Ц-41. Из записок разведчика

Едва автобус свернул направо, как лес сразу же расступился, и дорога побежала вниз, навстречу ослепительно яркой долине. Солнце пробилось сквозь плотные облака и вызолотило долину, сады и белоснежные украинские хаты. А дальше опять густая зелень карпатских лесов и до самых туч — горы.

— Дом отдыха? Нет, недалеко. А пока, добро пожаловать! — гостеприимно пригласила нас полногрудая хозяйка сельской закусочной.

Пришли местные селяне, и небольшой зальчик закусочной сразу ожил. Начались расспросы, знакомства.

— Вы из Вологды? Добре! У вас ведь тоже богатьски леса…

— Урал? Урал — дуже гарно!

— Що? Из Рязани? — удивился седой дед. — Ни, правда? Олесько, гей до Миколы, нехай ту писульку тащит… Да швидче…

Совершенно неожиданно мы, двое рязанцев, оказались в центре внимания. Все приставали к деду и к нам: в чем дело? Но дед только многозначительно отмалчивался да слегка косился на висевшую на его груди до неузнаваемости затертую медаль. А мы в недоумении пожимали плечами.

Но вот появился Микола, молодой парень лет девятнадцати, и протянул мне желтую, полуистлевшую бумажку с еле заметной карандашной записью. Мы не без труда прочитали:

«Уже объявлено, что завтра приговор приведут в исполнение. Видно наши близко, не до меня эсэсовцам. Умираю, но не сдаюсь, милая, дорогая Родина. Передаю эту записку с надежным человеком, у которого хранятся также и письма, написанные здесь, в одиночке. А под Коломыей, в лесу, там где была стоянка партизан, под пнем сожженного молнией дуба зарыты дневники. У этого человека есть план, где они лежат. Рязанец майор Блохин. 1944 г.»

Всего лишь минуту назад бурливший зал притих — куда делось оживление. Все опустили глаза, будто были виноваты перед неизвестным майором. А стенные часы-ходики тревожно отстукивали: «Вот так, вот так, вот так…»

— История! — нарушил, наконец, тишину кто-то.

И сразу все заговорили:

— Он погиб?

— Где же дневники?

— Интересно, жив ли тот, кто хранил все это?

А дед самодовольно улыбался в седые усы: «А, мол, какой новостью вас угостили! Не ждали!»

А в глазах лукавые искорки… Сразу видно — что-то еще знает.

Мы вдвоем не поехали в дом отдыха, на несколько дней остались в селе. История с Блохиным захватила нас. Решили искать.

Седоусый с Миколой повели нас в сельсовет. Там нас долго расспрашивали, кто и откуда, куда и зачем. А когда дед удостоверился, что мы «совсем свои» и один из нас журналист, он вскочил со стула и, увлекая за собой Миколу, по-военному строго приказал нам:

— Гей за мной, хлопцы!

Оказалось, что письма Блохина хранятся у деда…

Совсем недавно Микола, его сын, во время пожара в одинокой лесной сторожке обнаружил оцинкованный патронный ящик. В нем и оказались эти записи.

— Берите, хлопцы, и храните, — проговорил дед, строго глядя нам в лицо. — Бачьте, який был вояка… Гарный!

Голос деда дрогнул.

— Царствие ему небесное! А дневники… Схема, вот она, бачьте, сами ищите, где похованы.

Мы поехали в Коломыю и по схеме без особого труда разыскали дневники.

Весь отпуск прошел за разбором рукописей.

Когда была прочитана последняя страница, мы решили опубликовать дневники, нарушив несколько хронологию записей.

Голос из камеры узника

Я схвачен!

Неужели гитлеровцы напали на след нашей ловушки?

Эх, и почему не уничтожили эту гадину Хламовского! Наверняка все это дело его рук…

А с жизнью расставаться все-таки жаль, жаль!

Милая Оленька! Ты помнишь, как мы встретились с тобой впервые?

Я как сейчас помню.

Большая школа, занятая под госпиталь, на Советской площади в Рязани… Я на костылях стою у стены и наблюдаю, как молоденькие девушки роют бомбоубежище…

И вдруг в нескольких шагах от меня прошла неземной красоты девушка. Будто из сказки. Это была ты… Вместе с подругой вы несли на носилках песок. Я просто онемел от восхищения. И уже в следующий момент готов был бросить костыли и бежать за тобой…

У меня захватило дух, когда я увидел тебя и назавтра. Но тебя окликали со всех сторон такие же, как и я, раненые, только побойчее на язык, а «ходячие» даже пытались завести знакомство.

Ты сама заговорила со мной! Помнишь, я уронил из рук спички, а нагнуться за ними не мог, и беспомощно топтался, скользя на разъезжающихся костылях. Ты заметила это, опустила на землю носилки и подошла ко мне. С этого все и началось…

Сейчас ты, милая, ждешь меня, надеешься. А я вот в беде…

Наш человек, который работает здесь, приносит мне бумагу, карандаш. Он рискует жизнью, подставляет голову под пулю. И от этого еще больнее. Но не писать я не могу.

Я часто, Оленька, говорю с тобой во сне и наяву. Только ты голоса моего не слышишь. Он тонет здесь, в этой проклятой камере.

Стоп, милая, шаги в коридоре. Наверное, опять на допрос…

Снова били и пытали, где партизанские бригады.

Конечно, молчал.

Но меня мучает не это, другое: как это все случилось?

…По заданию нашей разведки я пробрался в шпионскую ставку фон Эгарда и «выдал» им данные о партизанах. Разумеется, эти данные были устаревшими или такими, которые не представляли особого секрета. А вскоре фон Эгард поручил мне вернуться в отряды под видом бежавшего из лагерей советского военнопленного и установить связь с немецкими агентами. Разведцентр уже давно не получал от них никаких сведений.

И вот я в партизанском краю. Постепенно устанавливаю связь и отбираю у разведчиков врага сведения, предназначенные для передачи в ставку Эгарда. Делалось это так. После обмена паролями я оставлял шпиону крохотный блокнотик, выданный мне немецкой разведкой, и просил записать мне на память его «любимую песенку», которая заключала в себе данные о партизанских отрядах, их командирах, вооружении. При этом разведчику не всегда удавалось зашифровать нужные данные: текст и размер песни стеснял, не давал простора. Тогда неподходящее слово заменялось другим. Затем блокнотик снова возвращался мне, и я давал шпиону инструкции из центра.

Вот этот «песенный сборник» я и должен был доставить в ставку Эгарда.

Все шло хорошо. Мне оставалось отобрать сведения только у одного агента — Хламовского. Он обосновался в самой дальней от главного партизанского штаба бригаде. И вот я пробрался туда. Разыскал склад боеприпасов, где пристроился Хламовский. Захожу в землянку командира, представляюсь:

— Артиллерийский техник Коршунов. Прибыл для оказания помощи, если в таковой нуждаетесь.

— Очень приятно! — поднялся мне навстречу бородатый, молодой еще человек.

Еще двое остались сидеть на нарах.

— Правда, пока был в плену, малость подзабыл свою специальность, но как-нибудь справлюсь, — добавил я, оглядываясь при этом по сторонам.

Эти слова были моим адресным паролем, на который в удобный момент должен был объявиться агент.

— Ничего, вспомнится, — протянул бородатый.

Один из сидящих на нарах беспокойно заерзал.

— Знакомьтесь, — взял меня бородач под руку. — Попов, начальник особого отдела.

Я отметил про себя отличную работу нашей разведки: уже успели сообщить из главного штаба.

— А это — Хламовский, старшина обоза, — указал командир на худощавого, пожилого человека.

Я похолодел. Передо мной сидел опытный провокатор немецкой разведки! Вот, где мы встретились с ним! Совсем не ожидал. А он — тем более.

Несколько лет назад, когда я находился во фронтовом тылу у немцев, меня не без основания заподозрили, что я — подставное лицо. Бросили в камеру, пытали. Я не сдавался и твердил, что душой и телом предан империи Гитлера. А этот тип, сидевший в одной со мной камере, напутствовал меня, чтобы я ничего не выдавал немцам, стойко держался перед палачами. И все твердил, что он тоже коммунист и умрет, но не предаст своих…

— Здравствуйте, товарищ Хламовский, — задержал я в своей руке его трясущуюся ладонь.

Он был бледен, как полотно, нижняя губа мелко дрожала. Горлом он делал глотательное движение, словно силясь проглотить подступающий комок. Но вот Хламовский овладел собой и даже улыбнулся:

— Очень приятно познакомиться!

…Вечером мы встретились. Он, конечно, понимал свое положение и откровенно сказал:

— К чему эта комедия с песнями? Лучше скажите: когда собираться на виселицу?

Я ответил, что это будет зависеть от него. Напишет песню — поживет, а откажется — может рыть себе могилу сейчас же.

И он трясущимися руками записал мне в блокнот слова популярной «Катюши».

Все эти «песни» мы по своему «обработали» в главном партизанском штабе. Осторожно извлекли из блокнота листочки, переписали их заново, удалили из них «неугодные» нам слова и тем исказили данные о партизанских отрядах. «Обработанные» таким образом песенки мы аккуратно пришпилили в блокнот — комар носа не подточит. И я отправился с зашитым в ватник «песенником» в шпионскую ставку фон Эгарда.

В ставке меня принял какой-то майор. Передал блокнотик для расшифровки и принялся расспрашивать о моих впечатлениях, о боевой жизни партизан в Карпатах. Внезапно зазвонил телефон. Майор взял трубку и помрачнел. Не успел он положить ее, как двое дюжих молодчиков завернули мне руки и поволокли в подвал…

Ах, как жаль, что мы не взяли сразу же Хламовского!

Несомненно, это он успел предупредить. А наши проморгали, плохо следили за ним.

А может я ошибаюсь?

Нет, не должно быть!

…Опять шаги. Кончаю, на сегодня хватит…

Петля в сарае…

…1943…

Недавно немного поцарапало. Лежу в партизанском лазарете.

Времени свободного уйма. Пользуюсь случаем и возобновляю свой дневник. Многое, очень многое припоминаю с трудом — некоторые детали память уже растеряла. Правда, не обо всем из моей новой профессии и писать можно. Я расстался с музыкой, оставил дирижерство и сделался… разведчиком.

Сейчас становится смешно, когда вспомнишь, как это случилось…

Зима. Полк выдохся на марше. Ребята едва добрались до теплых хат, как тут же свалились замертво. Изморились. Командир полка вызвал меня и приказал с двумя музыкантами нести дозор у перелеска, что в километре от деревни.

Заняли мы пост, сидим. Кругом тишина. Дремлют деревья. Месяц будто запутался в ветках сухой березы, висит над головой, подсматривает…

Вдруг слышу: справа снег поскрипывает. Толкаю бойца. Тот недоуменно пожимает плечами: мол, никого, как будто, нет. Прислушиваюсь снова — кто-то идет. Поднялся и осторожно направляюсь в сторону подозрительного шороха. И вдруг вижу: из кустов вышел человек и торопится в сторону деревни.

— Руки вверх! — кричу ему.

— Ты что, с ума спятил? — спокойно отвечает он мне по-русски. — «Руки вверх…» Так свои своих перестреляем, немцам никого не оставим…

— Руки вверх! — уже не так уверенно повторил я.

— Вот болван попался! — выругался он и смело направился прямо на меня. — Я те вот вмажу промеж глаз, будешь у меня знать!

Я оробел. Стою и не знаю, что делать. Не успел опомниться, как он метнулся на меня и одним ударом свалил в снег. С ужасом почувствовал я железные пальцы на своем горле.

Отчаянность положения мигом отрезвила меня. Я изо всей силы ударил ему коленом в низ живота. Он на секунду выпустил меня… И мы закружились в снегу.

Тем временем подбежали свои.

За поимку крупного шпиона командование объявило нам благодарность.

Спустя несколько недель мне удалось привести еще одного «языка» — немецкого офицера, — и я был награжден орденом Красной Звезды. С тех пор меня уже никто в полку не окликал шутливым «капельдудка», а все почтительно величали «специалистом по языкам».

Вскоре мне предложили принять взвод пешей разведки.

В 1942 году, когда я был уже начальником разведки полка, меня вызвали в штадив.

— Вы знаете нашу Спортсменку? — спросил меня человек в штатском.

Я утвердительно кивнул.

Это была сотрудница разведотдела штаба дивизии. Звали ее почему-то Спортсменкой. Мне дважды пришлось переводить ее через передний край. Вот и все, что, собственно, я знал о ней. Да, пожалуй, и едва ли кто другой знал о ней больше. Даже у всегда сдержанных разведчиков она слыла молчуньей.

— Понимаете, товарищ Блохин, нас интересуют данные о немецких частях, стоящих поблизости. Не найдется у вас человека из Кургановки. Ее бы там пристроить…

Я ответил, что такого разведчика у нас нет. Но есть один мальчик Саша, позавчера пришел с той стороны. Принес нам полевую сумку немецкого офицера. Говорит, русский военнопленный послал. А в медсанбате лежит раненый солдат нашего полка, как раз из Кургановки. Сразу опознал мальчишку. Так что нет никаких сомнений в надежности маленького проводника.

— То, что у вас таких сомнений нет, нас еще не убеждает, товарищ Блохин, — иронически заметил человек в штатском. — В таком деле надо действовать наверняка, не доверяться первому попавшемуся.

Мое предложение было отвергнуто.

Но у меня закралось сомнение…

«В последнее время противник безошибочно накрывает огнем наши батареи, постоянно обстреливает командные и наблюдательные пункты. И из каких? — из дальнобойных орудий. Прямо «в яблочко» кладет. Не успеем сменить позицию — уже засек… Не Спортсменка ли этому виной?»

…Темной дождливой ночью мы сидели в блиндаже — Спортсменка, старшина Моргунов, человек в штатском и я. Еще раз уточнили маршрут, сверили часы. Пора.

Впереди Моргунов, за ним Спортсменка, я — последним. Человек в штатском остался в блиндаже. Миновали проволочные заграждения, прикрывавшие подход к обороне со стороны болота, начался низкорослый кустарник, а дальше — топь…

Через два часа на небольшой полянке сделали привал. Спрашиваю спутницу, не устала ли.

— Что вы! — шепчет она мне на ухо. — В таком деле не устают.

Продолжаем путь.

…Вот мы и на той стороне. Впереди еле различимы силуэты домов спящей Кургановки. Спортсменка точным движением скинула плащ-палатку, передала ее мне и, не по-женски крепко пожав руку, свернула с тропы вправо, к огородам. Мы провожали ее глазами.

От ближайшего куста вдруг отделилась тень и направилась в нашу сторону. Моргунов вскинул автомат.

Спортсменка удалялась от нас, тень приближалась… Вот она совсем рядом. Это был Саша. Я обхватил его обеими руками, отпустил и легонько подтолкнул в спину.

Он пошел по следу Спортсменки.

Прошло десять дней. Настал срок возвращения разведчицы. Мы опять сидели с Моргуновым на болотной поляне и ждали.

Но она не пришла.

Не вернулась она и на следующий день. Не было и Саши.

И только спустя неделю Спортсменка перешла наш передний край без предупреждения.

А несколькими часами позже, запыхавшийся, возбужденный, прибежал Саша.

— Спортсменка пришла не одна, — заикаясь от волнения, проговорил он. И зачастил, как из пулемета, видно боясь, что его перебьют: — Кого-то привела с собой… По дороге целовались…

Саша рассказал и многое другое. В Кургановке у Спортсменки оказались знакомые.

«А человек в штатском требовал проводника?..» — невольно подумал я.

Разведчица уверенно пересекла огороды и постучалась в дом… к полицаю Хлыстову. Из-за дверей ее окликнули. Она назвала какую-то цифру, и дверь отворилась.

У меня похолодела спина. «Вот оно что!»

В доме ее уже ждал какой-то человек в военном, но без погон. С ним они в ту же ночь уехали. Куда — он, Саша, не знает. Появилась Спортсменка только через две недели.

Оказалось, что как раз в этом-то доме и жил тот военнопленный, от которого принес полевую сумку Саша. Как я понял из его рассказа, это был не военнопленный, а наш солдат, тяжело раненный в сорок первом при отступлении. Ему разворотило нижнюю челюсть и перебило язык, а иногда, как выразился Саша, и «падучая болезнь» нападала. Он остался в селе. «Из сердобольства» этого калеку «приютил» у себя бывший крепенький середняк, а ныне полицай Хлыстов, нарек его Митряем и сделал из него рабочую скотину.

Никто в доме Хлыстова Митряя и за человека не считал. При нем говорили обо всем не таясь, а посторонние даже и не знали, что он слышит их. На него просто не обращали внимания — быдло, да и все. Митряй смирился со своим положением, но только внешне. В душе он остался человеком. И никто не подозревал, что за маской тупого безразличия к безжалостным ударам судьбы тлеет выстраданный, вымученный огонь.

В тот день, когда Спортсменка вернулась после двухнедельного отсутствия в дом Хлыстова, к ней пришло трое незнакомых людей. Между ними произошел интересный разговор. Митряй в это время был занят на кухне засолкой мяса и все слышал.

А потом, встревоженный, забежал к Саше и давай размахивать кулаками, грозить в сторону дома Хлыстова. Намычавшись вдоволь, Митряй стал водить ногтем по столу, послюнявил палец и сделал вид, что перелистывает книгу.

— Письмо! — догадался мальчик.

Митряй с улыбкой закивал ему и указал рукой на восток.

— Нашим. Письмо нашим! Понятно, — засуетился Сашка в поисках бумаги и карандаша.

Митряй погнал к болоту хозяйскую корову. Туда пробрался и мальчик. Там, на болоте, Митряй начертил на бумаге своим корявым почерком:

«Все энтие сволочи. Через неделю пойдут шпионить. Михайлов какой высокий, рыжий, будет паскудить в Калиновке. Поищите, там еще есть дедушка Максим, помогать будет. Другие двое в Калугу путь держат. А какая баба, она сегодня пойдет. Не одна. Говорит ровно через месяц Блюминг придет. Энтот, видно, у них за главного. Смотрите в оба, мой хозяин… смерть врагу…»

Дальше в записке ничего разобрать было нельзя — бессвязные слова, причудливые каракули.

— На Митряя опять падучка напала, — пояснил мне Саша и, отвернувшись, смахнул с ресницы слезу.

С этими данными я немедленно отправился в Сухиничи, где стоял штаб нашей дивизии.

— Молодец Спортсменка! — встретил меня начальник разведки. — Какие данные приволокла! Сотня ваших разведчиков в полках одной ее не стоят.

Я промолчал и попросился на прием к командиру дивизии и еще одному очень важному лицу.

Вечерело, когда мы вчетвером, трое оперативных работников и я, подошли к дому Телегиной, где жила наша Спортсменка. Двое вошли в дом, я и еще один — остались на улице.

Один из вошедших предъявил старушке Телегиной предписание коменданта города о размещении у нее пятерых бойцов.

— Родимый, да ить куда я их дену? И кормить-то их нечем…

— Это, бабуся, не ваша забота. Мы вам поможем прокормить.

— Да ить у меня, родимый, живет уж одна военная барышня, — не сдавалась старушка.

— Как, неужели! — удивился офицер.

— Истинно говорю! Вот ее комната. Сам погляди.

— А где же она сама?

— В город ушла, — сообщила Телегина. — Был у нее утром какой-то Иванцов. Сказался учителем из Белева. Видать знакомый. Любезничали с ним… А потом она, бедняжка, что-то заплакала. Все жаловалась, что тяжело. А уж что тяжело, я и не знаю. Только плакала. Не могу, говорит, больше — и все. Еще утром ушли. Заждалась уж.

Офицер пожал плечами:

— Ничего, бабуся, не поделаешь. Придется все-таки солдатиков приютить.

— Да ить я не против, родимый, — развела руками Телегина.

Офицер пожал ей руку и пожелал осмотреть двор.

— Может кухню сюда поставим, — подмигнул он старушке. — А ты об еде, бабуся, беспокоишься!

И офицер вышел. Другой остался в комнате. Мы начали осторожный осмотр двора. Открыли сарай и замерли.

Наша Спортсменка висела на веревке…

— А сказать вам, куда делась ваша барышня? — обратился я к Телегиной, входя в дом после осмотра сарая.

— Как же, скажите, если знаете? — обрадовалась старушка.

— Я ведь и не знал, что она живет у вас, — продолжал я. — Вместе служили и не знал. Она уехала с Иванцовым в Белев. Как раз шла попутная машина. Да и Иванцова-то, оказывается, знаю. Я ведь в Белеве работал.

— Вон как! — всплеснула руками Телегина. — Знакомые!

— И она к вам больше не вернется. За вещами как-нибудь подъедет или подошлет какого-нибудь попутчика. Так она мне сказала.

— Ну, коли так, располагайтесь. У нее и вещей-то — кот наплакал. Шинель вон да сундучок.

Вскоре старушка уже тихонько всхрапывала в своей комнате, а мы вдвоем с оперативным работником, прибывшим из штаба армии, спокойно приступили к осмотру вещей. В чемодане обнаружилось удостоверение гимнастки II разряда на имя Анны Степановны Пастуховой. Датировано: 19.VIII.1940 г. Там же, аккуратно завернутые в бумагу, лежали три диплома I и II степени, выданные Тульским областным комитетом физкультуры и спорта.

Нашлось несколько книжек. В одной из них оказалось две фотокарточки. На одной Пастухова изображена на разновысоких параллельных брусьях. Рядом какой-то молодой человек, очевидно тренер. На другой — оба на пляже. Больше ничего примечательного не было.

Назавтра утром сели пить чай. Я держал в руках книжку, в которой лежали фотокарточки, и не спеша перелистывал ее. И вдруг «наткнулся» на снимки.

— А смотрите, какая милая ваша Аня! — показал я Телегиной карточку. — Да не одна… Постой, вроде знакомый…

Старушка пристроила на нос очки и вгляделась:

— Так это он и есть, Иванцов, какой вчера был.

Мы молча обменялись взглядами с офицером-оперативником. А потом незаметно перевели разговор на вчерашнее. Старушка повторила рассказ о том, как плакала Пастухова, и даже показала, где стоял Иванцов перед уходом из дома:

— Вон у этого комода.

Как раз это мы и хотели уточнить — на комоде ясно были видны отпечатки пальцев правой руки.

Вскрытие трупа Пастуховой показало, что ее смерть насильственна. В кармане была обнаружена записка, противоречащая этим данным: «В моей смерти никого не вините. Аня». На записке тоже отпечатки пальцев, в точности совпадающие с отпечатками на комоде.

На обороте фотокарточки, изображающей Пастухову и молодого человека на пляже, как установила химлаборатория, была сделана надпись: «Ганс Б. и Анна П. Варшава. 1939».

Саша подтвердил, что человек, изображенный на фото вместе с Пастуховой, и есть тот самый, что переходил вместе со Спортсменкой наш передний край.

Предположения оправдались

Менялись листки календаря. А подполковник Фокин, работник штаба армии, и я, в связи с делом Пастуховой прикомандированный к штабарму, ломали в догадках головы.

Как же все это случилось, что наша сотрудница разведотдела штаба дивизии поддерживала связь с той стороной? Неужели Пастухова — «двойник»?

В десятках экземплярах был размножен портрет Иванцова. Наши люди рыскали в Сухиничах, в Белеве, на железнодорожных полустанках…

И все безуспешно.

Ровно через неделю после убийства, как и сообщал Митряй, на рассвете, когда сел густой туман, через болото пробиралась группа неизвестных. Но не трое, а четверо. Наши их ждали и сразу же сообразили, что четвертый — проводник.

Крадучись, как воры, пересекли они передний край. Впереди в лохмотьях, до глаз заросший густой бородой, без шапки — проводник. За ним высокий, немного сутуловатый в ватнике. Из-под фуражки торчат рыжие вихры. Судя по описанию Митряя, это был Михайлов. Следом еще двое — один в офицерской, другой в солдатской шинелях.

Их пропустили. Группа перевалила седловину между двух невысоких холмиков, подступавших к болоту, и спустилась в овраг. По дну оврага протекал маленький ручеек. Один за другим они вошли в него, прошли несколько метров по воде и вышли на другой берег. Трое продолжали путь к верховью по дну оврага, четвертый поверху — наблюдал.

Там, где кончался овраг, начинался цепкий кустарник. Длинной полосой он протянулся до соседней деревушки, а дальше — ивняк по берегу реки до самого леса. Этот путь они и избрали.

За деревней проводник пожал нарушителям руки и повернул назад. Но едва он вышел из оврага, как был задержан.

Трое продолжали путь.

Километрах в семи от переднего края, когда впереди замаячил лесок, группа разделилась. Михайлов пересек грунтовую дорогу и направился к лесу. Двое присели за кюветом. Но вот Михайлов вошел в перелесок, помахал рукой, и его голова замелькала между маленькими сосенками. Вскоре он совсем скрылся из виду. Двое в военном сошли с дороги, что вела на Сухиничи, и по обочине проселка взяли левее.

Мы предполагали, что от переднего края они пойдут именно этим путем — по оврагу, ивняком вдоль речки и сразу к лесу. Другого, более удобного пути, не было: всюду открытое поле.

Так оно и случилось.

Не ошиблись мы и в другом, что едва они выйдут из лесу, Михайлов отделится от них и направится в Калиновку, которая находится километрах в десяти, именно в этой лесной стороне. Двое других, раз они держат путь в Калугу, будут пробираться к железной дороге.

Мы предполагали, что они направятся к ближайшей станции — в Сухиничи, и на дороге к городу, в кустах, устроили засаду. Но получилось не так. Нарушители, будто что-то почуяв, не пошли этой дорогой и свернули на проселок. А упустить их ни в коем случае было нельзя: мы не знали их калужских явок. За Михайлова мы не волновались. Нам точно были известны его координаты, явка.

И вот они на виду уходят совсем в другую сторону, минуя наши засады. Броситься вдогонку опасно: они еще не отдалились от леса, могут скрыться.

Тогда подполковник Фокин принял рискованное решение: догонять их на машине.

— Если они опытны, то не побегут от нас, чтобы не привлечь к себе внимания, — рассуждал он. — Ну, а побегут — это все-таки машина, не пеший ход. Должны успеть перехватить… Хуже будет, если скроются из виду совсем.

Газик фыркнул и понесся вслед нарушителям. Они лениво обернулись и продолжали идти вдоль проселка.

— Садитесь, ребята! Подвезем, — остановил машину Фокин.

— Благодарим, товарищ подполковник. Тут недалеко, — проговорил маленький пухлощекий сержант.

— Вот еще. Садитесь!

И они сели.

Фокин прикинул: как быть дальше? Брать сразу опасно: их двое, сидят на заднем сиденьи, рядом с ними один Моргунов… Подполковник жестом приказал шоферу — жми!

Впереди показалась группа солдат. Подполковник резко обернулся и ударил рукояткой пистолета пухлощекого по голове. Моргунов вцепился в другого. Началась борьба. Шофер резко затормозил и бросился на помощь.

Один из нарушителей успел выстрелить. Пуля попала в ногу Моргунову. Солдаты сбежались на выстрел и помогли скрутить нарушителей.

Они запирались недолго. Вначале пытались утверждать, что командированы из части в Калугу, сопротивление-де оказали в порядке самообороны. Но когда Фокин рассказал им все подробности перехода группы через передний край, приказал привести их проводника и попросил телефонистку вызвать часть, в которой они якобы служат, шпионы подтвердили данные Митряя и сообщили свои калужские явки.

Буряк, низенький, толстый шпион, похожий на откормленного борова, с большой пролысиной на голове, сообщил нам одну любопытную деталь. Группе была дана запасная явка в городе Сухиничи. Но перед самым выходом Михайлов сообщил им указание Блюминга — считать эту точку недействительной.

— Она-де захвачена русскими, — подтвердил показание Лоханкин, среднего роста, с испитым, дряблым лицом.

Не медля ни минуты я поспешил по указанному адресу. Оказалось, что названный дом несколько дней назад сгорел. На пепелище был найден обгоревший труп.

Фокин, казалось, не слушал меня, глядя куда-то вдаль. Его открытое, приветливое лицо было на этот раз непроницаемо. Над глубоко посаженными карими глазами нависли густые брови. Нервно подергивались крылья крупного с горбинкой носа. Даже густые с рыжинкой волосы и те будто недовольно топорщились.

Я, словно ничего не замечая, развивал свои догадки:

— По-моему Блюминг и Иванцов — одно лицо. Телегина опознала, что на снимке изображен Иванцов. А надпись вспомните — «Варшава. Ганс Б.» Нам пока не удалось установить точно имя Блюминга, но инициал Б. кое о чем говорит. Потом Варшава… Он ведь там руководил разведшколой.

Фокин молча перебирал карандаши на столе.

— Второе… Вспомните рассказ Саши — по дороге целовались. Здесь, у Телегиной, та же сцена… И этот плач. «Не могу больше… Тяжело». Такие мысли поверяют только близким людям. А они, как видно, были близки…

— Потом третье, — продолжал я, — Блюминг через месяц, а сейчас уже меньше, должен появиться здесь. Пастухова, будучи «двойником», видно измотала нервы окончательно, стала поговаривать об уходе. Это его, Блюминга, встревожило. Она могла провалить все. И он решил идти на нашу сторону прежде времени, чтобы знать самому лазейку в обороне. А потом, потом убрать «двойника» с дороги, чтобы не подвергать риску себя и все дело.

Я сделал большую паузу. Фокин посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Все?».

— И последнее. Мы напрасно его ищем сейчас. Он на той стороне. Он убрал ее и удалился. У него в запасе еще девятнадцать дней. Вот сейчас все.

Фокин посмотрел на меня улыбающимися глазами. Видно было, что моя версия заинтересовала его.

— Смело и остроумно, — проговорил наконец подполковник. — Что ж, время покажет — правы ли вы.

Отворилась дверь и через порог кабинета Фокина переступил невысокого роста, крепко сбитый мужчина в ватной телогрейке, которая так и казалось лопнет по швам под напором могучих мускулов. И как не вязалось с этой могучей фигурой, недоумение и страдание на заросшем рыжей щетиной лице.

— Присаживайтесь, — пригласил его подполковник.

Незнакомец покорно сел, зажал ладони мускулистых рук между колен, чтобы не дрожали, и выжидательно уставился на нас.

Фокин спросил его, зачем он переходил наш передний край. Незнакомец ответил, что бежал от гитлеровских порядков.

— Не погибать же мне было!

— А как ваша настоящая фамилия? — спросил Фокин, делая ударение на слово «настоящая».

— Киреев, — не задумываясь сообщил нам незнакомец.

— Звать?

— Петр Иванович.

Подполковник посмотрел на меня. Я понял его.

— В 1940 году вы, кажется, носили другое имя, — тихо, будто про себя, проговорил я. — Ганс, как будто.

Лицо Киреева на какой-то еле уловимый миг окаменело, а потом в глазах его опять вспыхнул страдальческий огонек.

— Тут какая-то ошибка, — быстро проговорил он.

— Тогда пеняйте на фотографа, что он вместо Петра Киреева усадил перед объективом аппарата вас, — выложил перед Киреевым одну за другой фотографические карточки Фокин. — Жалобу адресуйте в Варшаву.

Незнакомец дрожащими руками взял их со стола. С них на него смотрел он сам.

— Мало ли есть похожих друг на друга людей, — отложил он карточки в сторону.

…Допрос нарушителя продолжался долго. Он клялся и божился, что не имеет никакого понятия, кто изображен на снимках. Притом здесь снят спортсмен, а он, какой он спортсмен! Он сроду на снарядах не бывал, да и плавать не умеет. А тут — на пляже… Нет, нет! Он всю жизнь работает, занимается физическим трудом.

Незнакомец для убедительности начал всхлипывать, размазывая по лицу слезы грязными руками.

— Что-то ни мозолей, ни ссадин не вижу на ваших руках, — улыбнулся Фокин. — Успокойтесь! Зачем же так расстраиваться, — протянул ему подполковник стакан с водой.

Киреев жадно прильнул к его краям. Кадык так и подпрыгивал, судорожно отсчитывая глотки. Потом он попросил разрешения закурить.

А подполковник тем временем, достав из стола лупу, молча разглядывал на стакане отпечатки его грязных пальцев. Киреев насторожился.

— Какая неприятная случайность! — с досадой в голосе произнес подполковник. — Загадочный Ганс Б. как две капли воды, похож на Киреева. А отпечатки пальцев Киреева в точности совпадают с отпечатками Иванцова.

И подполковник положил перед ним записку, найденную в кармане повешенной, и снимок отпечатков пальцев на комоде.

Киреев побледнел.

Тихо скрипнула дверь и в комнату вошла седая женщина. Фокин слегка улыбнулся ей и молча указал глазами на нарушителя.

— Он, — тихо проговорила она.

Киреев вздрогнул всем телом и повернулся на голос.

В дверях стояла Телегина.

Фокин также взглядом поблагодарил ее и отпустил.

— Судите! — зло выкрикнул нарушитель и, не спрашивая разрешения, сам взял со стола папиросу. — Я убийца! Судите! Если можно судить за то, что убил предателя. Она хотела меня выдать немцам… И я решился на преступление… Я бежал из немецких лагерей.

— Все это липа, гражданин Киреев-Иванцов! — перебил его подполковник. — Давайте не будем терять время напрасно.

— Я вам чистосердечно признаюсь… Каюсь.

— Довольно чепухи! — поднялся из-за стола Фокин.

— Хорошо! — вызывающе распрямил плечи Киреев. — Я молчу. Больше вы от меня ничего не услышите.

— Что ж, дело ваше, — снова опустился на стул подполковник Фокин. — Только вряд ли вам это удастся. Думаю, сами заговорите…

Он сделал большую паузу, закурил. Потом посмотрел Кирееву прямо в глаза. Тот не отвернулся. Взгляды их скрестились — спокойный и твердый у Фокина и вызывающий, колючий у Киреева. На заросших скулах нарушителя вздулись желваки. Несколько минут они сидели молча, глядя друг другу в глаза.

— Мы вас ждали именно сегодня, господин Блюминг, — медленно проговорил наконец подполковник.

Глаза Киреева казалось превратились в иглы и еще сильнее впились в Фокина. Под густой рыжей щетиной кожа стала меловой.

— На пушку берете? — не скрывая злобы, процедил он сквозь зубы.

— Вы спешили к вашим агентам, — продолжал Фокин, не отвечая на его вопрос и не сводя взгляда с нарушителя. — Что ж… Искать их хлопотно… Пароли, явки. Мы облегчили вашу задачу.

При этих словах Фокин нажал рукой кнопку с левой стороны стола и бросил перед нарушителем фотокарточку одного из задержанных шпионов, Лоханкина.

— Узнаете?

В ту же минуту на пороге появился человек с дряблым лицом.

Киреев отвел взгляд от подполковника, посмотрел на фотографию, обернулся к вошедшему.

— Нет, не узнаю! — решительно проговорил он.

Еще раз нажата кнопка, и перед столом стоит низенького роста пухлощекий человек. А перед Киреевым — фотокарточка Буряка.

— Тоже не узнаете? — спросил Фокин.

— Нет! — также твердо, но уже заметно нервничая, отвечал Киреев.

— Хотите, встретим вас также с вашим Е-13, гражданином Михайловым, и его помощником, дедом Максимом?

— Не надо! — громко выкрикнул Киреев и судорожно схватился за воротник рубашки. Я сразу догадался — яд! Он хочет отравиться!

В один миг подскочил к нему и что было силы ударил снизу в подбородок. Киреев вскрикнул. Тут же вбежали несколько солдат и скрутили нарушителя.

Киреев, опустив голову, зло сплевывал на пол кровь — раскусил при ударе язык.

— Сейчас расстрел? — вдруг спросил он у подполковника.

— Нет, — засмеялся Фокин, — виселица. А вы что же думали — молиться на вас будут?

До вечера Киреев упорствовал, молчал. А потом все-таки заговорил.

— Давно бы так, — улыбнулся Фокин. — Давайте ваш посмертный жетон.

Киреев потребовал отвертку. Отвинтив шурупы каблука у левого ботинка, он бросил на стол блестящую золотую пластинку. На ней было выгравировано:

«Школа дубель-В. Блюминг. 18-41».

Блюминг раскрывает секрет

После долгих препирательств Блюминг наконец раскрыл карты.

— Пастухова — приемная дочь русского эмигранта, проживавшего в Дрездене. Карьеру разведчицы она начала раньше, чем сама об этом узнала. А когда узнала, было уже поздно, — начал рассказ Блюминг.

Ганс Блюминг — профессиональный разведчик, «специалист» по России, руководил в то время секцией гимнастики в Дрезденском спортивном клубе. Его учениками была по преимуществу русская эмигрантская молодежь, в том числе и Анна Пастухова. Она импонировала ему и не скрывала своей к нему привязанности. Он не преминул этим воспользоваться, оказывал ей всяческое внимание, охотно беседовал после занятий в клубе, приглашал в кино и даже завел знакомство с ее родственниками. Сначала исподволь, а потом и откровенно он стал выведывать у нее о настроениях русских эмигрантов. По материалам, собранным Блюмингом через Анну Пастухову, несколько человек было взято гестапо. Среди них ее названый брат, родной сын Пастухова.

Однажды на вечеринке у Пастуховых кто-то спросил Блюминга, к тому времени ставшего постоянным гостем в их доме, не он ли виновник таинственного исчезновения многих русских. Ганс, не моргнув глазом, ответил, что не считает себя виновником. Он как патриот великой Германии всего-навсего только информировал власти о русских «вольнодумцах». А настоящая виновница всего — прелестная Анна Пастухова. Это она обо всем ему рассказала.

Девушка была изгнана из дома и осталась одна на улице чужого города.

Расчет Блюминга оказался точным. Через неделю голодная, исхудавшая, с опухшими от слез глазами, она пришла к Гансу, готовая на все.

А вскоре, в 1939 году, после захвата польской столицы, Гансу Блюмингу было поручено организовать в Варшаве спортивный клуб «Дубель-В». Под видом изучения английской системы футбола «дубель-В» здесь овладевали секретами шпионского мастерства уголовники и другие темные личности. Шпионская школа готовила кадры для засылки в Советской Союз.

— Анна Пастухова поехала со мной, — продолжал Блюминг. — Вела в клубе курс гимнастики. Она в самом деле отличная спортсменка… И училась искусству разведки наравне со всеми. Правда, я был с нею гораздо ближе, чем с остальными… Другие почти не знали меня. В глаза не видели… Она — другое дело…

После окончания школы Пастухова в 1940 году была заброшена к вам. Устроилась в Туле, преподавала физкультуру в техникуме, непременная участница всех спортивных соревнований. А когда началась война, она, по заданию немецкой разведки, ушла «добровольно» на фронт.

— Кто-то из ваших командиров, — продолжал рассказ Блюминг, — кто, я сейчас не припомню (в нашей картотеке все это значится), кто-то обрадовался, что она отлично знает немецкий язык, Ее взяли переводчицей. Мы охотно разрешили ей дать согласие на такое продвижение по службе. А потом… потом ее стали посылать к нам в тыл. Такого попутного ветра мы и не ждали, право!

Нам с подполковником Фокиным пришлось покраснеть за непростительную доверчивость кого-то из наших офицеров.

Блюминг постепенно посвящал нас в тайны задуманной немцами операции «Р-2». Немецкое командование перегруппировало части для нанесения мощного удара бронемеханизированными войсками. Удар предполагался как раз на нашем участке фронта. Сюда гитлеровцы стягивали свои резервы, свежие силы, не вводя их до случая в бой. А чтобы не выдать перегруппировки, в полки и дивизии, которые должны были входить в ударную группировку, вливали необстрелянное пополнение, основным же составом этих частей пополняли части прорыва. Нумерация полков и дивизий при этом оставалась прежней — словом никаких видимых перемен.

Успех всей операции зависел от точных разведывательных данных о наших частях, их вооружении и дислокации. Целыми днями небо бороздили немецкие самолеты-разведчики. С этой же целью на нашу сторону была заброшена и группа шпионов во главе с опытным Блюмингом.

Выговаривая себе право на жизнь, Блюминг даже обещал нам помощь в срыве операции.

Однажды подполковник Фокин пригласил меня к себе и вручил принятую на имя Блюминга шифровку:

«Т-IV-В4 6/5 — VII-Д-Т-ДД-7-КЮ 4/3 — Т-Ф-6/4 Р7…» и т. д. В конце стояло «Г-АС-ДУР-154».

Я пробежал взглядом листок и непонимающими глазами уставился на Фокина.

— Расшифровка этого документа мне уже известна, — сообщил Фокин. — Код-то какой выбрали — музыкальный… Вагнера, оркестровка 154. Ну-ка, ты ведь музыкант, попробуй!

И подполковник, положив передо мной кипу произведений Вагнера, принесенных из армейского ансамбля, объяснил секрет шифровки. Вскоре я уже сам без труда прочел:

«Срочно нужен человек с вашей стороны, хорошо знающий участок дороги Тула — Орел — Курск. Вышлите вашим «Е-13». Фон Эгард».

— Хороша музыка! — прищелкнул языком Фокин и протянул другой лист бумаги: — А вот эту шифровку по нашей любезной просьбе господин Блюминг написал своему «Е-13» для передачи по рации фон Эгарду, ответ на радиограмму… Здесь уже свой код — группы Блюминга, «64» — известный вам ход коня на шахматной доске.

Блюминг писал в ней:

«По службе я не могу вас посетить. Работайте самостоятельно. Податель этой записки будет нашим связным. Через него извещу о времени и месте встречи. Буду не ранее, чем через два месяца. То, что обещал доставлю в двойном размере. Передай на ту сторону: «Нужный человек есть. Через неделю посылаю. Если не устроит для этого задания, будем подбирать другого. Звать   .   .   .   .   .   .   .   . Приметы   .   .   .   .   . Ваш Блюминг».

— Видите точки? Здесь господин Блюминг, — рассмеялся Фокин, — предоставил нам возможность назвать любое подходящее лицо!

Я задумался, кого бы можно было послать, и никого не находил.

— Не надо ломать голову, — улыбнулся Фокин. — Такой человек уже есть. Вписывай: Илья Карпович Дубина. Приметы — на правой руке татуировка «И-О». — И после паузы добавил:

— Пришлось человеку руку испортить.

— Кто же это такой? — полюбопытствовал я.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — снова рассмеялся Фокин. — Тебе надо знать, что этого человека звать Ильей Карповичем Дубиной. Обязательно надо знать, так как, — здесь Фокин сделал паузу, — так как тебе решили поручить свидание с Михайловым, этим самым «Е-13». Как ты на это смотришь?

— Чего тут смотреть? — ответил я. — Поручено — сделаю.

В Калиновку, маленькую деревушку на развилке большака, я прибыл, когда за перелеском уже садилось солнце. Остановился у колодца и попросил у древней старушки, набиравшей воду, напиться. Та внимательно осмотрела меня с головы до ног, задержала взгляд на грязных солдатских сапогах, указала рукой на деревянную бадью:

— Пей, видать дальний? Да сапоги-то помой. Тяжело, небось. Глянь, грязи-то не мене пуда тянешь…

Я поблагодарил заботливую старушку и спросил, где мне найти деда Максима. Она указала рукой на хилую избенку под старой дощатой крышей.

— Знакомый?

— В сорок первом, когда отступали, был у него, — сообщил я.

— Какой памятливый! — удивилась старушка.

Дед оказался дома, но долго не решался пустить меня на ночлег. И только, когда я назвал пароль, он засуетился, открыл дверь и уже в сенях сказал отзыв.

Я сообщил, что мне нужен Михайлов.

— Заждались! — откровенно признался дед.

После на скорую руку ужина он повел меня в лес. Сумерки уже сгустились, и лес, казалось, спал. Лишь легкий ветерок тянул по верхушкам сосен. Дед, ориентируясь по каким-то только ему известным приметам, лавировал в лабиринте мощных стволов, подступавших со всех сторон. Но вот он сделал мне знак рукой остановиться. Трижды кукукнул.

Где-то внизу, будто под нами, застрекотал сверчок.

Дед залился соловьем.

Зашуршали сухие ветки, и, словно из-под земли, перед нами вырос человек. Это был Михайлов. Максим пробурчал ему что-то невнятное.

Михайлов схватил меня за руку и, не давая опомниться, втолкнул в землянку.

— Кто такой? — властно спросил он.

Я предъявил пароль. Он назвал отзыв.

— От Блюминга с поручением, — уточнил я цель своего прихода.

Михайлов плотно прикрыл обитую войлоком дверь и зажег электрический фонарик. Я вручил ему шифровку. Михайлов пробежал ее глазами и посмотрел на часы.

— Через десять минут сеанс, — сообщил он и сдвинул в сторону доски на земляных нарах.

Там стояла рация. Он ловко разомкнул проводку от скрытых натяжных мин. «С расчетом все сделано, основательно», — подумал я про себя.

Застучал ключ — Михайлов передавал шифровку.

Вскоре, закончив работу на рации, он снова присоединил к ручкам настройки провода натяжных мин и достал из отверстия в земляной стене, закрытом куском спрессованной глины, какую-то бумажку.

— Шифровка на имя Блюминга, — протянул он ее мне. — Что за код — понятия не имею.

Я взял бумажку в руки. Это было подтверждение уже известной нам шифровки на музыку Вагнера.

Я зажег спичку и поднес ее к шифровке. Михайлов выхватил ее из моих рук.

— Что вы делаете?

— Делаю то, что обязан сделать, — строго прошептал я ему. — Это подтверждение радиограммы, ответ на которую только что был передан вами. Слушайте, — и я взял у него шифровку фон Эгарда: — «Нужен человек с вашей стороны, хорошо знающий…», что знающий, вам, господин Михайлов, знать не обязательно! и дальше: «Вышлите нам вашим «Е-13». Фон Эгард». Теперь ясно?

Михайлов виновато развел руками.

Я передал ему «инструкцию Блюминга» о том, как он должен будет доставить на ту сторону Дубину, и стал собираться в обратный путь.

…В землянке погас свет. Бесшумно приоткрылась дверь, я почувствовал это по свежей струе воздуха, проникшей сверху. Снова где-то рядом застрекотал сверчок. Сверху ему ответила сова.

— Можно идти, — шепнули мне.

Назавтра «Е-13» и дед Максим были арестованы.

А через неделю в ставку фон Эгарда был «выслан» неизвестный мне Илья Карпович Дубина.

Сразу же после раскрытия секрета Блюминга и ареста его резидента «Е-13» мне предложили ехать в Москву.

— Карьера начата, — добродушно рассмеялся Фокин. — Надо продолжать… Поедете на учебу…

Небольшое задание

Окончание курсов совпало с одним знаменательным событием — мне был вручен орден Красного Знамени. Признаюсь, я вышел из генерального штаба пьяный от радости. Это был мой второй боевой орден.

Не успело отыскрить возбуждение, вызванное получением награды, как меня пригласил незнакомый седой генерал. Крупная, по-стариковски грузная его фигура четко вырисовывалась на фоне огромной, во всю стену, шелковой драпировки.

— Как учеба? — не дослушав обычного доклада о прибытии, спросил он.

— Все в порядке, товарищ генерал, — щелкнул я каблуками.

— Можно и без этого, — улыбнулся генерал и предложил мне кресло. Он сел напротив, набил трубку с изогнутым мундштуком и внимательно осмотрелся кругом, будто попал в этот кабинет впервые.

— А скажите, майор Блохин, вы не знакомы с парашютным спортом? — вдруг неожиданно спросил генерал.

Я признался, что не считаю себя спортсменом-парашютистом, хотя прыгать приходилось.

— Вот и хорошо, — удивительно хладнокровно протянул генерал. На его непроницаемом лице двигались лишь одни губы. — Вам предстоит выполнить одно небольшое задание.

И генерал испытующе уставился на меня, как бы желая узнать, какой эффект произвело его сообщение.

— Я солдат, — было моим ответом.

— К сожалению, этого иногда бывает мало, — усмехнулся он в седые усы. Потом поднялся, прошел к сейфу, достал из него что-то и, слегка подкинув на своей широкой ладони, протянул мне: «Вам не знаком этот жетон?»

Я невольно вздрогнул. На руке генерала лежала блестящая золотая пластинка с надписью: «Школа Дубель-В. Блюминг. 18-41».

— Этот жетон временно становится вашей собственностью, — продолжал генерал. — А дело вот в чем…

Генерал откинул шелковую драпировку, прикрывавшую большую карту.

— Неподалеку от города Н… Вот здесь, в лесу, расположена деревня. Видите? На полпути между городом и деревней находится домик лесника… Самого лесника нет. Он был связан с гитлеровцами… Словом, понимаете, нет его сейчас. Осталась жена. Это, так сказать, для сведения. А главное вот что… В доме лесника поселился молодой человек. Нигде не работает, подыскивает место. В городе появляется редко, да и в деревне тоже… Словом не особенно охотно ищет работу, понимаете? А к нему в гости похаживает одна особа — главный бухгалтер столовой военторга. Есть предположение, — в этом месте генерал сделал паузу, подчеркнуто повторил, — предположение, что это остатки шпионской группы «Ц-41», возникшей еще в 1941 году. Точно известно, что группа работала в районе Сталинграда… Она действует до сих пор. Нам удалось перехватить несколько шифровок. Шифр как раз этой группы… И другое: пеленгаторы показывают выход в эфир именно в этом районе, в лесу…

Генерал умолк. Опустился в кресло. Накрутил на цветной карандаш «Тактика» кончик седого уса.

— Взять и арестовать их голубчиков — дело простое. Если в доме лесника у них точка, то при обыске и улики, конечно, отыщутся… Но этого мало. Важно раскусить орешек, связи распутать, сеть… ниточку в руки взять.

— В этом вся суть, товарищ генерал, — подтвердил я.

— В этом все зло, — поправил меня генерал. — Нам известен пароль группы «Ц-41» для района Северного Донца: «Мне необходима отдельная комната для мужа и жены на неделю, с постельными принадлежностями». Ответ: «У нас есть квартира, но без освещения и постельного белья. Нам нужны холостяки хорошего поведения». Запомнили? Хорошо. Этот пароль вам пригодится. Но пользоваться им не спешите. Мало ли что — опасно. А вдруг они… не из той стаи. Самое верное появиться у них под видом Блюминга… Нити группы ведут к нему. Точнее вели. Он над ними шефствовал, пока ему не поручили известную вам операцию «Р-2». А, удивлены? Да? Не все вы тогда с Фокиным вытянули у него…

— Разрешите, товарищ генерал, — перебил я его. — Под видом Блюминга, по-моему, лучше всего. Его ведь почти никто из рядовых разведчиков не знает в лицо. Зато наслышаны о нем все… Матерый волк.

— Вот видите, вам нечего рассказывать о Блюминге: сами хорошо знаете… Так вот, вы будете выброшены с парашютом в районе домика лесника, — и генерал, опять подойдя к карте, ткнул в зеленое пятно леса мундштуком трубки. — Можно было бы появиться прямо из города, но это не то… Кто знает, вдруг да в городе на них наткнетесь. В лесу мы имитируем поиски диверсанта-парашютиста. Вся деревня будет знать. Дойдут слухи и до них — хозяйки домика и ее гостей… Эта декорация будет устроена в районе деревни и в прилегающем лесу. К домику чтобы не спугнуть эту парочку, никто не сунется. Ясно? Вот и хорошо.

Генерал еще раз набил трубку, несколько раз глубоко затянулся, проверил хорошо ли я усвоил задание.

— Возьмите с собой рацию, — добавил он. — Спрячьте ее отдельно от парашюта. Будет нужна, чтобы они лучше вам поверили. И только после этого появитесь у них… Но одной хозяйке на глаза не показывайтесь: еще предупредит — все сорвется. Надо выбрать момент, чтобы встретиться с ее квартирантом с глазу на глаз, без свидетелей.

Генерал посмотрел на часы и предложил спуститься в буфет.

— Покрепче усвоится, — улыбнулся он одними глазами. — На голодный желудок мало утехи выслушивать инструктаж…

После завтрака он закончил:

— Дело сложное. Будьте осторожны… За домиком все время следят — глаз не сводят. Потребуется помощь — появитесь на дворе без головного убора, приложите ко лбу носовой платок — и все в порядке. Ну, а если что, — при первом выстреле наши нагрянут. Доложить о выполнении Усову. Вот, — и он положил передо мною листок с адресом явки. — В шинели вы его не увидите. Так что называйте просто — товарищ Усов. А вообще можете знать, что он генерал.

Я попросил разрешения еще раз ознакомиться с картой, постарался запомнить все ее мельчайшие подробности, сделал нужные уточнения и доложил, что готов к выполнению задания.

— Вот и хорошо, — пожал на прощанье мне руку генерал. — На размышление всего один день…

Встреча на тропе

…Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Только огоньки маячат на кончиках крыльев да мотор ревет надрывно, будто стонет под непосильной клажей. И оттого на душе у меня еще тоскливее.

— Время! Готовьтесь к прыжку! — не слышу, а догадываюсь по движению губ летчика.

— «К своим прыгаешь, не бойся», — вспоминаю слова генерала, а на душе от этой проклятой темноты гадко. Но вот летчик махнул рукой, и я провалился в черноту…

Порывистый ветер захлестнул парашют на суковатое дерево. Я в клочья изорвал всю одежду, до крови исцарапался, пока, наконец, спустился на землю. Горело плечо, колено ныло… «Но это хорошо, — подумал я про себя, превозмогая боль. — Без всякой дополнительной маскировки я — настоящий парашютист-диверсант».

Как и было приказано, парашют и рацию спрятал отдельно.

Выбрал надежный густой куст и прилег под ним до утра. Было, конечно, не до сна.

Долбила мысль: «Как-то встретят меня хозяйкины «гости»?

К утру все-таки вздремнул — сморила усталость.

Едва забрезжило в лесу, я был уже на ногах. Огляделся кругом, получше заметил место и отправился на поиски одинокого дома. Разыскал его без труда, замаскировался в кустах и стал наблюдать. Вскоре в сопровождении собаки появилась хозяйка, деловито осмотрела двор, обогнула дом и прошла на огород. А через некоторое время на дворе показался высокий молодой человек. Я сразу узнал его по фотографии, виденной у генерала. На лоб небрежно свисает тугой завиток черного чуба. Молочные щеки румяны, как у красной девицы. А над ними угольки нахальных глаз. Сразу видно: им не ведом стыд и запрет. Не знай я о нем ничего, решил бы, что передо мною отъявленный гуляка, «покоритель» девичьих сердец…

Весь день не спускал с дома глаз. До мелочей изучил усадьбу, узнал кличку пса, с закрытыми глазами мог бы по голосу определить приближение хозяйки.

…Назавтра я выбрал место поближе к тропе, что вела, по моим предположениям, к городу, и продолжал наблюдать. Прошло несколько часов напряженного ожидания, из дома вышел молодой человек. Беспечно насвистывая и помахивая дубовой веточкой, он прошел мимо меня. Сердце отчаянно колотилось, я с трудом подавил желание выскочить ему навстречу.

Молодой человек скрылся за поворотом.

…Минуты тянулись часами.

Но вот на тропе опять кто-то. Совсем рядом проходит миловидная девушка с пушистыми косами. Я даже уловил запах дорогих духов. Едва она скрылась за сараем, на тропе показался тот же незнакомец. Все также размахивая веточкой и беспечно поглядывая по сторонам, он шел прямо на меня.

Я выхватил «парабеллум», загородил дорогу и негромко приказал:

— Ни звука! Раздевайся. Мне нужны твой пиджак и брюки. Живо!

Не опуская поднятых рук, он с тревожным любопытством разглядывал мою изодранную одежду, разбитое левое колено, из которого сочилась кровь, многочисленные ссадины на руках и лице.

— Поживее, слышишь! И документы выкладывай. Не бойся, верну по почте. А чтобы голым не ходил, вот тебе пять тысяч. Купишь.

И я бросил к его ногам пачку денег.

Он не делал попыток к сопротивлению, но все хладнокровнее смотрел на меня. Руки его перестали дрожать. Даже какой-то огонек промелькнул в его нахальных глазках.

— Ну, скотина! — процедил я сквозь зубы. — Слышишь? Раз-де-вай-ся! Живо! Бери еще пять тысяч. Жаден, сразу видно. Ну! Или я стреляю. Даром возьму…

И я бросил еще пачку денег.

— Так это вы… тот, которого ищет НКВД? Весь лес обшарили…

— Ты мне зубы не заговаривай, подлюга. Не твоего ума дело, кто я. У тебя требуют одежду и документы. Взамен деньги дают… А не хочешь — получай пулю. И бывай таков. Ну, так по-хорошему, без шума?

Он опять намекнул на ночного диверсанта. Я пригрозил пистолетом. Так продолжалось несколько минут. Наконец, я совсем уже зло, тоном доведенного до отчаяния человека прошипел:

— В последний раз говорю: раздевайся. Нет? Ну, получай, большевистский гад, — и прицелился в лоб.

Он вздрогнул всем телом и тихо, с опаской, по-немецки, произнес… пароль группы «Ц-41».

Я сделал удивленное лицо, спрятал оружие и назвал отзыв. Он опустил затекшие руки и облегченно вздохнул:

— Встреча…

— Фу ты! Как получилось… чуть не ухлопал, — с дрожью в голосе произнес я и для убедительности едва было не скинул кепку и не отер лоб носовым платком. Но тут же спохватился, вспомнил об условленном сигнале. У меня не было никакого сомнения, что зоркие дружеские глаза видят каждое наше движение.

Он задал мне несколько вопросов, желая, видимо, еще раз убедиться, что я не враг. Я охотно ответил по-немецки, озираясь при этом по сторонам. Он понял меня:

— Не беспокойтесь. Еще ни одна собака не бывала здесь. А впрочем, идемте все-таки, уважаемый коллега.

— Надежный холостяк, — иронически вставил я.

Он направился к сарайчику, я захромал следом. Напряжение первой встречи спало, и я с необычайной остротой почувствовал боль в колене и плече, горело и ныло все тело. Меня вдруг охватило страстное желание убить этого человека, задушить, растерзать. Кровь прихлынула к лицу, до ломоты сжались кулаки. Как раз в этот момент он обернулся, и я всю мою ненависть вложил в неподдельную гримасу боли — адской, мучительной.

— Ничего. Сейчас поможем, — успокоил он.

Мы очутились у сарая.

— Осторожнее. Услышит собака.

Мы проскользнули за дверь.

В одно мгновение он прыгнул на сеновал, подал мне руку и разгреб сено у самой стены.

И вот мы в потайном подвале. Молодой человек зажег свечу. При ее свете я рассмотрел небольшой шкафчик, стол и два табурета.

— Знакомьтесь, — указал он мне в темный угол.

Только тут я рассмотрел деревянную кровать. На ней сидела та, которую я видел несколько минут назад.

— Елена, — не приподнимаясь, небрежно протянула она мне полную руку.

Молодой человек достал индивидуальный пакет, перевязал мне ногу.

— Вы наш гость, уважаемый, — заговорил он. — И, конечно, хорошо понимаете, что наша власть над вами безгранична. То, что вам известен наш пароль, еще ни о чем не говорит, — с этими словами он вытащил пистолет и нагло повертел его в руках. — Давайте поближе познакомимся…

Я предвидел такой разговор и попросил молоток и отвертку. Через минуту из-под каблука ботинка был извлечен золотой жетон. Молодой человек изумленно вскочил, вытянулся по-гусиному, как автомат, выкинул вперед руку и, задыхаясь от волнения, пролаял:

— Хайль Гитлер!

Его помощница, не понимая еще причины столь резкой перемены, но догадываясь, что она — свидетельница какой-то необычной, редкой встречи, побледнела и также поднялась с кровати. Молодой человек подбодрил ее энергичным толчком в крутое бедро и торжественно прошептал:

— Блюминг! Шеф Варшавской школы разведчиков…

Елена подобострастно выкрикнула здравицу фюреру.

Я входил в роль.

— Что ж, господа, продолжим наше знакомство, — не скрывая своего превосходства над ними, проговорил я и снисходительно предложил им сесть. — Сейчас предъявите ваши доказательства…

Молодой человек, заметно волнуясь, разрядил обойму пистолета и из первого патрона вынул крохотную бумажку. Я увидел шифр: Ц-41, А-2.

— Недурно, хотя и не ново. Первый выстрел — и никаких улик, все уничтожено.

Бухгалтер показала мне свои пушистые косы. Вначале я ничего не понял, но потом заметил, что они заплетены по-разному: сначала вдвое, потом вчетверо, втрое и т. д.

— Изумительно! Едва ли кому придет в голову мысль расшифровать косы.

Польщенная похвалой, Елена кокетливо улыбнулась и предложила сигару.

— Все это хорошо, — чиркнул я спичку, — но меня тревожат улики. В лесу парашют остался… Надо припрятать получше, а то как бы чего…

Мой новый знакомый проводил меня в лес, помог закопать. Признаться, я опасался, как бы наши не поторопились, не остановили преждевременным: «Руки вверх!» К счастью, все обошлось благополучно.

…Вечером он познакомил меня с хозяйкой. Она подозрительно осмотрела меня, но когда он шепнул ей что-то на ухо, поспешно засуетилась, собирая на стол.

После ужина ушли спать на сеновал. Когда поднялись наверх, хозяйка у самой лестницы привязала собаку.

Сигнал дан

За неделю моего пребывания в доме лесника я узнал уже очень многое. Молодой человек, Герасим Вихляев, перед войной учился в институте в Минске. Учился плохо. Тянул папаша — управляющий трестом. За неделю до нападения Гитлера Вихляев оказался втянутым в одно скандальное дело — вооруженное ограбление кассира. Скрывался, пока не пришли немцы. А объявился, они прибрали его к рукам. Стал работать на них.

У Елены биография была еще проще. Работала бухгалтером столовой военторга. И вдруг совершенно неожиданно встретила друга детства — лейтенанта Петрова, Анатолия Сергеевича. Обрадовалась, конечно, тем более, что когда-то души в нем не чаяла. Может тогда дело зашло бы и дальше, если бы Анатолий не угодил за хулиганство в тюрьму… А тут вот лейтенантом вдруг стал.

Однажды какой-то майор забыл в столовой полевую сумку. Елена передала ее Петрову:

— Возьми! Пригодится.

А потом он стал выспрашивать ее, офицеры каких частей столуются у них, на какой участок фронта едут. Не подозревая ничего, она рассказывала ему обо всем, что знала.

Вскоре он сообщил ей, что уезжает в другую часть и велел дать расписку, что она будет доставлять Вихляеву информацию, которую до сих пор передавала ему.

— Что я шпионка? — возмутилась Елена.

— Да, — спокойно ответил Петров. — Ты передала мне полевую сумку. В ней оказались секретные документы… Не хочешь — сообщим органам. Дело твое…

И Елена стала сотрудничать с Вихляевым.

…Данные о воинских частях, собранные Еленой, Вихляев шифровал и каждую декаду аккуратно по рации «выстукивал наверх» К моему счастью, как раз двадцатого я находился у них, и молодой человек при мне работал на рации. Я внимательно проследил за всеми его движениями, запомнил, как он обращается с рацией. Это была новинка немецкой разведывательной техники. Если рация оказывалась захваченной, попадала в руки человека незнакомого с ее коварным секретом, автоматически передавался сигнал, что точка разгромлена, рация в руках врага.

Узнал я и о том, что однажды им дано было задание не «по профилю» — любой ценой, вплоть до убийства, добыть документы офицера. Вихляев выполнил это задание, выследив в лесу старшего лейтенанта, кажется, Головина или Головкина — что-то похожее на это. Документы и обмундирование передал своему человеку, перешедшему с той стороны. Сейчас он работает в тылу. Где — им неизвестно.

— Хватит мне без дела отсиживаться, — объявил я им в конце недели. — Сейчас все, конечно, утихло. Никто больше меня не ищет. Приступаю к делу… Не исключено, что и вы войдете в состав новой группы, которую я создаю здесь по поручению фюрера.

Они заверили меня в преданности империи.

— Кто знает, Леночка, может с Петровым встретитесь, — пощекотал я ее за подбородок.

Затем я предложил Вихляеву проводить меня в лес, за рацией. «Бухгалтер» осталась в тайнике.

Какова же была моя досада! День выдался серый, прохладный. Совсем низко, цепляясь за верхушки деревьев, плыли облака. На траве блестели крупные капли — только что прошел дождь. «Как же быть с сигналом? — мелькнуло в голове. — Свежо, значит, нет повода снимать кепку… А платок, зачем его прикладывать ко лбу?» Невольно прикоснулся к карману брюк и почувствовал успокоительный холодок стали.

Вихляев и я, оба оглянулись, каждый со своей тайной мыслью: он — не следит ли кто? я — смотрите в оба, вот мы — на виду, ждите сигнала.

А сердце тревожно колотится…

Вот уже близко дерево, под которым спрятана рация. Из головы не выходит: «Как дать сигнал? Может самому выхватить пистолет и — «руки вверх»! Нет, нельзя. Приказ генерала — не рисковать. Вдруг борьба, бухгалтер услышит, предупредит о провале… Тут надо наверняка».

И мне приходит счастливая мысль. Нарочно натыкаюсь головой на сук. Кепка падает.

— Черт! — ворчу я сердито и, вытащив из кармана носовой платок, принимаюсь отчаянно тереть лоб.

Хрустят ветки — и мы под дулами автоматов.

Вихляев растерянно оглядывается по сторонам и покорно поднимает руки. Мгновение — и из его рта торчит кожаная перчатка, а в глазах трусливая мольба. Куда девалось молодечество! Но через миг его глаза уже полны неописуемого животного страха. Он видит как мне в руки передают рацию, и я, помахав ему рукой, спокойно направляюсь к тайнику.

Через минуту бледная, как полотно, наверх вылезает и девушка с пушистыми косами.

Почти одновременно с нею из дома под руки любезно выводят супругу лесника.

Шпионская точка была захвачена. Регулярно каждую декаду немецкая разведка продолжала получать «секретные данные» о наших воинских частях…

Воскрешение из мертвых

В тот же день я явился к Усову.

Невысокий худощавый человек с добродушным лицом поднялся мне навстречу.

«Да, — подумал я, — прав был генерал, когда рассказывал, что за десять лет совместной работы он не слышал от Усова и десяти слов о самом себе… Таким людям все хорошо, лишь бы дело шло и подчиненные всем были обеспечены».

— Ну, Ефрем, свет Никитович, рассказывай, — положил он обе руки на мои плечи и усадил в кресло.

Я подробно доложил обо всем.

Тут же при мне допросили Вихляева и Елену. Но они мало чем дополнили мои сведения.

— Все, что знаем, рассказали, — на коленях клялся Вихляев.

Его поднимали, усаживали в кресло, предлагали папиросу. Он жадно глотал дым — и опять валился на пол. Елена заламывала руки:

— Смилуйтесь! Не виновата я. Все, как на духу, рассказала.

Так мы от них больше ничего и не узнали.

Нам нужна была ниточка, след. Как раз этого мы и не добились.

Петров, так ловко расставивший сети для Елены… Где он?

А Головин — Головкин, или что-то похожее на это… Как выяснить точно фамилию? Кто скрывается под этим именем?

Все это оставалось загадкой…

Целыми днями с помощниками Усова перебирали мы в штабе армии личные дела офицеров, запросили части. Оказалось, что в частях армии служит одиннадцать лейтенантов Петровых, один из них Анатолий, но Николаевич. Двое Сергеевичи, но не Анатолии… Нашелся один Головков, но в части служит давно и никуда не выбывал. В одну из частей недавно из госпиталя прибыл Голованов. Обнаружилось и два Головина. Один из них в полку всего месяц, другой полгода назад прибыл из училища.

— Значит, всего четыре! — рассуждал Усов. — Двое отпадают. А вот за Головиным надо посмотреть… Да и Голованова стоит на учет взять.

Поиски Петрова продолжались, а пока вплотную занялись Головиным. Мне поручили к нему присмотреться.

В форме старшего лейтенанта я прибыл в стрелковый полк, где служил Головин. Вскоре познакомился с ним, старался не упускать из виду, но при беседах никогда не начинал разговора первым. Он оказался разбитным свойским малым, любопытным не в меру, большим любителем веселой компании и спиртного. Обычно после выпивки он жаловался на боли в желудке. Рассказывал, что в детстве бабка спросонья налила ему вместо воды спиртного и сожгла все внутренности, теперь каждый раз мучается. Но пить не прекращал.

«Объективные данные в нашу пользу, — сообщал я через своих людей Усову, — но смущают его глаза… Уж больно доверчивы, как у ребенка, почти наивны…»

«Вам уже приходилось иметь дело с обманчивыми глазами, — отвечал Усов. — Забыли Вихляева? Сами говорили, что за «покорителя» девичьих сердец еще сойдет. Не верьте глазам, смотрите в душу».

Я следил, старался заглянуть «в душу». И тут вдруг случай, переполошивший весь полк. У лейтенанта В., стоявшего на одной квартире с Головиным, исчезла планшетка с кодированной картой. Начались поиски, перевернули весь дом, опросили Головина, хозяйку квартиры, ее семилетнего сына. Планшетка будто сквозь землю провалилась. Никого в квартире из посторонних не было, из дома никто не выходил… И все-таки планшетка с картой исчезла.

Головин «с горя» перепил, слег в медсанбат. Еле-еле отходили. Вместе с Головиным в медсанбате появился новый санитар. Он почти не отходил от больного, услужливо подавал стакан, исправно приносил микстуру.

Однажды навестил Головина и я. Как раз в это время, когда я вошел в палату, у его постели сидел врач и записывал что-то в истории болезни. Санитар, плотный, коренастый, стоял у входа. Его лицо мне показалось знакомым.

И вдруг сердце у меня учащенно забилось, с трудом сдерживая себя, я выскочил из палаты и, не оглядываясь, добежал до машины.

— В полк! — на ходу бросил шоферу.

— Ну как он, Головин? — допытывался шофер.

— Хорошо! — кивнул я и приказал: — Давай быстрее!

— А что — плохо может? — не отставал тот.

— Говорю, хорошо, — отмахнулся я. — Жми!

На следующий день я был у Усова. Он внимательно выслушал меня и похвалил:

— Верно! Хорошо! Молодцом.

Когда я в палате Головина увидел врача с историей болезни в руках, меня осенила мысль. Головин, по документам, прибыл в часть тоже из госпиталя. Значит, чтобы установить его личность, надо запросить данные о нем из госпиталя, где он лежал, — рост, вес, объем груди, легких и т. д., и сличить эти данные с историей болезни, составленной в медсанбате.

План был одобрен. Узнали в штабе армии, из какого госпиталя прибыл Головин. Сделали запрос. Через два дня получили ответ.

Все данные совпали!

— Значит, мы пошли по ложному следу, — недовольно забарабанил пальцами по столу Усов и, шумно отодвинув стул, прошел к окну. — За невинным человеком устроили слежку…

Я тоже поднялся:

— Но ведь обстоятельства так сложились, товарищ…

— Обстоятельства! — перебил меня Усов. — Утешать собрались?

…Решено было такой же запрос сделать и на Голованова. А в часть, где он служил, из штаба армии пошла телеграмма: немедленно провести медицинское освидетельствование офицерского состава.

Данные медицинского освидетельствования старшего лейтенанта Голованова в госпитале и в подразделении связи, где он служил, не совпали. Ни один показатель!

— Любопытно! — потирал руки Усов. — Из штаба армии Голованов был направлен в часть… Как показали Вихляев с бухгалтершей, видимо, он был убит. И все-таки к месту назначения прибыл. Любопытно, очень занимательно. Из мертвых воскрес…

Досадное недоразумение

С документами демобилизованного по ранению солдата Ильина я прибыл в районный центр, где стоял батальон связи. Это был обычный районный городок с одноэтажными домиками, тонувшими в густой зелени садов. «Удобное место, — подумал я, — в любом саду можно поставить рацию — и выстукивай».

— Как с работой? Не определились? — равнодушно, по обязанности спросил военком.

— Благодарю вас, — ответил я. — У меня на руках направление на базу торга. Заместителем по снабжению.

Я стал торговым работником.

— Смотрите только, товарищ Ильин, — наставлял меня директор торга, — у нас работа важная, ответственная. Это не что-нибудь там такое… Го-су-дарственное дело! Будут вам разные, вроде лейтенанта Голованова, надоедать — просить, вымаливать… Ни-ни!

На следующий же день состоялось наше знакомство с Головановым. Он бесцеремонно ввалился в мой кабинет и опешил, увидев незнакомого человека.

— Кажется, ошибся?..

— Возможно и нет. Вам, собственно, кого?

— Да я шел к заместителю…

— К нему и попали, — поднялся я навстречу и представился: — Ильин.

Он пожал протянутую руку и, не спрашивая разрешения, по-хозяйски устроился в кресле, достал сигареты и пустился в расспросы — кто я и откуда. Я охотно отвечал, не забыл упомянуть, что в этих краях впервые, никого здесь не знаю и придется обживаться заново.

— О, Голованов будет вашим лучшим другом! — шутливо заметил он.

Я сказал, что не стоит загадывать наперед, хотя ждал этого знакомства — оно было моей целью.

Передо мной сидел здоровенный, широкоплечий детина лет двадцати пяти. На его бледной физиономии с крупным, крутым подбородком постоянно играла фальшивая улыбка. Она, эта улыбка, не сходила с лица и не давала возможности понять, о чем думает Голованов. Даже трудно было, как я узнал впоследствии, догадаться зол он или весел в данную минуту. Так же непроницаемы были его странно блестящие, какого-то неопределенного цвета глаза.

Мы долго еще беседовали обо всем, что приходило в голову. Я обратил внимание на его награды, бравый, боевой вид. Это, очевидно, польстило ему и он сообщил «по секрету», что скоро ему присвоят «капитана».

* * *

Время шло. Я стал заправским торговым работником. Почти каждый день виделся со своим новым знакомым.

— Тяпнем спиртику? — предложил он как-то, явившись ко мне на склад.

Я согласился и потихоньку наполнил его армейскую фляжку. Выпили.

— Это же нарушение, — наставительно, почти сердито, шепнул он мне на ухо, а на лице всегдашняя улыбка. — Воровство!

— Ерунда! — как можно спокойнее отвечал я. — Это всегда в наших руках.

Он фамильярно похлопал меня по плечу и подмигнул.

При следующей встрече, когда мы были наедине, он спросил у меня:

— Как это получилось, товарищ Ильин, что до войны вы были осуждены на десять лет за крупную растрату?

— Откуда вам известно? — изумился я, хотя собственной рукой написал об этом в личном деле при вступлении в должность.

— Да я подробно и не знаю… Так, слышал, — безразличным тоном протянул он и принялся прочищать мундштук, изредка бросая любопытные взгляды в мою сторону.

— Был такой грех, товарищ старший лейтенант, — «откровенно» признался я. — Но это — прошлое. Я свой грех кровью искупил, честно говорю…

— Верно, верно, товарищ Ильин, — шире обычного улыбнулся Голованов. — Только ведь грех грехом и остается. Он всего-навсего прощается.

Последнее слово он произнес раздельно, с ударением, вперив в меня свои странные, пугающие глаза — в них смех и ядовитая злоба одновременно.

— Давайте, товарищ Голованов, оставим этот разговор, — предложил я. — Пойдемте лучше в клуб, на молодежь посмотрим.

Он согласился. Народу в клубе было много. В тесном фойе под звуки какого-то вальса (какого — и не разберешь: настолько неумело выстукивала его на рояле молоденькая девочка с косичками), толкая друг друга, старательно кружились пары. И такое вдруг мною овладело желание отвести душу, пробежаться истосковавшимися пальцами по клавишам — передать трудно. «А не повредит это заданию?» — мелькнуло в голове. — «Нет, напротив! Голованов все время твердит, что любит веселье». Постоял в нерешительности, потом попросил разрешения сыграть.

Девочка виновато покраснела и уступила.

Я сел за рояль, и фойе наполнилось звуками Шопена, Листа…

Голованову будто десяток лет сбросили. Он весь сиял. А в глазах первый раз за все время горела неподдельная радость.

Лишь поздно ночью мы покинули клуб…

С этого вечера мы неожиданно сделались закадычными друзьями. Однако это не мешало ему еще нахальнее вымогать у меня различные продукты и материалы. А однажды он явился ко мне навеселе и почти потребовал, чтобы я достал ему бочку спирта.

— Понимаешь, октябрьские праздники на носу… Надо же уважить начальство. Глядишь, поскорее звездочку добавят.

Это было в моей власти, но я поупрямился для вида, а потом согласился.

— По рукам… Но только ради дружбы.

Не успел я в этот вечер лечь в постель, как в дверь постучали. Я открыл. На пороге стоял директор торга. Из-за его спины виднелась фуражка милиционера. Я недоуменно пожал плечами.

— Одевайся! Там узнаешь! — грубовато прикрикнул милиционер.

Пришлось подчиниться. Оказалось, что после моего ухода на складе возник пожар. Сгорела сторожка. Подозрение пало на меня. «Как доказать, что я тут ни при чем? — невесело размышлял я. — Или, на худой конец, дать знать Усову? Ведь может все сорваться…»

— А не виноваты, выясним, отпустим, — рубили на мои просьбы в угрозыске. — Помолчи, гражданин! Нашел товарищей! В отдельную камеру его.

«Уйдет, проклятый, ей-богу, уйдет», — не выходило у меня из головы.

Неделю продержали меня в милиции и освободили, когда выяснилось, что пожар возник из-за халатности сторожа. Я, наконец, вздохнул с облегчением.

Но впереди меня подстерегала новая неожиданность — исчез Голованов!

Пришлось срочно изобретать предлог для поездки в город, к Усову. И вот я у него. Докладываю:

— Понимаете, пожар приключился…

— Знаю, — спокойно перебил меня Усов. — Не хотели тебя разоблачать. Уж извини за отсидку…

— Но Голованов за это время исчез.

— Как? — забарабанил пальцами по столу Усов. — Когда?

— Как только взяли меня, он выехал в командировку. И до сих пор не вернулся, хотя все сроки истекли…

— Неужели упустили? — прошелся по комнате Усов.

Огни „Черной кошки“

Голованов как в воду канул.

Обшарили все части армии, запросили соответствующие отделы других, проверили все госпитали нашего участка фронта. Его не было.

Ломали головы, строили догадки. И вдруг Усову пришла мысль — мне необходимо немедленно вернуться к своей снабженческой деятельности.

«Вероятно, Голованов исчез, опасаясь разоблачения махинации со спиртом, — рассуждал Усов. — Но исчез, чтобы только переждать, ненадолго. Едва вернетесь, он снова появится в части: для шпиона трудно выбрать более выгодное место, чем армейское подразделение связи».

Меня опять несколько раз таскали в милицию. Управляющий торгом грозил отдать под суд. Наконец, отстали. Вполне возможно, что Усов кому-нибудь сказал нужное слово.

Но время шло, а Голованов не показывался.

И у нас закралось сомнение, что он улизнул на ту сторону.

Совершенно неожиданно точка в доме лесника приняла с той стороны предупреждение: будьте осторожны — исчез агент; держите связь один раз в месяц.

— Стоп! — оживился Усов. — Значит Голованов где-то на нашей стороне притаился.

И вот однажды мне сообщили в конторе торга, что обо мне справлялась из Н. какая-то барышня.

— Вот те и одинокий! — смеялись надо мной в бухгалтерии. — Успел кому-то в области голову закружить.

Я отмахнулся шуткой и немедленно сообщил о звонке из города Усову. Не было никакого сомнения, что справляются по заданию Голованова его люди. Вскоре пришла открытка от самого Голованова.

«Здорово, дружище, — писал он. — Понимаешь, беда приключилась. Поехал на передний край и попал под обстрел. Лежу в госпитале в Саратове».

— Вот куда махнул! — удивился потом Усов. — Попробуй — найди.

Мы ожили, повеселели.

Минуло несколько томительных недель, и Голованов прибыл в часть. Но место оказалось уже занятым, и штаб армии послал его в стрелковый полк. Голованов протестовал, но служба — дело военное: куда приказали, туда и поезжай, не разговаривай.

И он поехал.

У Усова произошел крупный разговор с начальником штаба армии. Тот ему резонно ответил:

— Надо было предупредить. Я ведь не святой, не знаю о ваших замыслах.

Пришлось опять ломать голову: как быть.

Не тащить же вслед за Головановым, к его новому месту службы, и меня. Это, по меньшей мере, глупо и грозит полным провалом дела.

Подослать к нему нового человека и начинать все сначала — тоже рискованно, не говоря уже о потери времени.

И мы выбрали третий вариант. Я во всем отказывал новому заместителю командира подразделения связи по снабжению. На это я формально имел полное право: воинские части на своем, военном снабжении. А через некоторое время, после такой подготовки, явился к командиру связистов с просьбой дать машину для поездки за товарами.

— Как вы нам помогаете, так и мы вам поможем! — отрезал он мне. — Тоже ведь не обязаны.

— Товарищ командир, — начал я, довольный, что пока все получается именно так, как мы предполагали, — мы тут не виноваты. Был у вас Голованов, мы ни в чем ему не отказывали, давали. Он дока по этой снабженческой части был. А этот что — он и просить-то хорошо не умеет.

Двумя днями позже на столе начальника штаба армии лежал рапорт командира подразделения связистов о возвращении старшего лейтенанта Голованова в свою часть.

Его просьба была удовлетворена.

Голованов с радостью вернулся на старое место.

Вскоре он пригласил меня к себе и не без гордости сообщил «по секрету»:

— Плакал тут без меня командир.

Выпили по рюмочке. Он похлопал меня по плечу и, понизив голос, подтолкнул меня в бок:

— А не зря ты сидел — умеешь хапать. Здорово у тебя получается. Пожар устроил… Только рискованно это…

Я стыдливо опустил глаза, промолчав, что к пожару совсем не причастен. Что ж, раз Голованов цепляется за этот факт, связывает его с именем Ильина, тем лучше…

— Да, а за что же расстрелян твой отец? — заглянул он мне в глаза, а на лице эта проклятая, ставшая ненавистной мне, декоративная улыбка.

— Ну, знаете, товарищ Голованов! Вы что, допрос мне решили учинить? — вскочил я. — Следствие ведете? Есть власти, закон, перед которыми я отвечаю…

Он успокоил меня, и беседа приняла мирный характер. Незаметно он перевел ее на женщин и вдруг неожиданно спросил:

— Не поедешь в скором времени в область?

— Завтра, видимо, — ответил я и, сделав вид, что хмелею, сам предложил ему по рюмочке. — Завтра беру в кассе восемь тысяч и еду за товарами.

Он сообщил, что у него в городе есть хорошая знакомая — парикмахерша.

— Премилая! Уверен — сойдетесь. Хочешь, напишу ей письмо?

С запиской и восемью тысячами в кармане я прошел в кабинет товарища Усова и отрапортовал по форме, что Голованов — действительно рыба хищная и начинает осторожный клев.

«Здравствуй, Мария, — писал Голованов парикмахерше. — Прошу познакомиться с моим другом Ильиным. Он мне во многом помог (дальше число цифрами). Я буду рад, если вы станете хорошими друзьями. Он, как и ты, большой любитель музыки и танцев. Передай моей жене, что я деньги растратил и в этом месяце ей не вышлю…»

Расшифровка письма показала, что в нем содержатся данные о наших частях для передачи немецкой разведке.

— Хорошо! — обрадовался Усов. — Это уже поличные… И сразу две птички. Значит, у Маруси — рация. Ясно!

Далее выражалась надежда, что податель этой записки может пригодиться разведке фюрера. Как раз «центр» требует музыканта. Лучше не придумаешь… Но это — дело будущего.

«Так вот почему он меня так усиленно обхаживает! Им нужен музыкант», — догадался я.

Мы долго думали над тем, как сделать, чтобы письмо было вручено Марии, но не было бы расшифровано и передано по рации.

— Идея! — хлопнул по столу Усов. — Иди и выполняй поручение Голованова. Все будет сделано…

Я направился в парикмахерскую, рассчитав время так, чтобы прийти к концу рабочего дня. Ее узнал сразу. Действительно, красивая. Ресницы кокетливо взлетают вверх и томно, многообещающе опускаются.

— Привет вам привез от Голованова, — тихонько проговорил я, усевшись в кресло.

Она поблагодарила меня за любезность одним лишь взглядом и принялась щебетать о вещах, не имеющих никакого отношения к Голованову — о скуке в этом городе, грубых военных и прочем в этом роде. Только на улице поблагодарила за письмо и предложила зайти в заводской клуб. В зале было много танцующих, и она прошла со мной в библиотеку. Небрежно пробежав глазами записку, Мария рассмеялась, внимательно взглянув на меня:

— Первого настоящего музыканта встречаю.

Я вдруг заметил мелкую сетку морщин на ее лице: «Нет, не так уж она молода, как кажется с первого взгляда».

— Идемте потанцуем, — предложила она.

Танцевали долго.

Было уже совсем темно, когда мы подходили к ее дому. Она извинилась, что не может пригласить к себе на квартиру.

— Хаос. Завтра приходите.

Я понял: ей надо сейчас побыть одной, расшифровать записку, передать по рации. И меня вдруг охватил ужас: а где же задуманное Усовым. Ведь уходит записка из наших рук? Уходит!

— Мне так приятно с вами, — тянул я время, а она шаг за шагом пятилась к двери, уговаривая зайти завтра.

— Итак, до свидания! — пожала она, наконец, мою руку.

И в это время у крыльца вдруг вспыхнули карманные фонарики, лучи света скрестились на мгновение, ослепив нас.

— Спокойно, милые супруги! Спокойно! Убивать мы вас не станем. Всего-навсего разденем. Тут — рядом, в белье добежите. Будете помнить «Черную кошку»…

Двое держали перед нашими испуганными лицами револьверы, третий раздевал. Через две минуты мы были в одном нательном белье.

— Больше мы вас не потревожим, — издевательски нежно проговорил один из «грабителей», и все трое удалились.

Она, дрожа всем телом, схватила меня за руку и потащила на второй этаж. Там начались «ахи» и «охи», к которым присоединился и я, сообщив, что у меня в кармане было восемь тысяч рублей казенных денег. Мария принялась участливо успокаивать. Она настойчиво предлагала даже не ходить в милицию.

— Вы-то уедете. Вам это просто. А мне каково, слухи пойдут… Как-нибудь перебьемся, достанем вам денег. Голованов поможет. Я напишу ему.

Мне было ясно, что боялась она не за свою женскую репутацию, а за записку: как бы не попала куда не следует.

…Утром, когда мы выходили из дома, вдруг неожиданно нашлось шелковое Мариино платье. Видно, грабители впопыхах обронили его…

— Хорош! Ей-богу, хорош! — смеялся Усов, рассматривая мой костюм, который где-то достала для меня Мария.

Из его рук я получил свои восемь тысяч. В сумочке парикмахерши ничего, кроме записки, подозрительного не оказалось, а письмо Голованова было подшито к делу.

Голованов сбрасывает маску

По прибытии в районный городок я немедленно зашел к Голованову и в ответ на его удивленный вопрос по поводу моего костюма сообщил:

— Нет, милейший, это не маскарад… Тут не до смеха. Нас с Марией раздела «Черная кошка». Пришла очередь вам выручать меня из беды… У меня украли восемь тысяч рублей казенных денег. Теперь опять тюрьма. Да и проклятый пожар еще припаяют. Пойдет крутиться колесо… еще тебя втянут, чего доброго, — и я подал ему записку от парикмахерши.

Он долго и внимательно читал ее, потом зло разорвал в клочья и сунул обрывки в карман. Я понял, что он хорошо, на память знает шифр. В записке, которая нами была уже расшифрована, Мария сообщила, что действительно нас раздели бандиты, и сведения она не успела передать. А их постоянно требуют…

«Ильин, — писала она, — кажется, неплохой малый, похоже глуповат немного и, вероятно, целит на меня. Не жалейте денег, запугайте его. Ваш Ю-16».

— А ты Марии понравился, закрутил голову, — артистически удивился Голованов. — Даже больше, чем я ожидал.

— Преувеличиваешь, — смутился я.

Он строго-настрого наказал мне молчать обо всем и добавил:

— А вечерком прошу ко мне… Обмозгуем.

Едва начало смеркаться, я уже был у него. Он протянул мне лист чистой бумаги и предложил написать расписку на десять тысяч рублей.

— Что ты, — воскликнул я. — Мне нужно только восемь…

— Пиши! — тоном приказа возразил он. — Я тебе тоже кое-чем обязан.

Я уступил и написал такую расписку.

Он прочитал ее внимательно, все с той же отвратительной улыбкой посмотрел на меня, спрятал расписку под обложку партбилета и положил в нагрудный карман. Потом достал жбанчик спирта, нарезал колбасы и пригласил за стол. Стопка, за ней другая, третья… Я с ужасом чувствую, как в моих глазах начинает расплываться его противная улыбка…

— Так, значит… А ведь тебя, Ильин, расстреляли бы, не меньше… Судим, отец — враг советской власти… Сам — вредитель, диверсант… Склад поджег… — слышал я, как сквозь сон. — И мне сейчас достаточно позвонить любому комиссару… арестуют тебя и без суда шлепнут… Да, да!

— Это ты… того… слишком, — слабо отбивался я.

— Не того… А как раз этого…

Так продолжалось несколько минут.

— А мне жаль тебя, Ильин, ей-богу, — обнял он меня. — Славный ты парень. Тебе бы жить да жить, так нет, не хочешь… Все норовишь хапнуть, навредить… Ей-богу, жаль…

— Неужели опять сидеть?

— Не хнычь! — встряхивает он меня за плечо. — Помогу.

— Как? — с пьяной мольбой хватаю я его за руку.

— Тебе надо бежать.

— Куда?

— Туда, — и он махнул рукой на запад.

— Как? — делаю я удивленные глаза. — Стать изменником?

— Ты давно им стал. Давно!

Я уронил голову на колени, запустил пальцы в растрепанную шевелюру и «забился в судорогах». Через пять минут я уже громко «храпел» на полу.

Он не тревожил меня часа два. Потом разбудил, спросил, хорошо ли я помню наш разговор. Я подтвердил, что помню и добавил:

— Я в вашей власти… Что хотите…

Он предложил мне немедленно, в эту же ночь, уходить, пока не поздно, на ту сторону. Обещал доставить лично на своей машине к переднему краю. А там через Донец — на лодке. С запиской Голованова я должен явиться к полковнику Хельвигу — руководителю немецкой разведки на юге.

Я «тяжело переживал» свое падение, делал страдальческое лицо, хрустел пальцами.

— Хельвиг обеспечит вам жизнь не такую, как здесь, — успокаивал меня Голованов, перейдя на официальный тон. — Тут вы пресмыкаетесь, как червяк. Каждый шаг делаете с оглядкой, как бы не узнали, не разоблачили… А там — слава, почет, деньги…

Сделка была заключена.

В ту же ночь Голованов вызвал «виллис».

Я спросил его, доверяет ли он мне отлучиться на квартиру, чтобы уничтожить документы.

— Вместе, а то еще схватят, — неожиданно бросил он и направился к выходу. — Идем… быстро.

Я, признаться, от неожиданности опешил. Сам не рад, что напросился. Ведь на квартире у меня… человек от Усова. Но дать «задний ход» было уже поздно. Идем вместе. Открываю квартиру, а сам громко говорю ему:

— Не оступись!

— Тсс! — зашикал он в темноте.

Мне важно было предупредить товарища по работе, что иду не один. Он услышал нас, притаился.

Для вида я сжег несколько бумажек. Спросил у Голованова, стоявшего у двери, далеко ли до фронта, где будем переправляться, не случится ли чего при переходе переднего края… Он отвечал неохотно, а я все уточнял. Хотел, чтобы товарищ подробнее проинформировал Усова. Мы с ним предполагали такой оборот дела. Но не могли знать, когда это случится.

У квартиры Голованова нас уже ждал «виллис». Старший лейтенант заставил меня переодеться в солдатскую форму, и мы покатили к передовой.

Несколько раз нас останавливали регулировщики и часовые. Голованов показывал им свое удостоверение личности и они пропускали машину: связисты подразделения, в котором он «служил», обслуживали именно этот участок фронта.

…Все шло так, как обещал Голованов. Наши также приняли меры, и мы беспрепятственно подъехали с выключенными фарами почти к самой реке. «Значит успел товарищ предупредить Усова!» — с облегчением думал я.

Мне даже показалось, что рядом с последним часовым, остановившим нашу машину, стоял одетый в сержантскую форму один из наших сотрудников. Вполне возможно…

…Дальше лодка… Потом по-немецки пароль, короткий допрос, требование доставить в штаб…

Ревность Рекса

Я доложил полковнику Хельвигу, что прибыл от Голованова, и передал записку.

Хельвиг, высокий, стройный, с крупными выразительными чертами на смугловатом лице, широкими шагами мерил просторный кабинет. Когда я закончил говорить, он остановился, ощупал меня острым, цепким взглядом (мне стало даже не по себе), потом медленно протянул руку. Все суставы мои захрустели в его огромной заросшей волосами ладони.

Полковник приказал немедленно расшифровать записку.

— Прошу, — жестом указал он мне на кресло. — Кто вы, откуда? Слушаю.

Я подробно рассказал «о себе». Сообщил, что мой отец, бывший белый офицер, расстрелян большевиками. И сам я немного виноват перед советской властью. Сидел в тюрьме. Тут вот, опять неприятность… Пришлось бежать…

Он слушал как будто внимательно и что-то рисовал на бумаге.

Но нашу беседу нарушили — принесли текст расшифрованной записки. Хельвиг строго взглянул на подтянутого лейтенанта, подобострастно державшего в вытянутой руке листок гербовой бумаги. Видно было, что он недоволен неожиданным нарушением беседы. Принял из его рук записку, небрежно бросил на стол и опять уставился на меня. Я продолжал рассказ. Хельвиг внимательно слушал. Вскоре рассказ, видимо, наскучил ему, и он скосил взгляд на записку. Внезапно сумрачное лицо Хельвига озарила улыбка, мгновенно сменившаяся маской безразличия.

— Вы музыкант? — прервал меня полковник.

— Так точно, музыкант.

— Хорошо. Можете быть свободны, — неожиданно поднялся Хельвиг.

Через полчаса какой-то субъект в штатском, назвавшийся Рексом, открыл передо мной двери особняка. Пройдя несколько шагов по коридору, указал на застекленную дверь:

— Эта комната принадлежит вам. Располагайтесь. Не пройдет и пяти минут, к вашим услугам появится Эльза. Экономка, служанка, если пожелаете, — подруга. Словом, не стесняйтесь. Будьте, как дома.

Рекс удалился. Я осмотрел свою новую «квартиру». Это была просторная комната. Широкое венское окно наполовину прикрыто тяжелой шторой. Направо, за легкой передвижной ширмой, затянутой розоватым шелком, стояла отделанная под орех кровать. У левой стены такого же дерева буфет. Рядом — старенькое пианино фабрики «Красный Октябрь». Над круглым столом, окруженным четырьмя креслами, свисает розовый абажур. И только тут я заметил, что и стены комнаты оклеены розовыми шпалерами.

Неожиданно позади меня раздался треск. Массивная штора тотчас упала и закрыла окно. Вспыхнул свет. Я быстро обернулся. Передо мной стояла молодая женщина с белыми волосами.

— Будем знакомы — Эльза. Вас как будто зовут Максом? Как вам нравится здесь? — быстро проговорила она и протянула мне суховатую ручку.

Я хотел было возразить, что меня зовут совсем не Максом. Но вовремя догадался, что отныне мне присвоена кличка. Достаточно было возразить, и я получил бы минус за недогадливость. «Началось, — подумал я про себя. — Держи, Макс, ухо востро!»

Мне уже до крайности надоели четыре стены моей розовой тюрьмы и постоянное, безотлучное общество Эльзы, когда вечером пришел пьяный Рекс. Он вошел без стука и замер на пороге, внимательно оглядывая комнату. Презрительная улыбка пробежала по его губам. Еще не понимая в чем дело, я невольно проследил его взгляд и удивился: моя кровать, тщательно заправленная утром, была беспорядочно измята…

Эльза виновато опустила глаза и вышла.

— Сыграй мне, Макс, что-нибудь, — тяжело опустился он в кресло.

Я исполнил просьбу. Рекс уронил на колени голову и сидел молча. Потом схватил откупоренную бутылку шнапса, отпил из горлышка и с силой ударил об пол. Осколки со звоном брызнули во все стороны.

Он вскочил, обнял меня за плечи.

— Гадко на душе, Макс. Пройдемся…

Это была первая возможность выйти из дома, и я с радостью принял предложение.

…Гуляли долго. Несколько раз заходили в немецкие кабачки. Рекс все время слезно сетовал на свою судьбу:

— Пойми, Макс, разве я этого хотел, когда уходил от русских с Эльзой… Она ведь моя невеста. А здесь ее заставили прислуживать, разлучили нас. Эх! Иногда даже жалеешь, каешься… Да поздно, ходу назад нет!

После свидания с Рексом опять несколько дней сидел в своей комнате, окруженный розовыми стенами. Эльза не переставала болтать, интересовалась, как сейчас живут в русском тылу, выспрашивала о моем прошлом, а иногда вдруг прерывала меня, молча пристально буравила глазами, будто спрашивая: правда это?

Вечерами в коридоре раздавались шаги. Эльза тотчас скрывалась за дверью. А потом возвращалась и, будто извиняясь за то, что оставила одного, откровенно заигрывала.

Я догадывался, что обо мне наводят справки, испытывают через Эльзу.

И всякий раз при звуке шагов казалось, что идут за мной.

Как-то вечером опять пришел Рекс и спросил, почему я никуда не хожу, сижу дома.

Я пожал плечами.

— Вам никто не запрещал, — сделал удивленные глаза Рекс. — Напрасно, совсем напрасно, будто в тюрьме… А я, по-честному признаюсь, за Эльзу болею… Как бы чего…

Скелет в подвале

Но вот однажды меня опять вызвали к Хельвигу. Он сообщил, что отныне я поступаю в распоряжение капитана Р.

Это был на редкость неразговорчивый человек. Две недели учил он меня искусству тайнописи, шифровки сведений и заставлял зубрить… уставы Красной Армии. Другой офицер показывал рацию, приемы работы на ней. Третий, лейтенант Курт, что называется, душу вкладывал в обучение приемам нападения и защиты. Особенно он был усерден, когда на уроках присутствовал Р. Добивался предельной отточенности приемов. Помнится, как-то он учил меня удару в солнечное сплетение. Удар не получался. Капитан нервно двигал уголками рта. Курт, как заводной автомат, снова и снова нападал на меня, заставлял повторять оборонительный прием. Мне стало противно смотреть на старания этого служаки, и я что есть силы ударил его в солнечное сплетение. Лейтенант без чувств грохнулся на жесткий коврик.

— Это уже хорошо! — удовлетворенно заметил капитан.

…И вот я снова стою перед Хельвигом.

— Отныне вы — капитан Тутунов, — откинувшись в кресле, сообщает полковник. — Ознакомьтесь, пожалуйста, с вашим удостоверением личности. А вот ваше личное дело… Запомните хорошенько все данные о себе, чтобы не ошибиться, когда придется заполнять…

Он тщательно проверил, насколько прочно я усвоил биографию Тутунова, и приступил к инструктажу. Мне поручалось прибыть в штаб армии, находящийся сейчас рядом с городом Н., под видом офицера-дирижера Тутунова.

— Не тревожьтесь: Тутунов едет в штаб этой армии впервые. Раньше он… то есть вы, никогда там не были. Правда, вы опаздываете с прибытием к месту службы, — предупредил полковник. — Но это не ваша вина, заболели в дороге воспалением легких лежали в сельской больнице. Вот справка. Не беспокойтесь, госпиталя в этом селе нет. Так что вы могли попасть только в сельскую больницу. Не умирать же офицеру на улице, хе-хе! Все учтено, милейший Тутунов.

Далее мне предлагалось «войти в доверие» начальства и сделать все, чтобы остаться при штабе армии, при случае вступить в партию. Задача — собирать сведения о наших частях и передавать в шпионскую ставку Хельвига через точку № 3.

И полковник показал мне на карте… дом лесника.

— Точка работает регулярно. Правда, — полковник недовольно поморщился, — она опаздывает несколько с передачей данных… Устаревших много… М-да… У нас даже сомнение закралось, не захвачена ли. Задали контрольный вопрос — ответ точный. А вот данные — не ахти какие. Вы этот пробел и должны будете восполнить.

Затем он сообщил мне подробно, как разыскать бухгалтера военторга, назвал устный и вручил вещественный пароль — томик стихов Лермонтова.

— О Голованове, — заключил беседу Хельвиг, — вы ничего не знаете. Забудьте его. По секрету, он у русских в почете, они ему «капитана» присвоили, — при этих словах полковник указал пальцем кверху, что должно было означать «пошел в гору».

Как раз в это время вошел адъютант полковника и передал какую-то шифровку. Хельвиг, прочитав ее, яростно стукнул по столу своим огромным кулаком, накричал сначала на адъютанта, потом на меня и в бешенстве заметался по кабинету.

Я понял, что произошло что-то страшное. «Неужели взяли Голованова? — подумал я холодея. — Зря поторопились. Как бы…»

Мой отъезд был приостановлен.

Снова проклятые розовые стены и беловолосая Эльза. Томительное ожидание… Как-то опять явился Рекс и снова удивился, почему я никуда не хожу. И, как и в тот раз, скосил ревнивый взгляд на Эльзу.

Я немедленно вышел на улицу, хотя отлично понимал, что за каждым моим шагом неотступно следят несколько пар глаз.

У газетного киоска какой-то толстяк в пенсне тихо шепнул мне на ухо:

— Будьте осторожны. За вами слежка.

Я сделал вид, что ничего не расслышал, купил газету и отошел в сторону. Но читать ее уже не мог… Направился к кинотеатру.

У кассы молодая женщина протянула синюю бумажку:

— Купите билет, у меня лишний.

Я протянул руку за билетом. На билете по-русски было написано:

«За вами следят. Уходите».

Отказался от билета и встал в очередь.

Картина меня уже совершенно не интересовала. Сидел только потому, что уходить было нельзя.

Прямо из кинотеатра направился в бар. Занял место у стойки, пью пиво. Двое в гражданском тоже медленно прихлебывают из высоких немецких кружек и изредка лениво перебрасываются фразами.

— Налет завтра…

— Все как условлено…

— Комендатура заминирована…

— Наши начеку…

— Пароль…

И в это время, где-то за спиной прозвенел истошный крик:

— Партизаны! Хватай их!

Что произошло вслед за этим, я не помню. Очнулся в совершенно темном подвале, на холодном цементном полу.

В углу кто-то тихонько стонал.

— Кто здесь? — бросил я наугад в темноту.

— Такой же, как и вы несчастный смертник, — слабо прошелестело в ответ.

Кто-то полз ко мне.

— Откройте, товарищ, щелочку в двери… Там, внизу… Дышать нечем, проклятые!

Я не двинулся с места. Он повторил просьбу. Я оставался на месте. Тогда он сам подполз к двери и приоткрыл щель. При слабом свете я увидел вконец изможденного седого человека… На лице запеклась кровь.

— Видите, как разукрасили, гады, — простонал скелет. — И до вас доберутся.

Я ответил, что не жду его участи, так как попал сюда по недоразумению. Он помолчал, а потом страдальчески, со слезами в голосе, прошептал:

— По недоразумению сюда не попадают. И выходят отсюда только в могилу. Так-то, товарищ.

Я притворился спящим. И без него было тошно, все перепуталось в голове. Мне хотелось побыть одному, обдумать все происшедшее. Я ничего не понимал.

Действительно разоблачен Голованов? Схвачен? И его люди успели предупредить Хельвига?..

Или я попал сюда по недоразумению, из-за разговора в пивной? Что это были за люди? Скорее всего провокаторы…

Этот толстяк у киоска и молодая женщина с билетом…

Сейчас вот еще живой, говорящий скелет… Кто он? Свой? Может быть… А скорее всего подставное лицо…

Ничего не пойму…

Заныла скрипучая дверь и на цементный пол рухнул мой сосед по камере…

— Сволочи! — сплюнул он вслед удалявшимся шагам. — Все равно, гады, не скажу, не выдам… Неделю избивают, подумать только — неделю… И так изо дня в день, как по расписанию… Скажи им, где партизаны. Не на того напали, проклятые выродки.

Не успел он выговориться, как снова отворилась дверь и двое дюжих немцев молча схватили меня под руки, поволокли по коридору. Втолкнули в какую-то комнатушку и скрылись. Я огляделся по сторонам — пусто. Окно открыто настежь…

Постоял несколько минут, пытаясь собраться с мыслями. Вдруг из боковой двери показался здоровенный детина с железным крестом на груди в форме лейтенанта. Я подошел к нему.

— Какое вы имеете право задерживать меня? — бросил я ему в лицо. — Какое? Я прибыл в распоряжение полковника Хельвига. Прошу вас немедленно сообщить ему о моем задержании.

Детина, ни слова не говоря, наотмашь ударил меня по лицу. Стены дернулись и поплыли куда-то в сторону, комната медленно переворачивалась…

— Кто тебя подослал сюда? Ну? — будто сквозь сон расслышал я над собой.

— Я вам говорю, что прибыл к полковнику Хельвигу… Можете удостовериться…

— Хватит врать! Говори правду, это лучше, — снова ударил меня лейтенант. На этот раз по щеке.

Я повторил свое требование сообщить о случившемся Хельвигу… Лейтенант подозвал двоих солдат и велел избивать меня, пока не потеряю сознания. Они не спеша, — видно занятие это было им привычное, — не обращая внимания на мои протесты, раздели меня и уложили на кушетку. Я кричал и отбивался, как мог. Но вот замелькали резиновые дубинки, и на меня обрушился град, лавина ударов. Били все трое, не разбирая куда, лишь бы не промахнуться…

Сначала было адски, невыносимо больно. Потом боль притупилась, откуда-то издалека долетали лишь глухие звуки ударов. Вскоре и они смолкли. Будто уснул.

Я очнулся от озноба. Прямо в лицо солдат лил ледяную воду из ведра.

— Ну, теперь скажешь? — различаю лейтенанта.

— Я… прибыл… к Хельвигу, — с трудом пошевелил я губами.

— Добавить ему еще, — приказывает офицер.

И опять мелькают дубинки…

Опомнился уже в камере.

— Хорош, — шептал надо мною сосед. — И до вас добрались… Но вы, конечно, не сознались? Правильно сделали… Большевики не должны сдаваться.

Я снова попросил его замолчать.

— Мне не в чем сознаваться…

Так продолжалось три дня.

На четвертый меня привели к какому-то капитану.

Я сразу же, как только вошел к нему, потребовал свидания с Хельвигом.

— Сейчас исполним вашу просьбу, — ехидно улыбнулся он мне и отдернул портьеру, закрывающую дверь. На пороге стояла пожилая женщина. Все лицо ее было покрыто ссадинами, синяками, кровоподтеками. На седых висках ссохлись сгустки крови. В глазах нечеловеческая мука — злая, пугающая. Она взглянула на меня. Я чуть не вскрикнул от удивления. Передо мной была Марта. Та самая Марта, которую всего несколько недель назад мы с Усовым отправляли в тыл к врагу. «Все, значит немцы раскусили наш орешек», — подумал я про себя.

— Узнаете? — спросил ее капитан и ткнул пальцем в мою сторону.

— Нет! Впервые вижу, — спокойно ответила Марта.

Наступила длинная, томительная пауза.

Вдруг отворилась дверь и на пороге появился адъютант Хельвига.

— Господин Ильин! Как вы сюда попали? — подбежал он ко мне. — Полковник весь гарнизон поднял на ноги, ищет вас…

Капитан довольно хладнокровно принялся оправдываться перед адъютантом — недоразумение произошло.

— Недоразумение! — прямо в лицо выдохнул я ему, еле-еле сдерживаясь, чтобы не плюнуть. — Я с самого начала говорил об этом…

…Меня снова отдали в общество Эльзы.

Как-то ночью двое типов ввалились ко мне в комнату и приказали следовать за ними.

Через несколько минут я был у Хельвига.

— Погиб Голованов, — сразу начал полковник. — Нелепо погиб. Застрелил какой-то пьяный хулиган.

У меня отлегло. Как позднее я узнал, Голованова дольше оставлять на свободе стало невозможно, и на него инсценировали нападение хулиганов. В части официально объявили, что он убит в пьяной драке. Никто, конечно, зная о его пристрастии к спиртному, не удивился такому концу. А Голованов тем временем сидел у Усова на допросе…

— Эта потеря, — продолжал Хельвиг, — заставляет нас поторопиться с вашим отъездом. Сегодня ночью вы будете выброшены с парашютом… Хотели с Рексом направить. Он отличный проводник, но увы… Запил, бедняга. Приревновал вас к Эльзе, хе-хе! Вот полюбуйтесь. Когда только он успел? Никак не пойму.

И полковник бросил передо мной пачку фотографий. У меня на мгновение язык прилип к гортани. Смотрел и не верил глазам своим. На фотографиях были изображены я и Эльза в самых диких, невероятных положениях.

— И когда он только успел. Вы что, позировали? — удивлялся Хельвиг.

— Что вы! — вскочил я. — Никогда! Ничего подобного не было! Это ложь!

— Фотография — это, капитан Тутунов, документ. От нее не откажешься, — поднялся Хельвиг. — Впрочем, забудем об этом. Жаль, конечно, Рекса. Его бы талант на дело употребить… Русских офицеров подкарауливать, да такие вот снимочки, куда надо посылать… Хе-хе!

И, как ни в чем не бывало, Хельвиг продолжал:

— Получайте ваше удостоверение. Вот одежда. Прямо отсюда — на аэродром. Чтобы отвлечь внимание русских, город будут бомбить наши самолеты… Явка по старому паролю. Но скоро мы его сменим. После вашего подтверждения через точку № 3, что вы достигли цели, закрепились поблизости от штаба армии, я прибуду на ту сторону сам. Место встречи сообщу.

Полковник потребовал еще раз повторить биографию Тутунова. Оставшись довольным, он пожал мне руку и пожелал успеха.

Из кабины самолета были видны огни взрывов, и немецкий летчик махнул рукой.

Я шагнул в темный люк и сразу же почувствовал вдруг огромное облегчение — подо мною была родная земля.

…Было уже одиннадцать часов дня, когда я, не скрывая волнения, в форме советского капитана Тутунова вошел в кабинет Усова. Он был рад моему возвращению и от души благодарил…

— Рано, рано! — остановил я его. — В наш тыл скоро пожалует сам Хельвиг.

И я подробно рассказал о своих наблюдениях за врагом и его замыслах.

Пташка и орел

— Отдыхай, голубчик, пока не прилетит орел, — Дружески похлопал меня по плечу на прощание Усов. — Ты не плохо поработал. Можно сделать передышку.

Я понял, что речь идет о Хельвиге.

Стоял декабрь, в воздухе уже кружились белые мухи, временами задувал колючий ветер. Целыми днями просиживал я в теплой комнате над книгами. Меня освободили от всех обязанностей.

Но вот однажды меня неожиданно вызвали в штаб.

— Что ж, Тутунов, — шутливо встретил меня один из офицеров, ведший разговор от имени Усова. — Предлагаем тебе стать майором медицинской службы Брусиловским. Не возражаешь? А что касается твоих обязанностей перед господином Хельвигом, то они выполняются аккуратно. Шеф дважды благодарил тебя за службу. Ты оправдал его надежды. Сообщил, что на твой текущий счет уже перечислено тридцать тысяч марок. Слышишь! И заверил, что фюрер не забудет твоих заслуг… Он тебе доверяет. Перестал даже контрольные вопросы задавать. Так вот! А пока — новое заданьице. Понимаешь, пташка одна залетела… Нужно расставить силок…

…Получив подробный инструктаж, я в тот же вечер отправился в сельский клуб. Сеанс еще не начался, и я без труда отыскал в кинозале девушку с золотистыми волосами. «Вот она, пташка-залеточка», — догадался я, пробираясь поближе к ней. Сидя между двух наших бойцов, она щебетала о красоте здешней природы… А солдаты молча пялили на нее глаза.

После сеанса они потянулись за нею, но «пташка», кокетливо кивнув в мою сторону, словно давнему знакомому, громко заявила, что предпочитает проводить время с офицерами:

— Они куда воспитаннее и остроумнее…

Я воспользовался этим прицельным замечанием «пташки» и жестом «предложил ей свое сердце». Она подставила мне полную, мягкую руку, я подхватил ее.

— Рад быть вашим слугой, — шутливо проговорил я.

— Все военные рады прислуживать молодым, — заученно отвечала она. — Как за семафор от жены отъехал, так и холостяк.

— А вот представьте себе, вы как раз с холостяком и имеете дело, — продолжал я. — Старым, закоренелым холостяком.

— Допустим, я не нахожу вас старым… Что касается, холостяк ли, то это надо выяснить, — и она повисла на моей руке.

Любовь стала темой нашей беседы. Мы долго сидели на скамейке. А в небе паслась чудесная луковка-луна. Таня, так звали мою знакомую, будто невзначай прижалась ко мне, шепча:

— Мне так хорошо… Ничего сейчас не понимаю… Кружится голова… как пьяная…

Я предложил ей закурить. Она сказала, что не курит, но ради знакомства попробует. От меня не ускользнуло, что она, для вида немножко покашляв, быстро стала затягиваться, как заправская курильщица. Постепенно «пташка» перевела разговор на другую тему, поинтересовалась давно ли я на фронте, кого знаю из штаба армии. Оказалось, что она знает многих наших офицеров и даже командующего.

Наша встреча затянулась до полуночи. Я выглядел совершенно влюбленным. Жаловался на одиночество и неприкаянность холостяцкой жизни, делал прозрачные намеки на женитьбу. Расстались, условившись о завтрашнем свидании. Она обещала меня познакомить со своим двоюродным братом, лейтенантом Анатолием:

— Он у нас настоящий герой. Вся грудь в орденах. Вот увидите.

Утром я доложил обо всем помощнику Усова. По наведенным справкам оказалось, что отец Татьяны, колхозный агроном, после прихода оккупантов исчез неизвестно куда. Вместе с ним исчезла из деревни и Таня и появилась, когда пришли наши войска. Двоюродный брат у нее действительно был, но вовсе не Анатолий.

— Все говорит за то, что люди они подозрительные, — заключил офицер.

— И не наши, — убежденно добавил я.

К вечеру с точки № 3, продолжавшей регулярно держать связь со ставкой Хельвига, сообщили, что около семи утра в крайнем домике соседней деревушки я должен встретить Хельвига.

— Как быть? — спрашивал я у Усова, — Сразу две встречи…

— Сейчас иди к Тане. Если будут «клевать» они с «братом» — возьмем по твоему сигналу… Только не задерживайся. А утром покатим к Хельвигу. Ну, а если не будет подходящего предлога уйти, мы пошлем в дом наших патрулей под видом проверки и выкурим тебя.

Вечером мы опять встретились с Таней. После торопливого поцелуя она пригласила меня в дом. В просторной хате я увидел рослого танкиста.

— Лейтенант Петров, — представился он.

Итак, Петров обнаружился! Мы с ног сбились в поисках его. Потеряли всякую надежду… И вот он — передо мной.

— Вот мои документы, товарищ майор, — торопливо достал он удостоверение.

— Это в мои медицинские обязанности не входит, — шутливо ответил я, а сам напряг зрение, чтобы прочесть отчество Петрова — «Сергеевич».

Он сообщил, что прибыл с передовой получать материальную часть. Завтра поедет на армейский склад. К вечеру вернется.

На столе появились соленые огурцы, дорогие консервы и вонючая самогонка…

Я на глазах «пьянел» и уже довольно явственно начал клевать носом.

Вскоре Петров посмотрел на часы и, сообщив, что ему завтра рано вставать, ушел в другую комнату. Мы остались вдвоем. Таня уговаривала остаться ночевать. Не ожидая согласия, она вскочила из-за стола, крепко поцеловала меня и стала раздеваться.

Я придвинул к кровати стул, выложил на него папиросы, спички, погасил лампу и тоже разделся. Пистолет опустил в сапог и моментально «захрапел».

— Как не стыдно! — шептала она на ухо. — Срам! Раскис…

Храп продолжался. Тогда она толкнула меня ногой, словно нечаянно, и даже извинилась, мол, прости милый. Я продолжал «храпеть». Тогда она неслышно сползла с кровати и скользнула за дверь. Через минуту скрипнули половицы, я почувствовал — вошли двое: второй, очевидно, Петров.

Приближаются ко мне… Сердце отчаянно колотится.

«Что они задумали? Убить? Вполне возможно… Одна надежда: они должны понимать, что офицер штаба армии — личность известная, и мое исчезновение сразу заметят, будут искать. Найдутся люди, видевшие меня с нею… А впрочем… Эх, жаль далеко положил пистолет! Лучше бы все-таки под подушку…»

Петров приблизился ко мне, прислушался к моему дыханию и стал шарить по карманам гимнастерки.

Я едва сдерживал желание ударить его в харю, повалить, зубами перегрызть горло.

А тут лежи и жди…

— Все в порядке, — шепнул он «пташке» и удалился.

У меня на лбу выступила испарина.

Таня снова забралась под одеяло. За стенкой стукнуло, видно Петров в темноте наткнулся на что-то. Таня испуганно вздрогнула и нечаянно толкнула меня. Я, будто спросонья, невнятно забормотал и, проснувшись, стал шарить рукой по стулу.

Спустив ноги с кровати, взял папиросу и с силой чиркнул спичкой. Она сломалась. Чиркнул еще раз. Прикурил. И три раза подряд затянулся.

Это был сигнал.

Через мгновение в дом ворвались патрули. Я прижал свою «возлюбленную» к кровати. Петров пытался бежать, но был схвачен.

Как показало дальнейшее, мы поступили правильно, хотя и поспешили с арестом. Другого пути не было: вместе со мной на свидание с Хельвигом должен был прибыть… лейтенант Петров.

Догорала утренняя заря. В форме капитана Тутунова я вместе с Усовым катил на «газике» на встречу с «моим шефом». Остановили машину в условленном месте, и я поспешил к крайнему домику. Легонько постучал в дверь. Меня встретил здоровенный мужчина лет пятидесяти. Предъявил ему пароль и получил отзыв. Он осмотрелся кругом, выглянул на улицу и предложил пройти в дом. Я шагнул вперед и едва открыл дверь в комнату, как страшный удар обрушился на мою голову. Я потерял сознание…

Очнувшись, я увидел склонившихся надо мной Усова и несколько человек в белых халатах. Догадался — госпиталь.

— А где Хельвиг?.. Сорвалось? — спохватился я.

— Успокойтесь! — весело проговорил Усов и сжал кулак. — Вот он где, орел, у нас. Взяли.

Врачи не дали нам больше разговаривать.

При допросе оказалось, что люди Хельвига, а точнее хозяин квартиры, где жили Петров и Таня (все втроем они составляли точку № 1), обратил внимание на мои частые посещения штаба армии, видел меня с офицерами разведки. И у него закралось подозрение. Он не одобрял и знакомства Тани со мной. О подозрениях было сообщено хозяину главной явки группы — в крайний домик деревни, куда и прибыл Хельвиг.

— Я пришел к мысли, что убийство Голованова — дело Ильина-Тутунова, — откровенно признался на допросе Хельвиг. — И решил убрать его тихим способом… Наша ошибка, что стукнули его здесь, в домике, а не раньше. Тут было уже поздно…

Шпионская группа «Ц-41» была полностью ликвидирована.

Бумажный шарик в мусорной урне

Хельвиг хватил меня здорово. Больше месяца провалялся я на койке.

А за Днепром при выполнении одной операции снова не повезло — ранили и опять угодил в госпиталь, в тот же самый, где и лежал. На следующий день приехал навестить Усов и сказал, что меня переводят в полевой госпиталь 2093.

— Зачем? — удивился я.

— Так надо, дорогой, — по-отечески нежно улыбнулся Усов. — Дело одно есть.

А дело было вот в чем. На участке одной дивизии пешие разведчики вышли на поиски языка. Устроили засаду у немецкого блиндажа и совершенно случайно стали свидетелями необычной сцены. В блиндаже кто-то истошно кричал:

— Не хочу! Не хочу!

— Это как так? На попятную? — раздался другой голос.

— Не хочу! — ревел первый.

Вдруг раздался выстрел.

И опять крик.

— Пристрелю совсем! — снова прогремел второй голос.

В блиндаже стало тихо.

— Помни, полевой госпиталь 2093. В другом и рта не разевай… Сразу схватят, — продолжал второй голос.

Вскоре двое в офицерской форме выволокли третьего из блиндажа и оттащили в нашу сторону метров на сто. Через несколько минут они вернулись. Но не успели скрыться, как разведчики закидали их гранатами и ворвались в блиндаж, Двое в офицерских шинелях лежали мертвыми, еще один — насмерть перепуганный ефрейтор — бросил автомат и задрал кверху руки.

Разведчики обыскали убитых, приказали ефрейтору подниматься наверх и направились к своему переднему краю. Шагах в ста от блиндажа наткнулись на того, которого несколько минут назад выволокли двое. Он оказался, как и два других убитых, офицером-эсесовцем. Из голени правой ноги сочилась кровь. Его наскоро перевязали и захватили с собой.

А когда обоих доставили в штаб армии, все выяснилось до конца. Капитан Герке, так звали захваченного офицера, был специально ранен и оставлен в нейтральной полосе. Немецкая разведка рассчитывала, что он непременно будет подобран нашими разведчиками. У нас его поместили в госпиталь, и ни в какой-нибудь, а именно в полевой госпиталь 2093. Им, оказывается, удалось пронюхать, что всех раненых гитлеровцев мы помещаем в этот госпиталь, он — рядом со штабом армии, где есть врач, в совершенстве владеющий немецким языком.

— Фамилия ее Шевкун, — продолжал показания капитан Герке. — Она наша разведчица. Да, да, не удивляйтесь. Ее группа лишилась связи — вышла из строя рация. А командованию армейской группы Роммеля срочно нужны данные о ваших войсках. В мою задачу входило передать ей указание: срочно переслать собранные сведения через линию фронта… Я, как чувствовал, не хотел идти к вам… Сразу попался.

Капитан Герке готов был все выложить, лишь бы ему сохранили жизнь.

…И вот меня, одетого в эсесовскую форму, доставили в госпиталь 2093. Посмотреть на «диковинку» сбежались все раненые и обслуживающий персонал.

— Хорошего «языка» протаранили, — улыбался в прокуренные усы сержант на костылях.

— Глазищи-то, глянь, как у зверя дикого, — вторил ему сосед.

Но вот появилась высокая, лет тридцати пяти женщина в погонах майора и властно приказала:

— Разойдитесь! Чего сбежались? Подумаешь — невидаль!

Меня положили в отдельную, хорошо оборудованную землянку, в зарослях кустарника. Наконец, у моей постели остались только двое — майор и медсестра.

— Гаупштуфер[1] Герке, ведите себя спокойно, — обратилась ко мне майор. — Для нас в данный момент вы просто больной.

И принялась осматривать мои раны.

— Не беспокойтесь, господин Герке, дней через двадцать вы будете в полном здоровье, — говорила она мне в следующий раз, когда мы были уже совсем вдвоем.

Я сделал страдальческое лицо:

— Мне от этого не легче — «конец» ближе… Я готов всю жизнь лежать здесь…

Она промолчала.

— Таких, как я, у вас ведь расстреливают, — продолжал я.

— Это очередная утка господина Геббельса, — спокойно ответила она. — Вам наверняка сохранят жизнь, если проявите благоразумие, не будете запираться на допросе…

— И на это я даже не могу рассчитывать, — безнадежно закрыл я глаза. — Я только что прибыл из Франции и даже не знаю, какие части стоят на фронте.

Она заинтересовалась: неужели я прибыл с Западного фронта? Значит дела у немцев идут неважно? Я ответил, что действительно хвалиться нечем.

— Как вы попали в плен?

— Раненый два дня валялся на нейтральной полосе… И вдруг, надо же случиться такой беде, русские разведчики наткнулись…

Она вновь выразила надежду, что я могу рассчитывать на жизнь, если буду вести себя благоразумно. Я задумался: что бы могли значить эти слова, и спросил, откуда она так прекрасно знает немецкий язык.

— Сейчас надо знать немецкий — язык врага, — уклончиво ответила она.

Советский капитан только что окончил снимать с меня допрос, как в землянку вошла майор Шевкун.

— Что, развязали Герке язык? — спросила она, стряхивая с плаща дождевую пыль.

— Да, так… — уклончиво ответил он. — Что-то путает много… Видно не хочет всего выкладывать.

— Смотрите-ка! — удивилась Шевкун. — Значит не пошли впрок мои уговоры… Я, знаете, пыталась ему внушить, что от его откровенности зависит все его будущее. Конечно, это наивно.

Капитан улыбнулся и вышел.

Мы остались вдвоем. Шевкун поинтересовалась моим самочувствием и слегка пожурила за неразговорчивость на допросе.

— Все, что знал, рассказал, — сказал я и, пристально глядя ей в глаза, тихонько добавил: — Знаете, курить хочу… Не найдете парочку папирос. Я их с наслаждением и благодарностью выкурю.

Майор Шевкун встрепенулась и насторожилась.

Слова: «…с наслаждением и благодарностью выкурю» были кодированы. Смысл их был известен только сотрудникам АБВЕР — военной разведки вермахта. Они означали: «Могу ли я рассчитывать на помощь?»

Я еще раз повторил свою просьбу, ожидая ответа. Но она вдруг поднялась и вышла…

Однако вскоре вернулась, но уже не одна, а в сопровождении высокого старшины.

— Товарищ Алексеев, — обратилась она к нему, — больной просит закурить, не одолжите?

Тот, которого назвали Алексеевым, снисходительно ухмыльнулся и достал кисет:

— Только у нас ведь крепкий табачок, а они, — он с сомнением взглянул на меня, — к легоньким, пахучим сигареткам привыкли.

Старшина отсыпал на газету кучку махорки. Я поблагодарил его. Шевкун перевела благодарность и, обращаясь ко мне, добавила:

— У вас и спичек, наверное, нет? — и, достав из кармана широкого халата спичечный коробок, раскрыла его. — Правда, тут всего пять спичек, но вам будет достаточно…

На этот раз уже во мне все встрепенулось, хотя я не подал вида. Слова «…всего пять спичек, но вам будет достаточно» у разведчиков вермахта означали: «Здесь есть свой человек».

Старшина опять снисходительно улыбнулся и отсыпал прямо на табачную кучку полкоробка спичек.

— Курите на здоровье, господин капитан, — смешно козырнул он мне и направился к выходу.

Вместе с ним вышла и Шевкун.

«Значит, Усов прав!» — готов был кричать я от радости.

Тут же на клочке бумажки написал записку, скатал ее в комочек, бросил в мусорную урну.

…Утром, как и в прошлые дни, пришел боец-санитар. Он поставил у моей кровати чай и стал убирать в землянке. Подошел к урне, достал из нее маленький комочек, положил его в ведро и удалился…

Я знал, что мою записку немедленно передадут Усову…

* * *

Вскоре я был уже совершенно здоров, но Шевкун почти не появлялась. Она предупредила, что для безопасности вынуждена была отказаться от моего лечения, а я требовал от нее помощи в побеге.

— Ждите, помогу, — обещала она.

Но дни шли, а она не появлялась.

И вот однажды в землянку вошли сразу несколько врачей. Среди них я заметил знакомую высокую фигуру. Они осмотрели меня, обменялись мнениями и все сошлись на том, что через неделю меня можно будет отправить в лагерь. При осмотре Шевкун зачем-то приподняла одеяло и ощупала мои ноги.

— Смотрите, он, видно, догадывается, что скоро поедет в лагерь, — рассмеялась она. — Даже ноги похолодели. Видно не храброго десятка этот выкормыш фюрера.

Все улыбнулись.

А когда ушли, я нашел под одеялом две папиросы. Нетерпеливо разорвал одну, другую и обнаружил записку:

«Уходите сегодня ночью. Дверь будет открыта. Когда выйдете из землянки, ищите силуэт старой часовенки направо… За нею, у пруда, в кустах, вас будут ждать. Три раза подряд квакните…»

Тут же бросил в урну новую записку. В ней не было ни одного слова.

На клочке бумаги был нарисован бегущий человек, а рядом стоял восклицательный знак. Если эта «записка» попала бы в руки Шевкун, она все равно ни о чем бы не догадалась.

…Ночью я сидел у дверей и прислушивался к звуку шагов часового на улице. Томительно тянулись часы ожидания. Он проходил мимо через каждые десять минут. Вот он удалился, я выглянул наружу — никого. Юркнул направо. Рядом кусты, часовенка…

Вот и пруд.

Тянет сыростью. Громко кричат лягушки. Тихо квакнул трижды. И тут кто-то крепко схватил меня за руку и, как мне показалось, накрыл каким-то мешком. Моя голова просунулась в отверстие… Я сразу сообразил — гимнастерка. Быстро натянул брюки, сапоги.

Мой «спаситель» увлек меня к берегу. Переправились на спрятанной в кустах лодке через пруд и направились к железнодорожному разъезду. Как раз минут через десять подошел порожний товарняк, мы вскочили на платформу.

Загрохотали колеса на стрелках, методично отсчитывая стыки. Километров через десять начался большой подъем. Поезд замедлил ход.

— Прыгай! — крикнул мне попутчик и пустился под откос.

Я последовал за ним.

К рассвету мы были в небольшом украинском городке. По дороге познакомились. Он назвался Лубянцевым и не удивился моему знанию русского языка. Я сообщил, что я профессиональный разведчик и только нелепый случай чуть-чуть не оборвал мою карьеру. В городе мы зашли на явку. Лубянцев познакомил меня с хозяином. Оказалось, что он уже ждал нас.

— Завтра вы отбудете к своим, — сообщил хозяин явки. — В Петровке, вот здесь, — и он указал на крохотную карту, вычерченную тушью на шелке, — вас встретит Горбин, проведет на ту сторону. Ну, а дальше… Дальше сами знаете дорогу… До Петровки десять верст, пустяки… Но будьте осторожны, там три русских полка…

И он подробно рассказал, как лучше можно пройти до Петровки, где найти Горбина.

Едва я добрался до Петровки, немедленно явился в первый попавшийся штаб полка.

Через полчаса из штаба дивизии, куда я срочно был доставлен, к Усову полетела радиограмма. На двух «газиках» мы мчались на явку в маленький городок, спеша успеть захватить там и Лубянцева. А у домика Горбина сидела засада, ждала условленного часа. Всех троих было решено взять вместе.

…Поздно ночью Шевкун, Лубянцев, Горбин и хозяин явки из маленького городка встретились в кабинете Усова.

Просчет

Милая Оля!

Больше месяца я томился здесь, в фашистском застенке. Муки, нечеловеческие пытки… Но сейчас все это позади. Сегодня был суд. Приговор. Милая, зачем спрашивать? Он ясен.

Но меня мучает другое — какой грубый просчет мы допустили!

Ведь приходилось бывать в страшных переплетах — и выходил. Да не просто выходил, а выполнял все, что было поручено.

А тут!

Знаешь, на чем мы просчитались?

Когда мы удаляли из «песенника» ненужные нам слова, сломалась скрепка.

Понимаешь, простая, обыкновенная железная скрепка, какие имеются в каждой тетради и блокноте. Мы поставили на ее место другую…

И на этом погорели.

У немцев, оказалось, стояли скрепки из нержавеющей стали. А мы поставили простую.

Когда я прибыл в ставку фон Эгарда, для них не оставалось сомнения, что доставлено совсем не то, что они ожидали.

Я был схвачен.

Но и это было еще не все.

Как не следили наши в отряде за Хламовским, он через неделю после моего ухода сумел все-таки предупредить о грозящем провале… Это подтвердило первую улику против меня.

Теперь все…

Прощай, дорогая Оленька!

До сих пор ты стоишь передо мной точно такая, как была у автобуса, когда провожала. На милом, чуть-чуть загорелом лице, темные искрящиеся глаза, полные мягкого света. Они и улыбаются, и будто просят прощения за что-то. А руки, руки, всегда такие нежные, то нервно опустятся в карманы коричневого пальто, то приветливо помашут на прощание…

Нет, этого не забыть. Ты и Родина всегда со мной.

Прощай, милая!

Примечания

1

Чин капитана эсесовских войск.

Content

Ц-41. Из записок разведчика

Голос из камеры узника

Петля в сарае…

Предположения оправдались

Блюминг раскрывает секрет

Небольшое задание

Встреча на тропе

Сигнал дан

Воскрешение из мертвых

Досадное недоразумение

Огни „Черной кошки“

Голованов сбрасывает маску

Ревность Рекса

Скелет в подвале

Пташка и орел

Бумажный шарик в мусорной урне

Просчет

Примечания