дело о разводе с мужем. Женщины развлекаются как могут. Мария носит золотую повязку на волосах, и ее принимают за гречанку. Она слышит множество комплиментов, и это ей нравится. У нее появляются воздыхатели, в том числе и такие, кто говорит ей непристойности. Правда, надо учесть, что понятие непристойного в те времена очень сильно отличалось от современного. Тогда даже намек на намек воспринимался как непристойность.

«Он только и стремится коснуться ноги или сжать руку, даже поцеловать ее, посмотреть близко в глаза, и делает это профессионально! Он не испытывает никакого уважения к моим пятнадцати годам. К счастью, я испытываю к ним уважение», – пишет Мария в дневнике. Она возмущена, потому что руки в XIX веке можно было целовать только замужним дамам, а поцелуй руки у девушки можно было расценить в некоторых случаях даже как оскорбление. Тем не менее, Мария посещает балы, танцует до изнеможения. Именно тогда появляются первые проявления болезни, которая и станет причиной ее смерти: у девушки начинаются обмороки и боли в груди.

Доктор Валицкий, наблюдающий Башкирцеву как домашний врач, старается успокоить родственниц, говорит, что все это только болезнь нервов. Другой врач находит анемию. Но Марии так хочется жить полной жизнью, что она пытается не обращать внимания на признаки ухудшения здоровья. Семья едет в Англию. В Лондоне Мария чувствует себя как дома. Улицы великолепны, английских мужчин она находит очень красивыми. После недолгого любования Лондоном семья возвращается в Париж.

Там они покупают новую виллу, начинают ее отделку, закупают мебель. Мария обращается для консультации к парижским декораторам, но окончательные решения по отделке виллы принимает самостоятельно, все делается по ее рисункам. Так, кровать для обожаемой всеми Муси сделана в виде перламутровой раковины, поставленной на четыре золоченых лапы. Вокруг кровати – занавеси, прикрепленные к золоченым раковинам, украшенным перьями. Стоит она на постаменте, затянутом голубым велюром; комната обита голубым шелком, чередующимся с деревянными панелями, покрытыми белым лаком с золотыми прожилками. Кругом севрские вазы. Стоит эта комната пятьдесят тысяч франков.

Из записи в дневнике: «Д., кажется, поражен всем, что я говорю, и удивляется, видя во мне такую лихорадочную жизнь. Мы говорим о нашей мебели: он весь так и рассыпался при описании моей комнаты: «Да это храм! Сказка из «Тысячи и одной ночи»! Да сюда надо входить на коленях. Чудно, поразительно, ни с чем не сравнимо»! Он хочет разъяснить себе мой характер и спрашивает, гадаю ли я на маргаритках. «Да, очень часто, чтобы знать, хорош ли будет обед!» – «Но как? Такая поэтическая, сказочная комната и вместе с тем гаданье на маргаритке, как удался повару обед? О, нет! Это невероятно!» Его очень забавляет, что, по моему уверению, во мне два сердца. Я дурачилась, заставляя его восклицать и удивляться множеству контрастов. Я поднималась на небо и потом безо всякого перехода спускалась на землю и так далее; я изображала из себя личность, которая хочет жить и забавляться и даже не подозревает о возможности любить. А он удивляется, говорит, что боится меня, что это изумительно, сверхъестественно, ужасно!»

Похвала комнате, конечно, чрезмерна, и, возможно, кому-то эта обстановка не понравилась бы. Но Марии хотелось именно такой, ведь она мечтает о высшем свете, в котором видит свою жизнь и в который надеется триумфально вступить. Ей начинает казаться, что ее уже многие знают и скоро она будет знаменитой.

У девушки действительно есть успехи. Она поет, и ее пение нравится многим. «Какое счастье!.. Какое удовольствие хорошо петь! – пишет Мария в дневнике. – Сознаешь себя всемогущей, сознаешь себя царицей! Чувствуешь себя счастливой благодаря своему собственному достоинству. Это не та гордость, которую дает золото или титул. Становишься более чем женщиной, чувствуешь себя бессмертной. Отрываешься от земли и несешься на небо! И все эти люди, которые следят за движением ваших губ, которые слушают ваше пение, как божественный голос, которые наэлектризованы, взволнованы, восхищены!.. Вы владеете всеми ими! После настоящего царства – это первое, чего следует искать. Господство красоты следует уже за этим, потому что оно не всемогуще по отношению ко всем; но пение поднимает человека над землей; он парит в облаках, подобно Венере, явившейся Энею!»

Мария хочет учиться, думает о лицее, экзаменах, – через год она будет держать экзамен на аттестат зрелости. Начав изучать латынь, за пять месяцев она достигла таких результатов, каких можно было достичь в лицее за три года. После целого дня беготни по магазинам, портным и модисткам, после прогулок и кокетничанья Мария надевает пеньюар и читает своего «любезного друга Плутарха».

Многие страницы своего дневника в 1874–1885 годах Мария посвятила своим разнообразным достоинствам. Она с любовью описывает себя: «Волосы мои, завязанные узлом на манер прически Психеи, рыжее, чем когда-либо. Платье шерстяное, особенного белого цвета, очень грациозного и идущего ко мне; на шее кружевная косынка. Я похожа на один из портретов Первой Империи; для дополнения картины нужно было бы только, чтобы я сидела под деревом с книгою в руках. Я люблю, уединившись перед зеркалом, любоваться своими руками, такими белыми, тонкими и только слегка розоватыми в середине.

Это, может быть, глупо так хвастаться, но люди, которые пишут, всегда описывают свою героиню, а я сама своя героиня».

Действительно, она была для себя единственной героиней! Она видела в себе такое сокровище, которого никто не достоин, и на тех, кто смел поднимать глаза на нее, она смотрела как на людей, вызывающих разве что жалость: «Я едва-едва могла бы обращаться как с равным – с каким-нибудь королем».

И в то же время рядом на соседней странице такая запись: «Я в дурном настроении, ничто у меня не идет на лад, ничто мне не удается. Я буду наказана за мою гордость и за мою глупую надменность».

Но дурное настроение быстро проходит, и снова день проходит в восхищении собой: «Среда, 18 августа 1874 года. Мы проводим день в восхищениях мною. Мама восхищается мной, княгиня Ж. восхищается мной; она постоянно говорит, что я похожа на маму или на ее дочь. Что же – это самый большой комплимент, какой только могут сделать! Ни о ком не думают лучше, чем о себе. Да и правда – я красива. В Венеции, в большой зале герцогского палаццо, живопись Веронезе на потолке изображает Венеру в образе высокой, свежей, белокурой женщины, я напоминаю ее. Мои фотографические портреты никогда не передадут меня, в них не достает красок, а моя свежесть, моя бесподобная белизна составляет мою главную красоту. Но стоит только привести меня в дурное настроение, раздосадовать чем-нибудь, стоит мне устать – прощай, моя красота. Нельзя представить себе ничего более непостоянного. Но когда я счастлива, спокойна – тогда я очаровательна.

Когда я утомлена или рассержена, я вовсе некрасива, даже скорее безобразна. Я расцветаю от счастья, как цветок от солнца. Меня еще увидят, еще есть время – слава Богу! Я только начинаю делаться тем, чем буду в двадцать лет…»

Многие девушки так же думают о себе, в таких же превосходных степенях, но кто же это напишет! Какой наивный человек может позволить себе поставить свое собственное мнение о себе выше мнения окружающих? И какая наивная душа станет об этом открыто писать, таким легким слогом, в таких эпитетах? А вот Мария смогла!

Башкирцева пишет, что она как Агарь в пустыне – ждет и жаждет живой души и боится, что такое неуемное желание жить на всех парах – признак недолговечности.

Об этой недолговечности все чаще напоминает болезнь. Обмороки продолжаются. Мария начинает принимать по совету врачей железо, ездит на прогулки: «В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я люблю Ниццу; Ницца – моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо! Просыпаешься с зарей и видишь, как восходит солнце, там, налево, из-за гор, которые резко выделяются на голубом серебристом небе, туманном и кротком, – и задыхаешься от радости! К полдню солнце против меня. Становится жарко, но воздух не раскален, тихий береговой ветерок всегда приносит прохладу. Все, кажется, заснуло. На бульваре ни души, разве какие-нибудь два-три жителя Ниццы, задремавшие на скамейке. Тогда я дышу свободно и наслаждаюсь. Вечером опять небо, море, горы. Но вечером все кажется черным или темно-синим. А когда светит луна, по морю бежит точно громадная дорога или рыба с алмазной чешуей; я остаюсь в своей комнате у окна, с зеркалом и двумя свечами, – спокойна, одна, ничего мне не нужно, я благодарю Бога!»

Ницца действительно была для Марии родным домом. В сентябре 1874 года Башкирцевы вернулись сюда после путешествия по Европе. Их ждала купленная Надин Романовой вилла, развороченная ремонтными работами, и прибывшая из Парижа еще не распакованная мебель, беспорядок, отсутствие денег и семейные ссоры.

Когда распределяли комнаты виллы, то павильон, который Мария планировала для себя, отдали дедушке, а столовую сделали в ее классной комнате. Она расстроена, но, тем не менее, готова работать, сама ищет и нанимает для себя преподавателей, покупает нужные книги, разрабатывает план своих занятий.

В ее дневнике появляется мысль о том, что никакое описание не может дать понятия о действительной жизни. Как передать эту свежесть, это благоухание воспоминаний? Можно выдумать то или другое, можно создать, но нельзя воспроизвести… Какими бы живыми ни были чувства при описании, в результате получаются самые обыкновенные слова: лес, гора, небо, луна; все говорят то же самое. Да и к чему все это? Какое до этого дело другим? «Другие никогда не поймут, потому что это они, а не я, – пишет Башкирцева. – Я одна понимаю, потому что я вспоминаю. И потом, люди не стоят того, чтобы мы старались передать им все это. Всякий чувствует, как я, всякий за себя. Я хотела бы достигнуть того, чтобы другие чувствовали то же, что я, за меня; но это невозможно: для этого нужно, чтобы они были мной».

Действительно, мы понимаем в других людях только то, что уже поняли в себе. Любой, кто перенес болезнь, понимает описанное Марией состояние: «Понедельник, 6 сентября 1874 года. При всем моем изнеможении и ежеминутной ужасной тоске я не проклинаю жизни; напротив, я люблю ее и нахожу ее прекрасной. Поверят ли мне? Я нахожу все прекрасным и приятным, даже слезы, даже страдание.

Я люблю плакать, люблю приходить в отчаяние, люблю быть огорченной и печальной. Я смотрю на все это, как на развлечение, и люблю жизнь, несмотря ни на что. Я хочу жить. Было бы жестоко заставить меня умереть, когда я так нетребовательна».

Но по молодости трудно долго чувствовать себя несчастной. Тем более, если ты красива и богата, у тебя полтора миллиона франков приданого, вилла, столовое серебро и драгоценности, подаренные тетушкой, земли в России, принадлежащие матери. Если можно поехать в Париж, чтобы заказать несколько новых длинных модных платьев. Если, наконец, в жизни появляется тот, кто привлекает к себе твое внимание.

Мария стала настоящей красавицей. На пляже, когда она появляется из кабинки, на нее обращают внимание мужчины. Она часами может стоять обнаженной и разглядывать себя в зеркале. В дневнике появляются записи, которые долго оставались неопубликованными. В них Мария описывает свое прекрасное тело: «…покрытое от затылка до того места, которое я не осмеливаюсь назвать, золотым пушком, который особенно заметен посреди спины, вдоль того углубления, которое так выражено у Венеры Милосской. У меня чрезвычайно высокая грудь, белоснежная, с голубыми прожилками, такая же белая, как плечи и руки, грудь у меня упругая и очень красивой формы, ослепительно белая и розовеющая там, где полагается. Место, которое я не осмеливаюсь назвать, такое пышное, что все думают, что я в турнюре».

Турнюр был тогда в моде – широкие оборки из шелка сзади на платье при ходьбе завораживающе шуршали. В турнюр в нужных местах подкладывалась вата, чтобы придать фигуре привлекательные по моде того времени формы. Оборка – самая последняя парижская мода, ее называли еще и «фру-фру», имея в виду шуршание шелка при ходьбе. Именно в таком платье популярная актриса Сара Бернар в октябре 1869 года впервые появилась на сцене парижского театра «Жимназ» в пьесе Галеви и Мельяка «Фру-фру», и вслед за ней такие платья стал носить весь Париж, а уж затем и весь мир.

На фотографиях Мария в таких нарядах смотрится обворожительно.

25 мая 1875 года один из представителей «золотой молодежи» Эмиль д\'Одиффре просит разрешения представиться Марии Башкирцевой. «Самая большая радость в моей жизни… самое большое удовольствие, которое я до сих пор испытывала, потому что это было в первый раз… – записывает она в своем дневнике. – Мне было приятно, когда он сжал мою кисть в танце, а потом, когда мы шли – мою руку. Могу сказать, что мне даже очень понравилось. Но я не могу положить голову ему на плечо… Знаете, по секрету, только моему дневнику скажу: мне страшно хотелось это сделать. Ну и что? Я же обещала говорить все».

Но кавалеру хочется легких отношений, а Мария настроена только на брак. Она достаточно быстро понимает ситуацию: «Ничего серьезного, я для него то же, что и он для меня. Я немного обижена. Имею ли я право требовать от него больше, чем могу дать сама? В конце концов! Нам двадцать четыре и шестнадцать, мы красивы, нам весело. Чего же еще? Я подозреваю у этого существа дурные мысли, он хочет заставить меня сказать, что я люблю его, а затем отойти от меня. Я не доставлю ему этой радости».

Феминизм Башкирцевой, скорее всего, был стихийным и вырос из рассуждений о правах мужчин и женщин. Рассуждения были следующими: «Мужчина может себе позволить всё, а потом он женится, и все считают это вполне естественным. Но если женщина осмеливается сделать какой-нибудь пустяк, я уж не говорю, чтобы всё, на нее начинают нападать. Но почему так? Потому что, скажут мне, ты еще ребенок и ничего не понимаешь, у мужчин это… а у женщин это… совсем по-другому. Я это прекрасно понимаю, могут быть дети, но часто их и не бывает, есть столько… Мужчина – эгоист, он разбрасывается во все стороны, а потом берет женщину целиком и хочет, чтобы она удовлетворилась его остатками, чтобы любила его изношенный остов, его испорченный характер, его усталое лицо!.. Я не осуждаю плотские удовольствия, но нужно, чтобы все было прилично, чтобы «ели, только когда голодны…» А они считают самок женщинами, говорят с ними, проводят у них время, а те обманывают их, издеваются над ними. Жалкие мужчины… Как? Они не переносят, если у их жен появляются кавалеры, а сами совершенно спокойно говорят о любовниках своих любовниц!»

Как видно из текста, Мария уже хорошо знала об особенностях отношений мужчин и женщин в том кругу, где она вращалась. Она думает о равноправии полов, в чем значительно опережает свое время, возмущается тем, что женщине не позволено все то, что позволено мужчине. На протяжении всей своей короткой жизни Башкирцева будет много размышлять об этом, будет добиваться этого равноправия в жизни и в искусстве.

Все идет хорошо, но внезапно зимой у Марии пропадает ее чарующий голос. Врачи говорят, что виной тому ларингит. Всю зиму она не могла взять ни одной ноты, и ей казалось, что она совсем потеряла голос, но к лету он возвратился.

А еще ее ждала поездка в Италию, во Флоренцию, на празднование четырехсотлетия Микеланджело. Как отмечает сама Мария в дневнике, Башкирцевы прибывают туда в первый день торжеств. Она читает программу этих торжеств – предполагается много различных собраний, концертов, иллюминаций, бал в казино, прежнем дворце Боргезе. Марии хочется посетить все.

Это была ее первая поездка в Италию. В те времена существовала традиция посещения русскими Италии, придерживаются ее и Башкирцевы. В Италии подолгу жили многие русские аристократы, а также художники и писатели. Достаточно вспомнить имена писателя Николая Васильевича Гоголя и художника Александра Андреевича Иванова. Художники, окончившие с золотой медалью академию, награждались двухлетней поездкой в Италию и в Париж.

Мария полна впечатлений от Италии, она описывает их в своем дневнике.

«Я обожаю живопись, скульптуру, искусство, где бы оно ни проявлялось. Я могла бы проводить целые дни в этих галереях…»

«Я провела во дворце два часа, не садясь ни на минуту, и не устала!.. Вещи, которые я люблю, не утомляют меня. Когда приходится смотреть картины и особенно статуи – я точно из железа».

«Ни одно путешествие еще не доставляло мне такого удовлетворения, как это, наконец-то я нахожу вещи, достойные осмотра. Я обожаю эти мрачные дворцы Строцци. Я обожаю эти громадные двери, эти великолепные дворы, галереи, колонны. Это так величественно, мощно, прекрасно!.. Ах, мир вырождается; хотелось бы сровнять с землей современные постройки, когда сравниваешь их с этими гигантскими камнями, нагроможденными друг на друга и высящимися до небес. Приходится проходить под мостиками, соединяющими дворцы на страшной, невероятной высоте…»

В галерее Башкирцеву приводит в восторг «Магдалина» Тициана, очаровывают картины Рубенса, Ван Дейка и Веронезе, но ей не нравится Рафаэль, которого она называет несчастным и не стыдится в этом признаться, хотя и оговаривается в дневнике, что не хотела бы, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Согласитесь: надо было иметь характер и большую независимость суждения, чтобы пойти против общественного мнения, ведь в то время Рафаэля буквально обожествляли.

По возвращении в Ниццу Марию ждали неприятные сюрпризы.

Из дневника: «1875 год. Ницца. Четверг. 30 сентября. Я спускаюсь в свою лабораторию и – о ужас! – все мои колбы, реторты, все мои соли, все мои кристаллы, все мои кислоты, все мои склянки откупорены и свалены в грязный ящик в ужаснейшем беспорядке. Я прихожу в такую ярость, что сажусь на пол и начинаю окончательно разбивать то, что испорчено. То, что уцелело, я не трогаю – я никогда не забываюсь.

– А! Вы думали, что Мари уехала, так уж она и умерла! Можно все перебить, все разбросать! – кричала я, разбивая склянки.

Тетя сначала молчала, потом сказала:

– Что это? Разве это барышня! Это какое-то страшилище, ужас что такое!

И среди моей злобы я не могу удержаться от улыбки. Потому что в сущности – все это дело внешнее, не затрагивающее глубины моей души, а в эту минуту, к счастью, я заглядываю в глубину и совершенно успокаиваюсь и смотрю на все это так, как будто это касалось не меня, а кого-то другого».

Мама и ее сестра очень любили Марию, но они не всегда понимали ее интересов и устремлений и часто не разделяли ее убеждений. Они считали, что основной целью в жизни женщины является выгодное замужество. Впрочем, Мария тоже так считала, но кроме желания удачно выйти замуж, у нее было много других желаний, не свойственных женщинам ее круга. Например, она хотела и умела учиться. При других обстоятельствах из нее мог получиться великолепный исследователь, ученый. По большому счету, у Марии были мужские мозги, потенциально готовые к научной деятельности.

Постепенно Ницца стала тяготить девушку своей унылостью, и хотя уже наступает сезон светских развлечений, для Башкирцевой он не в радость, потому что пойти некуда, их семью по-прежнему никто не принимает, они – изгои. Но и в своей семье Мария – человек посторонний. «Провести вечер в семье… для ума это то же самое, что лейка для огня! О чем они говорят? Или о неудачах в хозяйстве, или, как правило, о Жирофле. История, искусство – этих слов даже не слышно. Я не делаю ничего. Я хочу поехать в Рим, я возобновлю свои занятия. Мне скучно. Я чувствую, как меня затягивает паутина, которая все покрывает здесь. Но я борюсь, я читаю».

Действительно, в это время Мария много читает, ее литературный талант совершенствуется. Под ее пером возникают строки, достойные сложившегося писателя-моралиста, а ведь ей всего семнадцать лет.

«Я глубоко презираю род людской – и по убеждению. Я не жду от него ничего хорошего. Я не нахожу того, чего ищу в нем, что надеюсь встретить, – доброй, совершенной души. Добрые – глупы, умные – или хитры, или слишком заняты своим умом, чтобы быть добрыми. И потом – всякое создание, в сущности, эгоистично. А поищите-ка доброты у эгоиста. Выгода, хитрость, интрига, зависть!»

И дальше возникает любимая тема, о которой Башкирцева говорит на протяжении всей своей короткой жизни: «Блаженны те, у кого есть честолюбие, – это благородная страсть; из самолюбия и честолюбия стараешься быть добрым перед другими, хоть на минуту, и это все-таки лучше, чем не быть добрым никогда… Не рассчитывать ни на дружбу, ни на благородство, ни на верность, ни на честность, смело подняться выше человеческого ничтожества и занять положение между людьми и Богом. Брать от жизни все, что можно, не делать зла своим ближним, не упускать ни одной минуты удовольствия, обставить свою жизнь удобно, блестяще и великолепно, – главное – подняться как можно выше над другими, быть могущественным! Да, могущественным! Могущественным! Во что бы то ни стало! Тогда тебя боятся и уважают. Тогда чувствуешь себя сильным, и это верх человеческого блаженства, потому что тогда люди обузданы или своей подлостью, или чем-то другим, и не кусают тебя».

Но Марии не суждено было попасть в высший свет Ниццы, что ее очень огорчало. Она даже впала в депрессию, о чем свидетельствуют и страницы ее дневника.

«Я отлично знаю, что это недостойно сильного ума – так предаваться мелочным огорчениям, грызть себе пальцы из-за пренебрежения такого города, как Ницца; но покачать головой, презрительно улыбнуться и больше не думать об этом – это было бы слишком. Плакать и беситься – доставляет мне больше удовольствия…

В эту минуту я в таком отчаянии, чувствую себя такой несчастной, что ничего не желаю! Если бы вся Ницца пришла и встала бы передо мной на колени, я бы не двинулась! Да-да, я дала бы пинка им ногой! Потому что, в самом деле, что я им сделала?.. Что ужасно во мне, так это то, что пережитые унижения не скользят по моему сердцу, но оставляют в нем свой отвратительно глубокий след!

Никогда вы не поймете моего положения, никогда вы не составите понятия о моем существовании. Вы смеетесь… Смейтесь, смейтесь! Но, может быть, найдется хоть кто-нибудь, кто будет плакать. Боже мой, сжалься надо мной, услышь мой голос; клянусь Тебе, что я верую в Тебя.

Такая жизнь, как моя, с таким характером, как мой характер!!!»

Этими тремя восклицательными знаками заканчиваются записи, сделанные в 1875 году.

В новом, 1876 году Башкирцевы едут в Рим. Одна из парижских приятельниц дала им рекомендательные письма к нескольким важным персонам, в том числе и к кардиналу Антонелли и барону Висконти. Уже через несколько дней после приезда Башкирцевы отправляются в Ватикан к самому кардиналу Джакомо Антонелли, статс-секретарю папы Пия IX.

Правда, в те времена ни сам папа Пий IX, ни его кардинал Джакомо Антонелли уже не пользовались тем влиянием, которое у них было раньше. Кроме того, кардинал Антонелли уже утратил и влияние на самого папу и не был «пружиной, заставлявшей двигаться всю папскую машину», как считала и сама Мария и ее окружение. Тем не менее, отсвет значительности, которая была у Антонелли в прежние годы, на него еще падал.

Башкирцевы попали к кардиналу в неудачное время – его преосвященство обедал и не смог их принять. Их попросили оставить карточку и сказали, что, возможно, кардинал примет их завтра утром. Вероятно, он их принял, и довольно любезно, потому что уже через несколько дней они среди прочих удостоились аудиенции у самого папы Пия IX.

Ватикан потряс Марию. Во дворце она увидела множество солдат и сторожей, одетых как карточные валеты. Слуга в красном провел Башкирцевых через длинную галерею, украшенную великолепной живописью, с бронзовыми медальонами и камеями по стенам. В комнате, где перед бюстом папы Пия IX стоял прекрасный золоченый трон, обитый красным бархатом, они более часа дожидались святого отца.

Наконец портьера отдернулась и в сопровождении нескольких телохранителей, офицеров в форме и в окружении кардиналов появился сам папа, одетый в белое, в красной мантии, опираясь на посох с набалдашником из слоновой кости.

Мария пишет в дневнике: «Я хорошо знала его по портретам, но в действительности он гораздо старше, так что нижняя губа у него висит, как у старой собаки.

Все стали на колени. Папа подошел прежде всего к нам и спросил, кто мы; один из кардиналов читал и докладывал ему имена допущенных к аудиенции.

– Русские? Значит, из Петербурга?

– Нет, святой отец, – сказала мама. – Из Малороссии.

– Это ваши барышни? – спросил он.

– Да, святой отец».

Святому отцу было в то время 84 года. Папа произнес перед гостями маленькую речь на французском языке, напомнил, что нужно ежедневно, не откладывая до последнего дня жизни, приобретать себе отечество, которое не Лондон, не Петербург, не Париж, а Царствие Небесное, и дал свое благословение людям, четкам, образкам.

По словам Марии, кардиналы смотрели на нее восхищенно, потому что им ничто человеческое не было чуждо.

В Риме Башкирцева брала уроки живописи. Ее учитель, молодой поляк, привел с собой натурщика, лицо которого вполне подходило для Христа. Мария признается, что несколько оробела, когда он сказал, чтобы она прямо рисовала с натуры, так, вдруг, без всякого приготовления. Она взяла уголь и смело набросала контуры. «Прекрасно, – сказал учитель, – теперь сделайте то же самое кистью». Мария взяла кисть и сделала, что он сказал. «Отлично, – сказал учитель еще раз, – теперь пишите». Она стала писать, и через полтора часа все было готово: «Мой несчастный натурщик не двигался, а я не верила глазам своим. С Бенза мне нужно было два-три урока для контура и еще при копировке какого-нибудь холста, тогда как здесь все было сделано в один раз – и с натуры – контур, краски, фон. Я довольна собой, и если говорю это, значит, уж заслужила. Я строга, и мне трудно удовлетвориться чем-нибудь, особенно самой собою».

Кроме живописи продолжаются занятия пением: «Сегодня профессор Фачио заставил меня пропеть все ноты: у меня три октавы без двух нот. Он был изумлен. Что до меня – я просто не чувствую себя от радости. Мой голос – мое сокровище! Я мечтаю выступить со славой на сцене. Это в моих глазах так же прекрасно, как сделаться принцессой.

Мы были в мастерской Монтеверде, потом в мастерской маркиза д\'Эпине, к которому у нас было письмо. Д\'Эпине делает очаровательные статуи, он показал мне свои этюды, все свои наброски. Madame М. говорила ему о Марии как о существе необыкновенном, как о художнице. Мы любуемся и просим ее сделать мою статую. Это будет стоить двадцать тысяч франков. Это дорого, но зато прекрасно. Я сказала ему, что очень люблю себя. Он сравнивает мою ногу с ногой статуи – моя меньше: д\'Эпине восклицает, что это Сандрильона. Он чудно одевает и причесывает свои статуи. Я горю нетерпением видеть свою статую».

В общем, жизнь шла весьма приятная. Как-то, выходя из коляски у крыльца отеля, Мария заметила двух молодых римлян, разглядывавших ее. Потом она увидела их же на площади перед отелем. Посланная для сбора информации служанка выяснила, что это совершенно приличные молодые люди, а один из них, тот, который наиболее ею заинтересован, – это племянник самого кардинала Антонелли (в дневнике Марии он обозначен буквой «А»).

Пьетро Антонелли был красив. Матовый цвет лица, черные глаза, правильный римский нос, маленький рот и чудные усы – таков портрет претендента на ее руку. Как им сказали, он очень весел, остроумен и хорош собой, но несколько «passerello», что по-итальянски значит «разгильдяй». Но это только придавало в глазах Марии ему веса и пикантности. Она решила, что занятия живописью и пением подождут. Начинаются ее римские каникулы.

Башкирцева идет на парадный бал – костюмированный и в масках. Она надевает черное шелковое платье с длинным шлейфом, узкий корсаж, черную газовую тунику, убранную серебряными кружевами, черную бархатную маску с черным кружевом и светлые перчатки. Роза и ландыши на корсаже завершают эту очаровательную картину. В таком виде Мария производит большой эффект.

Бывшие на этом бале трое ее соотечественников подумали, что узнали ее, подошли ближе и начали громко говорить по-русски в надежде, что Мария как-нибудь выдаст себя. Но она вместо этого собрала целый круг людей вокруг себя и заговорила по-итальянски. Разочарованные русские ушли, поверив, что это итальянка.

Конечно, Пьетро Антонелли нашел Марию. Они общались под масками, якобы не узнавая друг друга. Она называла его притворщиком, молодым фатом, беспутным, а он серьезнейшим образом рассказывал, как в девятнадцать лет бежал из родительского дома, окунулся по горло в жизнь, до какой степени теперь всем пресыщен и что никогда не любил. Десять раз Мария оставляла своего молодого собеседника, и десять раз он снова находил ее. А напоследок несчастный сын священника унес перчатку незнакомки и поцеловал ей руку.

В дневнике Мария подробно описывает диалог, состоявшийся между нею и Пьетро Антонелли на балу. Практически это фрагмент романа, который мог бы быть ею написан.

«– Сколько раз ты любила? – спросил он.

– Два раза.

– О! О!

– Может быть, и больше.

– Я хотел бы, чтобы это больше пришлось на мою долю.

– Какая самонадеянность… Скажи мне, почему все эти люди приняли меня за даму в белом?

– Да ты на нее похожа. Оттого-то я и хожу с тобой. Я влюблен в нее до безумия.

– Это не очень-то любезно с твоей стороны – говорить таким образом.

– Что ж делать, если это так?

– Ты, слава Богу, достаточно лорнируешь ее, а она довольна этим и рисуется?

– Нет, никогда. Она никогда не рисуется… Можно сказать что угодно про нее, только не это!

– Однако очень заметно, что ты влюблен.

– Да влюблен, в тебя. Ты на нее похожа.

– Фи! Разве я не лучше сложена?

– Все равно. Дай мне цветок. – Я дала ему цветок, а он дал мне в обмен ветку плюща. Его акцент и его томный вид раздражают меня.

– Ты имеешь вид священника. Это правда, что ты будешь посвящен? – Он засмеялся.

– Я терпеть не могу священников. Я был военным.

– Ты? Да ты был только в семинарии.

– Я ненавижу иезуитов; из-за этого-то я и ссорюсь постоянно с моей семьей.

– Э, милый мой, ты честолюбив, и тебе было бы весьма приятно, чтобы люди прикладывались к твоей туфле.

– Что за очаровательная маленькая ручка! – воскликнул он, целуя мою руку, – операция, которую он повторял несколько раз в этот вечер».

Согласитесь, что это весьма удачная проба пера для молодой писательницы.

Со временем Пьетро Антонелли начинает слишком часто появляться на страницах дневника. Мария увидела его с балкона, он ей поклонился. А дальше снова все, как в романе: «Дина бросила ему букет, и руки десяти негодяев протянулись, чтобы схватить его на лету. Одному удалось это; но А. с величайшим хладнокровием схватил его за горло и держал своими нервными руками, пока наконец несчастный не бросил своей добычи. Это было так хорошо, А. был в эту минуту почти прекрасен. Я пришла в восторг и, забыв о том, что покраснела, спустила ему камелию, и нитка упала вместе с нею. Он взял ее, положил в карман и исчез. Barberi летят, как ветер, посреди гиканья и свистков народа, а на нашем балконе только и говорят об очаровательной манере, с которой А. отнял букет. Действительно, он был похож в эту минуту на льва, на тигра; я не ожидала такого со стороны этого изящного молодого человека. Это, как я сказала сначала, странная смесь томности и силы. Мне все еще видятся его руки, сжимающие горло негодяя.

Вы, может быть, будете смеяться над тем, что я сейчас вам скажу, но я все-таки скажу. Так вот – таким поступком мужчина может тотчас же заставить полюбить себя. Он имел такой спокойный вид, держа за горло этого бездельника, что у меня дух захватило. Я опять горю нетерпением, я хотела бы заснуть, чтобы сократить время до завтра, когда мы пойдем на балкон».

Но по закону жанра на горизонте появляется еще один претендент на руку и сердце Марии. На бегах на соседнем балконе в Корсо появляется «очень юный, очень светловолосый и очень толстый» молодой человек. Это граф Виченцо Брускетти, обозначенный в дневнике буквой «Б». Граф покорен Марией, она бросает ему камелию, он дарит ей букет цветов, на следующий день – бонбоньерку с цветами, а еще через день делает предложение руки и сердца, но Башкирцева ему отказывает, он ей не нравится. Иное дело Пьетро Антонелли!

Он приходит на балкон к Башкирцевым, общается какое-то время с ее матерью, как того требует вежливость, а потом садится возле Марии. Начинаются беседы, описание которых тут же перекочевывает в дневник, обычные беседы влюбленных молодых людей, овеянные очарованием юности.

«– Ну, как вы поживаете? – говорит А. своим спокойным и мягким тоном. – Вы не бываете больше в театре?

– Я была нездорова, у меня и теперь еще болит палец.

– Где? (и он хотел взять мою руку.) Вы знаете, я каждый день ходил к Аполлону, но оставался там всего пять минут.

– Почему?

– Почему? – повторил он, глядя мне прямо в зрачки.

– Да, почему?

– Потому, что я ходил туда ради вас, а вас там не было. Он говорит мне еще много вещей в том же роде, закатывает глаза, беснуется и очень забавляет меня.

– Дайте мне розу.

– Зачем?

Согласитесь, что я задала трудный вопрос. Я люблю задавать вопросы, на которые приходится отвечать глупо или совсем не отвечать.

Б. преподносит мне большую корзину цветов; он краснеет и кусает себе губы; не пойму, право, что это с ним. Но оставим в покое эту скучную личность и возвратимся к глазам Пьетро А.

У него чудные глаза, особенно когда он не слишком открывает их. Его веки, на четверть закрывающие зрачки, дают ему какое-то особенное выражение, которое ударяет мне в голову и заставляет биться мое сердце».

В этом море «почему» и «зачем» плавают корабли понимания друг друга, живет желание услышать еще раз о себе любимой, о любви к себе любимой и вообще о чем-то нежном, хорошем, адресованном только тебе одной и больше никому в мире.

Роман развивается во вполне классическом ключе. Теперь по закону жанра герой должен спасти свою любимую, рискуя жизнью, или что-то в этом роде. Так и происходит. Дневник снова становится похожим на страницы литературного произведения, со своими главными героями, лихо закрученным сюжетом, неожиданными развязками.

«Среда, 8 марта. Я надеваю свою амазонку, а в четыре часа мы уже у ворот del Popolo, где А. ждет меня с двумя лошадьми. Мама и Дина следуют за нами в коляске. И мы выехали в поле – славное, зеленое местечко, называемое Фарнезиной. Он опять начал свое объяснение, говоря:

– Я в отчаянии.

– Что такое отчаяние?

– Это когда человек желает того, чего не может иметь.

– Вы желаете луны?

– Нет, солнца.

– Где же оно? – говорю я, глядя на горизонт. – Оно, кажется, уже зашло.

– Нет, мое солнце здесь: это вы.

– Вот как?

– Я никогда не любил, я терпеть не могу женщин, у меня были только интрижки с женщинами легкого поведения.

– А увидев меня, вы полюбили?

– Да, в ту же минуту, в первый же вечер, в театре.

– Вы ведь говорили, что это прошло.

– Я шутил.

– Как же я могу различать, когда вы шутите, а когда серьезны?

– Да это сейчас видно!

– Это правда; это почти всегда видно, серьезно ли говорит человек, но сами вы не внушаете мне никакого доверия, а ваши прекрасные понятия о любви – еще менее.

– Какие это мои понятия? Я вас люблю, а вы мне не верите, – говорит он, кусая губы и глядя в сторону. – В таком случае я ничто, я ничего не могу!

– Ну, полноте, что вы притворяетесь?! – говорю я, смеясь.

– Притворяюсь! – восклицает он, оборачиваясь с бешенством. – Всегда притворяюсь! Вот какого вы обо мне мнения!

– Помолчите, слушайте. Если бы в эту минуту проходил мимо кто-нибудь из ваших друзей, вы бы повернулись к нему, подмигнули и рассмеялись!

– Я – притворяюсь! О! Если так… прекрасно, прекрасно!

– Вы мучите свою лошадь, нам надо спускаться.

– Вы не верите, что я вас люблю? – говорит он, стараясь поймать мой взгляд и наклоняясь ко мне с выражением такой искренности, что у меня сердце сжимается.

– Да нет, – говорю я едва слышно. – Держите свою лошадь, мы спускаемся».

И тут Мария пустила свою лошадь рысью, но за несколько шагов до коляски та вдруг поскакала галопом. Лошадь неслась, Мария пробовала ее удержать, но не могла этого сделать. Долина была очень велика, все усилия наездницы – напрасны, волосы ее рассыпались по плечам, шляпа скатилась на землю, Мария слабела, и ей стало страшно.

«Это глупо, быть убитой таким образом, – думала я, теряя последние силы. – Нужно, чтобы меня спасли».

– Удержите ее! – кричал А., который никак не мог догнать меня.

– Я не могу, – говорила я едва слышно.

Руки мои дрожали. Еще минута, и я потеряла бы сознание, но тут он подскакал ко мне совсем близко, ударил хлыстом по голове лошади, и я схватила его руку – чтобы удержаться и… коснуться ее.

Я взглянула на него: он был бледен как смерть, никогда еще я не видала такого взволнованного лица.

– Господи, – повторял он, – как вы испугали меня!

– О да, без вас я бы упала, я больше не могла удерживать ее. Теперь – кончено. Ну, нечего сказать, это мило, – прибавила я, стараясь засмеяться. – Дайте мне мою шляпу».

Понятно, что такие события невероятно сближают влюбленных. Они принялись спрягать глагол «любить» на все лады. Пьетро Антонелли признавался, что он влюбился и совсем оглупел.

Мария пишет в дневнике: «Я думаю теперь о той минуте, когда он сказал «я вас люблю», а я в сотый раз отвечала: «это неправда». Он покачнулся на седле и, наклоняясь и бросая поводья, воскликнул: «Вы не верите мне?» – стараясь встретить мои глаза, которые я держала опущенными (не из кокетства, клянусь вам). О! В эту минуту он говорил правду. Я подняла голову и увидела его беспокойный взгляд, его темные карие глаза – большие, широко раскрытые, которые, казалось, хотели прочесть мою мысль до самой глубины души. Они были беспокойны, взволнованны, раздражены уклонением моего взгляда. Я делала это не нарочно: если бы я взглянула на него прямо, я бы расплакалась. Я была возбуждена, смущена, я не знала, что делать с собой, а он думал, может быть, что я кокетничала. Да, в эту минуту, по крайней мере, я знала, что он не лгал».

Мария называет Пьетро Кардиналино, то есть маленький кардинал. Он все больше и больше занимает ее мысли. Засыпая, она думает о том, что во сне быстрее пробежит время до завтра. Она думает о любви к Пьетро.

«Мой возраст – это возраст любви, поэтому не удивляйтесь, что я все время говорю о ней, позже я буду говорить о другом; и если сейчас мне трудно избежать этого слова, то позже мне будет трудно найти его».

Она готова к любви, нужна только искра, чтобы запалить невиданный костер страсти: «Господи! Я расцеловала бы в обе щеки того, кто сказал бы мне, что он тоже взволнован, лежит где-нибудь, как и я, на постели или на земле и, как и я, думает обо мне, и что он – я скажу сейчас «тоже» – любит меня».

Но есть еще один человек, чрезвычайно интересующийся Марией, это приятель Пьетро Антонелли герцог Клемен Торлония, племянник герцога Алессандро Торлония, князя Чивитта-Чези, герцога Чери. По словам Марии, он «фат, наглец, баловень, щеголь, настоящий парижанин и знатный господин». Семья его очень богата. Но герцог Торлония весьма далек от романтики, он оценивает Марию, как оценивают лошадь, обсуждая ее фигуру, тонкую талию и корсет. Он обращается с Башкирцевой как пресыщенный прожигатель жизни. Она для него отнюдь не та девушка, на которой женятся, в том числе и потому, что ее семья не принята в высшем свете, а члены этой семьи ведут весьма вольную жизнь. Но все страницы дневника Башкирцевой, на которых описаны семейные проблемы, не были опубликованы и, вероятно, никогда не будут опубликованы в интересах семьи, родных и близких.

Не издавались и тексты, которые казались матери Башкирцевой слишком откровенными. Например, такие записи: «Я не могу сказать, что люблю его, но с уверенностью могу сказать, что желаю его. «Безумная и развратная, – скажете вы. – В твоем возрасте!» – скажете вы также. Эх, чего вы хотите, я просто поверяю это, и думайте, что хотите… Я хотела бы быть в объятьях Пьетро… с закрытыми глазами; я до такой степени поддаюсь иллюзии, что мне кажется, будто он здесь, а потом… потом… я злюсь».

Это написано всего через два дня после прогулки на лошадях, когда Антонелли спас Марию от падения или, как ей кажется, от неминуемой смерти. Она действительно предельно откровенна, непозволительно откровенна по тем временам.

Мария пишет о том, как Пьетро поцеловал ее в щеку, и щека горела, а сама она покраснела от гнева, ведь она была осквернена, поскольку поцеловал ее не муж. Может случиться так, что они не поженятся, а значит, поцеловал ее посторонний мужчина. Совсем недавно она с уверенностью писала в дневнике, что не даст поцелуя никому, кроме мужа, и вот случилось, с ее точки зрения, падение. Она не рассказала матери о поцелуе в щеку, и мать вычеркнула упоминание об этом из дневника, вписав фразу, что Мария рассказывает матери все. Конечно, она хотела сделать как лучше, как приличнее, как положено. Ее можно понять и даже простить.

Мать вычеркнула и фразу о том, что Мария колеблется между двумя мужчинами, потому что кроме Пьетро она, вероятно, все же думает о герцоге Клемене Торлония. «Бедный Пьетро – не то чтоб я ничего не чувствовала к нему, напротив, но я не могу согласиться быть его женой. Богатства, виллы, музеи всех этих Рисполи, Дориа, Торлония, Боргезе, Чиара постоянно давили бы на меня. Я, прежде всего, честолюбива и тщеславна. Приходится сказать, что такое создание любят только потому, что хорошенько не знают его! Если бы его знали, это создание… О, полно! Его все-таки любили бы. Честолюбие – благородная страсть. И почему это именно А. вместо кого-нибудь другого?»

Был в Башкирцевой какой-то снобизм, который проявляется, например, в такой записи: «Вторник, 14 марта. Кажется, я обещала Пьетро опять ехать кататься верхом. Мы встретили его в цветном платье и маленькой шапочке; бедняжка ехал на извозчике.

– Почему вы не попросите лошадей у вашего отца? – говорю я ему.

– Я просил, но если бы вы знали, до чего все А. суровы. Мне было неприятно видеть его в этом жалком извозчичьем экипаже».

Вот так, господа, надо соответствовать! А то что же получается: любимый – ив «жалком извозчичьем экипаже»! Все должно быть или по высшему классу, или никак!

Но Пьетро Антонелли вел себя как и положено влюбленному – сумбурно, настойчиво, безрассудно, о чем свидетельствует диалог из дневника:

«– Я так люблю вас, – сказал он, – что готов Бог знает что сделать для вас. Скажите, чтобы я выстрелил в себя из револьвера, я сейчас сделаю это.

– А что бы сказала ваша мать?

– Мать моя плакала бы, а братья мои сказали бы: «Вот нас стало двое, вместо троих».

– Это бесполезно, я не хочу подобного доказательства.

– Ну, так чего же вы хотите? Скажите! Хотите, чтобы я бросился из этого окна вон в тот бассейн?

Он бросился к окну, я удержала его за руку, и он не хотел больше выпускать ее.

– Нет, – сказал он, глотая, как кажется, слезы. – Я теперь спокоен: но была минута… Господи! Не доводите меня до такого безумия, отвечайте мне, скажите что-нибудь.

– Все это – глупости.

– Да, может быть, глупости молодости. Но я не думаю: никогда я не чувствовал того, что сегодня, теперь, здесь. Я думал, что с ума сошел.

– Через месяц я уеду, и все будет забыто.

– Я поеду за вами повсюду.

– Вам не позволят.

– Кто же мне может помешать? – воскликнул он, бросаясь ко мне.

– Вы слишком молоды, – говорю я, переходя от Мендельсона к ноктюрну, более нежному и более глубокому.

– Женимся. Перед нами такое прекрасное будущее.

– Да, если бы я захотела его!

– Вот те на! Конечно, вы хотите! – Он приходил все в больший и больший восторг; я не двигалась, даже не менялась в лице.

– Хорошо, – говорю я, – предположим, что я выйду за вас замуж, а через два года вы меня разлюбите. – Он задыхался.

– Нет, к чему эти мысли?

И, захлебываясь, со слезами на глазах, он упал к моим коленям.

Я отодвинулась, вспыхнув от досады. О, спасительный рояль!

– У вас должен быть такой добрый характер, – сказал он.

– Еще бы! Иначе я бы уже давно прогнала вас, – ответила я, отворачиваясь со смехом.

Потом я встала, спокойная и удовлетворенная, и отправилась выполнить долг любезности с другими».

Это снова все весьма литературно. Любовная игра продолжается, в итоге, запутавшись, Мария записывает в дневник, что совершенно ничего не понимает: «Я люблю – и не люблю». Она уже почти готова отказаться от мысли стать женой Пьетро Антонелли, но тут в их семье появляется барон Висконти, который долго наедине разговаривает с ее матерью.

Потом мать пересказала содержание их беседы. Не секрет, что Висконти был близок к семье Антонелли и выполнял их поручение. Вероятно, догадавшись, что сын серьезно влюблен, родители решили прощупать обстановку, хотя сам Пьетро ничего родителям не говорил. Визит барона ни к чему не обязывал, разговоры его не носили конкретного характера, хотя обе стороны прекрасно понимали, о чем идет речь. Висконти выяснял, где мадам Башкирцева хочет выдать свою дочь замуж – здесь или в России. Мадам Башкирцева предпочитала выдать ее замуж за границей, поскольку Мария выросла и была воспитана здесь, а значит, и будет здесь счастливей.

Тогда барон Висконти прямо говорит, что в таком случае ее дочери придется принять католичество. Дело в том, что Ватикан строго следил, чтобы в случае смешанных браков, когда родители оставались каждый в своей вере, дети воспитывались только в католичестве, в противном случае, если это условие не соблюдалось, папа мог даже не признать законность подобного брака. Впрочем, Петербург предусматривал и обратную меру: обязательное воспитание детей от такого брака в православии. Этот вопрос в 1856 году даже обсуждался на государственном уровне между министром иностранных дел России канцлером Горчаковым и статс-секретарем папы Джакомо Антонелли. Поэтому, чтобы избежать такого противостояния, и требовался переход в другую веру.

Мать Марии, разумеется, была согласна на такой шаг. Но тут же, продолжая разговор, она подчеркивает, что пока не собирается выдавать свою дочь замуж, хотя, безусловно, и любит этого молодого человека, Пьетро Антонелли, но не как зятя. В общем, стороны расстаются, довольные друг другом. Барон Висконти хорошо знает, что кардинал Антонелли будет противиться этому браку: для «красного папы», как называют кардинала Антонелли за политический вес и красную кардинальскую мантию, брак с девушкой-иностранкой, родители которой к тому же разъехались и не живут в браке, наверняка невозможен ни при каких условиях.

К тому же бедный Пьетро Антонелли к своим двадцати трем годам уже весь в долгах (еще будучи солдатом, он наделал долгов на тридцать четыре тысячи франков) и без помощи семьи ему не выпутаться. Ему ставят условие, что он должен провести неделю в монастыре на покаянии, тогда отец согласится его простить и оплатит долги. Пьетро вынужден принять эти условия. Он покидает Марию.

«Ему велели, он послушался, а чтобы послушаться, надо весьма мало любить меня», – замечает Мария.

Она говорила, что ее девиз в любви звучит так: «Ничего – прежде меня, ничего – после меня, ничего – кроме меня». Прежний принцип – всё или ничего!

Но дело не только в том, что отношения с молодым человеком не сложились так, как Марии хотелось. Она признается в дневнике, что пишет обо всех, кто за ней ухаживает, из-за отсутствия удовлетворяющей ее деятельности. Она рисует, читает, но ей этого недостаточно. Такому честолюбивому и тщеславному человеку, как Мария, нужна вечно живая неиссякаемая деятельность. Она решила, что не будет ни поэтом, ни философом, ни химиком, она может быть только певицей и художницей. Башкирцева хочет быть популярной и считает это главным.

«Тщеславие! Тщеславие! Тщеславие! Начало и конец всего, вечная и единственная причина всего. Что не произведено тщеславием, произведено страстями. Страсти и тщеславие – вот единственные владыки мира!» – пишет она в дневнике.

Чтобы хоть как-то отвлечь дочь, мать 12 апреля увозит Марию в Неаполь. Город с первого взгляда ей не нравится: «В Риме дома черны и грязны, но зато это дворцы – по архитектуре и древности. В Неаполе – так же грязно, да к тому же все дома – точно из картона на французский лад».

Башкирцевы посещают Помпею. Осматривая мертвый город, они по очереди отдыхают на стуле, который взяли напрокат вместе с носильщиком. Марии нравится обслуживание туристов, она хвалит администрацию раскопок. Но думает все время о своем…

Как только Башкирцевы возвращаются в Рим, у них тут же появляется Пьетро. Происходит то, о чем изданный дневник снова утаивает: «А теперь, я прошу вас, не читайте то, что я сейчас напишу. До сих пор я думала, что эта книга станет образцом морали и будет рекомендована для чтения в школах и пансионах. Послушайте, я советую вам не читать дальше, потому что вы разочаруетесь во мне, вот и все!.. Он притянул меня к себе… не читайте, еще не поздно!., он поцеловал меня в правую щеку… и вместо того, чтобы оттолкнуть его, я отдалась в его власть и обняла обеими руками за шею… Черт возьми!.. Он положил мне голову на плечо, целуя мне шею слева и… какой ужас! Первый раз я была в объятиях мужчины. Я собрала все мои силы, а так как наши лица были чрезвычайно близки друг к другу, я приняла важное решение и поцеловала его в губы; я, которая до сих пор даже не коснулась его губами. И этот первый молчаливый поцелуй длился так долго, что я без сил уронила голову ему на плечо».

Чудо первого поцелуя произошло, и в связи с этим многое изменилось. Мария зовет Пьетро в Ниццу, куда уезжает ее семья. На вокзале во время прощания она признается Пьетро, что любит его. Они расстаются, поезд трогается, бедный Пьетро остается на пустом перроне.

Но он не приехал к ней в Ниццу, это она приехала в Рим, чтобы увидеть его. Пьетро понимает, что означает ее приезд. С этого дня каждый вечер Антонелли у них. Влюбленные каждый день ссорятся и каждый день мирятся. Мария требует, чтобы он посвятил родителей в их отношения, и через несколько дней Пьетро наконец говорит о ней своей матери, после чего, накануне их отъезда из Рима, делает Марии предложение. Она его принимает. Молодые начинают обсуждать возникающие в связи с этим браком проблемы, прежде всего главную – принадлежность к разным религиозным конфессиям. Они решают привлечь на свою сторону старого барона Висконти, чтобы он улаживал все вопросы с их родителями, потому что Мария подозревает, что и ее отец, и дедушка будут против ее перехода в католичество.

Однажды влюбленным представилась возможность побыть наедине. Они кинулись в объятья друг другу. «– Ваши губы! – страстно шепчет он, – дайте мне ваши губы! – Мне даже в голову не пришло ослушаться, и я вытянула шею, чтобы встретиться с его губами. Да, правду говорят, что поцелуй в губы… Откинув голову, закрыв глаза, опустив руки, я не могла оторваться от него». Наконец Мария освобождается из объятий Пьетро, целует его в последний раз и убегает.

«Я только хотела бы знать, что зашла так далеко действительно оттого, что люблю этого мужчину, или же любой дурак, клянущийся мне в любви, может добиться от меня того же», – спрашивает она сама себя в дневнике. И сама же себе отвечает: «Я думаю, что последнее более вероятно».

Первый опыт общения с противоположным полом играет огромную роль для девушки. И мудрая Мария права в том, что у каждого по-разному складывается этот «первый раз», и, в общем-то, «любой дурак» вполне может оказать на женщину мощное воздействие, если у нее еще нет подобного опыта. Она решает проблему так же, как ее решают множество женщин, хотя и пишет в дневнике: «Я стараюсь уверить себя, что А. очень шикарен, но когда я вижу его вблизи, он кажется мне еще менее значительным, чем он, быть может, есть на самом деле».

Мария уезжает в Ниццу, ждет известий от Пьетро, обещавшего приехать, но известий нет. Она много читает латинских классиков в подлиннике с параллельным переводом на французский язык. На ее столе Гораций и Тибулл. Элегии Тибулла в основном о любви, что, по ее признанию, ей сейчас подходит. Но Башкирцева читает и философов: Ларошфуко и Лабрюйера. Появляется у нее на столе и сочинение о Конфуции.

Кроме того, она снова занялась живописью, пишет портрет своей гувернантки мадемуазель Колиньон на фоне голубого занавеса.

Мария очень довольна собой и своей моделью, потому что мадемуазель Колиньон хорошо позирует. Время сеанса они проводят в разговорах и спорах. Восторженная мадемуазель Колиньон считает, что Мария чересчур цинична для своего возраста и это результат чтения философской литературы.

Философские книги действительно потрясают Башкирцеву: «Когда мною овладевает лихорадка чтения, я прихожу в какое-то бешенство, и мне кажется, что никогда не прочту я всего, что нужно; я бы хотела все знать, голова моя готова лопнуть, я снова словно окутываюсь плащом пепла и хаоса». Она считает, что нет ничего лучше занятого ума, что работа все побеждает – особенно умственная работа.

Но в этот период любви, занятий живописью и философией судьба снова напоминает ей о быстротечности жизни.

У Марии начинает идти горлом кровь. Врачи ее успокаивают, но она и сама себя умеет успокаивать. В ее жизни будет все хорошо!

Долгожданное письмо от Пьетро приходит только 24 июня, больше чем через месяц после того, как они расстались. Однако выясняется, что оно адресовано Люсьену Валицкому – семейному врачу Башкирцевых, как ответ на его послание. Доктор по собственной инициативе предпринял этот шаг, видя, как Мария переживает разлуку. Он послал Пьетро телеграмму из Монако – якобы ему нужен был его срочный совет, касающийся игры. Ответ пришел, но, как записывает Муся: «Это не ответ на телеграмму его друга из Монако. Это ответ мне, это признание. И это мне! Мне, которая вознеслась на воображаемую высоту!.. Это мне он говорит все это!»

«Я употребил все это время, – писал он, – на то, чтобы упросить моих родителей отпустить меня сюда, но они положительно не хотят слышать об этом». Стало быть, ему невозможно приехать, и ничего не остается, кроме надежды в будущем…

На следующий день приходит коротенькое письмо от Пьетро, адресованное уже самой Марии. Его обнаружила исследовательница жизни Башкирцевой Колетта Кознье, оно было приколото к тетрадке дневника: «Я пребываю сейчас в одном из тех фатальных для меня периодов, когда не могу преодолеть самого себя, и вынужден сказать Вам: я люблю Вас, и мне необходимо хотя бы одно слово утешения от Вас, пусть на бумаге. Пьетро. Простите ли Вы мне такую вольность? Я надеюсь».

Таким образом, все кончено. Оказывается, это ЕМУ нужно утешение, а не ей. Неужели это мужчина? Такой мужчина не для Марии! Дневник – единственное, что ей остается. Римские каникулы закончились. Впереди – поездка в Россию.

Башкирцева уехала из России в одиннадцатилетнем возрасте и не была там шесть лет. Она записывает в дневнике следующую логическую цепочку, доказывающую, почему ей необходимо поехать в Россию: «Почему я не «урожденная…»? Безусловно, это не имеет значения, ведь истинный гений проявляется всегда и везде. Будь я личностью необыкновенной, я бы стала знаменитой, но благодаря чему? Пению и живописи! Ведь этого достаточно, не правда ли? Первое – это успех сегодня, второе – вечная слава. И для одного, и для другого нужно ехать в Рим учиться, а чтобы учиться, нужно иметь покой в сердце, а чтобы иметь покой в сердце, нужно жить более прилично, а чтобы жить более прилично, нужно ехать в Россию. Тогда я еду в Россию, Господи!»

Мария оставляет свой дневник, чтобы его не отобрали на границе с Россией при досмотре: «Оставить здесь мой дневник, вот истинное горе! Этот бедный дневник, содержащий в себе все мои порывы к свету – порывы, к которым отнесутся с уважением, как к порывам гения, если конец будет увенчан успехом, и которые назовут тщеславным бредом заурядного существа, если я буду вечно коснеть. Выйти замуж и иметь детей? Но это может сделать каждая прачка! Но чего же я хочу? О! Вы отлично знаете. Я хочу славы!»

Путь в Россию русского путешественника лежит, разумеется, через Париж: «Вчера, в два часа я уехала из Ниццы с тетей и Амалией (моей горничной)… Мама уже три дня оплакивает мое будущее отсутствие, поэтому я очень нежна и кротка с ней… Мать – единственное существо, которому можно довериться вполне, любовь которого бескорыстна, преданна и вечна. И, как мне кажется, смешна любовь к Г., Л. и А.! И как они все кажутся мне ничтожны!» Под буквами скрываются герцог Гамильтон, граф Лардерель и граф Пьетро Антонелли.

В Париже они с тетей почти все время проводят со старой приятельницей семьи графиней Музэй, скрывающейся в дневнике под буквой «М». С графиней Музэй Мария может беседовать откровенно и отводит душу, рассказывая ей о своем романе с Пьетро Антонелли. Кроме того, она хочет учиться пению, и просит отвести ее к лучшему в Париже профессору Вартелю. Старому профессору пение Башкирцевой понравилось, он даже подпевал, когда она пела арию Миньоны. Хотя Мария считала, что у нее контральто, Вартель определил у нее меццо-сопрано – голос, который со временем будет расти.

Графиня Музэй способствовала не только определению голоса Башкирцевой, но и стала присматривать ей выгодную партию в Париже. Бй показался хорошим кандидатом молодой депутат Поль де Кассаньяк. Он бонапартист, и Мария уже слышала о нем. Она всегда мечтала о собственном политическом салоне, а быть бонапартистом, как Поль де Кассаньяк, о котором теперь только и ведутся разговоры в их доме, когда сейчас Республика, – это так поэтично. Мария согласилась познакомиться с ним: «Я хочу познакомиться с ним, жить в Париже и собирать у нас бонапартистов. Нужно только сообщить о моей идее Кассаньяку. Я вся горю этой идеей, это моя жизнь! Я – легитимистка, я – за Генриха V, но у Генриха V нет наследников, значит, после него трон перейдет к Орлеанским, а они – это все, что было и есть самого низкого во Франции после Гамбетты. Следовательно, для честных и разумных людей возможна только Империя».

Правда, политические взгляды Марии меняются сообразно моменту. Подвернулся известный политик, возможно, будущий глава партии Императора, и она уже не легитимистка, а бонапартистка. Гамбетта – низок, но пройдет время, и она, бывшая легитимистка, потом бонапартистка, отвергнутая бонапартистом Кассаньяком, станет республиканкой и будет превозносить республиканца Леона Гамбетту Поль Гранье де Кассаньяк был заметной фигурой своего времени. Вот что пишет о нем в своей книге Колетта Кознье: «Он родился 2 декабря 1844 года, в годовщину Империи и победы под Аустерлицем, и был увенчан славой бонапартиста. Будучи депутатом от Жера с февраля 1876 года, отличался ядовитостью выступлений по отношению к левым и неподчинением приказам президента Национальной Ассамблеи. Его репутация дуэлянта заставляла противников выбирать слова. Развязанная и поддерживаемая им полемика в журнале «Ле Пэи» («Родина»), в котором он был сначала хроникером, потом главным редактором, а с 1872 года – директором, обеспечила ему большое количество противников и около пятнадцати дуэлей, одна из которых состоялась против Анри Рошфора из-за Жанны д\'Арк. Неизменный сторонник Второй империи, он в двадцать шесть лет получил орден Почетного легиона и поздравления императрицы, дрался под Седаном и попал в плен в Силезии».

Политической карьере Поля способствовал и его известный отец, историк и журналист Адольф Гранье де Кассаньяк, бывший до сына главным редактором журнала «Ле Пэи», а с 1852 до 1870 года также представителем Жерского департамента в законодательном корпусе. В 1876 году вместе с сыном он был снова избран депутатом от Жера. Так что и журнал, и политическую карьеру сын унаследовал от отца.

Поль де Кассаньяк одним из первых усвоил систему прерывания ораторов и оскорбительных личных нападок, как и его отец, не гнушался никакими средствами для достижения поставленной цели, благодаря чему приобрел популярность в самых низких слоях французского общества. Провозглашенный им девиз был: «Мы пройдем через сточные канавы, а ванну можно принять и потом».

Он был политиком до мозга костей!

Вот такого человека графиня Музэй и представила Марии Башкирцевой. Девушка была в восторге от «высокого, сильного, с вздернутым носом и закрученными кверху усами, очень черными и очень густыми волосами, со смуглой кожей, живым взглядом, истинного гасконца по жестам, акценту и храбрости», прозванного «д\'Артаньяном пера».

Кассаньяк был ей близок и понятен, а главное, так же честолюбив, как она. Только он уже достиг высот, а ее успехи были еще впереди. Графиня Музэй заметила даже, что нет в мире двух людей более похожих, чем Мария и Поль.

В первый же день Мария рассказала Кассаньяку о своем дневнике, а он вспомнил, как в девятнадцать лет поклялся себе, что станет знаменитым и что при одном упоминании его имени люди будут приходить в неописуемое волнение. Они с ходу поняли друг друга! Но их вполне возможному роману помешал отъезд в Россию, куда Мария с родными выехала через Берлин 26 июля.

В Берлине Башкирцева посещала музеи, покупала книги. Куда бы она ни приезжала, у нее в комнате сразу же появлялась библиотека, потому что без книг она просто не могла жить. Чтение, пока она серьезно не занялась живописью, было ее главным занятием.

На границе с Россией они расстаются с тетей, обе плача навзрыд, – тетя боится ехать на родину из-за тянущегося судебного процесса и остается на чужбине. На другой стороне Марию встречает дядя Степан, брат ее матери. Опасения насчет таможни были напрасны, ее приняли как принцессу, даже не досматривали. Чиновники, вопреки ожиданию, изящны и замечательно вежливы. «Здесь простой жандарм лучше офицера во Франции, – записывает Башкирцева. – И потом, все так хорошо устроено, все так вежливы, в самой манере держать себя у каждого русского столько сердечности, доброты, искренности, что сердце радуется».

Петербург, Москва и, наконец, цель поездки – Полтавская губерния – родина Марии. Она впервые за долгие годы увидела отца. Константин Башкирцев – предводитель полтавского дворянства – с гордостью представляет окружающим свою дочь. Кавалеры наперебой ухаживают за Марией. Среди них Григорий (Гриц) Львович Милорадович, с которым Муся была знакома еще в детстве. Она нашла, что с тех пор Гриц не переменился, у него тот же тусклый взгляд, тот же маленький и слегка презрительный рот, легкая глуховатость, над которой посмеиваются окружающие, однако он отлично одет и у него прекрасные манеры.

Своим характером, нарядами и веселым нравом Мария все больше и больше покоряет сердце отца. Она не скрывает, что хочет помирить родителей и восстановить полноценную семью.

«Отца можно победить, действуя на его тщеславие», – записывает она 23 августа 1876 года, понимая, что в Полтаве ее отец – царь. Но какое это маленькое и тихое царство! В Полтаве безлюдно, отец оправдывается, что после ярмарки не встретишь в городе и собаки. Они заходят в магазин, где собираются все полтавские франты, но и там – никого. В городском саду тоже никого…

Мария говорила отцу: «Проводить жизнь за картами… Разоряться в глуши провинции на шампанское в трактирах! Погрязнуть, заплесневеть!.. Что бы ни было, всегда следует быть в хорошем обществе». Отец понимает, куда она клонит, и в свою очередь интересуется у нее, сколько может стоить дом в Ницце, достаточно вместительный, чтобы можно было устраивать празднества и балы. Он тоже понимает, что дочери на выданье нужна полноценная семья и, прежде всего, покровительство отца.

Это именно то, что Мария хотела от него услышать. Она знает, что могла рассказать отцу его родная сестра мадам Тютчева, которая тоже почти постоянно проживает в Ницце, но родственников принципиально не принимает. А так хочется, чтобы принимала!

Ее отцу сорок пять лет, он молодо выглядит, и Мария, шутя, предлагает ему быть младшей сестрой и звать его Константином. Постепенно между отцом и дочерью налаживаются доверительные отношения. Она счастлива, что у нее, наконец, есть «настоящий отец, как в книгах». Отец не разделял желания матери выдать дочь за Грица Милорадовича, но Мария и не собиралась этого делать.

Беседуя с отцом, она часто говорит о своей родной тетке, его сестре, мадам Тютчевой, как о главном своем враге и враге всей ее семьи.

«Я не стеснялась относительно его сестры Т.; я даже сказала отцу, что он находится под ее влиянием и что поэтому я не могу на него рассчитывать.

– Я! – вскричал он, – о нет! Я люблю ее меньше других сестер. Будь покойна, увидев тебя здесь, она будет льстить тебе, как собака, и ты увидишь ее у своих ног».

Если обаяние Марии подействовало даже на отца, известного ловеласа и гуляку, то что говорить о юношах, увидевших ее! Она окружена всеобщей любовью и восхищением. Когда ее новые молодые знакомые говорят о том, что собираются провести зиму в Петербурге, она, шутя, описывает, как они будут проводить там время. Это весьма веселые и привлекательные страницы ее дневника, которые еще раз доказывают, что у нее действительно незаурядный литературный талант.

«Воображаю, что вы там будете делать, – сказала я. – Хотите, я опишу вам вашу жизнь, а вы мне скажете, правда ли это?

– Да, да!

– Прежде всего, вы меблируете квартиру самой нелепой мебелью, купленной у псевдоантиквариев, и украсите самыми обыкновенными картинами, выдаваемыми за оригиналы: ведь страсть к искусству и редкостям необходима. У вас будут лошади, кучер, который будет позволять себе шутить с вами, вы будете советоваться с ним, и он будет вмешиваться в ваши сердечные дела. Вы будете выходить с моноклем на Невский и подойдете к группе друзей, чтобы узнать новости дня. Вы будете до слез смеяться над остротами одного из этих друзей, ремесло которого состоит в том, чтобы говорить остроумные вещи. Вы спросите, когда бенефис Жюдик и был ли кто-нибудь у мадемуазель Дамы. Вы посмеетесь над княжной Лизой и будете восторгаться молодой графиней Софи. Вы зайдете к Борелю, где будет непременно знакомый вам Франсуа, Батист или Дезире, который подбежит к вам с поклонами и расскажет вам, какие ужины были и каких не было; вы услышите от него о последнем скандале князя Пьера и о происшествии с Констанцией. Вы проглотите с ужасной гримасой рюмку чего-нибудь очень крепкого и спросите, лучше ли было приготовлено то, что подавалось на последнем ужине князя, чем ваш ужин. И Франсуа, и Дезире ответят вам: «Князь, разве эти господа думают об этом?» Он скажет вам, что индейки выписаны из Японии, а трюфели – из Китая. Вы бросите ему два рубля, оглядываясь вокруг, и сядете в экипаж, чтобы следовать за женщинами, смело изгибаясь направо и налево и обмениваясь замечаниями с кучером, который толст, как слон, и известен вашим друзьям тем, что выпивает по три самовара чаю в день. Вы поедете в театр и, наступая на ноги тех, которые приехали раньше вас, и пожимая руки или, вернее, протягивая пальцы друзьям, которые говорят вам об успехах новой актрисы, вы будете лорнировать женщин с самым дерзким видом, надеясь произвести эффект.

И как вы ошибаетесь! Как женщины видят вас насквозь! Вы готовы будете разориться, чтобы быть у ног парижской звезды, которая, погаснув там, приехала блистать у вас.

Вы ужинаете и засыпаете на ковре, но лакеи ресторана не оставляют вас в покое: вам подкладывают подушку под голову и укрывают вас одеялом поверх вашего фрака, облитого вином, и вашего помятого воротничка.

Утром вы возвращаетесь домой, чтобы лечь спать, или, скорее, вас привозят домой. И какие вы тогда бледные, некрасивые, все в морщинах! И как вы жалки сами себе!

А там, там… Около тридцати пяти или сорока лет вы кончите тем, что влюбитесь в танцовщицу и женитесь… Она будет вас бить, а вы будете играть самую жалкую роль за кулисами, пока она танцует…»

Самое интересное, что Гриц, который слушал весь этот монолог, согласился с Марией: «Все верно, кроме танцовщицы. Я женюсь на светской женщине. У меня семейные наклонности: я буду счастлив, когда у меня будет свой дом, жена, толстые дети, которые кричат, – я буду безумно любить их».

Жизнь показала, что Гриц Милорадович в отношении себя не ошибался, и все произошло именно так.

Летняя барская жизнь текла неспешно: мужчины ходили купаться на реку, а Мария с княгиней сидели на большом балконе барского дома, изнемогая от безделья и нестерпимой жары, перемывая ушедшим косточки. Вид с балкона был прелестный: «Напротив – красный дом и разбросанные беседки, направо – гора со стоящей на ее склоне церковью, утонувшей в зелени, дальше – фамильный склеп. И подумать, что все принадлежит нам, что мы – полные хозяева всего этого, что все эти дома, церковь, двор, напоминающий маленький городок, все, все наше, и прислуга, почти шестьдесят человек, и все!»

Но для Марии мало тщеславия землевладельца, ведь она считает, что если замуж – так только за короля!

Правда, рядом был князь Сергей Викторович Кочубей, младший сын князя Виктора Павловича Кочубея. Достаточно было взять справочник «Вся Россия», чтобы узнать, сколько было земель у наследника князя, его старшего сына Виктора Сергеевича Кочубея, и почувствовать разницу в общественном положении между князьями Кочубеями и Башкирцевыми. Если у наследников Константина Башкирцева была едва тысяча десятин земли, то у наследника князя – более 60 тысяч десятин в девяти имениях Полтавской, Черниговской, Екатеринославской и Нижегородской губерний, и среди крупных землевладельцев России он занимал 58-е место по количеству принадлежащей ему земли. Надо учитывать также, что земли в Полтавской и Екатеринославской губерниях были одними из самых дорогих в России, соответственно 182 и 161 рубль за десятину, а земля где-нибудь в Оренбургской губернии стоила в среднем 28 рублей за ту же десятину. К тому же все самые крупные землевладельцы, возглавляющие список, имели самые большие поместья на Урале, где стоимость десятины земли была тоже сравнительно невысокой.

Мария так описывает визит к Кочубею: «Мы были у князя Сергея Кочубея. Отец оделся отлично, даже надел светлые перчатки. Я была в белом, как на скачках в Неаполе, только шляпа была в черных перьях и такого фасона, который в России признан образцом хорошего тона… Имение князя в восьми верстах от Еавронцев – это знаменитая Диканька, воспетая Пушкиным вместе с любовью Мазепы и Марии Кочубей.

По красоте сада, парка, строений Диканька может соперничать с виллами Боргезе и Дория в Риме. Исключая неподражаемые и незаменимые развалины, Диканька, пожалуй, даже богаче, это почти городок. Я не считаю крестьянских изб, а говорю только о доме и службах. И это среди Малороссии! Как жаль, что даже не подозревают о существовании этого места. Там несколько дворов, конюшен, фабрик, машин, мастерских. У князя мания строить, фабриковать, отделывать. Но лишь войдешь в дом, всякое сходство с Италией исчезает. Передняя убрана бедно в сравнении с остальными комнатами, и вы входите в прекрасный барский дом; этого блеска, этого величия, этого божественного искусства, которое приводит вас в восторг в дворцах Италии, нет и следа».

Князь показывает гостям свою картинную галерею, статуэтки, портрет князя Василия Леонтьевича, своего предка, которого пытал и обезглавил Мазепа. Этот портрет висел на стенке шкафа, в котором хранилась в то время окровавленная рубашка Василия Леонтьевича. Впоследствии эта рубашка сберегалась в Покровской церкви села Жуки, соседнего полтавского имения князей Кочубеев. Возможно, князь Сергей Викторович показывал и свой герб, рассказав, что девиз этого герба: «Elevor ubi consumor!» – «Возвышаюсь, когда погиб!» – дан Петром I, который возвратил Кочубеям конфискованные имения, а также пожаловал имения Искры, который не имел наследников.

Двоих сыновей князя, Виктора и Василия, в то время в имении не было, и Мария с ними не познакомилась, но, вероятно, знала, что оба пока еще не женаты. Вот такие женихи, очень богатые и очень знатные, ее могли заинтересовать.

Мария посещает Черняковку, где провела все детство. Она хочет разобраться с делами. Ее дядя Александр управляет имением, в котором есть доля их с матерью денег. Марии кажется, что дядя обманывает и ее и мать, и эти подозрения не беспочвенны.

В конце концов, в один прекрасный день, когда в России уже наступила зима, выпал снег и при выездах сменили кареты на сани, Мария с отцом собрались, наконец, за границу. Встреча с матерью состоялась в Париже. Супруги начали разговор с обоюдных упреков, но Мария упорно ищет пути примирения родителей. Она организует совместные поездки в оперу на «Прекрасную Елену» и «Поля и Виргинию», завтрак у мадам Музэй с депутатом Полем Еранье де Кассаньяком. Поль предлагает им билеты на спектакль в La Chambre – так называют палату депутатов. Весь Париж бывает на этих «спектаклях». Популярность этих зрелищ в Париже была так велика, что попасть туда могли далеко не все, даже несмотря на принадлежность к высшему обществу.

В Версаль гости добирались поездом, в котором ехали и сами депутаты. Поезд – тот же салон. Мария познакомилась в этом салоне на колесах с депутатом от бонапартистов месье Жанвье де ля Моттом. Еот искал для своего сына, тоже депутата, невесту с приданым и с умом, которая бы могла держать у себя дома политический салон. Месье де ля Мотт сделал Башкирцевой предложение. «Мне предлагают имя, положение и блестящие союзы с первыми семьями Франции, а кроме того, и самую великолепную карьеру. В обмен у меня просят мой ум и деньги. Это коммерческая сделка, самое обычное дело, и если бы мужчина был не так отвратителен, я бы согласилась», – пишет Мария в дневнике.

К огорчению Марии, примирение родителей так и не состоялось.

После долгих поездок по Европе и безуспешных поисков самой себя Башкирцева решает серьезно учиться живописи.

«Я решила остаться в Париже, где буду учиться и откуда летом для развлечения буду ездить на воды. Все мои фантазии иссякли: Россия обманула меня, и я исправилась. Я чувсвую, что наступило наконец время остановиться. С моими способностями в два года я нагоню потерянное время… Это решение не мимолетное, как многие другие, но окончательное…Мне кажется, что год в мастерской Жюлиана будет для меня хорошим основанием».

Так впервые в сентябре 1877 года в дневнике упоминается мастерская, а вернее Академия Жюлиана, в которой Марии Башкирцевой суждено было заниматься до самой смерти в 1884 году.

Что из себя представляла Академия Жюлиана?

Дело в том, что во Франции профессия художника считалась мужской, и женщин в то время не принимали учиться в Школу изящных искусств (высшее учебное заведение при Академии художеств, где обучались будущие французские художники). Академия Жюлиана была единственным местом, куда брали девушек учиться живописи, но их учили отдельно от мужчин, которые занимались этажом ниже. Несмотря на это, в Академии Жюлиана практически не было француженок, у него учились англичанки, швейцарки, норвежки, шведки, испанки, американки…

В мастерской Родольфа Жюлиана ученики занимались с восьми часов утра до полудня и после часового перерыва до пяти часов, всего получалось восемь часов занятий в день. Впервые Мария Башкирцева появляется там в сопровождении горничной Розали и маленькой собачки Пинчио, укутанная в роскошные меха, и производит на всех впечатление богатой иностранки, которая собралась заняться живописью от нечего делать. Это вызвало неодобрение окружающих, которые пришли сюда работать, поэтому в следующий раз Мария одевается попроще, в более рабочую одежду.

В октябре 1877 года в дневнике появляется запись: «Наконец я работаю с художниками, настоящими художниками, произведения которых выставляются в Салоне, которым платят за картины и портреты, которые даже дают уроки. Жюлиан доволен моим началом. «К концу зимы вы будете делать очень хорошие портреты», – сказал он мне. Он говорит, что его ученицы иногда не слабее его учеников».

Вместе с Башкирцевой учатся Амелия Бори-Сорель, Луиза-Катрин Бреслау, Анна Нордгрен, Мари-Мадлен и Мари Реал дель Сарт, Софи Шеппи, Женни Зильхард. Для этих девушек живопись была не развлечением, а смыслом их жизни. Некоторые из них стали со временем известными художницами. Так, Л.-К. Бреслау впоследствии получила много официальных наград и золотую медаль, ее работы хранятся в музеях Женевы, Лозанны, Берна, Цюриха, Ниццы.

Кроме Родольфа Жюлиана в его академии преподают Тони Робер-Флери, Гюстав Буланже, Вильям-Адольф Бугро и Жюль Лефевр, самый молодой из них, – все они знаменитости в художественной среде, представители академического направления в живописи. Они выставляются каждый год в Салоне, их картины приобретает государство, некоторые уже члены Академии художеств, другие станут ими позже и будут играть ключевые роли в дирекции официального Салона, куда мечтает попасть каждый французский художник.

По субботам в мастерскую приезжает посмотреть работы учеников Тони Робер-Флери – очень известный художник. Совсем недавно его картина «Последний день Коринфа» была куплена государством и помещена в Люксембургский музей – как его еще называют, «прихожую Лувра», потому что отсюда некоторые проверенные временем картины переходят в Лувр.

Родольф Жюлиан сказал, что Мария скоро будет рисовать прекрасные портреты и в недалеком времени попадет в Салон. Она верит ему и много работает. Восемь часов ежедневно Башкирцева проводит в мастерской и никогда не пропускает занятия. От работы ее может оторвать только билет на заседание палаты депутатов от Поля де Кассаньяка.

Как только узнает Поль де Кассаньяк, что Башкирцевы поселились в Париже, он сразу же приходит к ним с визитом. Вскоре эти визиты становятся постоянными, и он вместе с другом Бланом, своим вечным секундантом на дуэлях, часто обедает у них. Башкирцевы получают от него пригласительные билеты на заседания палаты депутатов в Версале.

Кассаньяк привлекает Марию и как мужчина, и как политическая звезда. Ему тридцать два года, и он до сих пор не женат. Он знаменит, у него много поклонниц, он находится в зените славы, у него постоянные дуэли, словом, жизнь его насыщена разнообразными событиями. Поль де Кассаньяк знал, как подойти к такой женщине, как Башкирцева: он говорит ей только то, что она желала бы услышать. Сама же Мария пишет в дневнике: «Я ненавижу его, потому что завидую его приключениям, его успехам, его глупостям. Я хотела бы быть мужчиной и поступать, как Кассаньяк, но все, что очаровывает в мужчине, не нравится в женщине.

…я хочу как можно дольше не выходить замуж, чтобы стать любовницей господина де Кассаньяка. Ужасно, не правда ли? Не настолько, насколько кажется. С другим мужчиной это было бы стыдно, грязно и трагично. Но Кассаньяк так умен, это такой забавный, такой милый мужчина, с которым так легко, что это покажется… развлечением… достаточно естественным. Завтра, наверное, я буду стыдиться этих глупостей».

Но Башкирцевой не суждено было стать его любовницей, потому что Поль де Кассаньяк женился. Мария встретила это известие, в общем-то, спокойно. Венчание Поля де Кассаньяка и Джулии Акар состоялось 27 июня 1878 года в Париже. Мария в день свадьбы записывает в дневнике, что он еще пожалеет об этом, когда она станет знаменитой, а через два дня посылает ему записку: «Мы узнали об этом самом важном и, надеемся, самом счастливом событии Вашей жизни из газет. Кое-кто был бы разгневан таким невниманием и отомстил бы пренебрежением. Но я беру на себя труд сказать Вам, что Вам не хватает ума, раз Вы не поняли близких Вам людей, о чем Вы, разумеется, судите по-своему. Я беру на себя труд сказать, что Вы – плохой друг и фальшивый брат, чем мы сильно огорчены, особенно я, которая, приняв Вас всерьез, оказала Вам честь считаться Вашей сестрой».

Башкирцева снова с головой окунается в работу. Она полностью посвящает себя мастерской, а чтобы не терять времени на разъезды, завтракает с рабочими в соседней закусочной, где платит за завтрак три су.

«Несомненно, я буду великой художницей! Как же иначе, если каждый раз, что я немного выйду из комнаты моих занятий, судьба снова загоняет меня в нее! Не мечтала ли я о политических салонах, о выездах в свет, потом о богатом браке, потом снова о политике?.. Но когда я мечтала обо всем этом, я думала, что есть возможность найти какой-нибудь женский, человеческий, обычный выход из всего этого. Нет, ничего подобного нет!

Но зато благодаря этому я приобрела большое хладнокровие, громадное презрение ко всему и всем, рассудительность, благоразумие – словом, бездну вещей, которые делают мой характер холодным, несколько высокомерным, нечувствительным и в то же время задевающим других, резким, энергичным…

А все мои нежные чувства, загнанные в самую глубину моей души, что говорят они при всей этой высокомерной вывеске, прикрывающей вход в мою душу?..»

«Высокомерную вывеску» Башкирцевой подробно описал в своем письме к ней маркиз Мультедо. Отвергнутый Марией, он пытался объяснить ей, в чем именно она не права. Это письмо было опубликовано в книге Колетты Кознье.

«Раз Вы хотите жить во Франции, то постарайтесь походить своим образом жизни на французских девушек, каким бы отвратительным сей образ жизни Вам ни казался. Воздержитесь от того, чтобы превосходить их в обаянии, уме и красоте, которые свойственны Вам. Пока Вы жили во Флоренции, Ницце и в других провинциальных городках, Вы безнаказанно могли поступать так, как Вам заблагорассудится. Но в Париже никто не может обладать абсолютным превосходством. В желании превосходить поневоле выделяешься среди других. А молодой девушке не пристало выделяться; девушка, не обладающая скромностью, – чудовище. Воздержитесь от того, чтобы быть красивее и загадочнее остальных, это очень выгодно. Вы и так красивы, и нет никакой необходимости одеваться всегда в белое, в Париже это бросается в глаза, то есть не совсем «комильфо». Чтобы казаться загадочной, Вам нужно лишь слегка приоткрыть очарование Вашего ума, а не прибегать постоянно к парадоксам, резкостям и насмешкам. Нужно предпочитать золото естественных и правдивых слов мишуре изысканных и пышных фраз.

Желая жить в Париже, Вы должны сделать выбор между Вашими белыми нарядами, Вашими прогулками в одиночестве, Вашей мастерской, Вашим черепом от скелета, с которым вы постоянно играете, хотя смерть заслуживает большего уважения, несколькими взрослыми дамами с их собаками, вроде двух-трех, которых я встречал у Вас и которые показались мне довольно странными особами, несколькими молодыми людьми, которых Вы отпугиваете своими насмешками, едкими, как лимонные дольки, Вашими нескончаемыми записями, балами в Опере и менее броскими костюмами и менее оригинальными привычками, чем Ваши прогулки в одиночестве, большим вниманием к семье и меньшим – к мастерской. Вы должны выбрать благородное французское общество, куда легко можете попасть, чтобы занять там ведущее место. Постарайтесь выглядеть более скромно, проявляйте больше доброты к Вашим преданным друзьям, таким, как я, и больше нежности к тем, кто окружает Вас, например к Вашей матушке».

Мария переписала это письмо в дневник. При всей его поучительности, письмо, несомненно, написано человеком, которому Башкирцева была небезразлична и который ее хорошо знал. Но он требовал от нее невозможного – чтобы она изменилась, стала другой. Башкирцева же всегда была верна самой себе, какой бы взбалмошной, вздорной и не соответствующей чьим-то требованиям она ни казалась окружающим ее людям.

Работа Марии в мастерской периодически прерывалась, потому что у нее ухудшалось здоровье. Болезнь то отступает, то возвращается с новой силой. Французские врачи говорят о ларингите, фарингите и катаре. Но от немецкого врача в Содене, куда Мария приехала для лечения, она узнает, что сюда присылают лечиться, прежде всего, чахоточных.

«Доктор Тилениус только что вышел от нас, он расспрашивал меня о моей болезни и не сказал, как французы: „Это ничего, в восемь дней мы вас вылечим"», – записывает она в своем дневнике. Это вызывает у нее тревогу, она начинает подозревать, что что-то не так.

Мария скучает в Содене, пытается читать Тита Ливия, пытается учиться вязать шерстяной чулок, но все бросает недочитанным и недоделанным. Она пьет воду из целебного источника, носит какую-то диковинную шляпу, которая, по ее словам, занимает весь Соден, наряжается старой немкой и бродит по Курхаузу, вызывая подозрение у служителей. Мертвая тишина царит в Содене, от этой тишины у Башкирцевой кружится голова, как от слишком сильного шума. Она привыкла к Риму и Парижу.

Вскоре Марию вызывают в Париж, потому что дедушка находится при смерти. Он практически неподвижен. Башкирцева пытается его рисовать, но получается у нее плохо, потому что ей трудно передать все эти белые подушки, белую рубашку, белые волосы – белое на белом.

Как-то утром, когда она собирается в мастерскую, к ней присылают слугу сказать, что дедушке стало хуже. Женщины плачут, и лишь у Марии хватает сил и хладнокровия, чтобы оставаться возле старика до самого конца. Она подробно описывает это в дневнике: «Я оставалась там до конца, стоя на коленях, то проводя рукой по его лбу, то щупая пульс. Я видела, как он умирал, бедный милый дедушка, после стольких страданий… Во время службы, происходившей у самой постели, мама упала мне на руки, ее должны были унести и уложить в постель. Его положили на постель, нескладно прибранную; эти слуги – ужасны, они делают все это с каким-то особенным рвением, при виде которого делается тяжело. Я сама уложила подушки, покрыв их батистом, окаймленным кружевом, и задрапировала шалью кровать, которую он любил – железную – и которая показалась бы бедной другим. Я убрала все кругом белой кисеей; эта белизна идет к честной душе, только что отлетевшей, к чистоте сердца, которое перестало биться. Я дотронулась до его лба, когда он уже охладел, и не чувствовала при этом ни страха, ни отвращения…

Атмосфера представляет ужасную смесь цветов, ладана и трупа. На улице жара, и пришлось закрыть ставни. В два часа дня я принялась писать портрет с покойного, но в четыре часа солнце перешло на сторону окон; нужно было прекратить работу, это будет только эскиз…»

После смерти дедушки его наследники перессорились из-за наследства. В дневнике Марии от всех вселенских страстей, разгоревшихся в связи с этим, остается лишь запись от 30 августа 1878 года: «Реальная жизнь есть гадкий и скучный сон…»

Она снова принимается за свое образование: начинает изучать римскую историю, покупает популярную историю Виктора Дюрюи, выходящую отдельными выпусками. Кроме Виктора Дюрюи дочитывает Тита Ливия, начинает читать историю Франции современного историка Жюля Мишле. На ее столе – труды Аристофана, Плутарха, Геродота и Ксенофонта. Из современных писателей Мария с упоением читает Оноре де Бальзака. Она мечтает создать школу живописи для женщин.

В своих занятиях живописью Башкирцева тоже преуспевает. Ей позволяют перейти к краскам, и она начинает с натюрмортов. А уже через два месяца учителя разрешают ей попробовать писать с натуры. В своей учебе она прыгает через ступеньки, спешит. Точно так же она пропустила гипсы, обязательный этап в обучении живописи.

Робер-Флери и Жюлиан заботятся о Башкирцевой, возлагают на нее надежды, ведь ее успех – это успех работы мастерской, а значит, новые ученики, что немаловажно. Жюлиан ценит Башкирцеву как ученицу из высшего общества и думает о ней как о своей хорошей рекламе в этом обществе.

В октябре один из рисунков Марии Жюлиан показывает художникам-мужчинам. Работа получает необыкновенно высокую оценку. Марии говорят о том, что у нее мужская рука. Вообще, о Башкирцевой преподаватели говорят так много, что это вызывает в мастерской не просто зависть, а озлобление.

«Это глупо, но мне тяжело от зависти этих девушек, – пишет Мария в дневнике. – Это так мелко, так гадко, так низко! Я никогда не умела завидовать: я просто сожалею, что не могу быть на месте другого. Я всегда преклоняюсь перед тем, что выше меня; мне досадно, но я преклоняюсь, тогда как эти твари… Эти заранее приготовленные разговоры, эти улыбочки, когда заговорят о ком-нибудь, кем доволен профессор, эти словца по моему адресу в разговоре о ком-нибудь другом, которыми хотят показать, что успех в мастерской ровно ничего не означает».

Но несмотря на все это, Мария работает, и работа дает результаты. В конкурсах, которые постоянно проводятся в мастерской, Башкирцева занимает все более высокие места. К концу года обучения она уже идет второй после Бреслау. Но Мария понимает, что по сравнению с нею, только начинающей в живописи, Бреслау – уже художник. Начинается гонка за лидером. На то, чтобы догнать соперницу, Марии понадобилось полгода. В январе, сразу после русского Нового года, она получает на конкурсе в мастерской медаль, которую ей присуждает триумвират, состоящий из Лефевра, Буланже и Робера-Флери. Ее рисунок прикалывают к стене с надписью «Награда».

В начале 1879 года Мария Башкирцева записывает в дневник следующие строки: «Если живопись не принесет мне довольно скоро славы, я убью себя, и все тут. Это решено уже несколько месяцев… Еще в России я хотела убить себя, но побоялась ада. Я убью себя в тридцать лет, потому что до тридцати – человек еще молод и может еще надеяться на успех или на счастье, или на славу, или на что угодно».

Но жизнь, к сожалению, обернулась так, что Мария не дожила до отмеченного для суицида возраста – тридцати лет.

В то время во Франции искусство представляло собой почти официальную структуру, которая пользовалась покровительством государства и имела четкую иерархию. В живописи надо было делать карьеру, как в любом социальном институте, подчиняясь тем правилам, которые были давным-давно регламентированы, здесь тоже надо было подниматься по служебной лестнице, получая чины, звания и награды. Без этих атрибутов художник был никто.

Служебная лестница начиналась со Школы изящных искусств, дальше следовали конкурс на Римскую премию, которая присуждалась не только по части живописи, скульптуры и зодчества, но и музыкальной композиции, затем следовало обучение во французской Academie de Rome (Римской академии), поездка в Рим с обязательным посещением виллы Медичи, принятие картин в Салон, получение в Салоне отзывов и медалей, а после – профессорская должность в Академии художеств, избрание в ее совет или во Французскую академию и наконец – орден Почетного легиона как окончательное признание твоих заслуг перед государством.

Достигшие социальных вершин художники представляли собой некое корпоративное братство, называя друг друга «дорогой мэтр». «Дорогие мэтры» на социальной лестнице достигали уровня высокопоставленных государственных чиновников. Не зря и сами высокопоставленные чиновники становились членами Французской академии или Академии моральных и политических наук, тем самым их социальный статус уравнивался, отныне и пожизненно они принадлежали к одному клану избранных, имя которому было Институт (Institut de France).

Институт, высшее официальное учреждение в Париже, в то время состоял из пяти Академий: Французской академии, Академии надписей и изящной словесности, Академии наук, Академии художеств и Академии моральных и политических наук. Самой известной из них, безусловно, была Французская академия, куда пожизненно избиралось сорок академиков («бессмертных»). Вакансии в ней открывались только после смерти одного из «бессмертных».

Лишь преодолевая ступеньку за ступенькой на этой социальной лестнице, художник утверждался в обществе. В результате такой карьеры он получал главное – крупные государственные заказы.

Понятно, что этот путь был для Марии Башкирцевой практически невозможным. Во-первых, она была женщиной. Во-вторых, никогда ни под кого не подстраивалась и не любила, когда ею руководили. Но она изо всех сил пыталась подняться по этой лестнице. Мария попала в Салон в 1880 году, на два года раньше, чем Сезанн, у нее были серьезные протеже, и живопись ее была вполне в русле академических тенденций, когда картину не обязательно надо было увидеть, а достаточно было пересказать, то есть сюжет значил больше, чем собственно живопись.

Салон проводился раз в год, примерно с 1 по 15 мая во Дворце промышленности на Елисейских Полях. Эти Салоны начали устраиваться там после Всемирной выставки 1855 года, для которой и было построено это выставочное помещение. За день до открытия и в день после закрытия участники Салона могли попасть на него по специальным билетам. В последний день перед открытием, на так называемом вернисаже, художники могли навести последний блеск на свои картины. (Кстати, «вернисаж», по-французски vernissage, – буквально означает «покрытие лаком» – от этого масляные краски становились ярче и сочнее.) Делалось это обыкновенно в присутствии ограниченного круга избранных лиц.

К концу XIX века вернисажи стали весьма модным развлечением, куда рвался весь элегантный Париж, число приглашенных выросло до нескольких тысяч, репортеры, естественно, попадавшие в Салон в первых рядах, рассказывали на следующий день в газетах не только и не столько о картинах, сколько о публике, фланирующей в залах.

После официального открытия Салона туда уже попадала и обыкновенная публика, вплоть до солдат и деревенских жителей, специально приезжавших в Париж поглазеть на картины. В иные дни число посетителей доходило до пятидесяти тысяч.

К тому времени, когда Мария Башкирцева появилась в Париже и занялась живописью в Академии Жюлиана, история Салонов насчитывала уже более двухсот лет. Салоны привлекали к себе самую разнообразную публику, от высшей аристократии и состоятельной буржуазии до самых демократических слоев.

Почему художники так стремились выставиться в Салоне? Почему импрессионисты годами стремились попасть туда, пока не организовали свой «Салон отверженных» и, несмотря на это, продолжали неустанные попытки и годы спустя попасть в официальный Салон?

Главное, для чего был нужен Салон, – это создать репутацию художнику. О Салоне писали все газеты, рецензентами Салона были известнейшие писатели и поэты. Одного упоминания о картине, представленной в Салоне, было достаточно, чтобы сделать имя художнику-дебютанту. А если он получал медаль, то оказывался вне конкуренции. В Салон его картины после этого принимались без голосования. Карьера его была обеспечена: картину за большую цену обычно выкупало государство или какой-нибудь любитель живописи. У художника появлялось множество заказов. Иначе этих заказов можно было ждать годами и получать за картины гроши. Покупалось только то, что прошло через Салон.

Посещать Салон полагалось не раз и не два, а много раз. Статьи критиков обсуждались в каждой аристократической и буржуазной семье за обедом. Царил культ Салона, пусть наивный, но совершенно искренний. Если покупалось что-то в Салоне, то покупалась картина, которая понравилась, которая искренне пришлась по душе.

Во времена Башкирцевой жюри стали избирать по спискам. Со следующего, 1881 года организация Салонов перешла к Ассоциации художников, и избирателями жюри стали сами художники, которые до того хотя бы раз уже выставлялись в Салоне. Это избранное жюри, как и прежнее академическое, почти всегда состояло из тех же самых влиятельных персон и всегда отстаивало интересы «своих». Шла открытая торговля голосами: ты проголосуй за «моего», а я отдам свой голос за «твоего»

В начале 1880 года, после более двух лет занятий у Жюлиана Мария Башкирцева по его совету решается представить свою картину в Салон. Ее соперница Бреслаууже выставляла свою картину на предыдущем Салоне 1879 года, где Мария отметила ее для себя как хорошую, наряду с портретом Виктора Гюго кисти Бонна. В основном же она оценивает Салон как жалкую мазню, на фоне которой можно считать себя чем-то, когда еще ничего не достигнуто. «Быть может, я скажу что-нибудь невозможное, но, знаете, у нас нет великих художников. Существует Бастьен-Лепаж… А другие?.. Это знание, привычка, условность, школа, много условности, огромная условность. Ничего правдивого, ничего такого, что бы дышало, пело, хватало за душу, бросало в дрожь или заставляло плакать».

Но таковы правила игры, других нет – надо выставляться в Салоне и стараться получить медаль.

Для своего Салона Мария Башкирцева выбирает два сюжета, которые утверждает Жюлиан. Первый: у стола сидит женщина, опершись подбородком на руки, а локтем на стол, и читает книгу, свет падает на ее прекрасные белокурые волосы. Название: «Вопрос о разводе» Дюма. Эта книга только появилась, и вопрос о разводе занимает всех. Второй: Дина, в бедной юбке из крепдешина, сидящая в большом старинном кресле; руки свободно лежат, сложенные на коленях. Поза очень простая, но грациозная.

Мария улавливает конъюнктуру, именно поэтому берет нашумевшую книгу модного автора, к тому же академика, «бессмертного». В прессе и в обществе как раз идет дискуссия о законе, который разрешил бы во Франции развод. Такой закон был принят уже через два года, в 1883-м. Идея картины актуальна. Успех просчитывается.

Мария много работает над картиной, к ней ездят с советами, пожеланиями и замечаниями Тони Робер-Флери, скульптор Сен-Марсо и сам Жюлиан. Но она недовольна собой, все время называет свою живопись мазней, постоянно корит себя, почему не приступила к работе над картиной раньше – времени закончить, как ей хочется, явно не хватает. Башкирцева работает в бешеном темпе: «Я бы хотела делать так, как сегодня: работать от восьми до полудня и от двух часов до пяти. В пять приносят лампу, и я рисую до половины восьмого. До восьми одеваюсь, в восемь обед, потом читаю и засыпаю в одиннадцать часов. Но от двух до половины восьмого без отдыха немного утомительно».

Наконец она делает последние мазки на своей картине. К вечеру приезжают супруги Гавини, принимающие деятельное участие в ее дебюте.

«Мы подумали, что надо посмотреть картину Мари, прежде чем ее увезут, – сообщают они. – Ведь это отъезд первенца».

Мария записывает в дневнике: «Славные они люди. Месье Гавини в карете проводил меня во Дворец промышленности, и два человека понесли холст. Меня бросало то в жар, то в холод, и мне было страшно, словно на похоронах.

Потом эти большие залы, огромные залы со скульптурой, эти лестницы – все это заставляет биться сердце. Пока искали мою квитанцию и мой номер, принесли портрет Греви, сделанный Бонна, но поставили около стены, так что свет мешал видеть его. Во всей зале только и были, что картина Бонна, моя и какой-то ужасный желтый фон. Бонна показался мне хорошим, а видеть здесь себя мне было страшно. Это мой дебют, независимый, публичный поступок! Чувствуешь себя одинокой, словно на возвышении, окруженном водою…»

Так к Башкирцевой приходит первый успех.

Она продолжает напряженно работать, начиная день с гармонических звуков арфы, как это делали жрецы Аполлона. Интересна расписка, которую Мария дала Жюлиану: «Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь каждую неделю делать голову или академический рисунок или же этюд в натуральную величину. Кроме того, я буду делать по три композиции в неделю, если же одну, то вполне отделанную. Если я нарушу вышесказанные условия, то я уполномочиваю г-на Родольфа Жюлиана, художника, разглашать повсюду, что я не представляю из себя ничего интересного. Marie Russ».

Для Башкирцевой согласилась позировать одна американка из мастерской, Алиса Брайсбен, с условием, что Мария подарит ей портрет. Башкирцева согласилась. Салон начинает приносить дивиденды.

С начала 1880 года здоровье Марии начало ухудшаться. Появился кашель, который продолжался всю зиму. Беспокоит ее и слух – с марта она стала хуже слышать. «Доктор предполагает, что мой кашель чисто нервный, может быть, потому что я не охрипла, у меня ни горло не болит, ни грудь. Я просто задыхаюсь, и у меня колотье в правом боку».

Для лечения выбран курорт Мон-Дор. Мария живет в маленькой гостинице, куда за ней приносят закрытые носилки. В плаще и костюме из белой фланели она едет принимать ванну, душ, пить воды, вдыхать пары. Но лучше ей не становится: «У меня так болит все внутри, от шеи к левому уху, что можно сойти с ума. Я не говорю об этом, а то тетя будет надоедать, но я знаю, что это связано с горлом. Вот уже двадцать четыре часа я испытываю такую боль, что хочется кричать, совершенно невозможно спать или что-нибудь делать. Мне приходится даже каждую минуту прерывать чтение. Я думаю, что из-за этой боли жизнь представляется мне в черном свете. Что за горе! Когда же оно кончится, и навсегда?»

Когда боль отпускает, Мария возвращается к работе, она пишет портрет двух деревенских детей, но, проработав две недели, бросает картину. Вне мастерской, без обязательств перед учителями упорство ее пропадает. Побеждает боль, приводящая к апатии.

«У меня никогда недоставало настойчивости довести произведение до конца. Происходят события, у меня являются идеи, я набрасываю свои мысли, а на следующий день нахожу в журнале статью, похожую на мою и делающую мою – ненужной; таким образом я никогда не кончаю, даже не привожу в должное состояние. Настойчивость в искусстве показывает мне, что нужно известное усилие, чтобы победить первые трудности; только первый шаг труден», – признается Мария в дневнике.

Когда Башкирцевы возвращаются в Париж, то первым делом посещают доктора Фовеля, который обнаруживает, что у Марии затронуты бронхи, и прописывает ей, как и всем чахоточным, рыбий жир, смазывание груди йодом, теплое молоко, фланель и т. д., и т. п.

Башкирцева занимает поначалу не совсем обычную позицию: «Знаете ли… я не надену фланели и не стану пачкать себя йодом. Я не стремлюсь выздороветь. И без того будет достаточно и жизни, и здоровья для того, что мне нужно сделать». Но вскоре эта юношеская бравада исчезает. Девушка страдает от жесточайшей боли, доктор честно сказал ей, что она уже никогда не будет слышать по-прежнему. Она еще не глуха, но слышит все хуже и хуже. Думать о смерти в ситуации, когда сама смерть кажется нереальной, это одно, а когда вдруг ощущаешь близкое дыхание смерти, все сразу меняется.

«Три года назад в Германии один доктор на водах нашел у меня что-то в правом легком. Я очень смеялась. Потом еще в Ницце, пять лет тому назад, я чувствовала как будто боль в этом месте; я была убеждена, что это растет горб, потому что у меня были две горбатые тетки, сестры отца; и вот еще несколько месяцев назад на вопрос, не чувствую ли я там какой-нибудь боли, я отвечала «нет». Теперь же, если я кашляю или только глубоко вздыхаю, я чувствую это место направо в спине. Все это заставляет меня думать, что, может быть, действительно там есть что-нибудь… Я чувствую какое-то самоудовлетворение в том, что не показываю и вида, что я больна, но все это мне совсем не нравится. Это гадкая смерть, очень медленная, четыре, пять, даже, может быть, десять лет».

На самом деле ей оставалось всего четыре года. Но Марию волнует не только смерть, но и безвестность: «Я с ума схожу, думая, что могу умереть в безвестности. Самая степень моего отчаяния показывает, что это должно случиться».

Башкирцева судорожно начинает искать себе какую-то деятельность, которая могла бы сделать ее заметной, возможно, знаменитой. Ее внимание привлекают суфражистки, борящиеся за избирательные права женщин. Суфражизм (от англ. suffrage – избирательное право, право голоса) как движение возник в Великобритании. Позже из суфражизма родился феминизм. Участницы феминистских движений происходили из среднего класса буржуазии. Надо сказать, что другие общественные слои, не столь обеспеченные, не проявляли такого интереса к правам женщин – праву голоса, доступа к высшему образованию, праву на работу и на престижную профессию.

В дневнике Марии появляется запись, где она описывает посещение еженедельного собрания общества «Права женщин».

«Сегодня вечером мы присутствовали на еженедельных работах общества «Права женщин». Это происходит в маленькой зале m-lle Оклерк.

Лампа на бюро налево; направо камин, на котором стоит бюст Республики, а посредине, спиной к окну, которое находится напротив двери, стол, покрытый связками бумаг и украшенный свечой, звонком и президентом, который имеет очень грязный и очень глупый вид. Налево от президента m-lle Оклерк, которая, принимаясь говорить, каждый раз опускает глаза и потирает руки. Штук двадцать старых женских типов и несколько мужчин – все такая дрянь, какую только возможно себе представить. Это юноши с длинными волосами и невозможными прическами, которых никто не хочет слушать в кофейнях.

Мужчины кричали о пролетариате, коллективизме и измене наиболее выдающихся депутатов. M-lle Оклерк очень умна и понимает, что дело идет не о пролетариате и не о миллионерах, но о женщине вообще, которая требует подобающих ей прав. На этом бы и следовало удержать всех. Вместо этого они рассуждали о политических тонкостях».

Описание весьма точное и правдивое. Никаких иллюзий по поводу этих людей у Марии нет, но сама идея равенства женщин и мужчин ей близка.

Несмотря на то что Башкирцева с иронией описывает собрание общества, она вступает в него под именем Полины Орелль, представившись иностранкой, воспитанной во Франции. Она ходит в общество, всегда надевая каштановый парик, платит ежемесячный взнос в двадцать пять франков и дает свои карманные деньги Юбертине Оклер на издание женского журнала «Гражданка», в котором сама вскоре начнет публиковаться.

Она пишет в дневнике: «Подумайте только, что у Жюлиана из пятнадцати женщин оказалась только одна, которая не смеялась и не перекрестилась при мысли об эмансипации женщин; одни это делали из невежества, другие – потому что это неприлично. Я уже была готова послать к черту этих бессмысленных существ, которые не хотят, чтобы их считали существами разумными. Они будут говорить: женщина должна думать о своей красоте и т. д., или: кто будет воспитывать детей, если женщина займется политикой? Как будто все мужчины только и занимаются политикой! Никто не заставляет женщину идти в кафе и произносить там речи, мы хотим только, чтобы она была свободна в выборе своей карьеры, которую считает для себя наиболее подходящей. «Оставьте женщину на ее месте», – говорят они. А где ее место, скажите, пожалуйста?.. Я в бешенстве от отчаянья, когда встречаю таких глупых существ. А нужно не впадать в гнев, а убеждать и наставлять. Лучше всего это делать с неграмотными женщинами или с республиканками из простого народа…»

20 февраля 1881 года под именем Полины Орелль Мария публикует в журнале «Гражданка» полемическую статью о женщине-художнике. Вот некоторые фрагменты из нее.

«Я никого не удивлю, если скажу, что женщин не принимают в Школу изящных искусств, как, впрочем, и в другие места. Однако их принимают в Медицинскую школу, тогда почему – не в Школу изящных искусств? Загадка. Может быть, боятся скандала, который вызовет женский элемент в этой легендарной среде? Но ведь можно сделать, как в России или в Швеции, – создать отдельные мастерские, где будут писать с натуры, и собирать всех участников только на лекции. Может быть, в этом и есть решение? Но пока его нет, об этом никто и никогда не думал – вот и все.

А вы, высокомерно объявляющие себя более сильными, более умными, более способными, чем мы, вы присвоили себе одну из лучших школ в мире и получаете там все необходимые знания.

Женщинам же, которых вы считаете хрупкими, слабыми, ограниченными, большинство из которых бесстыдно лишено даже элементарной свободы ходить, куда хотят, вы не оказываете ни содействия, ни защиты, а даже наоборот.

Это нелогично. Ведь мы не будем запирать женщину дома, не правда ли? Не все женщины становятся художниками, как не все мужчины хотят стать депутатами. Речь идет об очень немногих, а это ничего не отнимет у знаменитого домашнего очага, вы прекрасно знаете. У нас есть городские школы рисунка, достаточные для тех, кто собирается идти в промышленность, но нет ни одной школы, где преподается настоящее искусство, не считая двух-трех мастерских, где богатые девушки развлекаются живописью.

А нам нужно иметь возможность работать, как работают мужчины, и не прибегать к силе, чтобы получить то, что мужчины получают так просто.

Нас спрашивают со снисходительной иронией: сколько было великих художников-женщин? Эх, господа! Они были, и это даже удивительно, учитывая те трудности, которые им приходилось преодолевать.

Скажите кому-нибудь, что им нужно отправить их дочь писать голое тело, без чего невозможно обучиться живописи! Да большинство из них истошно возопит, хотя они не стесняются водить тех же девушек на пляжи или на представления танцоров в костюме змеи.

Что касается бедных женщин, то у них нет средств на обучение, а государство им в этом отказывает.

Таким образом, женщинам не только препятствуют в их обучении старыми методами, их не только не принимают в государственные школы, но они даже не допускаются на лекции по анатомии, перспективе, эстетике и т. д., которые могут слушать мужчины, даже не принадлежащие к Школе и работающие в частных мастерских.

Но Школа готовит не только художников и скульпторов, и, подозревая, что вызову улыбки, все-таки скажу, что женщины-архитекторы или граверы не хуже женщин-врачей или женщин-портных. Каждый должен иметь свободу выбора профессии, которую считает подходящей для себя.

При том, что есть немало занимающихся серьезным делом мужчин, которым было бы лучше отойти от этого подальше, женщин не допускают до участия в конкурсе на Римскую премию. Как видите, им даже не дозволено показать их неспособность.

К счастью, проводятся ежегодные выставки, а последние Салоны доказали, что эти презренные женщины являются способными ученицами и высоко несут знамя свободной школы, т. е. мастерской Жюлиана, которая открыла им свои двери».

Сколько было великих художников-женщин? Башкирце – ва права – они были, и это даже удивительно, учитывая те трудности, которые им приходилось преодолевать.

Сама Мария кроме всех обычных в этом случае трудностей преодолевала еще одну – свою болезнь. Она борется с родными и близкими, пытаясь доказать, что со здоровьем не все потеряно. Ей хочется быть здоровой, и она заставляет себя верить, что оно так и есть.

В начале января ей начинает казаться, что здоровье у нее улучшается: «Я еще кашляю и дышу с трудом. Но видимых перемен нет – ни худобы, ни бледности. Потен больше не приходит, моя болезнь, по-видимому, требует только воздуха и солнца. Потен поступает честно и не хочет пичкать меня ненужными лекарствами. Я знаю, что поправилась бы, проведя зиму на юге, но… я знаю лучше других, что со мною. Горло мое всегда было подвержено болезням, и мне стало хуже от постоянных волнений. Словом, у меня только кашель и неладно с ушами, – как видите, это пустяки».

Башкирцева напряженно ищет сюжет для картины, которую хочет представить в Салон, и наконец ее вызывает в свою комнату Жюлиан и предлагает сделку: она отдаст ему свою вновь написанную картину за сюжет, который он ей предложит. Мария соглашается. Но тот же самый сюжет Жюлиан предлагает Амелии Бори-Сорель. Он хочет, чтобы его ученицы соревновались, а в Салон попадет работа, которая окажется достойней. Амелия также не против. Тогда в присутствии свидетелей они подписывают соглашение с Жюлианом, после чего тот рассказывает им сюжет. Он предлагает им сделать часть его мастерской, с тремя фигурами на первом плане в натуральную величину, других же – фоном, как аксессуары. «Этот сюжет, – говорил он каждой художнице в отдельности, – сделает вас знаменитой».

Жюлиан решил, что такая картина в Салоне послужит великолепной рекламой его мастерской.

Соревнование раздражает Марию. Еще не написанная картина уже ей надоела, о чем она неоднократно записывает в своем дневнике. Но она упорно идет к цели. За свой счет она ломает перегородку в мастерской, чтобы ее расширить – так ей надо для композиции. Рисуя картину, на ночь она опутывает холст цепями и закрывает его на большой замок, чтобы Амелия Бори-Сорель не увидела ее композиции и не скопировала детали.

К Салону картина закончена, но она не нравится учителям: Жюлиан недоволен, что испортили его сюжет, Робер-Флери считает ее неудачей, несмотря на то, что, как он считает, хорошо сделаны отдельные части. Он даже берет кисть и пытается кое-что поправить, но Мария потом замазывает его поправки. Жюлиан, хотя и не говорит прямо, но все же надеется, что Башкирцева не решится выставить в Салоне посредственную вещь. Однако, несмотря на такое мнение учителей, Мария все же отправляет картину в Салон, подписав ее псевдонимом «мадемуазель Андрей».

И картина Башкирцевой была принята! Друг Марии Божидар Карагеоргиевич сообщает, что жюри дало ей № 2, то есть она будет иметь преимущество при развеске – картину повесят во втором ряду, не так высоко. Полотно действительно заняло это место – во втором ряду, в первом зале, направо от зала Почета.

Все складывается хорошо, кроме здоровья. Из-за болезни дочери в Париж приезжает мать Марии, а следом за ней – отец. Они намерены увезти дочь в Гавронцы, но та непременно хочет дождаться открытия Салона. Где-то в глубине души у Марии теплится надежда, что она может получить медаль. Ей хочется дождаться вручения наград. Но увы – в этот раз Башкирцева ничего не получила. Она покидает Париж.

Через пару месяцев, вернувшись из России, Башкирцева запишет в дневнике: «Я пересмотрела свои картины, по ним можно проследить мои успехи шаг за шагом. Время от времени я говорила себе, что Бреслау уже писала прежде, чем я стала рисовать… Вы скажете, что в этой девушке заключен для меня весь мир. Не знаю, но только не мелкое чувство заставляет меня опасаться ее соперничества.

С первых же дней я угадала в ней талант. Один ее штрих на одном из моих рисунков кольнул меня в самое сердце – это потому, что я чувствую силу, перед которой я исчезаю. Она всегда сравнивала себя со мною. Представьте себе, что все ничтожества в мастерской говорили, что она никогда не будет писать, что у нее нет красок, а есть только рисунок. Это же самое говорят обо мне…»

Башкирцева и сама осознает, что слишком мечется, торопится, спешит выставляться, едва овладев азами живописи и композиции, но за этим стоит не только непомерное тщеславие, но и понимание того, что ее жизнь закончится через несколько лет медленной и томительной смертью…

Поэтому она и спешит – ей хочется прижизненной, а не посмертной славы.

Но болезнь прогрессирует, глухота усиливается: «Неужели я умру? Бывают минуты, когда я холодею при этой мысли. Но я верю в Бога, мне не так страшно, хотя… я очень хочу жить. Или я ослепну; это было бы то же самое, так как я лишила бы себя жизни… Но что же ожидает нас там? Не все ли равно? Избегаешь во всяком случае знакомых страданий. Или, может быть, я совершенно оглохну? Я пишу это с озлоблением… Боже мой, но я не могу даже молиться, как в былое время».

Мысли о смерти постоянно преследуют Марию: «Представляете ли вы себе меня слабой, худой, бледной, умирающей, мертвой? Не ужасно ли, что все это так? По крайней мере, умирая молодою, внушаешь сострадание всем другим. Я сама расстраиваюсь, думая о своей смерти. Нет, это кажется невозможным. Ницца, пятнадцать лет, три Грации, д\'Одиффре, Рим, безумства в Неаполе, Лардерель, живопись, честолюбие, неслыханные надежды – и все для того, чтобы окончить гробом, не получив ничего, даже не испытав любви!»

Прогрессирующая глухота становится для нее настоящей пыткой: «В магазинах я дрожу каждую минуту; это еще куда ни шло, но все те хитрости, которые я употребляю с друзьями, чтобы скрыть свой недостаток! Нет, нет, нет, это слишком жестоко, слишком ужасно, слишком нестерпимо! Я всегда не слышу, что говорят мне натурщики, и дрожу от страха при мысли, что они заговорят; и разве от этого не страдает работа? Когда Розали тут, то она мне помогает; когда я одна, у меня голова идет кругом и язык отказывается сказать: «Говорите погромче, я плохо слышу!» Боже, сжалься надо мною!»

Но жизнь продолжалась. В ней были и радости. Например, поездка в Испанию. В Мадриде Мария попала на бой быков, который ей не понравился. Она как всегда наблюдательна: король Испанский больше похож на англичанина из Парижа, королева, которая родом из Австрии, не находит в корриде никакого удовольствия, а вот младшая инфанта мила и похожа на Мусю, о чем сказала сама королева Изабелла, чем чрезвычайно польстила Марии. Вероятно, Башкирцевых представили королевской семье.

Мария находит, что Лувр блекнет перед музеем Прадо, в котором собраны картины великих итальянских и нидерландских живописцев; среди них работы Рафаэля, Тициана, Рогир ван дер Вейдена, Босха. Но самой большой является коллекция испанских живописцев: Эль Греко, Рибера, Сурбаран, Мурильо, Гойя. Главное же место в музее отведено Веласкесу, работы которого произвели на Марию Башкирцеву наибольшее впечатление. «Ничего нельзя сравнить с Веласкесом, но я еще слишком поражена, чтобы высказывать свое мнение, – записывает она в дневнике. – Что же касается живописи, то я научаюсь многому; я вижу то, чего не видела прежде. Глаза мои открываются, я приподнимаюсь на цыпочки и едва дышу, боясь, что очарование разрушится. Это настоящее очарование; кажется, что наконец можешь уловить свои мечтания, думаешь, что знаешь, что нужно делать, все способности направлены к одной цели – к живописи; не ремесленной живописи, а к такой, которая вполне передавала бы настоящее, живое тело; если добиться этого и быть истинным художником, можно делать чудесные вещи. Потому что все, все – в исполнении. Что такое «Кузница Вулкана» или «Пряхи» Веласкеса? Отнимите у этих картин это чудное исполнение, и останется просто мужская фигура, ничего больше. Я знаю, что возмущу многих: прежде всего глупцов, которые так много кричат о чувстве… Ведь чувство в живописи сводится к краскам, к поэзии исполнения, к очарованию кисти. Трудно отдать себе отчет, до какой степени это верно!»

Она заключает свое рассуждение о живописи словами: «Нужно, подобно Веласкесу, творить, как поэт, и мыслить, как мудрец». Как художественный критик Башкирцева значительно опережает в развитии себя же как художника. Во всяком случае, мысль о том, что в живописи главное – краски, а не чувство, принадлежит будущему, а не прошлому.

В день, когда Мария была в музее и делала копию с картины Веласкеса, произошло знаменательное событие. К ней подошли двое пожилых людей. «Вы ли m-lle Bashkirtseff?» – поинтересовались они у художницы и, получив утвердительный ответ, представились. Один из них оказался крупнейшим русским книгоиздателем и владельцем картинной галереи Козьмой Терентьевичем Солдатенковым, а другой – его секретарем и компаньоном по путешествию.

Козьма Терентьевич спросил Башкирцеву, продает ли она свои картины? Мария ответила отрицательно. Но сам факт такого обращения известного мецената, собирателя русской живописи свидетельствует о том, что долгожданная слава Башкирцевой уже начиналась.

Возвращение в Париж обернулось новым приступом болезни. Мария еле двигается: у нее болит грудь, спина, горло, ей больно глотать, мучает кашель и десять раз на дню бросает то в озноб, то в жар. Посылают за доктором Потеном, который уже спасал Башкирцеву, но тот присылает вместо себя ассистента, а сам появляется только через несколько дней. «Я могла бы двадцать раз умереть за это время! – возмущается Мария. – Я знала, что он опять пошлет меня на юг; я заранее уже стиснула зубы при этой мысли, руки у меня дрожали, и я с большим трудом удерживала слезы. Ехать на юг – это значит сдаться. Преследования моей семьи заставляют меня почитать за честь оставаться на ногах, несмотря ни на что. Уехать – это значит доставить торжество всей мелюзге мастерской».

Она понимает, что совершить тот подвижнический подвиг в искусстве, о котором она мечтала, уже невозможно: «Я думала, что Бог оставил мне живопись, и я заключилась в ней, как в священном убежище. И теперь она отнята у меня, и я могу портить себе глаза слезами».

Но тем не менее, Мария еще многое успеет. Она пишет портрет Нини, который теперь находится в музее Амстердама. А 1882 год подарил ей знакомство со знаменитым художником, участником Салонов – Жюлем Бастьен-Лепажем. Вот первые записи о нем в дневнике.

«M-lle С. заехала за нами, чтобы вместе отправиться к Бастьен-Лепажу. Мы встретили там двух или трех американок и увидели маленького Бастьен-Лепажа, который очень мал ростом, белокур, причесан по-бретонски. У него вздернутый нос и юношеская бородка. Вид его обманул мои ожидания. Я страшно высоко ставлю его живопись, а между тем на него нельзя смотреть как на учителя, с ним хочется обращаться как с товарищем, но картины его стоят тут же и наполняют зрителя изумлением, страхом и завистью. Их четыре или пять; все они в натуральную величину и написаны на открытом воздухе. Это чудные вещи».

Бастьен-Лепаж посещает Марию в мастерской, хвалит ее работы, говорит о ее замечательном даровании. Она продолжает расти как художник: «Глаза открываются мало-помалу, прежде я видела только рисунок и сюжеты для картины, теперь… О! Теперь, если бы я писала так, как вижу, у меня был бы талант. Я вижу пейзаж, я вижу и люблю пейзаж, воду, воздух, краски – краски!»

У Башкирцевой появляется замысел картины с евангельским сюжетом. Она выбрала тот момент, когда Иосиф Аримафейский похоронил Христа и гроб завалили камнями. Все ушли, наступает ночь, и Мария Магдалина и другая Мария сидят у гроба. Это один из лучших моментов Божественной драмы и один из наименее затронутых. Башкирцева пишет: «Тут есть величие и простота, что-то страшное, трогательное и человеческое… Какое-то ужасное спокойствие, эти две несчастные женщины, обессиленные горем…»

Она созрела как художник, ей хочется работать, но доктора еще раз подтверждают диагноз: чахотка, затронуты оба легких. Мария надеется, что Бог ей все-таки подарит хотя бы десять лет, в которые она достигнет славы и любви, а тогда можно и умереть. Но такого подарка она не получит…

В это время Жюль Бастьен-Лепаж занимает главное место в ее дневнике:

«Настоящий, единственный, великий Бастьен-Лепаж сегодня был у нас…»

«Этот великий художник очень добр…»

«Бастьен божествен…»

«Сегодня у нас обедали – великий, настоящий, единственный, несравненный Бастьен-Лепаж и его брат… Никто не говорил Бастьену, что он «гений». Я также не говорю ему этого, но обращаюсь с ним как с гением и искусными ребячествами заставляю его выслушивать ужасные комплименты… Он остался у нас до полуночи».

«Гений – что может быть прекраснее! Этот невысокий, некрасивый человек кажется мне прекраснее и привлекательнее ангела. Кажется, всю жизнь готова была бы провести, слушая то, что он говорит, следя за его чудными работами. И с какой удивительной простотой он говорит!.. Я до сих пор нахожусь под влиянием какого-то невыразимого очарования… Я преувеличиваю, я чувствую, что преувеличиваю. Но право…»

Мария и Бастьен-Лепаж становятся большими друзьями и останутся ими до самой смерти. Потому что смерть настигнет весьма скоро и его.

Но пока у них обоих еще есть время.

На Салон 1883 года Башкирцева представляет сразу три вещи – две работы маслом: «Жана и Жака» и портрет натурщицы Ирмы, а также пастель «Портрет Дины». Все три картины принимаются.

Мария напишет еще свой портрет, который теперь находится в музее Жюля Шере в Ницце, и небольшой этюд будущей картины «Святые жены», или, как ее еще называют, «Жены-мироносицы».

«Я живу вся в своем искусстве, спускаясь к другим только к обеду, и то ни с кем не говоря. Это новый период в отношении моей работы. Мне кажется мелким и неинтересным все, исключая то, над чем работаешь», – пишет Мария в дневнике. На его страницах описания картины «Святые жены» и записи разговоров с учителями об этой картине.

После получения «Почетного отзыва» в Салоне Башкирцеву заметили, о ней стали писать в прессе: к ней пришел корреспондент самой большой русской газеты «Новое время», и в ней появилась статья «Русские художники в Париже.

М. К. Башкирцева». Это первая достаточно подробная публикация о художнице в России. Она рада, что теперь о ней заговорят на родине.

Наконец случилось то, чего она ждала так долго, ради чего работала, – приходит слава. Мария считает, что это только начало, но в то же время – заслуженная награда.

На родине Башкирцеву ждет триумф: русский иллюстрированный журнал «Всемирная иллюстрация» помещает на обложке ее картину под своим названием – «Жан и Жак – дети приюта» (1883, № 774). Художницей интересуются уже члены императорской фамилии.

Но теперь Мария желает большего: «Всемирная иллюстрация» (русская) напечатала на первой странице снимок с моей картины «Жан и Жак». Это самый большой из иллюстрированных русских журналов, и я в нем разместилась как дома!.. Но это вовсе не доставляет мне особенной радости. Почему? Мне это приятно, но радости не доставляет. Да почему же?

Потому что этого недостаточно для моего честолюбия. Вот если бы два года тому назад я получила почетный отзыв, я бы того и гляди упала в обморок! Если бы в прошлом году мне дали медаль, я разревелась бы, уткнувшись носом в жилетку Жюлиана!.. Но теперь…»

Теперь же наступил 1884 год, последний год жизни Марии Башкирцевой. Он начинается для нее с посещения посмертной выставки Эдуарда Мане. До этого она могла видеть в Салоне 1882 года только его картину «Пертюизе – охотник на львов», за которую он наконец был удостоен медали Салона.

«Вся выставка удивительна, – пишет Мария. – Все непоследовательно, по-детски и в то же время грандиозно. Есть немыслимые вещи, но есть и великолепные места. Еще немного, и он станет для тебя самым великим гением живописи. Это почти всегда уродливо, часто бесформенно, но всегда живо. Там есть великолепно схваченные выражения лиц. И даже в самых неприятных вещах есть что-то такое, что позволяет смотреть без отвращения и скуки. В нем есть поразительная самоуверенность в сочетании с таким же огромным невежеством, и несмотря на это, к нему испытываешь исключительное доверие. Это как детство гения. И почти полные заимствования у Тициана (лежащая женщина и негр), у Веласкеса, Курбе, Еойи. Но все художники крадут друг у друга. А Мольер! Он заимствовал целые страницы, слово в слово; я читала, я знаю».

Башкирцева готовит для Салона картину «Сходка», или «Митинг», как ее еще называют. Эта картина получит № 3. Для Марии это удар: «Итак, я принята только с № 3!.. Среди тумана, меня окутывающего, я вижу действительность еще яснее… действительность такую жестокую, такую горькую, что если стану писать про нее, то заплачу. Но я даже не смогла бы написать. И потом, к чему? К чему все? Провести шесть лет, работая ежедневно по десяти часов, чтобы достигнуть чего? Начала таланта и смертельной болезни».

Мария права – это было начало таланта, но одновременно и завершение смертельной болезни. Именно в это время она начинает переписку с Ги де Мопассаном.

Раньше она ссылалась на него в своем дневнике. Например, в таком рассуждении: «При родственных отношениях, в дружбе, в свете – везде проглядывает так или иначе какой-нибудь уголок свойственной людям грязи: там промелькнет своекорыстие, там глупость, там зависть, низость, несправедливость, подлость. Да и потом, лучший друг имеет свои, никому не доступные мысли, и, как говорит Мопассан, человек всегда один, потому что не может проникнуть в сокровенные мысли своего лучшего друга, стоящего прямо против него, глядящего ему в глаза и изливающего перед ним свою душу.

Ну а любовь совершает чудо слияния двух душ… Правда, любовь открывает простор иллюзиям, но что за беда? То, что представляется существующим, – существует! Это уж я вам говорю! Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен быть…»

А теперь она пишет ему письмо. Башкирцева признается, что однажды она проснулась и ощутила потребность, чтобы какой-нибудь знаток оценил по достоинству, как красиво она умеет писать. Подумав, Мария выбрала Мопассана.

«Милостивый государь!

Читая Вас, я испытываю блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней великую поэзию. Вы волнуете нас, рисуя столь тонкие и глубинные движения человеческой души, что мы невольно узнаем в них самих себя и начинаем любить Вас чисто эгоистической любовью. Пустая фраза? Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна. Мне хотелось бы, конечно, сказать Вам что-нибудь исключительное, захватывающее, но как это сделать? Это так трудно! Я тем более сожалею об этом, что Вы достаточно выдающийся человек, чтобы внушить романтическую грезу стать доверенной Вашей прекрасной души, – если только правда, что Ваша душа прекрасна. Если она не прекрасна и подобные вещи Вас не занимают, – то я прежде всего жалею о Вас самом. Я назову Вас литературным фабрикантом и пройду мимо…»

Это начало первого письма, написанного Башкирцевой Ги де Мопассану. Как Мария сама объясняет, оно было написано после того, как она узнала, что писателя забрасывают посланиями дамы.

«Уже год, как я собираюсь написать Вам, но… неоднократно мне приходила мысль, что я переоцениваю Вас, а потому не стоит и браться за перо. Но вот, два дня назад я прочла в «Голуа», что некая дама удостоила Вас изящной эпистолой и Вы просите адрес этой прелестной особы, чтобы ответить ей. Я тотчас почувствовала ревность».

Мария дала обратный адрес: «Госпоже Р. Ж. Д., до востребования, Почтовое бюро на улице Мадлен, Париж».

Мопассан отвечает: «Милостивая государыня, мое письмо, очевидно, не оправдает Ваших ожиданий. Вы просите разрешения быть моей поверенной. Во имя чего? Я Вас совершенно не знаю… Разве вся сладость чувств, связывающих мужчину и женщину (я говорю о целомудренных чувствах), не зависит прежде всего от приятной возможности видеться, разговаривать, глядеть друг на друга и мысленно восстанавливать, когда пишешь женщине-другу, черты ее лица…»

Получив второе письмо, Мопассан удивился: «Да, сударыня, второе письмо! Я удивлен. Я чуть ли не испытываю желание наговорить Вам дерзостей. Это ведь позволительно, раз я Вас совершенно не знаю. И все же я пишу Вам, так как мне нестерпимо скучно!»

Он понимает, что дама, прежде чем написать ему, узнала о нем все, ведь он на виду. А какая же она? Мопассан признается: «Во мне нет ни на грош поэзии. Я отношусь ко всему с одинаковым безразличием и две трети своего времени провожу, безмерно скучая. Последнюю треть я заполняю тем, что пишу строки, которые продаю как можно дороже, приходя в то же время в отчаяние от необходимости заниматься этим ужасным ремеслом, которое доставило мне честь заслужить Ваше – моральное – расположение».

Он задает много вопросов, по которым собирается набросать ее портрет: «Какие духи Вы предпочитаете? Вы гурманка? Какой формы Ваше ушко? Каков цвет Ваших глаз? Не музыкантша ли вы? Не спрашиваю Вас, замужем ли Вы. Если да, Вы ответите, что нет. Если нет, ответите да».

На вопрос о замужестве Мария отвечает: «Если бы я не была замужем, как я могла бы читать Ваши ужасные книги?» Ответы на все другие вопросы просты и искренни. Гурманка или, скорее, прихотлива в еде. Маленькие, немного неправильной формы, но красивые уши, серые глаза. Музыкантша, но не так чтобы очень…

В письмах Башкирцевой много имен и цитат: Монтескье, Жорж Санд, Флобер, Бальзак, Библия…

У нее прекрасный слог, и она, можно сказать, «переигрывает» в этой переписке известного писателя. Но стоило ей намекнуть, что она может оказаться мужчиной, как Мопассан перехватил инициативу, только она не сразу понимает, что развязала ему руки.

3 апреля 1884 года он отправляет ей из Канн письмо, в котором переходит в наступление: «О! Теперь-то я Вас знаю, прекрасная маска: Вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как Ваша бумага издает легкий запах нюхательного табака. Посему я перестаю быть галантным (да и был ли я таковым?) и начну обращаться с Вами, как с ученым мужем, то есть как с врагом».

В своем письме Башкирцева нарисовала толстого мужчину, спящего в кресле под пальмой на берегу моря. Мопассан тоже любит рисовать на полях рукописей и писем, портрет ему понравился, но он указывает на некоторые погрешности «старому плуту, старой классной крысе, старому латинскому буквоеду», как он теперь называет своего корреспондента. Живот у него меньше, он не курит, не пьет вина, пива и никаких других спиртных напитков – ничего, кроме воды.

Дальше следует признание, рассчитанное уж никак не на «старого латинского буквоеда», а явно подразумевающего все-таки симпатичную собеседницу, но доверительно, как своему парню. Это следующий шаг в его наступлении – сделать ее соучастницей.

«По правде говоря, я предпочитаю всем искусствам красивую женщину. А хороший обед, настоящий обед, изысканный обед я ставлю почти на ту же ступень, что и красивую женщину».

Арман Лану в книге о Мопассане приводит свидетельство одного, как он говорит, достойного доверия свидетеля, Бода де Морселе, секретаря редакции одной из газет, в которой сотрудничал писатель.

«Однажды, – рассказывал Бод, – выходя из почтового бюро, я встретил Мопассана.

– Я страшно зол, – сказал Ги. – Мадемуазель Башкирцева пишет мне письмо за письмом «до востребования» и заставляет ходить за ними на почту. Но с меня хватит. Я с ней незнаком. Чего она от меня хочет? Может быть, она мечтает о любовной встрече? Так пусть изволит сказать об этом!»

То есть Лану считал, что незнакомка недолго оставалась незнакомкой.

Со своего четвертого письма Мария перевоплощается в Савантена Жозефа. Несмотря на то что письмо Мопассана ее оскорбило, она все-таки решается ему отвечать. Только теперь на ней две маски – незнакомки и старого латинского буквоеда, что позволяет ей начать говорить вещи, совершенно неприличные для девушки того времени. Она высоко держит планку пошлости, поднятую Мопассаном.

Обозвав писателя в первых строках письма «несчастным золяистом», то есть последователем Золя, она обещает больше его не мистифицировать и ничего не скрывать. Вот цитата из ее четвертого письма от имени Савантена Жозефа. «Я воспользовался, милостивый государь, досугом страстной недели, чтобы вновь перечитать полное собрание ваших сочинений… Вы, конечно, большой весельчак. Я никогда не читал Вас целиком и подряд, впечатление поэтому, можно сказать, свежее, и оно таково, что Вы чересчур злоупотребляете описанием этих… этого… этого акта, благодаря которому еще существует мир. Не знаю, какому богу я поклоняюсь, но Вы, безусловно, поклоняетесь тому… тому странному символу, который чтили в Древнем Египте…Что касается меня, а я вовсе не отличаюсь стыдливостью и читал самые предосудительные сочинения, меня смущает, да, сударь, смущает Ваше тяготение к этому грубому акту, которое Александр Дюма-сын называет любовью. Вы переходите на вольности, а мое звание классного наставника запрещает мне следовать за вами по этому опасному пути».

В ответе Мопассан переходит на «ты»: «Знаешь ли, для школьного учителя, которому доверено воспитание невинных душ, ты говоришь мне не особенно скромные вещи! Как? Ты ни чуточки не стыдлив? Ни в выборе книг для чтения, ни в своих словах, ни в своих поступках, да? – восклицает он с надеждой. – Я это предчувствовал».

«Как я и предвидела, все кончено между моим писателем и мною. Его четвертое письмо грубое и глупое», – записывает Мария в дневник 18 апреля 1884 года. Она собирается прервать переписку: «Мы дошли до такой точки – употребляю Ваше выражение, – когда я готова признаться, что Ваше гнусное письмо заставило меня провести очень скверный день. Я так смята, точно мне нанесли физическое оскорбление». Мария требует, чтобы Мопассан вернул ей письма.

Писатель просит прощения: на самом деле он не так груб, не так скептичен, не так непристоен, каким предстал перед нею. Ему пришлось надеть маску, ибо он сам имел дело с замаскированным человеком. На войне это допускается. Зато благодаря этой хитрости ему раскрылся один из уголков ее души.

Мопассан объясняет, что на балах в Опере, когда тебя интригуют под маской, есть очень хороший способ определить светскую женщину – маску надо пощекотать. Проститутки привыкли к этому и устало отмахиваются, женщины светские сердятся. «Вы рассердились», – констатирует он.

Он еще раз просит прощения, но добавляет, что письма вернет только в собственные ее руки. Значит, свидание неизбежно. И что ради этого он готов вернуться в Париж.

«Розали принесла мне с почты письмо от Ги де Мопассана: пятое и самое лучшее письмо. Итак, мы опять в мире. И затем в «Голуа» напечатана его великолепная статья. Я чувствую, что смягчилась. Удивительно! Человек, с которым я незнакома, занимает все мои мысли. Думает ли он обо мне? Почему пишет мне?»

Писатель просит встречи. В письмах он нежен, доверчив, чуток. Что с ним теперь делать? Неужели встретиться?

Мопассан утверждает: «Все в мире – скука, шутовство и ничтожество». Прочитав его письмо, Мария под его впечатлением запишет в дневник: «Я тоже печальна, и мне кажется, что, несмотря на мою живопись, мою скульптуру, мою музыку, мою литературу, я скучаю».

Но переписку Башкирцева все же прервала. В последнем письме она написала: «Думаю, что Вы обманываетесь. И я настолько добра, что говорю Вам об этом, хотя после этого вовсе перестану быть для Вас интересной, если и была когда-либо таковой. Я ставлю себя на Ваше место. На горизонте возникает незнакомка. Если приключение удастся, она мне быстро опротивеет, а если нет, какой смысл тратить на нее время. Занять третье положение, к несчастью, мне не удалось, в чем я признаюсь Вам со всей искренностью, поскольку мы заключили мир. Самое забавное, что я Вам говорю только правду, а Вы воображаете, что я мистифицирую Вас. Я не бываю в кругах республиканцев, хотя я сама – красная республиканка.

Нет, я не хочу Вас видеть.

А Вы, неужели Вы не хотите позволить себе хоть немного фантазии вместо своих парижских гнусностей? Немного ненавязчивой дружбы? Я не отказываюсь видеть Вас и устрою это, не уведомляя Вас о встрече. Если Вы будете знать, что Вас намеренно разглядывают, у Вас будет глупый вид. Нужно избежать этого.

Ваша земная оболочка мне безразлична, а моя для Вас? Допустим, у Вас плохой вкус, и я не покажусь Вам обворожительной. Неужели Вы полагаете, что я останусь этим довольна, как бы ни были чисты мои намерения?

В один прекрасный день, не знаю в какой, я даже надеюсь удивить Вас. В ожидании этого дня, если наша переписка утомляет Вас, давайте прекратим ее. Однако я оставляю за собой право написать Вам, если мне в голову придут какие-нибудь сумасбродные мысли».

Мопассану просто не хватило фантазии для того, чтобы достойно завершить или продолжить ситуацию этой непростой переписки.

Время жизни Марии стремительно утекало. Только в мечтах она еще могла быть любимой, известной, счастливой… А в жизни? А в жизни она выбирала фон для очередной картины.

Простит Вас Мопассан.

Ведь нет конца у сказки,

и в мастерской Творца

не гаснет вечный свет.

Художник у холста

перебирает краски,

и ждет нас впереди

еще один сюжет [1] .

«Я гуляла более четырех часов, отыскивая уголок, который мог бы послужить фоном для моей картины. Это улица или даже один из внешних бульваров; надо еще выбрать…

Очевидно, что общественная скамья внешнего бульвара носит совершенно другой характер, чем скамья на Елисейских Полях, где садятся только консьержки, грумы, кормилицы с детьми да еще какие-нибудь хлыщи. Скамья внешнего бульвара представляет больше драматизма для изучения: там больше души, больше драматизма! И какая поэзия в одном этом неудачнике, присевшем на краю скамейки: в нем действительно видишь человека… Это достойно Шекспира».

Это гениальное понимание того, что даже скамья бульвара обладает душой, является участником человеческой драмы! Эти чудные строки, говорящие о том, что если бы жизнь Башкирцевой не была так коротка, то мы могли бы оценить ее литературный дар, читая ее прекрасные романы и повести! К концу жизни ее дневник стал явлением искусства. Ящики рабочего стола Марии завалены планами рассказов, романов и пьес. И последняя фраза ее последнего письма к Мопассану: «Так дайте же мне возможность очаровать Вас своими сочинениями, как Вы меня очаровали своими».

Но впереди только плохие новости. У Бастьен-Лепажа рак желудка. Мария навещает его. Бастьен приговорен к смерти. Двумя экипажами они с Жюлем Бастьен-Лепажем ездят греться на осеннем солнышке в Булонский лес. Им подносят горячий шоколад, суют грелки под ноги. Они полулежат рядом, укрытые пледами. Она берет его руку, прижимается к ладони щекой, он гладит ее по волосам. На обратном пути они часто садятся в один экипаж. Беседуют. «Вы должны считать себя счастливой, – говорит Марии Бастьен. – Ни одна женщина не имела такого успеха, да еще в такое короткое время». Башкирцева отмахивается – разве это успех!

Она пишет в дневнике: «Все кончено. В 1885 году меня похоронят». На самом деле ей осталось жить всего месяц. У нее все время лихорадка, истощающие ежедневные лихорадки. Слабость. Она уже не может выходить, не может работать. Она сидит в зале, то в кресле, то на диване. Последняя запись дневника: «Мне трудно подниматься по лестнице». Лестница находится внутри квартиры: комната Башкирцевой и мастерская находились во втором этаже.

Лестница славы. По ней тоже трудно подниматься. Мария говорит о том, что ничего не успела…

В четыре часа утра 31 октября, когда родные собрались у ее постели, она вздохнула, просыпаясь, приподнялась и упала на подушку.

В газете «Le Figaro» 1.11.1884 года был опубликован некролог: «Сообщаем о смерти мадемуазель Башкирцевой, девушки, которая подавала надежды в живописи. Еще на последнем Салоне она выставляла картину «Сходка», которая привлекла большое внимание. У мадемуазель Башкирцевой было не менее двухсот тысяч франков годового дохода. Она должна была выйти замуж, но жених перестал бывать у них. Именно после отступления жениха, раненная в самое сердце, она решила стать известной благодаря своему таланту. Однажды утром, рисуя на улице, она простудилась. И через две недели умерла. Она издала последний вздох тогда, когда ее тетушка превратила в наличные два миллиона франков, чтобы построить для племянницы великолепный отель-мастерскую. Следует опасаться, что мать потеряет рассудок от горя».

Смертельно больной Жюль Бастьен-Лепаж наблюдал похоронную процессию из окна своей мастерской, он уже не мог выйти из дому. Через пять недель он тоже умер.

На могиле Марии Башкирцевой поставили часовню, в которой висела ее незаконченная картина «Святые жены», постоянно освещенная светом свечей, стоял мольберт с палитрой, висели русские иконы.

Мир Башкирцевой слился с породившей его Вселенной. Она сама писала: «Если бы человек тотчас же по рождении в своих первых движениях не встречал затруднений в своем соприкосновении с окружающей средой, он не мог бы в конце концов отличить себя от внешнего мира, считал бы, что этот мир – часть его самого, его тела. И по мере своего соприкосновения со всем – жестом или шагами – он только убеждался бы, что все находится от него в зависимости и есть просто продолжение его личного существа, и он сказал бы: "Вселенная – это я"».

Примечания

1

Стихи автора.

Content

О. Таглина
Мария Башкирцева