Медведовский Леонид

ТРЕТЬЯ ВЕРСИЯ

1

Над городом угрюмо клубились темно-синие клочкастые тучи. Одиночные прохожие, поглядывая на сурово насупившееся небо, спешили укрыться по домам. Вот-вот должен был хлынуть затяжной дождь.

Патрульная милицейская машина неторопливо объезжала пустынные улицы отходящего ко сну города. На ночное дежурство выехали трое: сержант Сергей Трегубое, рядовой Артем Данилин и Николай Белухин — курсант Красноярской школы милиции, прибывший во Владимир на практику. Припав к боковому стеклу, Николай с любопытством вглядывался в незнакомые очертания областного центра. Сидящий рядом Артем Данилин бросал коротко и отрывисто, будто остановки объявлял:

— Памятник Фрунзе… Монумент в честь основания Владимира… Торговые ряды… Кинотеатр «Художественный»… «Золотые ворота»…

— Да хватит тебе бубнить! — начальственно оборвал Трегубов. — Тоже мне экскурсовод нашелся! Что, курсант сам не разберется? Верно, Коля?

— Ну, почему, мне интересно, — смущенно улыбнулся Белухин. — Я ведь в вашем городе впервые.

— Сержант прав, — поддержал Трегубова седоусый водитель Лякин. — Таким галопом, Коля, наш город не охватишь. Тут, если по-настоящему, и недели мало. Я тебе вот что советую: ты поброди со знающим человеком, пусть расскажет во всех подробностях. Наш ведь город исторический.

— Ты, Петрович, не себя ли в гиды предлагаешь? — беззлобно поддел Трегубов.

— А что, могу! Я, к вашему сведению, самый что ни на есть коренной житель.

— А я — пристяжной, что ли? — разобиделся Данилин. — С самого рождения безвылазно…

Доехав до Концертного зала, водитель повернул обратно — решили наведаться в Загородный парк. Машина уже подъезжала к мосту через Клязьму, и тут начал сеяться нудно-монотонный бесконечный дождик. Сначала редкие капли мелко покропили гладкий асфальт, потом зачастили и стали гуще. Лякин включил «дворники», механические щетки размеренно заскользили по ветровому стеклу, расчищая полукружья обзора от непрерывно наплывающих водяных струек.

— Ну, так как, Коля? — обернулся к Белухину сержант. — Кого берешь в провожатые?

Курсант не отвечал, он напряженно вглядывался в боковое окно.

— Ребята, гляньте — по-моему, подозрительная фигура. Торба явно не его! И за пазухой что-то топорщится.

По пешеходной дорожке, пролегавшей через мост, вобрав голову в высоко поднятый воротник, торопливо шел плечистый мужчина среднего роста. Ремень туго набитой спортивной сумки был слишком короток и постоянно сползал с плеча, мужчина то и дело поддергивал ношу правой рукой. Дождь теперь хлестал не переставая. Светлый плащ прохожего потемнел и набряк от воды, полы плаща путались в йогах. Однако пешеход даже не пытался переждать ненастье. Отважно шлепая по лужам, он шел быстро и безостановочно, торопясь к какой-то одному ему известной цели.

— Товарищ сержант, остановим? — обратился курсант к Сергею.

— Пока не вижу повода. — Трегубов оценивающе осмотрел путника. — На ногах держится твердо, ни к кому не пристает. Ну, задержим, а что предъявим? Потом жалоб не оберешься: «милиция цепляется к порядочным гражданам». Но ты, Петрович, все же сбавь обороты.

Оказавшись в свете фар, прохожий оглянулся и, увидев милицейскую машину, ускорил шаг. Водитель медленно следовал за пешеходом. Тот нервно дернулся и вдруг, круто развернувшись, рванул назад, в город. Патрульные выскочили из машины и бросились вдогонку. Намокший плащ и тяжелая сумка затрудняли бег мужчины — милиционеры его настигали.

Внезапно неизвестный резко взмахнул рукой — что-то темное, описав крутую дугу и подняв тучу брызг, шлепнулось в Клязьму. Патрульные невольно остановились. Свесившись через перила, они смотрели, как расходятся круги на воде. Что он выбросил? Сумку? Или то, что было за пазухой? А может быть, оружие?..

Первым опомнился сержант Трегубов.

— Данилин! Белухин! Догнать и задержать!

Но неизвестный исчез. Нехитрый трюк с выброшенным предметом помог уйти от преследования.

Приутихший было дождь хлынул с новой силой. Навстречу, поднимая буруны дождевой воды, ехало зеленоглазое такси.

— Стой! — выскочил на мостовую Белухин.

— В чем дело, ребята? — Таксист приоткрыл дверцу. — Я что-нибудь нарушил?

— Мужчину в плаще видели?

— Бежал тут какой-то. Чесал во все лопатки.

— А сумка была при нем? — нетерпеливо спросил Белухин. — Спортивная, на коротком ремне.

— Сумка? — переспросил таксист. — Может, и была. Не заметил.

— Куда побежал?

— Во-он к тем домам, — указал шофер.

— Спасибо, можете ехать, — козырнул Данилин. Патрульная группа продолжила поиск. Желто-синий милицейский уазик исколесил все прилегающие к мосту улицы и переулки, но тщетно — неизвестный сгинул бесследно.

Где-то далеко за Клязьмой бледно прорезалась молния, донесся ворчливый отголосок грома. Дождь постепенно уходил на восток.

2

Утро в дежурной части городского Управления внутренних дел задавало рабочий ритм на весь день: мерно гудел телетайп, неумолчно звучали приглушенные голоса девушек-связисток.

За главным пультом сидел дежурный по городу — молодой русоволосый капитан с глубокими залысинами на высоком лбу. Он только что принял смену и сейчас бегло просматривал сводку ночных происшествий. За этим занятием его и застал старший оперуполномоченный уголовного розыска, майор милиции Юрий Глебович Лихарев — сухощавый, подтянутый, в коротко остриженных ершистых волосах искрилась ранняя седина.

— Ну, Костя, чем сегодня порадуешь? — поздоровавшись, спросил Лихарев.

Губы капитана растянулись в дружелюбно-иронической усмешке.

— Да вот ищу тебе работенку… Все, понимаешь, мелочь пузатая, недостойная твоего яркого розыскного дарования.

— Скажи уж лучше — таланта, — усмехнулся майор. — Так-то оно будет точнее.

— Найдешь Сему-Пирамиду, скажу, — в тон ему ответил дежурный. — А пока довольствуйся «дарованием».

— Давай, Костя, ближе к делу. Что там есть для меня?

— Так, так… — Капитан листал сводку. — Драка на улице, все трое отправлены в вытрезвитель. По квартирной краже уже работает группа Зубова. Задержан пьяный при попытке проникновения в киоск… Нет, Юра, пока ничего стоящего. Разве вот это: «В ноль двадцать подозрительный прохожий пытался скрыться от ночного патруля».

— Пытался? Или скрылся? — осведомился Лихарев.

— Не догнали! Дождь, темень… Сумку он нес, похоже, ворованную. При бегстве выбросил в реку. Водолазы уже работают.

— Стажер мой не заходил?

— Белухин? Так он же и был в патруле. Главный догоняла! Сейчас там, с водолазами. Ничего парнишка, шустрый…

3

Несмотря на ранний час, у моста собралась внушительная толпа зевак. Все взоры были устремлены на водолазный бот, бросивший якорь невдалеке от берега.

— Чего ищут-то, не знаете? — допытывался пенсионного вида мужчина в берете.

Ответы посыпались вразнобой:

— Говорят, утоп тут кто-то.

— Враки! За валютчиком ночью гнались, он возьми да и выбрось слиток золота в воду.

— Слиток-то большой? — продолжал выспрашивать пенсионер.

— Килограмма два потянет.

— Тогда стоит постоять. Будут искать до упора.

— Не найдут. Уже песком занесло.

Закончились приготовления к очередному спуску водолаза. Тяжело ступая свинцовыми подошвами, он, в полном облачении, начал спускаться по железным ступеням трапа. Двое матросов потихоньку стравливали шланги и трос, по мере того как водолаз уходил под воду.

Лихарев поднялся на бот. Вчерашний патруль был в полном составе: курсант Белухин, сержант Трегубов и рядовой патрульно-постовой службы Данилин.

— Докладывайте, сержант! — приказал майор. Трегубов обстоятельно рассказал о ночном происшествии.

— Упустили, значит? — подвел Лихарев неутешительный итог. — М-да, по горячим следам не нашли, теперь побегаем, поныряем. И еще неизвестно, что вытащим. Какой-нибудь бросовый хлам.

— Нет, товарищ, майор, в сумке было что-то ценное! — Белухин смело и открыто посмотрел в глаза Лихарева.

— Почему так думаете, курсант?

— Уж очень он за нее цеплялся. И выбросил-то в самый последний момент. Когда к зобу приперло.

Юрий Глебович скептически хмыкнул, но промолчал — его внимание было приковано к тому месту, где ушел на глубину водолаз. Сигнальный линь на поверхности воды натянулся и дважды дернулся. — Что-то нашел, — насторожился майор. — Сейчас, курсант, проверим ваши смелые догадки.

Матросы в четыре руки крутили рукоять лебедки, наворачивая трос на барабан. Над водой показался большой круглый шлем, потом квадратные плечи. Высунувшись из воды по пояс, водолаз протянул вверх сумку. Ее подхватил Николай Белухин.

Лихарев подозвал двух матросов.

— Будете понятыми, товарищи. Курсант, открывайте!

Белухин осторожно подергал замок молнии и, приложив некоторое усилие, открыл сумку. Майор откинул воротник старой выцветшей мужской рубашки, и присутствующие увидели: сумка битком набита толстыми пачками красных, сиреневых и зеленых купюр. Каждая пачка была тщательно упакована в полиэтиленовый пакет. Позвав с собой понятых, Лихарев унес сумку в каюту. Здесь он тщательно пересчитал деньги и составил протокол обнаружения.

— Ну, курсант, это, наверно, та самая рубашка, в которой вы родились, — уже сидя в машине, шутил Юрий Глебович. — Тут, Коля, пахнет хищением, и крупным притом. Будет над чем поразмыслить коллегам из ОБХСС.

В рупоре радиотелефона раздался знакомый голос дежурного по городу:

— Пятый, пятый, я — первый. Вызываю майора Лихарева! Повторяю: вызываю майора Лихарева!

Юрий Глебович снял трубку.

— Лихарев слушает. Что там у вас стряслось, Костя?

— В Юбилейном парке найдена женщина. Множественные раны на голове. Состояние критическое. Оперативная группа уже на месте. Как понял?

— Все ясно, еду!

— Товарищ майор, я с вами? — несмело спросил Белухин.

— Нет, Коля. Сейчас отправитесь в управление и сдадите сумку с деньгами дежурному по ОБХСС капитану милиции Морозу. Расскажете ему все как было, здесь каждая деталь важна.

— Но, товарищ майор… — пытался возразить Николай.

Лихарев вложил протокол в сумку, обернулся.

— Курсант Белухин, вам ясен приказ?

— Так точно, товарищ майор, — Николай принял сумку с деньгами, положил себе на колени.

Водитель притормозил возле каменных ступенек, которые вели в городской парк. Лихарев вышел, захлопнул дверцу, и машина двинулась дальше.

— Не грусти, стажер, — успокаивал Лякин понурившегося курсанта. — Успеешь, насмотришься на трупы, еше и надоест. А вот такой кучи деньжищ ты в руках не держал, да и вряд ли сподобишься.

— Ну почему? — Белухин крутил ремень злополучной сумки. — У нас в школе приводили похожий случай.

— То случай, а то вот они — пощупать можно, — вступил в разговор сержант Трегубое. — Это сколько ж надо воровать, чтобы столько нахапать!

Машина остановилась у здания с высокими массивными колоннами. Николай вышел, бережно прижимая сумку к груди.

— Как родимое дитятко, — иронически умилился водитель.

— Скорей как невзорвавшийся снаряд, — поправил сержанте

Сергей Трегубов и Артем Данилин встали по обеим сторонам Белухина и торжественно, в виде почетного эскорта, сопроводили его до самой двери, сдав курсанта вместе с его драгоценным грузом оперативному дежурному.

4

Лихарев шел безмолвными, по-осеннему прозрачными аллеями, направляясь к месту происшествия, оцепленному работниками милиции. Здесь уже работала оперативная группа. С одним из экспертов беседовала, делая пометки в блокноте, старший следователь прокуратуры Майя Борисовна Соколова. Густые золотистые волосы прихотливой волной падали на форменный китель, в петлицах поблескивали звездочки младшего советника юстиции.

Увидев Лихарева следователь прервала разговор и пошла ему навстречу.

— Здравствуй, Юра! — сказала она, протягивая руку. — Это я попросила, чтобы тебя разыскали. Ты не сердишься? Я тебя не оторвала от более важных дел?

— Что ты, Майя. Ты же знаешь… — Юрий Глебович отвечал сбивчиво и невпопад. — Я всегда… Если надо…

— По первому зову — через три ступеньки? — озорно блеснула глазами Майя Борисовна, напомнив Лихареву что-то из времен их общей юности, от чего Юрий Глебович смешался еще больше.

Но уже в следующую минуту к следователю вернулась деловитая озабоченность.

— Приступай, Юра, потерпевшая уже ничего не скажет. Только что сообщили из больницы: скончалась, не приходя в сознание.

— Несчастный случай исключен?

— Полностью! Смотри! — Они подошли к скамейке, возле которой работал молодой эксперт. — Валерий, вы сделали соскоб с чугунной отливки?

— Да, Майя Борисовна. Очень похоже на кровь.

— Вероятно, ее били головой о чугунный край скамьи, — предположила следователь. — Били ожесточенно, должно быть в состоянии исступления…

— Грабеж? — Майор вглядывался в следы.

— Вряд ли. В кармане плаща найден кошелек, в нем — семьдесят рублей. Кольца, серьги не сняты.

— Как она была одета?

— Хорошо, даже нарядно. Отличная укладка, свежий маникюр. Лак, по мнению эксперта, импортный. Такого в парикмахерской не достать, клиентки с собой приносят. Судя по всему, шла в гости или на свидание.

— Очень похоже, — согласился Лихарев. — Вполне можно допустить, что она шла на встречу с человеком, хорошо знакомым. Место для свиданий подходящее. Да и следов борьбы не видно…

Майор ходил взад-вперед, присматриваясь, обдумывая возникающие версии.

— Они встретились, как старые знакомые, присели на скамью. Она пришла с улицы по этой дорожке. А он?.. Он уже был здесь?.. Он ждал ее?.. Допустим, что так, допустим, что так…

Легкими скользящими шагами Лихарев стал обходить близстоящие деревья, каждый раз становясь лицом к дорожке и тщательно осматривая землю под нижними ветвями. Наконец нашел, что искал.

— Здесь! Вот его следы.

На вязкой, еще влажной от ночного дождя земле четко выделялся отпечаток крупной мужской ноги.

— Преступник не знал, придет ли она одна, и потому спрятался за деревом, — высказала догадку Соколова.

— Пожалуй, что так. Значит, свидание было не совсем лирическим.

Эксперт-криминалист Валерий Клюшин залил вмятину жидким гипсом, чтобы взять слепок на исследование.

— Судя по глубине следа, — сообщил он, ожидая, пока затвердеет гипс, — человек был грузный, килограммов на девяносто.

— А рост можете определить? — Лихарев присматривался к ели — нет ли свежеобломанной ветки?

— Минуточку! — Эксперт замерил длину ступни, по* том ширину, зашевелил губами, вычисляя искомое. — Примерно — метр семьдесят четыре.

— Разница между ростом и весом — солидная, — прикинул Лихарев. — Скорей всего, и возраст далеко не юношеский…

Соколова захлопнула блокнот.

— Не бог весть какие ценные сведения, но все же лучше, чем ничего.

5

Кабинет оперуполномоченного ОБХСС Евгения Игоревича Мороза, к которому направил курсанта Лихарев, находился на первом этаже. В дверь, обитую рифленым дерматином, стучать было бессмысленно, поэтому Белухин просто потянул ручку к себе.

Хозяин кабинета — полнощекий крепыш с задорным хохолком на макушке— сидел за столом и прослушивал в наушничек запись с портативного диктофона.

— Простите, это вы — капитан Мороз? — неуверенно обратился курсант.

Евгений Игоревич снял наушник, выключил диктофон.

— Он самый. А что — есть сомнения?

— Нет, почему? Но уточнить не мешает. Ввиду особой ценности доставленного вещдока.

Мороз вскинул на Николая заинтересованный взгляд.

— Со мной вроде разобрались. А ты кто такой?

— Коля… Виноват, курсант Белухин.

— А, проходи, проходи. Это, значит, ты стажируешься у Лихарева?

— Так точно! — Николай поставил сумку на стол перед Морозом. — Майор Лихарев приказал эту сумку с деньгами сдать вам, товарищ капитан.

Мороз потянул молнию, увидел пачки крупных купюр.

— Ого-го! Ну и суммочка в этой сумочке! Давай, Коля, садись и рассказывай. Только ты давай поподробней и не спеша. Я не люблю, когда торопятся.

6

Закончен осмотр места происшествия. Оцепление снято, опергруппа уехала. Соколова и Лихарев медленно шли по усыпанной мелким гравием дорожке. Сквозь пепельно-сизые тучи, нависшие над городом, изредка проглядывало скупое холодное солнце. Майя Борисовна остановилась.

— Я все думаю о мотивах преступления. Встретились как будто мирно, а кончилось трагедией. Что это — сведение счетов? Чего-то не поделили? Или ревность? Расплата за измену? Но для любовных безумств вроде бы не тот возраст.

— А, кстати, сколько ей?

— На вид лет сорок пять — пятьдесят. Как говорят галантные мужчины: «дама элегантного возраста». Негалантные выражаются прямолинейней — вторая молодость. Столько же, сколько мне.

— Неужели? — Юрий Глебович откровенно залюбовался нежным светлым пушком над верхней губой Майи. — А мне кажется, ты совсем не изменилась со студенческих лет.

— Спасибо, Юра, — усмехнулась Майя. — Знаю, что бесстыдная лесть, а все равно приятно. Ладно, довольно об этом. Что скажешь о мотивах?

— Все твои версии одинаково правдоподобны. Но пока мы не установим личности потерпевшей…

Майя непринужденно взяла Юрия под руку.

— Не мне учить угрозыск, как это делается.

— Случай сложный, но… в общем, будем работать. Соколова заглянула ему в лицо.

— А глаза у тебя все такие же — печальные и мудрые. Сколько же мы не виделись?

— Два года и три месяца.

— Ты и месяцы считаешь? — удивилась Майя. Лихарев перевел разговор на другую тему.

— Как Феликс?

— Растет. Скоро буду ему по плечо.

— Отца вспоминает?

— При мне — нет. Наверно, щадит меня. Не знаю. Лихарев стоял, опустив голову, не решаясь задать какой-то важный вопрос. Майя положила руку ему на плечо.

— Знаешь, Юра, все это время меня не покидает чувство, что все вы меня избегаете: ты, Володя, Марат… Будто в чем-то виноваты…

— Ну что ты! Нет, конечно, нет! Впрочем, может быть, так оно и есть.

— Но ведь в том, что произошло тогда, нет вашей вины. Нет! И выкинь это из своей глупой головы; слышишь? Раз и навсегда!

Лихарев коротко взглянул на Соколову, спросил, запинаясь:

— Майя, в субботу вечер. Встречаются наши однокурсники. Ты — пойдешь?

Майя Борисовна переложила папку с документами в другую руку.

— Ты же знаешь: с тех пор, как погиб Кирилл, я никуда не хожу. До свиданья, Юра, до завтра.

И ушла к ожидавшей ее машине. Лихарев с затаенной нежностью смотрел ей вслед. Вот так же в студенческие годы стояли они с Кириллом и смотрели вслед звонкоголосой Майе — первой красавице юридического факультета.

Долгое время Майя не отдавала предпочтения ни одному из них. А когда приспела пора выбирать, вышла замуж за Кирилла. Юрий тоже женился, но сгоряча, наспех, словно бы в отместку, и брак скоро распался. Он понял тогда, что ни с одной женщиной счастлив не будет, и второй раз испытывать судьбу не стал. По-прежнему дружил с Кириллом, бывал у них дома, но ни словом, ни взглядом не выдавал своих негаснущих чувств. А потом случилась эта страшная, бессмысленная история.

7

— …Ну, вот и все, — закончил свой рассказ Белу-хин. — Майор Лихарев велел передать торбу вам, сказал — ОБХСС во всем разберется. А я, значит, пошел, да?

Мороз принялся молча пересчитывать деньги, вытряхивая их из полиэтиленовых пакетов.

— Товарищ капитан, вот же протокол осмотра, — протянул курсант бумагу. — Вы что же, не верите нам с Лихаревым?

— Верю, Коля, верю. Но хочу убедиться своими глазами. Имею я на это право, как полагаешь?

И, не дожидаясь ответа, не обращая больше внимания на курсанта, снова углубился в работу. Белухин тихонько прокрался к двери, намереваясь незаметно уйти, но у порога все же остановился.

— Товарищ капитан, так я потопал? Захваченный азартом подсчетов, Мороз поднял голову, посмотрел затуманенным взглядом.

— От-ста-вить! — неожиданно жестко сказал он. — Вы что, товарищ курсант, службы не знаете? Садитесь и ждите, когда я вас отпущу. Ведь могут у меня возникнуть дополнительные вопросы? А? Ведь могут?

— Могут, товарищ капитан. — Белухин испустил горестный вздох и вернулся на место. — Спрашивайте!

— Понимаешь, стажер, — начал Мороз, делая вид, что не замечает его уныния, — не все в этом деле мне ясно. И среди многих других неясностей есть здесь самая неясная неясность: чьи это деньги? Что нажиты неправедно — ежу понятно. Но кем и когда — вот вопрос. То ли ночной прохожий нес свое, кровное, в смысле похищенное ранее, то ли он к этой сумке только сейчас ножки приделал. Вот ведь в чем загвоздка!

Белухин тоскливо поглядывал на дверь.

— Так я потопал, товарищ капитан? — в который раз повторял он жалобным голосом.

— Не спеши, коза, в лес — все волки твои будут. Спешка, знаешь, когда хороша? Правильно, стажер! А мы ведь с тобой не блох ловим, у нас зверь покрупней. — Мороз многословил — шутки да прибаутки, а сам думал, думал. — Ты вот что, Коля. Сходи потолкуй с тем таксистом. Не может быть, чтоб он ни одной приметы не запомнил.

8

В таксопарке рабочий день был в разгаре. Из ворот поминутно выезжали широколобые «Волги» с черными шашечками по борту.

Несколько машин, подготовленных к рейсу, скопилось возле мойки. Мойщик Сизов, одетый с ног до головы в резину, — резиновая шляпа с опущенными полями, огромный, до полу резиновый передник, на ногах — резиновые сапоги с отворотами, на руках — резиновые перчатки, — сбивал грязь сильной струей из шланга, мазал кузов мыльной пастой и отправлял очередную машину в механическую мойку.

Чтобы скоротать время, таксисты устроили перекур. В центре кружка стоял Виктор Туров и, театрально жестикулируя, повествовал о ночном приключении.

— …Смотрю, выбегает из-под моста фигура — мокрый хоть выжми, — и наперерез. Я — бац по тормозам, реакция у меня — будь-будь. Скользень, машина юзом, но ничего — удержался. Только мужик скрылся из виду — милиция. Кто да куда, да что в руках? Один все допытывался: «Была сумка, не была?»

— Постой, Витек, — прервал его таксист в цветастом свитере. — Я утром проезжал мимо моста, видел — водолазы подняли со дна какую-то сумку. Уж не та ли?

— А я почем знаю? — дернул плечом Туров. — И что там, интересно, было?

— Говорят, деньги. Говорят, много: то ли сто тысяч, то ли двести.

Таксисты переглянулись со значением.

— Ничего себе куш!

— На жизнь хватило бы.

— Ворованное — не иначе.

Мойщик Сизов, решив устроить перекур, выключил воду, подошел, прикурил у таксиста в форменной фуражке.

— Факт, ворованное! — убежденно заявил он. — Разве трудовым горбом такие деньги наживешь? Ну, теперь милиция возьмется за этого субчика… Ты хоти в лицо его разглядел? — Вопрос обращен к Турову.

— Не-а, — беспечно отмахнулся тот. — Темно было, да и бежал он быстро.

— Все разно милиция от тебя не отвяжется. Ты у них теперь главный свидетель.

— Не, правда? — встревожился Туров. — Так я же почти ничего не видел.

Мойщик щелкнул докуренную сигарету в урну.

— А им много и не надо. Примету какую подсказал и — порядок. И свой человек.

— Им только назови! Затаскают по судам да по допросам.

— Опять же перышко под рёбрышко схлопотать можно, — хохотнул таксист в форменке.

— Это им раз плюнуть, — подтвердил цветастый свитер. — Вот, помню, был такой случай…

— А может, и обойдется, — раздумывал вслух мойщик. — Так что иди, Витек, информируй.

— Да пошел ты! — ругнулся вконец расстроенный Туров и направился к своей машине. — Адью, ребята, поехал план давить.

— Витек, глянь сюда! — окликнул его таксист в форменке. — Не по твою ли душу?

Туров оглянулся: приветливо помахивая рукой, к нему спешил отчаянно курносый паренек в милицейском мундире.

— Привет, шеф! — весело поздоровался Белухин.

— Приве-ет… — Туров изумленно разглядывал курсанта. — Как ты меня разыскал?

— Секрет фирмы! Слушай, давай отойдем в сторонку, потолковать надо. — Они отошли к пустой скамеечке, одиноко притулившейся у ограды. — Понимаешь, Виктор, ты у нас пока единственный свидетель. На тебя, так сказать, вся надежда… На твой острый приметливый глаз.

— Да не видел я ничего, понимаешь, — с ходу завелся Туров. — Дождь хлещет, темнота… Да и когда разглядывать? Я в руль вцепился, чтоб машину удержать. Чуть на него не наехал. Прямо под колеса сиганул, гад!

— Ну, рост хотя бы запомнил? В чем был одет?

— Рост?.. Чуть повыше тебя. Плечистый такой. Плащ на нем был… темный. И, вроде, кепка на голове. Вот, вроде бы, и все!

— А что-нибудь еще запомнилось? — не отставал курсант. — Усы, борода, родинка? Какая-нибудь характерная примета? А?.. Вспомни, елова шишка! Позарез надо! — Он полоснул ребром ладони по горлу.

— Нет, ничего такого не видел. Извини, старина, мне пора на линию. Садись, подвезу!

9

Лихарев и Соколова обедали в ведомственной столовой. Юрий Глебович уже покончил с борщом и принялся за гуляш, а Майя Борисовна все еще вяло разгребала ложкой густое капустно-свекольное варево.

— Что, невкусно? — сочувственно поинтересовался Лихарев.

— Не очень. — Соколова отставила тарелку в сторону. — Наверно, нет аппетита.

— Тут самое важное — привычка. И не присматриваться особенно к тому, что в тарелке.

— А главное — не принюхиваться, — рассмеялась Майя Борисовна.

— Ты уж совсем захаяла нашу забегаловку. А по-моему, вполне съедобно. Конечно, не сравнить с твоими домашними обедами, но…

— Ага, вспомнил-таки!

— А я и не забывал, — тихо ответил Лихарев.

Компот пили молча, избегая смотреть друг на друга. — Ты к себе, в прокуратуру? — Лихарев держал плащ Майи в руках. — Да. Проводи меня немного. Прохладный ветерок гнал по тротуару дырявые желтые листья. Соколова зябко поежилась. — Юра, ты был в морге, беседовал с судмедэкспертом. Есть что-нибудь новое? Лихарев замедлил шаг, подравниваясь к походке Майи.

— Подтвердились первоначальные выводы. Кровь, найденная на скамье, соответствует группе крови потерпевшей. На голове — три серьезные раны, скончалась от кровоизлияния в мозг.

— Кто она, мы так и не знаем. Были бы хоть какие-нибудь наметки. Ну, например, профессия.

Лихарев помолчал, обдумывая ответ.

— Вопрос непростой. Обычно больше всего сведений дают руки. Писчий мозоль указывает на конторского служащего или журналиста, мелкие порезы и следы ожогов — на повара. Следы металлических опилок — слесарь, каменного угля — кочегар. И так далее. В данном случае — ничего определенного, никаких явных признаков. Руки нежные, мягкие, ухоженные, маникюр постоянный, все время обновляющийся…

— Значит, кем работала потерпевшая, ты сказать не можешь? Жаль. Это помогло бы нам сузить круг поиска.

— Я и сам ломаю голову. Постоянный маникюр, ухоженные руки. Возможно, вообще нигде не работала. Домашняя хозяйка.

— Ну-ну, не так презрительно, — улыбнулась Майя Борисовна. — Социологи считают, что домашний труд по интенсивности сравним с шахтерским.

— Обручальное кольцо у потерпевшей — на левой руке. Значит, разведенная или вдова — забот домашних вдвое меньше. Если не втрое.

— И все-то ты про нас, про женщин, знаешь…

— Нет, серьезно! — Лихарев продолжал развивать возникшую мысль. — Может быть, последнее время она питалась в кафе и ресторанах. Завтрак, обед, ужин — постоянный посетитель. Кстати, не такой уж редкий вариант в наш эмансипированный век. Между прочим, это может дать путеводную нить для розыска. Официанты памятливы на лица.

— Да, мысль неплохая, — согласилась следователь. — Что показала дактилоскопия?

— В нашей картотеке она не значится. По всей вероятности — не судима.

— Скорей всего, что так. И все же для полной уверенности запроси Москву. Вдруг она приезжая?

— Запрошу, — коротко ответил Лихарев.

— И вот еще что, Юра, — продолжала Соколова, — надо установить, где изготовлена одежда убитой, когда была в продаже. Пусть твои ребята займутся этим.

— Уже занимаются.

— И, пожалуйста, договорись, чтобы портрет погибшей был помещен на розыскных стендах.

— Договорился, — пряча улыбку, ответил Лихарев.

— Как, уже? Ну, знаешь… Теперь я вижу: мы действительно давно не работали вместе.

10

Капитан Мороз и курсант Белухин шли по длинному коридору мимо дверей с табличками: «Биологическая лаборатория», «Трасологическая», «Баллистическая»…

Сотрудники в белых халатах, попадавшиеся навстречу, здоровались с Морозом как со старым знакомым — было видно, что он здесь частый гость.

— Отпустите, товарищ капитан, — канючил Белухин. — Я же в уголовном розыске на практике, а не в ОБХСС. Мне майор Лихарев приказал: сдай деньги н сразу назад. А вы!.. Пустите душу на поляну!

— Задолдонил! Ну что тебя к этому Лихареву так тянет? — сердился Мороз. — Медом его намазали, что ли?

— В угрозыске интересней, — без лишней дипломатии отвечал курсант. — А у вас что — сплошные бумажки.

— Ну да, ну конечно. — Голос Мороза вздрагивал от еле скрываемой обиды. — Там же стрельба, засады, погони — романтика, одним словом. Слушай, Коля, ну неужели тебе неинтересно словить, скажем, взяточника, расхитителя, спекулянта? И не только словить, но и посадить на скамью подсудимых. Ну, скажи, разве неинтересно участвовать в схватке интеллектов, к чему, в конечном счете, сводится вся наша работа?

— Нет, все это будь здоров как интересно. Но вы все же отпустите меня, товарищ капитан.

— Не убедил? Эх, молодо-зелено! — тяжко вздохнул Мороз, хотя самому едва перевалило за тридцать. — Ладно, Коля, сейчас потолкуем с экспертом, и если ничего такого не возникнет…

— Возникнет, Евгений Игоревич, — подковырнул Белухин. — У вас беспременно возникнет.

— Р-разговорчики в строю! — Мороз состроил свирепую гримасу и шутливо боксанул Николая в плечо.

Они вошли в физико-химическую лабораторию экспертно-криминалистйческого отдела.

— Привет, Валерий! — поздоровался Мороз с экспертом. — Чем увенчались твои бессонные труды?

Бегло пожав протянутую руку, Клюшин снова углубился в расчеты, давая понять, что у него есть дела юважней и кавалерийским наскоком его не возьмешь. Мороза ничуть не смутил прохладный прием. Он как в в чем не бывало расхаживал по лаборатории, заглядывал через плечо эксперта.

— Все пишет и пишет. Валера, кончай волынку! Смотри, кого я тебе привел! Николай Белухин — гроза подпольных миллионеров, бич спекулянтов и расхитителей. Я тебя расписал ему как кудесника экспертизы, к которому сам Шерлок Холмс не погнушался бы пойти на выучку, а ты… Клюшин крутанулся в кресле навстречу Морозу.

— Ох, и надоел ты мне, Женька! Нет бы самому пораскинуть мозгой, все норовишь на экспертизе выехать.

— Не понял, — посерьезнел Мороз. — Что имеется в виду?

— Ты сумку осмотрел как следует? В карманчики заглянул? Дно картонное вынул?

Мороз растерянно моргал.

— Знаешь, как-то не пришло в голову. Эти чертовы деньги… Кстати, ты проверил — не фальшивка?

— Деньги настоящие, в розыске не числятся. Общая сумма девяносто шесть тысяч.

— Примерное время выпуска? Клюшин ехидно скривил губы.

— Женя, ты забываешь, где находишься. Может быть, у вас в ходу такие словечки: примерно, приблизительно, грубо ориентировочно, что-то около… А у нас все точно, все по науке. Деньги выпущены в период с семьдесят второго по восьмидесятый год.

— Так. И что из этого следует?

— А я откуда знаю? — Клюшин направился в соседнюю комнату.

— Ага, — удовлетворенно прижмурился Мороз. — Кое-чего не знаешь и ты. Твое слово, стажер! Смекаешь, в чем дело?-

— Признаться, не очень, — промямлил Николай.

— Не очень? Или очень не? — резвился Мороз. — Ну слушай, стажер, набирайся ума, пока к Лихареву не ушел. Судя по всему, найденные деньги похищены не сразу, а накапливались в течение нескольких лет. Чаще всего, расхититель и накопитель — одно лицо. Украл и — в кубышку, наворовал побольше — в тайник. И если после восьмидесятого года кубышка больше не наполнялась, что сей факт означает?

— Это означает… — не очень уверенно начал Белужин. — Это свидетельствует о том, что накопитель выбыл из племени расхитителей.

— Правильно, стажер! И что мы можем предположить?

— С ним что-то стряслось. Допустим, отбросил коньки. Или присел лет на десять.

— Хорошо мыслишь, стажер! А теперь представим, что некто в сером, предугадав возможную посадку, спрятал клад в укромном месте, так называемом схроне…

— Срок кончился, — подхватил Белухин, — некто вышел на свободу, отрыл из земли свой тайник… Товарищ капитан, потому прохожий и швырнул сумку в воду. С такой уликой он непременно загремел бы на новый срок.

— Точно, стажер! Ради своего спасения ящерица отбросила хвост, зная наверняка — вырастет новый. И здесь кроется определенная опасность. Если он с такой легкостью расстался со своей кубышкой, значит, у него в загашнике есть какие-то варианты…

Из соседней комнаты вышел Клюшин, неся в руке полиэтиленовые кульки.

— Думаю, Женя, деньги были спрятаны не в земле. Анализ этих пакетов выявил следы органических кислот.

— Это еще что такое? — удивился Мороз.

— Похоже на квашеные овощи. То ли кислая капуста, то ли соленые огурцы.

— Ни слова более! — дурашливо закричал Мороз, закрывая глаза пухлой ладонью. — Такие речи в рабочее время?.. — Он выразительно сглотнул слюну и уже серьезно спросил: — И что по этому поводу думает наш уважаемый эксперт? Можно ли допустить, что деньги хранились в бочках из-под этой королевской закуси?

— Вполне. Но лично я предпочитаю лимон.

— Ты, старик, всегда был пижоном-культурнопитейщиком. Ладно, излагай дальше. Или уже все?

— Нет, Женя, не все, чудеса только начинаются. Прошу внимания на экран. — Клюшин нажал кнопку проектора. На белом полотне появилось увеличенное изображение — зеленоватый обрывок бумаги. — Дно сумки, вынутой из воды, было покрыто картоном. Снизу к нему приклеился этот обрывок, представляющий часть обложки школьной тетради. В том месте, где обычно пишется фамилия, остались только две буквы: «Ч» прописное и «е» строчное. Дальше — неровный обрыв, который прошел и через имя. Оставшиеся буквы менее отчетливы, их пришлось восстанавливать. Тем не менее, конец имени прочесть можно — «…анта». Предполагаю, что полное имя — «Иоланта».

— Опера Чайковского, семь букв, — мгновенно выпалил любитель кроссвордов Белухин.

— Верно, — похвалил эрудита Клюшин. — Эти меломаны в погоне за экзотикой готовы на любую нелепицу. Был случай, когда родители назвали дочку Травиатой. Слов нет, звучит красиво. Но в переводе-то означает — «падшая».

— А у нас в Красноярске… — начал было курсант, но Мороз прервал на полуслове.

— Стоп, Коля, дальнейшие воспоминания отложим до лучших времен. Сейчас Валерий скажет нам номер школы, и мы отправимся разыскивать таинственную «Че…» с ее прекрасным именем.

Клюшин развел руками.

— К сожалению, Женя, больше ничего восстановить не удалось. Ни номера школы, ни класса. Подозреваю, что их и не было на обложке.

— То есть как? Тетрадь-то школьная.

— Да, но не всегда их используют по назначению. Туда могут переписывать любимые песни, афоризмы… Да мало ли что еще!

— Дело ясное, что дело темное. — Мороз озабоченно почесал подбородок.

— Могу добавить: обложке лет шесть-семь. Эксперт-графолог считает, что надпись сделана девочкой тринадцати-пятнадцати лет.

Новые данные не прибавили капитану оптимизма.

— Выходит, — рассуждал он, — эта Иоланта уже в институте. Или работает. Или вышла замуж и уехала… М-да, иголку в стоге сена отыскать будет легче.

— Теперь главный сюрприз. Его я приберег напоследок. Как думаешь, Женя, что это?

Клюшин снова нажал кнопку проектора. На экране возникла надпись «Аэрофлот» и трудно различимые, расплывшиеся — «Е 95271…».

— Багажная бирка? Вот это подарок! Это же все равно что найти паспорт виновника на месте происшествия. По бирке разыщем билет, в билете — фамилия пассажира… Где ты ее нашел?

— В боковом кармане сумки, куда ты поленился заглянуть.

Мороз виновато склонил голову, покрутил пальцами над макушкой.

— Валера, каюсь и посыпаю голову пеплом.

— Подожди радоваться, Женька, не так все просто. Бирка выдана лет десять назад. Нет ни номера рейса, ни пункта назначения. Кроме того, стерта последняя цифра: то ли «3», то ли «8». Так что вам предстоит переворошить горы документации.

— Найдем! — жизнерадостно заявил Мороз, — Перероем весь Аэрофлот, а найдем. Как, стажер, перероем?

— Перероем, товарищ капитан, — вздохнул Белухин. Особого энтузиазма в его словах не чувствовалось.

— И тогда свободен, — пообещал Мороз. — Слово чести!

— Ага! — недоверчиво прищурился курсант.

— Свободен! — повторил Мороз и гулко стукнул себя в грудь. — Раз ты до сих пор не проникся романтикой нашего труда, что ж — иди, иди к своему обожаемому Лихареву.

Распрощавшись с Клюшиным, они направились к выходу.

— Ну, стажер, с чего начнем? Продемонстрируй, чему вас там учат?

— Я думаю, товарищ капитан, надо прежде всего заняться школами. Сесть на телефон и начать обзванивать все подряд: «Здравствуйте, это из ОБХСС». У директора душа в пятках, он весь — сплошное внимание. «Слушаю вас, товарищ из ОБХСС». «Нас интересует, не училась ли у вас дочь подпольного миллионера Иоланта Че?.. Что, что?.. Вы не расслышали фамилию?.. А мы, уважаемый директор, и сами не знаем, не ведаем, «Че» — начальные буквы, об остальном надо догадываться. Это могут быть: Чебурашкина, Чекушкина, Чемоданова, Чепурная, Чепчикова, Чернобуркина, Чертогонова, Чечулина и т. д. и т. п. и др. др…»

Белухин остановился, чтобы передохнуть, Мороз захлопал в ладоши.

— Браво, стажер! Смотри, как лихо у тебя получается. Вот ты и займешься по предложенному рецепту.

— Но, товарищ капитан, — взмолился Белухин. — Меня ждет товарищ майор…

— Не бухти! — цыкнул Мороз.

Дверь одной из лабораторий отворилась, оттуда вышел Лихарев. В руке у майора — пачка отпечатанных фотоснимков, еще слегка влажных после глянцевания.

Он пошел по коридору и неожиданно наткнулся на Белухина, который жадно ел его глазами, порываясь что-то сказать.

— А, курсант, — рассеянно промолвил Лихарев. — Куда это вы запропастились? Пойдемте, вы мне нужны.

— Извини, Юра, — выдвинулся вперед Мороз, — но я твоему стажеру дал очень важное и ответственное задание. Как только он его выполнит…

Лихарев недоуменно вздернул брови, буркнул что-то неразборчивое и пошел дальше.

11

В городском Доме культуры шла репетиция вокально-инструментального ансамбля «Факел». За роялем сидел руководитель ансамбля Олег Аркадьевич Крутов — типичный провинциальный маэстро: в фирменной кожаной куртке, с любовно ухоженной бородкой на чисто выбритом лице. Музыканты ждали солистку Ирину Пухову, но она почему-то задерживалась. Пока отрабатывали аккомпанемент.

В репетиционную впорхнула Ирина: вся изящная, воздушно-тонкая, с роскошными каштановыми волосами, падавшими на глаза двумя фигурными каскадами, с хорошеньким кукольным личиком и манерами восходящей кинозвезды. Лет Пуховой было около сорока, но искусно наложенная косметика и жесткая диета делали ее значительно моложе.

— Чао! — игриво помахала солистка музыкантам, приветственно привставшим при ее появлении.

— Позже не могла прийти? — сердито буркнул Крутое. — Мы уже хотели расходиться.

— Извини, Алик, у меня уважительная причина. Хотела привести себя в божеский вид, зашла к Полине, а ее нет. И никто не знает, где она. Не вышла на работу.

— Как не вышла? — У Крутова стал дергаться глаз. — Почему не вышла?

— Ну, откуда мне знать, почему? Я же тебе объясняю… Вообще-то она в отпуск собиралась, на Кавказ. Но с пятницы. А сегодня еще только вторник. И никого не предупредила…

Пауза затягивалась, музыканты терпеливо ждали. Крутов повернулся к роялю, вскинул руки.

— Репетируем «Вечернюю серенаду». Начали, ребята! — И ударил по клавишам.

Грянула задорная скачущая мелодия. Но солистка молчала. От Ирины не укрылось замешательство Кру-това, и сейчас она лихорадочно обдумывала, что бы это значило.

Крутов ей резко:

— В чем дело, Ирина? Почему не вступаешь? Пухова тряхнула головой, отгоняя тревожные мысли.

— Сейчас, сейчас: Я пропустила, извини… Давай еще раз!

Ансамбль вновь проиграл вступление, она запела. Но где былая легкость, где чувство радости, свободы, полета?..

Олег Аркадьевич властно поднял руку: стоп!

— Как ты поешь, Ирина? Это же не реквием, это легкая эстрадная песенка. Давай все заново. Начали!

Пухова в сердцах швырнула ноты на рояль..

— Пой сам! Хватит! Надоело!.. Осточертели твои вечные придирки! «Все сначала, все по новой!» Может, и певица тебе новая нужна? Помоложе!..

Музыканты старательно делали вид, что не замечают вспыхнувшей ссоры.

— Все свободны! — обратился к ним руководитель ансамбля. — В следующий раз порепетируем подольше. До завтра!

Оставшись вдвоем, Пухова и Крутов некоторое время молчали. Олег Аркадьевич подбирал на. рояле бойкий мотивчик, изредка мельком взглядывал на грозово насупившуюся певицу.

— Что с тобой, Иришка? — мягко спросил он. — Ты сегодня не в голосе? Ну, хочешь — порепетируем вдвоем.

Ирина метнула в него испепеляющий взгляд.

— Хватит! Я ухожу из твоего ансамбля! Так оскорбить, так унизить меня! Публично! Перед всеми!

— Перестань, прошу тебя. Ну что ты на меня набросилась? Что я такого сказал?

Примирительный тон Крутова только распалил Ирину.

— Неважно, что сказал, важно, что под словами. Мне Полина» все рассказала, все! И как ты за ее Таней ухлестываешь, и как в зятья набиваешься. Где ты был в воскресенье? Где? К Татьяне ездил? Признайся!

— Глупости! Я даже не знаю, куда ее послали. Где-то в районе, на какой-то стройке. — Олег Аркадьевич избегал встречаться с Ириной взглядом.

— Врешь, Крутов, все ты знаешь! Вспомни, каким ты ко мне ввалился позавчера: мокрый, словно из омута, еле высушила твою одежду. Где ты был, отвечай! И почему так поздно? Признайся, к Полине ходил?.. Да? Да? Предлагался Татьяне в мужья? Ну и как? Не вышло. То-то, Крутов. Не жди и не надейся — Полина за тебя дочь не отдаст. Ей принц нужен! А ты не принц, Крутов, нет, не принц… Уж я-то знаю.

— Бред какой-то, — через силу усмехнулся музыкант, не переставая перебирать клавиши. Теперь он наигрывал старинный романс «Отцвели уж давно…».

— Видно, кончилась наша любовь, — с безнадежной грустью проговорила Ирина. — Отцвела, как те хризантемы… Теперь ты приходишь ко мне только в дождь и слякоть. Когда девааться некуда.

Ирина отвернулась, чтобы Олег не увидел набегающих слез. Она плакала горько и как-то по-детски беззащитно, часто всхлипыая и утирая глаза кулаком. Крутов опустил крышку рояля, вяло обнял ее.

— Ну, хватит, перестань. Слышишь? Успокойся. Ирина, уткнувшись ему в грудь, зарыдала еще горше.

Она входила в пору заката бабьего лета и боялась потерять, что имела — никого другого могло и не найтись.

— Я даже хотела купить барометр, чтобы предсказывать твои посещения, — примирительно пошутила она.

Крутов успокаивающе гладил Иринины плечи. Но сказать было нечего — самого точила тревога.

Из Дома культуры они вышли вместе. Олег проводил Ирину до ее дома.

— Зайдешь? — просительно коснулась его рукава.

— Извини, Иринушка, сегодня не получится — дела!

— Вечно у тебя какие-то дела! — фыркнула Пухова. И скрылась в подъезде, гулко хлопнув входной дверью.

Крутов поспешил к автобусу. Путь его лежал на другой конец города — туда, где он был два дня назад. В воскресенье…

Выйдя на конечной остановке, Олег Аркадьевич несколько минут шел пешком, то ускоряя, то замедляя шаги. В глубине большого запущенного сада стоял добротный двухэтажный особняк. Крутов остановился перед калиткой, прислушался — никаких признаков жизни. Поглядывая на занавешенные окна, прошелся вдоль забора. Дважды порывался войти во двор, но каждый раз трусливо прошмыгивал мимо.

«Неужели?.. Да нет, не может быть!.. А если?..» В мозгу прокручивалось с неумолимой ясностью все то же: сползающее по стене тело, глухой обрывистый стон, «Но где же Полина? Может быть, ее увезли? В больницу… А если в морг?.. Нет, так больше нельзя, я совсем психом стал…»

Войдя в калитку, Крутов быстро подошел к дому и нажал кнопку звонка. Тишина! Надолго вдавил кнопку в деревянную панель, вслушался — звенит, заливается звонок. И — ни звука в ответ.

У соседей стукнула дверь. На крыльцо вышла женщина, стала всматриваться, приставив ладонь козырьком. Крутов отвернул лицо и, подняв воротник плаща, зашагал прочь.

12

Поздним вечером в приемном покое больницы зазвонил телефон. Дежурный врач снял трубку.

— Больница? К вам вчера утром привезли женщину с ушибами головы. Нельзя ли узнать, в каком она состоянии?

Врач сделал знак оперуполномоченному угрозыска, тот бесшумно пробежал в соседний кабинет, набрал известный ему номер.

— Центральная? Узнайте, с какого телефона звонят в приемный покой. Хорошо! Жду…

— А кто это говорит? — спрашивал между тем врач. — Как ваша фамилия? — Согласно полученной инструкции он тянул время, чтобы на Центральной смогли засечь местонахождение звонившего. — Видите ли, товарищ, незнакомым людям, да еще по телефону, мы таких справок не даем. Вот если бы вы были с пострадавшей в родственных отношениях…

— Брат я ей, родной брат, — волнуясь, объяснял неизвестный. — Приезжаю, а соседи говорят — в больнице. Доктор, я очень за нее переживаю. Вы уж не откажите в любезности.

— Состояние крайне тяжелое — вот все, что я могу сказать, — отвечал врач, краем глаза следя через стеклянную дверь за действиями оперативника. — Подробности — при личшзй встрече. Приезжайте как можно быстрей! Вы наш адрес знаете?

— Найду! Ждите! Выезжаю!

В трубке послышались короткие гудки. Вернулся из соседнего кабинета оперуполномоченный угрозыска.

— Звонили из автомата, — сообщил он врачу. — Опергруппа выехала, но вряд ли успеют.

Врач кивнул на телефон.

— Обещал приехать.

— Приедет, как же, — усмехнулся лейтенант.

13

Засев за телефонный справочник, Николай Белухин с самого утра обзванивал городские школы.

— Здравствуйте, товарищ директор, — приступал к очередному разговору. — Вам звонят из ОБХСС. — Тут курсант делал внушительную паузу, давая собеседнику время прийти в себя. — Нет, нет, финансовых нарушений пока не обнаружено, нас интересует другое. Скажите, училась в вашей школе девочка по имени Иоланта?.. Совершенно верно, имя довольно редкое, поэтому мы и надеемся на вашу помощь… Да, я понимаю, что с маху на такой вопрос не ответишь. Запишите наш телефон… Без разницы. Кто будет у аппарата, тому и сообщите. Всего наилучшего!

Капитан Мороз вполуха прислушивался к переговорам своего подопечного, мысленно одобрял: «Молоток стажер! Солидно, делово, внушительно. Держит нашу марку!»

К часу дня из трех разных школ сообщили фамилии четырех Иолант: Семечкина, Бирюкова, Елкина и Чеботарева. Мороз выехал по заданию, разрешив курсанту действовать самостоятельно. Из четырех названных учениц Николая интересовала только Иоланта Че… Чеботарева. В школе, где она училась, Белухину показали вынутые из архива контрольные работы. Николай сверил почерк — как будто похож.

— Скажите, а где сейчас эта Чеботарева? — спросил Белухин у бывшего классного руководителя Иоланты — худой желчной женщины в строгом темном платье, лишенном каких-либо украшений. Ксения Григорьевна отвечала быстро и без запинки, словно давно готовилась к беседе с сотрудником ОБХСС.

— Иоланта уехала в Москву поступать в театральный, в ГИТИС. А вот приняли ее или нет, это вы узнаете у родителей…

Белухин отметил легкий нажим на последнее слово — учительница явно на что-то намекала.

— Одаренная была девочка?

— Как вам сказать, — сухо отвечала учительница. — Одаренность — понятие относительное. Читала стихи на школьных вечерах, участвовала в спектаклях. Какого-то яркого артистического таланта я у нее не замечала. Но, скорей всего, поступила. Учитывая возможности родителей.

Здесь уже чувствовался не прозрачный намек, а лобовой подсказ, и Белухин был вынужден задать вопрос, на который его так усердно наталкивали.

— А кто ее родители?

— Мать — инженер-конструктор, она вряд ли представляет для вас интерес. А вот отец… — Тут Ксения Григорьевна выразительно закатила глаза кверху.

— Ну-ну, — подстегнул курсант.

— Отец у нее — директор крупного универсама! Нужны еще какие-нибудь пояснения?

— Спасибо, — начал прощаться Белухин. — Остальное мы выясним сами.

Ксения Григорьевна проводила его до лестницы, сказала напоследок, поджав губы:

— Иоланта одевалась сравнительно скромно. Но мне кажется, это была не более чем маскировка. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Я понимаю, о чем вы думаете, — улыбнулся Николай. — До свиданья, вы нас снабдили весьма полноценной информацией.

— Это мой гражданский долг, — строго выпрямилась классная дама. Она не уловила иронии в словах Белухина. Впрочем, возможно ее там и не было…

Василий Трифонович Чеботарев выглядел столь недоступно занятым, что курсант поначалу слегка оробел. Директор универсама восседал за необъятным письменным столом, заваленным кипами деловых бумаг. Плечом он прижимал к уху трубку одного из трех телефонов, правой рукой подписывал документы, левой принимал новые бумаги. В то же время успевал краем глаза следить за телеэкраном, показывающим, что происходит в торговом зале.

Магическое слово «ОБХСС» заставило Чеботарева прервать свои занятия и переключиться на нежданного посетителя. Властным кивком удалив подчиненных из кабинета, он придвинул к Белухину красочную пачку дорогих сигарет:

— Закуривайте!

— Спасибо, не курю, — неподкупно отодвинул сигареты курсант.

— Тогда чашечку кофе. С бутербродом. А? — предложил директор с масляно-угодливой (так, по крайней мере, показалось Белухину) улыбкой.

— С удовольствием, но я только что от стола, — соврал курсант. — Давайте лучше перейдем к делу.

— Давайте, — согласился директор. — Чем могу быть полезен отделу борьбы с хищениями?

«Тон спокойный, даже доброжелательный. А вот пальцы подрагивают. С чего бы?..» Исподволь приглядываясь к хозяину кабинета, курсант мысленно брал все на заметку. Отметил безукоризненно сшитый импортный костюм, массивное обручальное кольцо, золотые часы.

— Итак, слушаю вас с предельным вниманием, — повторил директор.

Белухин вынул фотокопию найденной в сумке тетрадной обложки.

— Это рука вашей дочери Иоланты? Чеботарев надел очки, всмотрелся.

— «…анта Че…» Что ж, возможно. Возможно, этот клочок бумаги был когда-то обложкой ее тетради.

— Не возможно, а совершенно точно, — поправил Белухин. — Экспертизой доказана идентичность почерков здесь и в ее контрольных работах.

— Так… И что из этого следует? — Чеботарев закурил вторую сигарету, хотя первая была выкурена только наполовину. — Чем провинилась моя дочь перед вашим почтенным ведомством?

— Речь пойдет не о ней, а о вас, — жестко сказал Белухин. — Вы знаете, где мы нашли эту обложку?

— Могу догадаться. На свалке старого ненужного хлама.

— Пальцем в небо, гражданин Чеботарев! — Белухин сверлил директора пронизывающим взглядом. — Мы нашли ее на дне реки!

— Ну и что?

— А то! — Курсант впился немигающим взором в Чеботарева, готовясь нанести неотвратимый удар. — А то, что этот клочок бумаги, как вы изволили выразиться, найден в сумке, где лежало почти сто тысяч рублей!

Директор вынул платок, утер капельки пота, выступившие под крупным шишковатым носом.

— И вы полагаете, что это… что эти деньги принадлежат мне?

— Я ничего не полагаю! — отчеканил Белухин. — Я только хочу, чтобы вы объяснили, как в сумке с деньгами оказалась обложка тетради вашей дочери.

— Понятия не имею, — растерялся Чеботарев. — Здесь какое-то недоразумение!

— Разберемся! — Николай встал и направился к выходу. Потом вернулся. — Еще вопрос: в вашем магазине продаются соленые огурцы и квашеная капуста?

— В овощном отделе. Но в чем дело? При чем тут капуста?

— Да так, есть некоторые соображения, — с туманной многозначительностью изрек курсант. — Между прочим, на воровском жаргоне «капустой» кличут деньги… Гражданин Чеботарев, я скоро вернусь. Прошу до моего возвращения кабинет не покидать.

Белухин вышел, плотно прикрыв дверь за собой. Спустился в овощной отдел, походил среди бочек с квашеной капустой, у одной приподнял крышку, понюхал. Продавцы смотрели на Николая с паническим ужасом — уже весь магазин облетела весть, что грядет проверка ОБХСС.

Ворвавшись в кабинет Мороза, Белухин с порога торжествующе закричал:

— Все, елкин корень! Нашел! Сейчас все оформим, и я возвращаюсь к майору Лихареву.

Мороз оторвался от своей писанины.

— Постой, постой, не части. Кого ты нашел, стажер?

— Расхитителя и накопителя! Он это, товарищ капитан, чтоб мне с кедра свалиться! Вот такую ряху наел! Поперек себя шире! И квашеной капустой в универсаме тоже торгуют. А квашеная капуста — это что? Это и есть кислая среда. Звоните в прокуратуру, товарищ капитан! Нужна санкция на арест!

— Фамилия директора?

— Чеботарев. Василий Трифонович Чеботарев. Вы следователю так и продиктуйте, чтоб не было ошибки в санкции.

Капитан схватился за голову.

— Никола, ты в своем уме?

— А что такое?

— Какой расхититель? Какие, к черту, санкции? Ты соображаешь, что говоришь?!.

— Соображаю! Чеботарев не может объяснить, как в сумку с деньгами попала обложка от тетради его дочери. Это раз! Капуста и огурцы в магазине продаются. Это два! Брать надо Чеботарева, его это деньги. Скорей, товарищ капитан, а то слиняет!

Мороз помотал головой, словно стряхивая с себя дурное наваждение.

— Скажи, Никола, ты случайно милиционера к его кабинету не. приставил?

— Не-ет. А что — надо было?

— Эх ты, голова — два уха! Поднимайся, пойдем! Белухин подхватился со стула, надел фуражку.

— Думаете, может скрыться?

— Идем, Никола, идем.

— Товарищ капитан, а как же без санкции?

Мороз упорно не отвечал на беспорядочно-торопливые вопросы курсанта, только нервно приглаживал свой хохолок да изредка глухо чертыхался.

Уже сидя в машине, Белухин спросил:

— Давно этот деятель в торговой сети?

— Без малого лет двадцать.

— Во-во! Помните, что Петр Первый говорил: «Интендант, прослуживший в армии два года, уже пригоден к повешению». Суду все ясно, суд удаляется на совещание.

Всегда благодушный, улыбчивый, Мороз неожиданно вскипел:

— Что тебе ясно, стажер, что? А ты знаешь, что этот Чеботарев — ветеран Отечественной, что у него три ордена, семь медалей и пять ранений? Что он первый сигнализирует нам о жуликах и спекулянтах? Расстроил ты меня, Николай, ну тебя…

— Евгений Игоревич, — оторопело лепетал курсант, — но ведь бывает…

— Бывает, — проворчал Мороз, постепенно успокаиваясь. — Бывает, и медведь летает — когда с кручи падает. Подозрение без оснований — оскорбительно. Запомни это, стажер.

Некоторое время ехали молча.

— А как же дочка? — робко спросил Белухин, боясь вызвать новый взрыв начальственного гнева. — Обложка-то с ее именем…

— Разберемся, — буркнул капитан неприветливо, останавливая машину перед зданием универсама.

Когда они вошли в кабинет директора, Чеботарев поднялся из-за стола и, прихрамывая, пошел навстречу Морозу с протянутой для пожатия рукой. Белый халат распахнулся, и Белухин увидел на лацкане пиджака орденские планки в несколько рядов.

— Евгений Игоревич, дорогой, помогите. Ваш коллега такого страху на меня нагнал. Какая-то сумка, какие-то сто тысяч — ничего не понимаю. Вопиющая нелепица!.. Евгений Игоревич, ну, вы же меня знаете.

Мороз обеими руками стиснул руку директора.

— Успокойтесь, Василий Трифонович, мы вас ни в чем не подозреваем. А Колю Белухина простите — стажер. Молодой еще, неопытный, может и брякнул что лишнее — от чрезмерного усердия.

— Нет, я понимаю: какие-то основания у вас есть. Но поверьте моему честному слову…

Выждав, когда Чеботарев грузно опустился в кресло, Мороз уселся напротив.

— Я уверен, Василий Трифонович, со временем все выяснится. Но… но сейчас нам действительно очень нужно узнать, как попала обложка, надписанная вашей дочерью, в сумку с деньгами.

— То есть понятия не имею. Какое-то чудовищное стечение обстоятельств.

Директор нажал кнопку. Вскоре на столе появился расписной поднос с тремя чашками ароматно дымящегося кофе и тарелками, на которых соблазнительно алела нежирная ветчина и маслянисто поблескивала твердокопченая колбаса.

— Попробуем, Василий Трифонович, разобраться вместе. — Капитан вынул фотокопию бывшей обложки и положил на стол. — Посмотрите внимательно — вдруг что-нибудь вспомнится?

Директор поднес фотокопию к глазам.

— Могу с уверенностью сказать, что к школьным делам тетрадь отношения не имеет. Видите, вверху типографское «для…». В этом месте Иола обычно писала: для уроков по математике, химии, литературе… Здесь же ничего нет. Пейте кофе, юноша, а то остынет.

— И что это может означать? — заинтересовался Мороз, отправляя в рот второй бутерброд с ветчиной.

Чеботарев наморщил лоб, вспоминая.

— Сколько лет прошло… В шестом классе Иола неожиданно увлеклась поэзией. Декламировала Есенина, Маяковского, Цветаеву, исписывала их стихами целые тетради. Не исключено, что эта — одна из них.

— Любопытная мысль. Твое просвещенное мнение, Коля? — обратился Мороз к Белухину. Тот безучастно пожал плечами, от былой активности не осталось и следа. — Василий Трифонович, могла ваша дочь дать переписать стихи подруге?

— Почему бы и нет? Могла дать, могла потерять, могла выбросить.

— Ну, это вряд ли, — подал наконец голос Белухин. — Стихи, да еще таких поэтов, не выбрасывают.

— Правильно, стажер! — поддержал капитан. — Значит, остановимся на весьма вероятном предположении: тетрадь со стихами дана на время одной из подрут, а та…

— Зажилила, — подсказал курсант.

— Скажем мягче — забыла отдать, — улыбнулся Мороз. — Как, кстати, Василий Трифонович, попадаются вам забывчивые покупатели?

— Есть забывчивые, есть, как не быть. Вот только попадаются далеко не все.

— Не ленитесь составлять протоколы, присылайте их к нам. За повторные мелкие хищения, по новым законам, можно привлекать к уголовной ответственности. Итак, тетрадка со стихами предположительно осталась у одной из школьных подруг. У кого?.. Василий Трифонович, нам нужно поговорить с Иолантой.

— Да, конечно. Но ее сейчас нет. Она — в Крыму, в санатории. С легкими не все ладно.

— Вернется не скоро?

— Путевка только началась. Мороз задумался.

— Василий Трифонович, — спросил он наконец, — с кем из школьных подруг Иоланта и сейчас продол» жает дружить? Может быть, кто-то бывает у вас?..

— Подруг у Иолы много — и школьных, и пединститутских, она у меня общительная девочка. Вас, наверное, интересуют школьные… Лиза Колчина забегает, Аня Брянцева, Таня Дорошина, Галя Приходько…

Мороз аккуратно записывал фамилии в блокнот. Чеботарев потер лоб рукой.

— Больше не помню. Была бы Иола… А знаете, Евгений Игоревич, она должна мне на днях звонить.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Мороз. — Поговорите с ней, пусть вспомнит, кому давала тетрадку.

— Да-да, непременно спрошу, — пообещал директор, провожая гостей к выходу. — И тут же вам сообщу.

Чеботарев подал руку Морозу. Потом, чуть поколебавшись, — Белухину.

— Извините, если что… — смущенно пробормотал тот, осторожно пожимая протянутую руку.

— Ничего, ничего… Я же понимаю — служба, — натянуто улыбнулся директор.

— Да, товарищ капитан, промашка вышла, — садясь в машину рядом с Морозом, признал Белухин. — Спорол я дурничку.

— Рутинно мыслишь, Никола! Этак, брат ты мой, можно далеко зайти. Всю торговую сеть засадишь, кто кормить-то тебя будет, Пинкертон?

Мороз завел мотор, вырулил на шоссе.

— А крепенько вы на бутерброды налегли, товарищ капитан, — съехидничал курсант. — Одну тарелку совсем ополовинили.

— Зато ты держался молодцом, ни к чему не притронулся, — парировал Мороз. — Вот мне и пришлось за двоих отдуваться.

— Евгений Игоревич, а если он все же причастен? Может, этими бутербродами он хабар подсовывал? Нам в школе говорили…

— То в школе. В жизни, Коля, все сложней. Если он преступник, мой отказ от угощения его насторожит преждевременно. Если честный человек — незаслуженно обидит. Как видишь, в обоих случаях отказываться не резон. Был момент, когда… Да нет, не может быть! Проверим, конечно, но думаю — Чеботарев тут ни при чем. В общем, стажер, пока — полнейшая невезуха.

— Товарищ капитан, вы забыли: у нас еще одна ниточка есть — багажная бирка.

— Ничего я, Коля, не забыл. Сейчас отвезу тебя в аэропорт, начнешь работать по этой версии. Я тем временем буду знакомиться с подружками Иоланты.

— А мне, значит, с бумажками? — понурился Белухин.

— А тебе, Коля, с полетными документами. Ищи владельца бирки!

— Евгений Игоревич, — хитро прищурился Белухин, — может, махнемся: я займусь подружками, а вы — бумажками?.

Мороз заколыхался от смеха.

— Нет уж, Никола, извини: я — подружками, а ты… А вам, товарищ курсант, — уже вполне официально, — дается ответственнейшее поручение: по багажной бирке найти авиабилет с фамилией пассажира. Ювелирная работа, стажер, тончайшей чеканки! Другой бы благодарил. За доверие.

— Да, всегда вот так, — обиженно ныл Белухин. — Что полегче да позвончей — начальству. А как завалы разгребать…

— Никола, кончай скулеж! — рявкнул Мороз. От дружеского тумака в бок курсант вовремя уклонился.

Из тесного лабиринта городских улиц машина вырвалась на широкую автостраду, капитан прибавил скорость.

— В понедельник мы начали, — прикидывал он вслух, — сегодня среда. Считай — неделя через коленку. Как думаешь, стажер, до субботы перелопатишь архив?

— Запросто, товарищ капитан.

— Ну-ну, Коля, не бодрись, на рать едучи. Хорошо бы к субботе довести это дело до ума. А в субботу — на рыбалку. Любишь рыбалить, Коля?

— У нас в Сибири так говорят: «Рыбак душу не морит: рыбы нет — так щи варит». Я, Евгений Игоревич, не добытчик, я — потребитель. Но зато — благодарный.

Мороз метнул в рот сигарету, прикурил от зажигалки.

— Не рыболов, значит, а рыбоед. Тоже годится. Я буду ловить, а ты — уху варить. Идеальное разделение труда!

Белухин глянул искоса усмешливым глазом.

— Опять выгадываете, товарищ капитан? Опять отхватываете кусок послаще?

15

Высадив Белухина в аэропорту, Мороз отправился с докладом в городское Управление внутренних дел.

Заместитель начальника УВД подполковник Ширяев, взявший дело под свой контроль, принял капитана без промедления. Мороз положил перед ним папку с начатым делом и отсел в сторонку. Подполковник внимательно прочитал объяснение, взятое у директора универсама.

— Значит, вы не верите в причастность Чеботарева к этим деньгам?

— Нет! — твердо заявил Мороз. — Его боевое прошлое, его безупречная работа долгие годы…

— Все это эмоции, капитан, — возразил Ширяев. — Мало ли было случаев, когда под судом оказывались и более заслуженные люди. И фронтовики, и партийные, и депутаты… «Грех сладок, а человек падок».

— С этой пословицей, товарищ подполковник, я сталкиваюсь чуть не каждый божий день.

— То-то! Я не думаю, что с сумкой бежал в тот вечер сам Чеботарев, это как раз маловероятно. Но деньги могли быть у него украдены кем-то другим. Нужно организовать срочную ревизию универсама. Доверие доверием, а проверить не мешает.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

— Чем еще намерены заняться?

— Есть предположение, что тетрадь со стихами оказалась у одной из одноклассниц дочери Чеботарева. Фамилии подруг установлены, начинаю проверку.

— Не возражаю, версия правдоподобная. — Снял очки, потер переносицу. — Что с багажной биркой? Кто работает с ней?

— Курсант Николай Белухин.

— Вижу, вы его совсем у Лихарева увели, — неодобрительно хмыкнул Ширяев.

— На время, товарищ подполковник! Дел много, сотрудники в разгоне… Скоро верну! Вот найдет владельца бирки и верну.

— Хорошо, — кивнул Ширяев, — это для него будет отличной практикой. Я позвоню начальнику транспортной милиции — пусть окажет курсанту содействие. Трудное задание вы ему дали, Евгений Игоревич. Поднять регистрационные журналы за десять лет! Неизвестны ни номер рейса, ни маршрут, ни дата…

Зазуммерил селектор, подполковник нажал кнопку. Женский голос сообщил:

— К вам майор Лихарев!

— Пусть заходит, — разрешил Ширяев. Усаживаясь напротив Мороза, Лихарев буркнул:

— Отдай стажера, ловчила!

— Он вернет, — улыбнулся Ширяев. — Если я правильно понял, курсант задействован достаточно серьезно. Так, капитан?

— Так точно, товарищ подполковник! — Мороз поднялся. — Разрешите идти?

— Успехов, Евгений Игоревич! — Ширяев пожал руку Морозу. Обратился к Лихареву. — Что у вас, Юрий Глебович? Узнали, кто убитая?

— Работаем, товарищ подполковник, — коротко обронил майор. И замолчал — хвалиться было нечем.

Ширяев раскрыл папку с делом, принесенную Лихаревым, начал листать.

— Докладывайте, майор!

— Оперативная группа делает все возможное для установления личности потерпевшей. Размножены и розданы по службам портреты погибшей, подготовлены ориентировки для расклейки на розыскных стендах…

— Дальше! — Ширяев отложил папку в сторону.

— По одежде — ничего достойного внимания. Часть вещей — импортная, но все были в наших магазинах. Б кармане блузки найден автобусный талон. Судя по просечке, потерпевшая ехала на машине десятого маршрута.

— Установили автомат, из которого звонил в больницу неизвестный?

— Так точно! Звонили из микрорайона Восточный.

— Ваши выводы?

— Если бы автомат находился в центре, это могло выглядеть как случайность. Шел мимо, зашел в первый попавшийся. Но автомат — в новом микрорайоне, где очень мало квартирных телефонов. Возможно, именно там живет неизвестный.

— …Или потерпевшая. — Ширяев подошел к стене, раздернул шторки, закрывающие подробный план города. — Смотрите: десятый маршрут часть пути проходит по Восточному микрорайону. На месте преступления не обнаружено дамской сумочки, в которой, несомненно, были ключи от квартиры. Судя по тому, что вот уже третий день никто не заявляет об исчезновении женщины, дома у нее никого нет. Почему не предположить, что преступник, воспользовавшись ключами, проник в ее квартиру? И звонил он в больницу поздно вечером как раз из этого микрорайона. Видимо, не был уверен, что женщина мертва, устраивал проверку: вдруг вернется домой раньше времени…

16

Майя Борисовна, заглядывая в раскрытый телефонный справочник, набрала очередной номер.

— Отделение эндокринологии?.. Здравствуйте! Старший следователь прокуратуры Соколова. Нам нужно узнать, не лечилась ли у вас женщина, личность которой мы устанавливаем. У нее была базедова болезнь. Да, совершенно верно, увеличение щитовидки. Я назову приметы, а вы постарайтесь вспомнить. — . И следователь подробно перечислила приметы погибшей. — Болезнь не слишком распространенная, поэтому, я надеюсь, вы вспомните. Фамилия?.. Ее-то я и хочу узнать у вас. Итак, жду ответа. Запишите мои телефоны — рабочий и домашний…

Дверь открылась, показалась и сразу скрылась стриженая голова….

— Звоните мне в любое время. До свиданья.

Следователь помассировала виски, прогоняя усталость. Потом, что-то вспомнив, быстро пошла к двери. Открыла, увидела удаляющегося посетителя. Догнала, положила руку на плечо.

— Вы ко мне?

Паренек остановился, хмуро глянул на Соколову, чуть помедлил. Потом отчаянно махнул рукой: «А, все вы!» — и помчался к выходу.

Майя Борисовна тихо окликнула:

— Пеньков!..

Юноша остановился удивленный, медленно повернулся.

— Вспомнили? Через три года…

Соколова привела парня в кабинет, усадила, сама села напротив.

— Рассказывай!

Пеньков поднял на следователя налитые обидой глаза.

— Да что, Майя Борисовна, никуда не берут. Как из колонии вернулся, стал устраиваться на работу. И вот уже третью неделю мыкаюсь.

— Деньги-то хоть есть?

— Пока есть, заработал в колонии. Но надолго ли хватит? Прихожу в кадры на ремзавод, начальник — сама разлюбезность. «Проходите, садитесь, где бы вам хотелось потрудиться?..» Сажусь, предъявляю ксивы. Глянул в документы — стоп-машина, приехали. Физиономия — кислей лимона, аж скулы сводит. «Да, конечно, люди нам нужны, но вот по вашему профилю…» Словом, от ворот поворот. Что ж я теперь — навек клейменый? Зря, выходит, меня на слесаря учили в колонии?

Майя Борисовна встала, прошлась по комнате.

— Что тебе сказать, Леша? По-человечески я могу понять кадровика. Значит, были случаи, когда люди, которых принимали с открытой душой, срывались, вновь пускались во все тяжкие.

— И вы! И вы тоже! — Пеньков вскочил со стула, закричал, захлебываясь словами. — Я же завязал, можете понять? Напрочь, навсегда!

— Тихо, без истерики! — приказала Соколова. — Сядь на место, не маячь перед глазами.

Пеньков послушно сел. Следователь сняла телефонную трубку, набрала номер.

— Петр Иванович, здравствуйте! Соколова из прокуратуры… Ну, насчет «очень приятно» позвольте вам не поверить, разговор у нас будет крутой. Опять на вас жалобы — не берете людей, отбывших наказание… Да, знаю… Да, и этот факт мне известен… Но нельзя же всех мерить одним аршином. Петр Иванович, Пеньков такой же гражданин, как мы с вами, с теми же правами… А вы рискните!.. А вы еще раз!.. Короче — Пенькова вы на работу примете, иначе разговор будет продолжен в других инстанциях. А теперь дайте мне телефон секретаря комсомольской организации. Хорошо, я подожду…

В кабинет, постучавшись, вошел Лихарев. Майя Борисовна прикрыла трубку рукой.

— Здравствуй, Юра! Есть новости? Майор покосился на парня.

— Надо посоветоваться.

Соколова прислушалась — кадровик все еще искал телефон.

— Видишь, Юра, я сейчас занята, зайди минут через сорок… Или нет, иди прямо ко мне домой, я скоро буду. Там Феликс, он откроет.

Лихарев вышел, следователь снова приложила ухо к трубке.

— Как вы сказали фамилия секретаря?.. Ветлугин… Неосвобожденный, работает токарем. Ясно. Итак, Петр Иванович, завтра с утра Пеньков будет у вас… Ну-ну, побольше оптимизма! И веры в людей… Ошибаетесь! Профессиональная черта следователя — именно доверие. До свиданья!

Майя Борисовна положила трубку, перевела взгляд на Пенькова. Тот во время телефонного разговора отсел подальше и теперь, волнуясь, нещадно мял в руках кепку.

— Подсаживайся поближе, Леша. Разговор у нас будет долгий. И откровенный.

17

Курсант Николай Белухин сидел в отведенной ему комнате и терпеливо листал регистрационные журналы. Молодая женщина с быстрыми бедовыми глазами подносила все новые и новые пачки. На столе места уже не было.

— А эти куда складывать?

Белухин, просматривавший очередной журнал, ответил, не поднимая головы:

— Валите их на пол, Глашенька!

У притолоки маялся, переминаясь с ноги на ногу, здоровенный парнище.

— Глаш, ну скоро ты? — канючил он. — Дома ужин стынет, Вовка орет — не уймешь. Третий раз одну и ту же сказку ему рассказываю. Сколько же можно?

— Степа, ну где твоя гражданская сознательность? — урезонивала мужа востроглазая Глаша. — Мы тут с товарищем Колей из ОБХСС раскрываем серьезное преступление, а ты…

— Дык восемь же часов! — засучив рукав до плеча, тыкал в циферблат Степан. — Что ж ты тут, ночевать собралась?

— А что, может и придется, — пальнула глазом в сторону Белухина бойкая молодица. — Как товарищ из ОБХСС скажет, так и будет.

— Ну нет, не бывать тому! — Грозный муж засучил и второй рукав. — Я не погляжу, кто такой этот товарищ Коля. Враз накостыляю! — Степан решительно шагнул к столу. — Слышь, товарищ, — тряхнул Белухина за плечо, — ты по какому праву мою женку задерживаешь?

— Кто, я?.. — Курсант непонимающе моргал воспаленными от недосыпания глазами. — Нет, что вы, она может идти. Спасибо, Глаша, идите, я сам управлюсь.

Глаша разочарованно фыркнула и стала шумно собираться. Степан сразу остыл, спросил миролюбиво:

— Слышь, друг, неужто всю ночь будешь бумажки мусолить?

— Пока не найду, — вздохнул Белухин. — Что говорить — унылая работенка.

— Да уж, не позавидуешь, — посочувствовал Степан и, подхватив жену под руку, направился к выходу. У порога обернулся. — Счастливо оставаться!

— До свиданья, Коленька! — стрельнула глазками Глаша и, подталкиваемая могучей дланью мужа, выпорхнула из комнаты.

18

Крутов гостил у Ирины Пуховой. По-хозяйски закинув ноги на спинку углового дивана, он лениво пролистывал «Огонек». Все, все приедается, в том числе острота и проблемность. Конечно, кто-то еще кидается на свежую прессу, взахлеб поглощает последние откровения экономистов и публицистов. Но он, Крутое, уже порядком устал от словесной эквилибристики, которая ровным счетом ничего не меняет. У него, Крутова, свой, особый взгляд на жизнь и судьбу. И вообще — нам бы ваши заботы…

Зазвонил телефон — длинно и требовательно. Олег Аркадьевич снял трубку.

— Алле! Вас внимательно слушают… Ирину Владимировну? Она вышла, скоро будет. А кто спрашивает, что передать?.. Таня?.. Танечка, извини, дорогая, не узнал, очень плохо слышно… Как я здесь оказался?.. Ну, Танечка, это же совсем просто. Мы с Ириной готовимся к отчетному концерту, приходится много репетировать… Ну конечно! Нет, нет, все это гнусные сплетни! Не слушай никого, верь мне одному!.. Если бы ты знала, как я по тебе соскучился. Иссох и зачах! Нет, кроме шуток. А ты? Ты, надеюсь, тоже скучаешь? Что, что?.. Много работы? Некогда скучать? Ну, знаешь, это не оправдание. У меня работы не меньше, и все же я нахожу время, чтобы думать о тебе. Вернее, я не перестаю думать о тебе ни на минуту. Я люблю тебя, Танечка! Беззаветно и безоглядно! Тебя одну, одну тебя, никого, кроме тебя! Когда приедешь? Через неделю? Так долго?..

Вернулась из похода по магазинам Ирина. Стояла, одетая, в дверях с каменным выражением лица. Ничего не слыша, никого не замечая, Крутов разливался соловьем.

— Нет, нет, я не выдержу нашей разлуки, я приеду к тебе. Завтра же. Нет, сейчас же, скажи только адрес!.. Ну, хорошо, хорошо, я подожду… Что, что, говоря громче, ничего не слышно… С мамой?.. — Тон Крутова сразу изменился — из развязно-интимного стал каким-то тревожно-неуверенным. — А что с мамой? Ничего, все нормально. А что может быть? Что, что?.. Ты ей звонила? Не отвечает? Странно… Ну, не знаю, может в отпуск уехала. Она ведь собиралась. Когда видел? Постой, дай сообразить. Сейчас вспомню… Позавчера! Нет, нет, в воскресенье. Видел и говорил. Да, разговор был нелегкий. Но я на все готов, лишь бы…

Нечаянно обернувшись, Кругов увидел пылающее неистовым гневом лицо Пуховой. Речь его сделалась односложной, прерывистой.

— Нет, не думаю… Хорошо, я узнаю… Не стоит так волноваться… Уверен — все будет в порядке…

Ирина вырвала трубку, хотела что-то крикнуть невидимой сопернице, но аппарат уже издавал протяжные гудки.

— С кем это ты так мило ворковал? — Высокая грудь Ирины бурно вздымалась, она тяжело дышала. — Опять с ней? С этой пигалицей писклявой? С этой желторотицей?

Глаза Крутова растерянно блуждали. В мозгу снова и снова вспыхивала навязчивая картина: удар головой… сползающее по стене тело… и этот стон…

«Неужели все-таки?.. И она лежит там мертвая… в пустом доме. И никто не знает… А Таня приедет только через неделю. Что делать? Что делать?»

— …Если я еще раз услышу! Если ты хоть раз еще посмеешь!..

До Крутова наконец-то дошел смысл слов, которые истерично выкрикивала Пухова. Он вскочил с дивана, схватил ее за плечи и стал бешено трясти.

— Прекрати сейчас же! Мне осточертела твоя дикая ревность. Я буду жить, как считаю нужным. Ходить, куда хочу, встречаться, с кем хочу. И довольно об этом. Хватит! Надоело!

19

Дом, где жила Соколова, Лихарев нашел быстро — когда-то он был здесь частым гостем. Дверь открыл Феликс — худощавый длинноногий подросток с живыми умными глазами.

— Дядя Юра! — обрадовался он. — Как давно вы к нам не заходили! Почему?

Юрий Глебович не ответил, и Феликс, интуитивно догадываясь, что эту тему затрагивать не стоит, больше вопросов не задавал.

— Проходите, пожалуйста. Мама скоро будет, она уже звонила.

В гостиной со стены смотрел прямым открытым взглядом отец Феликса — Кирилл Родионович Соколов. Под портретом была прикреплена красная подушечка с орденом Красной Звезды, полученным посмертно.

Юрий Глебович сел в кресло, Феликс пристроился рядом.

— Ну, друже, как успехи в школе? Ты ведь в восьмом?

— В девятом, дядя Юра.

— Ах, да! — хлопнул себя по лбу Лихарев. — Извини, совсем замотался.

— Так много работы?

— Видишь ли, наш труд оценивается по результатам. Много, мало — не те критерии.

— Понимаю. У вас, как в задачнике: то уравнение с одним неизвестным, то — с двумя.

— С двумя — еще куда ни шло, — улыбнулся Юрий Глебович.

— Могу представить, как все это сложно. У нас, если не получается, можно подсмотреть решение в конце.

— Вам хорошо, — позавидовал майор. — У нас ответ не подсмотришь, все надо решать самим.

— Но ведь рано или поздно вы находите этого неизвестного?

— Как правило, да.

— А бывают исключения из правила?

— Бывают. В виде исключения, — скаламбурил Лихарев. — Что-то долго нет твоей мамы.

— Ой, совсем забыл! Я же обещал приготовить ужин. Она придет усталая, голодная. Дядя Юра, поможете?

— Что за вопрос? — Юрий Глебович снял пиджак. — Руководи, куховар, я — в твоем распоряжении.

Они прошли на кухню. Феликс снял с гвоздя два фартука, один отдал Лихареву, другой повязал себе.

— Если хочешь порадовать маму, давай испечем картофельные драники. Лады?

— Лады, — согласился Феликс.

Мальчишка принялся чистить картошку, Лихарев натирал ее на терке. Когда миска наполнилась до краев, роль шеф-повара взял на себя Юрий Глебович.

— Муку! — скомандовал он.

Феликс достал из стенного шкафчика банку с мукой.

— Сыпь в миску! Так! Еще! Хватит! Теперь щепотку соды, соль. Готово! Где подсолнечное масло? Так! Доставай две сковороды, посмотрим, у кого оладьи получатся пышней и румяней.

Состязание началось. У Юрия Глебовича было больше опыта, у Феликса — кипучего рвения. Опыт, естественно, перевешивал. Дождавшись, пока оладьи подрумянятся с одной стороны, Лихарев ловко подкинул вверх сковородку. Оладьи в воздухе перевернулись и шлепнулись обратно другой стороной.

— Здорово! — восхитился Феликс. — Научите, дядя Юра!

— Это же совсем просто. Смотри — раз! — Лихарев широким блинным ножом поддел оладьи. — Два! — С особым вывертом подкинул сковороду. — И три! — Снова поставил сковороду на огонь.

Феликс попробовал проделать тот же трюк — и, конечно же, оладьи очутились на полу.

— Вот всегда так, — приуныл паренек. — Вчера котлеты сжег.

— Попало от мамы?

— Немного. Вместо ужина пили молоко. С вареньем. Дядя Юра, а вы откуда знаете, что картофельные оладьи — любимая мамина еда?

— Да уж знаю. У нас в студенческом общежитии это блюдо называлось «Пища богов». Ставь тарелку с оладьями в духовку и будем накрывать на стол.

Они снова перешли в гостиную. Пока Феликс сервировал стол на троих, Юрий Глебович просматривал семейный фотоальбом. Не отрываясь от дела, Феликс комментировал снимки.

— Это мы с папой на рыбалке. Папа двух окуньков поймал, а я — щуренка. Во-от такого! А это мы все на озере в Мещёре. Целый месяц в палатках — представляете? А это папа — на водных лыжах. Он и меня хотел научить. Не успел…

Феликс замолчал. Лихарев перевернул несколько листов, надеясь отвлечь мальчика от грустных воспоминаний. Но отовсюду на него смотрели счастливые, смеющиеся лица отца, матери, сына…

— В следующее воскресенье, — осторожно начал майор, — мы всей секцией выезжаем на Клязьму. Поедешь с нами?

— Ладно, — вяло откликнулся Феликс. И вдруг заговорил быстро, горячо, взволнованно. — Дядя Юра, как погиб папа? Маму я не спрашиваю, ей и так нелегко. Но вы… вы были папиным другом, вместе учились. Расскажите! Я хочу знать все! Вы были с ним в тот день?

— Был, Феликс.

— И что? Неужели нельзя было как-то помочь? Лихарев поднялся, стал ходить по комнате.

— Сотни раз задавал я себе тот же вопрос. Веришь, я бы все отдал, чтобы в тот миг быть рядом, перехватить руку бандита… Прошло уже больше двух лет, а я все еще не могу осознать до конца… Мы с твоим отцом преследовали опасного преступника. Кирилл был сильней, выносливей меня. Он вырвался далеко вперед, настиг беглеца, заставил его поднять руки. И вдруг тот обхватил живот, скорчился, застонал. Кирилл наклонился к нему, чтобы узнать, что случилось, может быть оказать помощь. И в этот момент бандит снизу нанес удар ножом в грудь.

— Выходит, папа потерял бдительность? — спросил Феликс.

Юрий Глебович медленно покачал головой.

— Нет, Феликс, не совсем так. Кирилл знал, что преследуемый страдает язвой желудка, что у него случаются приступы. Бандит сыграл на сочувствии, на гуманности. И применил подлый, коварный прием… Твой отец, Феликс, был очень добрым человеком: даже смертельно раненный, он, стреляя по убегающему преступнику, целил ему в ноги.

— Того… расстреляли? — с трудом размыкая губы, спросил Феликс.

Майор заколебался: говорить или нет. Все же сказал:

— Пятнадцать лет. В колонии строгого режима.

Лихарев посмотрел на юношу: Феликс стоял, отвернувшись, из глаз катились слезы. Майор ласково обнял его за плечи.

— Ого! — удивился он, ощупывая мускулатуру паренька. — Чем ты их так накачал? Боксом занимаешься? Или борьбой?

— Самбо, — ответил Феликс.

— Заметно, — одобрил Лихарев. — Ну-ка, чему научился?

— Хотите, я вам один приемчик покажу? Спорим — на ногах не устоите.

— Что ж, давай. Стол уберем?

Они отодвинули стол к стене и встали друг против друга в боевую позицию. Феликс попытался захватить руку Лихарева своим приемом и тут же оказался на лопатках. Мгновенно вскочив, снова кинулся на майора и снова очутился на ковре. Опять поднялся и упрямо двинулся вперед. Юрий Глебович остановил его.

— Постой! Это делается не так. Смотри: движение на себя, левый захват, правую руку под плечо, разворот на правой и — бросок. Давай пробуй.

Феликс повторил показанный прием. На этот раз Лихарев оказался на лопатках, а Феликс, счастливый, крепко прижимал его к полу.

— Ну вот, теперь получилось, — похвалил майор, поднимаясь. — Я вижу, с профессией ты уже все решил.

— Решил, дядя Юра, — кивнул Феликс. — Только маме пока ни слова.

— Почему?

— Начнет волноваться раньше времени, а у нее и без того забот хватает.

— Пожалуй, ты прав. Моя помощь понадобится? Феликс упрямо мотнул головой:

— Не надо, я сам.

Дверь отворилась, в квартиру вошла Майя Борисовна. В одной руке — портфель, в другой — тяжело груженная хозяйственная сумка. Лихарев и Феликс метнулись ей навстречу, перехватили поклажу.

— Мам, ну сколько можно говорить, — упрекнул сын по-взрослому, по-мужски. — Поручила бы мне, я бы сам все купил.

— В самом деле, Майя, — присоединился Юрий Глебович. — Могла позвонить, я бы вышел навстречу.

— Ничего, ничего, мальчики, — радостно оглядывала обоих Майя Борисовна, — ваша помощь еще потребуется. Марш на кухню — будем ужин готовить.

— А у нас уже все сделано! — ликующе объявил Феликс и потянул Лихарева за собой.

Через минуту из кухни показалась торжественная процессия: впереди с огромной миской горячих оладий шагал Феликс, за ним шествовал Юрий Глебович с тарелкой сметаны. Они сделали «круг почета» вокруг смеющейся хозяйки дома. Майя стащила оладью, попробовала и убежала из комнаты, крикнув:

— Вкуснотища! Кто автор?

— А вот не скажем.

Майя принесла из кухни забытые впопыхах вилки, и все сели за стол. Улыбаясь, смотрела она на мужчин, с отменным аппетитом уплетающих лакомое блюдо. На мгновение в памяти мелькнула картина такого же ужина в былые времена. Только тогда за столом был Кирилл.

— Сынок, завари чаю, — попросила Майя.

— Сейчас, ма! — Феликс вытер салфеткой измазанный сметаной рот, юркнул на кухню.

— Я смотрю, вы уже подружились.

— Парень что надо! — похвалил Юрий. — Дважды положил меня на лопатки.

— Не может быть! Ты поддался.

— Представь себе — нет. Одолел по всем правилам. Майя все равно не поверила. Но ей было приятно, что

Юрий так высоко оценил спортивные способности сына.

— Все, больше не могу. — Она отложила вилку. — Ничего не скажешь, потрудились вы на славу. А помнишь, Юра, как мы в общежитии их стряпали?

— Еще бы! И дешево, и вкусно, и ни в одной столовке не найдешь.

— Хлопотно. У нас ведь тоже так было: лопать — всей оравой, а тереть — никого.

— Положим, на меня ты жаловаться не могла: главный терщик-закоперщик!

— По первому зову — через три ступеньки? — снова напомнила Майя.

— Даже через четыре, — тихо ответил Юрий, бережно накрыв ладонью ее руку, лежащую на столе.

Они помолчали, боясь вспугнуть то новое, что возникло в их отношениях. Вошел Феликс с большим заварочным чайником. Майя мягко убрала руку.

Вот и чай выпит, и посуда убрана. Феликс догадливо покинул взрослых, чтобы дать им поговорить наедине. Лишь изредка заходил в гостиную: что-то показать Лихареву, о чем-то с ним перешептаться — у них свои, мужские интересы… Майя молча наблюдала за ними, временами встречая ответные взгляды: спокойно-вопросительный — Лихарева, таящий робкую надежду — Феликса.

— Значит, Юра, пока ничего нового? Личность убитой установить не удалось?

— К сожалению. У меня возникает сомнение — местная ли она? Может быть, туристка, причем неорганизованная? Мало ли их бродит по Золотому кольцу. В таком случае поиск осложняется еще больше.

— Знаешь, Юра, сегодня мне позвонила эксперт Романовская. Она утверждает, что потерпевшая пользовалась кремом, которого в продаже нет.

— Вот как? Интересно!

— Она считает, что крем, которым было смазано лицо убитой, изготовлен кустарно, в одном из косметических салонов.

— Что — вредные примеси?

— Нет, зачем же. Просто в составе крема какая-то редкая добавка, может быть облепиховое или персиковое масло. Один из способов дополнительного заработка косметологов. «Мадам, такого крема вы больше нигде не найдете. Через неделю ваша кожа будет нежнее персика…» Такая примерно реклама, знаю по личному опыту.

— Любопытно. — Лихарев встал размяться. — Косметических салонов в городе не так уж много, завтра же начну обход.

— Завтра мне скажут точно состав добавки. Это облегчит тебе поиски.

В коридоре зазвонил телефон.

— Ма, тебя! — крикнул Феликс из-за двери. Майя сняла трубку спаренного аппарата.

— Алло!.. Дежурный? Слушаю вас! Что, что?.. Опознали?.. Так, диктуйте!

Майя взглядом попросила Юрия подать ей бумагу и ручку, набросала несколько слов. Кончив разговор, опустила трубку на рычаг.

— Ну, Юра, кажется, проясняется. В дежурную часть позвонила только что заведующая врачебно-косметическим салоном Бударина. Утверждает, что опознала женщину, портрет которой помещен на розыскном стенде. Это мастер-косметолог Дорошина Полина Гавриловна.

20

Обхватив голову руками, курсант Белухин продолжал всматриваться в столбцы цифр и фамилий. Глаза слипались, ужасно хотелось спать. Курсант ожесточенно мотал головой, стряхивая наваливающийся сон, но это почти не помогало. Тогда Белухин, потянувшись, встал из-за стола, подошел к умывальнику и, пустив струю холодной воды, сунул под нее голову.

Освеженный, окончательно проснувшийся, снова принялся за работу. И вдруг… Белухин протер глаза, посмотрел еще раз. Нет, не померещилось: наконец-то найдено то, что он так упорно искал — «Е 952718». И фамилия пассажира в строке: «Крутов Олег Аркадьевич».

Курсант бросился к телефону, набрал домашний номер Мороза.

— Товарищ капитан, нашел!

— Молоток, стажер! — послышался заспанный басок Мороза. — Рад, что не ошибся в тебе. Пока иди спать, а завтра с утра начнем проверку.

— Товарищ капитан, а вдруг даст тикаля? Может, прямо сейчас?

— Не пори горячку, стажер! Три часа ночи — какая, к чертям, проверка? Спать, Коля, спать. А если не спится, ищи дальше. Помнишь, что нам эксперт говорил: последняя цифра смазана — то ли восьмерка, то ли тройка. А посему полной уверенности, что сумка принадлежит именно Крутову, у нас пока нет. Понял, стажер?

— Так точно, товарищ капитан, — устало вздохнул Белухин. Расстелил на столе плащ, подложил под голову кипу регистрационных журналов и заснул крепким сном хорошо поработавшего человека.

21

Сидя за роялем, Олег Крутов разучивал с Ириной Пуховой новую песню. О недавней размолвке было забыто, по крайней мере оба старались о ней не вспоминать.

— Здесь «до», его надо пропеть длиннее, — объяснял Крутов. — А дальше стаккато: пам-пам-пам. Ясно?

— Пам-пам-пам! — Ирина игриво и ласково прошлась пальчиками по лбу Олега.

— Ириша, не балуй. — Музыкант поцеловал ей руку. — Все, начали! И…

На улице перед домом взвизгнули тормоза. Певица подошла к окну.

— Ну, Ира, в чем дело? — нетерпеливо обернулся Олег.

— Алик, к нам гости. Милиция…

— Да?.. — Голос Крутова неестественно спокоен. — Ну и что? Видимо, их интересует вчерашняя драка на дискотеке.

Ирина приблизилась к Олегу, сказала тихо и встревоженно:

— Алик, у меня нехорошее предчувствие. Мне кажется, с Полиной случилось что-то страшное. Она исчезла так внезапно, так неожиданно…

— Может быть, уехала к Тане? — нерешительно проговорил Кругов. — Она же сумасшедшая мамаша, ты ведь знаешь.

— Что ты придумываешь, Алик? Зачем ты лжешь? Я же слышала, сама слышала, как ты вчера говорил с Таней. Ты ее просил не волноваться, уверял, что видел Полину. Признайся, ты был у нее в воскресенье? И что? Получил там кукиш с маслом — ко мне прибежал? Мокрый, как облитый помоями пес. Не отдаст за тебя дочку Полина — не мечтай и не надейся. Сама слыхала, как она говорила: «Не видать ему моей Танечки, как собственного затылка. Чтоб я отдала свою кровиночку этому лабуху, этому коту мартовскому!..»

— Заткнись! — оборвал ее Крутов.

— Ага, не нравится! То ли еще услышишь! Так, говорит, и передай своему красавцу: «Будет Танечку преследовать, своими руками придушу. Трупом у него на пути лягу».

— Я сказал — заглохни!

Но Ирину уже ничто не могло остановить, она вошла в разоблачительский раж.

— Думаешь, не знаю, что тебе от нее нужно? Дом захотелось к рукам прибрать, на богатство ее позарился. Дом действительно ничего, губа у тебя не дура. Особенно если своего угла нет. Только не бывать тому, Крутов. Не бывать! Не бывать! Она твои мерзкие планы раскрыла! Понял?

— Молчать! — взревел Крутов, бросаясь на Ирину. Пухова, обороняясь, выставила навстречу стул ножками вперед.

— Ты страшный человек, Крутов! У тебя глаза убийцы. Ты способен убить человека, если что не по-твоему. Ты и меня убьешь когда-нибудь.

— Боже, какую чушь ты городишь, — простонал Крутов. Сел за рояль, устало уронив руки на клавиши. Рояль глухо загудел.

Этажом выше Мороз вел беседу с директором Дома культуры Сорокиным — маленьким вертлявым человечком лет пятидесяти. Выяснив все обстоятельства вчерашней стычки между подростками, капитан стал исподволь расспрашивать об участниках вокально-инструментального ансамбля.

— Быть может, музыканты играли слишком буйно? Могло так статься, что от их игры и возникла драка? Такие случаи бывали.

— Навряд ли, — директор поправил очки в броской заграничной оправе. — Конечно, Крутов — фанатик рока, умеет зажечь публику. Но репертуар у него — выдержанный.

— Вы еще скажете — высокоидейный, — подковырнул Мороз.

— Нет, этого не скажу. Репертуар самый разнообразный, но, повторяю, — проверенный. Я сам был в комиссии, когда обсуждали программу.

— А что за человек этот Крутов? — как бы мимоходом полюбопытствовал капитан.

— А вас, собственно, что интересует? — Остренький взгляд поверх очков. — В каком, так сказать, аспекте?

Мороз неопределенно щелкнул пальцами.

— Ага, понятно, — кивнул Сорокин. — Значит, так… Образование среднее музыкальное, у нас трубит четвертый год. Всего себя отдает работе, не жалея личного времени. Сколотил вполне приличную джаз-банду.

— С деловыми качествами полная ясность. А как с моральными устоями?

— То есть вы имеете в виду это? — Директор опрокинул в рот воображаемую рюмашку.

— И это тоже, — подтвердил капитан.

— На работе не замечал. Ни пьянок, ни гулянок. С этой стороны претензий нет. Но одна слабинка все же имеется.

— Именно?

— Питает слабость к слабому полу.

— Вот как? — Мороз повернулся к Белухину. — Коля, заткни уши — тебе еще рано такое слышать. Конкретно?

— Есть тут методист Ирина Пухова. Завлекательная, скажу вам, женщинка. Ну, и не только она… — Сорокин сделал многозначительную паузу. Мороз терпеливо слушал, надеясь выудить полезную для дела информацию. — Алик наш — такой ходок, что ты! Не пропускает и совсем молоденьких. Например, его видели в обществе некоей Танечки, восемнадцати лет. Каково?.. Алику-то, шалунишке, — вдвое больше! Но самое пикантное состоит в том, что эта Танечка — дочь подруги нашей методистки, за которой одновременно и с успехом ухлестывает Крутов.

— Стойте, стойте, — в шутливом ужасе поднял руки Мороз, — Что-то очень сложно получается. Дочь подруги методистки…

— Но это же так просто, — осклабился Сорокин. — У Ирины есть подруга, а у подруги — дочь. И наш доблестный юбколюб Крутов пасется и тут, и там. Знаете: ласковое теля двух маток сосет…

Директор, кажется, всерьез гордился необыкновенными способностями своего подчиненного по части покорения женских сердец.

— Понятно, — с облегчением перевел дух капитан. — Ладно, особого криминала я тут не вижу. Если здоровье позволяет, пускай тешится, это его личное дело. Скажите, а с фарцовщиками Крутов не связан?

— Н-не знаю… нет… навряд ли, — опасливо мямлил директор. — А почему вы спрашиваете?

— Потому, уважаемый товарищ Сорокин, что фарцовщик легко становится валютчиком. А в сумке, принадлежащей вашему работнику Крутову, найдено около ста тысяч рублей.

Директор на минуту потерял дар речи.

— С-сто тысяч?.. Я не ослышался?

— Да, да! Если точнее — девяносто шесть. Вы можете пригласить Крутова сюда?

— Да-да, конечно! Я сейчас же позвоню дежурной. И директор плохо повинующимися пальцами стал крутить телефонный диск.

Разговор в репетиционной продолжался, но уже тоном ниже. После истерического выплеска чувств Ирина разразилась слезами и… успокоилась. Она подошла к сидящему у рояля Крутову, положила руки ему на плечи.

— Алик, что у тебя было в воскресенье? Ты поссорился с Полиной?

— А, что говорить! — отмахнулся Олег. — Эта грубая вульгарная баба закатила форменный скандал. Такую кричалку устроила…

— А ты?.. А ты?.. — не смея вымолвить смутной догадки, повторяла Ирина.

— А что я?.. Я… я… Встал. И ушел. Даже дверью не хлопнул. А стоило…

Пухова прижала к лицу ладони.

— И после этого Полина исчезла. Да?

Ирина замолчала, с тоскливым страхом глядя на Олега. Не выдержав томительной паузы, Крутов спросил испуганно-приглушенным шепотом:

— Ну, а при чем тут я? Я-то тут при чем? В комнату заглянула дежурная.

— Олег Аркадьевич! Срочно к директору! — И скрылась.

Ирина обвила его шею руками.

— Алик, родной мой, что ты натворил? Что же теперь будет?

Крутов вскочил и стал лихорадочно натягивать плащ. Потом бросился к дверям.

— Алик, куда ты? Олег обернулся.

— Спросят, где — ты ничего не знаешь!

У выхода его встретил курсант Белухин — сама учтивость и любезность.

— Товарищ Крутов? Олег Аркадьевич? Вы, должно быть, заблудились. Или ошиблись дверью. Кабинет директора — на втором этаже. Там вас ждет капитан Мороз.

Крутов зыркнул затравленным взглядом и поплелся к лестнице, ведущей наверх. Где-то на середине его догнала Ирина. Припав к плечу, горячо зашептала:

— Алик, милый, обещаю — я дождусь тебя. Сколько надо, столько и буду ждать. Ты только не бросай меня, ладно? Я так боюсь одиночества. — И заплакала.

Олег судорожно гладил ее волосы, целовал мокрое от слез лицо.

— Ну, что ты, что ты, Иришка? Успокойся! Все выяснится…

Директор встретил Крутова растерянно-боязливой улыбкой.

— Олег Аркадьевич, дорогой, с вами хочет побеседовать капитан Мороз. Из ОБХСС почему-то… Думаю, здесь какое-то недоразумение. Я вам больше не нужен? — обратился к Морозу.

— Спасибо. Когда мы кончим, я позвоню дежурной. Капитан пригласил Крутова сесть, спросил напрямик:

— Прежде всего, Олег Аркадьевич, мне хотелось бы уточнить: где вы были в июне тысяча девятьсот восьмидесятого года?

Крутов помолчал, вспоминая.

— Столько лет прошло, разве упомнишь… Впрочем, извольте! В восьмидесятом, летом, месяца не помню, я вместе с ансамблем был в Ярославле, мы там выступали на конкурсе вокально-инструментальных ансамблей. Заняли четвертое место.

— Из Ярославля возвращались самолетом?

— Естественно. Вот только месяц из головы выскочил.

— Я напомню. Вы прибыли оттуда во вторник, семнадцатого июня, в двенадцать часов тридцать минут.

— И чем же знаменательна эта дата? — искренне удивился Крутов.

— Да как вам сказать?.. — Мороз пытливо взглянул на музыканта. — Не каждый день привозят на самолете сто тысяч рублей. Вот нас и заинтересовало: откуда у скромного руководителя ансамбля, получающего девяносто рэ в месяц, такие деньги?

Крутов обомлел.

— Да вы что? Будь у меня хоть половина, хоть четверть этих денег, стал бы я мыкаться по знакомым да по любовницам?

— Про любовниц мы уже наслышаны, это нас не интересует. А вот откуда деньги, придется рассказать.

— Да что рассказывать? — надрывно закричал Крутов. — Нет у меня таких денег и не было никогда!

— Что нет сейчас этих денег, верю. Потому что в данный момент они у нас. А вот что не было… — Мороз вытащил из-под стола и поставил перед Крутовым спортивную сумку.

— Ваша?

Олег Аркадьевич смотрел на сумку неподвижным, оцепенелым взглядом — да, он видел ее в то роковое воскресенье в доме Полины… Провел рукой по глазам, но видение, преследовавшее его все последние дни, не пропадало: безжизненно сползающее по стене тело… и этот жуткий стон… Зачем он так сильно отшвырнул ее тогда?.. Но ведь была самозащита… Она первая вцепилась ему в волосы… А потом он сбежал… Оставил ее одну… беспомощную… умирающую…

— Повторяю вопрос: ваша сумка? Кругов вздрогнул, словно очнувшись.

— Н-нет. Н-не моя.

— Глупо отпираться, Олег Аркадьевич! В боковом кармашке этой сумки мы обнаружили багажную бирку, по которой и вышли на вас.

— Сумка не моя. Я брал ее на время.

— У кого?

Крутов молчал, плотно сцепив зубы. Чувствовалось, что он лихорадочно прокатывает в мозгу возможные последствия своего ответа. Мороз отметил дрожливое притопывание ногой. «Нервы? Или музыкантская привычка отбивать такт?»

— Я спрашиваю еще раз — у кого? — Сурово спросил, напористо, таким Белухин своего наставника еще не видел. — И не вздумайте пудрить мне мозги, Крутов, мы проверим каждое ваше слово. Итак?

— Я скажу, скажу. Только вы не подумайте… Это не мои деньги, я не виноват…

— Фамилия владельца сумки?

— Дорошина Полина Гавриловна.

— Где живет? Быстро адрес! Не придумывать!:

— Красногорская, семь «а».

Мороз написал на бумажке фамилию и адрес, отдал курсанту. Белухин пошел звонить в адресное бюро.

— Объясните, Крутов, что связывает вас с Дорошиной?

— Видите ли, одно время я снимал у нее комнату…

— Дальше!

— Потом ее дочка Таня подросла, и я счел неудобным…

— Вы или ваша хозяйка?

Олег Аркадьевич увел глаза в сторону.

— Не помню. Разве это так важно?

— Сейчас нам все важно, Крутов. Итак, вы утверждаете, что сумка принадлежит Дорошиной Полине Гавриловне, что вы взяли ее на время и после возвращения из Ярославля вернули хозяйке. Пустую, естественно.

— Да, все так и было.

— Что ж, будем проверять. Мы должны убедиться в правдивости ваших слов. А до выяснения всех обстоятельств вам придется немного задержаться у нас.

22

Крутова доставили в управление и поместили в изолятор временного содержания. Дежурный сообщил Морозу: звонил директор универсама Чеботарев и просил передать, что его дочка Иола вспомнила: тетрадь со стихами Марины Цветаевой она дала переписать своей соседке по парте Танечке Дорошиной. А вот вернула ли подружка тетрадку, она не помнит. Живет Таня Доро-шина в доме номер семь «а» по Красногорской улице.

— Чуешь, стажер, как все стягивается? Адрес владельца сумки подсказывают нам со всех сторон: Красногорская, семь «а». Больше медлить нельзя, поехали! Только ты вот что, Коля, переоденься. Хватит тебе в мундире щеголять — на задание едем.

Через полчаса они входили во двор, в глубине которого располагался солидный кирпичный особняк.

— Суду все ясно, товарищ капитан! — убежденно заявил Белухин. — На этот раз ошибки не будет. Ее это деньги, Дорошиной. Смотрите, какой домище отгрохала!

— Возможно, возможно, — говорил Мороз, приглядываясь к дому. — Больше всего меня убеждает пересечение багажной бирки и тетрадной обложки. Тут уже не слепой случай, тут — строгая закономерность.

— Какие могут быть сомнения? Ее это деньги, ее!

— Или его, — раздумчиво сказал Мороз. — Не здесь ли живет очаровашка Танечка, о которой так красочно поведал нам директор очага культуры?

Правым краем двора он осторожно приближался к дому. Белухину сделал знак, чтобы тот подходил с другой стороны. Они сошлись у деревянной двери с массивными коваными скобами. Мороз нажал кнопку, звонок прозвучал одиноко и сиротливо.

— Давай обойдем вокруг дома, — предложил Мороз. Обошли. Снова сошлись у дверей.

— Тихо, пусто, мрачно, — подытожил курсант. — Придется опрашивать представителей местного населения.

— Как, как? — засмеялся Мороз. — А, понял, это ты в учебнике вычитал.

Из соседнего двора выехала на велосипеде и покатила по тротуару девочка лет девяти. Тоненькая рыжая косичка порывисто трепетала за ее худенькими плечиками.

— А вот и местное население. — Мороз поправил галстук и вышел из калитки. — Здравствуйте! Можно с вами побеседовать?

— А вы кто? — бдительно спросила девочка, спрыгнув с велосипеда.

— Мы из домового комитета, — не моргнув глазом, ответил Мороз. — Проверяем исправность кранов.

— Ой! Так вы и у нас посмотрите! У нас в ванной смеситель барахлит.

— Непременно! — Мороз повернулся к практиканту, одетому в легкий спортивный костюм из плащевой ткани. — Товарищ Белухин, возьмите на карандаш! — И снова обратился к девочке: — Вас, простите, как зовут?

— Нелли.

— Вы живете в соседнем доме?

— Да, — ответила Нелли. — Только мне еще никто не говорил «вы».

— Мы — люди официальные, — посмеиваясь, объяснил Мороз. — Скажите, Нелли, где сейчас Полина Гавриловна? Мы ей звоним, звоним, а никто не открывает.

— Не знаю, — тряхнула косичкой Нелли. — Я сама ее давно не видела… Вообще-то тетя Поля собиралась в отпуск. Но обычно она предупреждает, чтобы мы присмотрели за домом.

— А дочка где? — поинтересовался Белухин.

— Таня? — повернулась к нему девочка. — Она где-то в районе. В студенческом стройотряде.

— Значит, тетя Поля, по-видимому, уехала в отпуск, Таня — в районе, и все эти дни в доме никого не было. Так, Нелли?

— Как будто никого. Хотя… Позавчера мы праздновали оловянную свадьбу — десять, лет, как мама с папой поженились. Гости разошлись поздно. Я помогала маме мыть посуду, потом пошла выгулять собаку. Смотрю — у тети Поли сквозь шторы свет просвечивает и вроде ходит кто-то. Я звоню — никто не открывает. И Тоби, это песик наш, лает, аж заходится, будто за дверью стоит кто-то… Мне стало страшно, и я убежала. Странная история, правда?

— Разберемся! — уверенно сказал Мороз и с чувством пожал девочке руку. — Благодарю вас, Нелли. А смеситель вам исправят, это я обещаю.

Девочка села на велосипед и поехала по тротуару, помахав на прощанье рукой.

— Ну, что, Коля, встреча с местным населением прошла на высоте? — Мороз по обыкновению дружески подтрунивал над курсантом.

Белухин не успел ответить. Недалеко от дома остановилась «Волга», из нее вышел майор Лихарев.

— Вот так встреча! — изумленно воскликнул, Мороз. — Какими судьбами, Юра?

— Отдай стажера, злыдень! — насупился Лихарев.

— Отдаю, отдаю! Скрипя сердцем — отдаю. Золото, а не парень! Представь, Юра, двое суток копался в бумагах и нашел-таки владелицу сумки с деньгами.

— Помнится, с сумкой бежал мужчина, — заметил майор.

— Правильно! А владелицей оказалась женщина. Дорошина Полина Гавриловна.

— Что, что?!. — утратив обычную невозмутимость, переспросил Лихарев. — Дорошина?!

— А что тебя так удивляет? — Мороз вдруг все понял. — Постой, постой, это не ее ли нашли в парке?

— Ее, Женя, ее.

— Значит, мы одновременно вышли на одного и того же человека?

— Выходит, так.

Мороз переглянулся с Белухиным.

— Слыхал, стажер? Какие неожиданные сюрпризы подбрасывает нам жизнь!.. Юра, надо срочно доложить обо всем начальству!

Мельком взглянув на дом Дорошиной, Лихарев сел за руль своей «Волги». По дороге Мороз подробно рассказал, как была найдена владелица сумки.

— Знаешь, Женя, все это очень подозрительно. — Лихарев погрозил пальцем зазевавшемуся перебежчику. — Особенно настораживает, что Крутов в последнее время настойчиво приударял за дочерью Дорошиной. Мог каким-то образом прознать про эти деньги, с помощью шантажа выманить ее из дома и…

— Значит, по-твоему убийца и грабитель — одно лицо?

— Не исключено. Во всяком случае, эту версию надо проверить досконально. У тебя есть фотография Крутова?

— Еще нет, но скоро будет. Его уже сфотографировали ребята из ЭКО. На память.

— Отлично! В таком случае, товарищ капитан, разрешаю вам дать еще одно задание курсанту Белухину, которого вы так нахально эксплуатировали в своих корыстных целях. Но на этот раз — последнее.

— Вас понял, товарищ майор. Курсант Белухин, слушайте приказ!

Николай вытянулся, насколько позволял потолок машины.

— Сейчас пойдете в ЭКО, возьмете там снимок Крутова и предъявите в числе других таксисту Турову. Вдруг да опознает? После чего переходите в распоряжение майора Лихарева. Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан!

Мороз заглянул в сияющие глаза Белухина и отвернулся. Было все же обидно, что курсант, к которому он порядком привязался за это время, так легко с ним расстается.

23

Выслушав сообщения Мороза и Лихарева, подполковник Ширяев подвел предварительный итог.

— Итак, товарищи, два разных дела неожиданно соединились в одно; Майя Борисовна, придется вам принять к производству и эту сумку. Берете?

— Беру, конечно, как не взять. От таких денег грешно отказываться.

— Еще бы! — Подполковник положил перед собой обе папки с делами. — Теперь мотив убийства проясняется. Деньги! Почти сто тысяч! Но откуда у рядового косметолога такие средства? Юрий Глебович, что дало посещение кабинета, где она работала?

Лихарев встал.

— О Дорошиной у коллег ее, да и посетителей, отзывы самые благоприятные. Специальное образование, высокая квалификация. Работала добросовестно, имела постоянную клиентуру.

— Это уже непорядок, Юрий Глебович, — подала реплику Соколова. — Правилами это не предусмотрено.

— Как посмотреть, — возразил Лихарев. — Клиенты тянутся к хорошему мастеру.

— Да, но постоянная клиентура порождает возможность злоупотреблений. Отсюда и подачки, и чаевые.

— Чаевые Дорошина действительно имела, но не думаю, что из них образовалась такая огромная сумма.

— Над происхождением денег нам еще предстоит поразмыслить, — прервал дискуссию Ширяев. — Но первым делом надо выявить убийцу Дорошиной. Что с Крутовым, Евгений Игоревич?

— Пока не все ясно, товарищ подполковник, — поднялся Мороз. — Багажная бирка его, это он не отрицает, но от денег решительно открещивается. Несколько странно ведет себя Крутов при разговоре об убийстве Дорошиной. Тоже отрицает, но уже не столь уверенно. Какая-то тайная мысль гнетет его; чувствуется, что-то скрывает. К сожалению, все это чистая психология. Ничего конкретного мы пока предъявить ему не можем.

— Так. — Ширяев полистал дело об убийстве. — Юрий Глебович, а что говорят коллеги погибшей о ее отношениях с подозреваемым Крутовым?

— Сведений об этом нет, товарищ подполковник. Дорошина, по отзывам, была человеком скрытным и не делилась с сослуживцами интимными секретами. Однако, по всей вероятности, отношения Крутова и Дорошиной были не слишком радужными. Крутов настойчиво увивался вокруг дочери Дорошиной и, учитывая, что он годится Татьяне в отцы, мать, конечно же, была недовольна перспективой их женитьбы. Кроме того, известно, что Крутов в течение двух лет снимал комнату в доме Дорошиной. Можно предположить, что два одиноких человека встречались не только за чаем. Вероятней всего, Крутов ушел из дома Дорошиной не по своей воле. Видимо, он стал проявлять слишком явный интерес к подрастающей дочери Дорошиной, и та попросту указала ему на дверь.

— Вы совершенно правы, — поддержал Ширяев. — Вряд ли такое понравилось Дорошиной, даже если она не была любовницей Крутова. А уж если была, то и подавно.

— Исходя из сказанного — продолжал Лихарев, — я считаю, что у Крутова были веские мотивы для убийства Дорошиной. Она стала помехой, без нее он легко окрутил бы молоденькую, наивную девушку… Курсант Белухин послан в таксопарк, чтобы предъявить фото Крутова таксисту Турову. Возможно, Крутов и был тем ночным прохожим, который скрылся от погони, выбросив сумку в воду.

— Так, так, — удовлетворенно улыбнулся Ширяев. — Значит, Белухин, как я понял, выполняет теперь ваше задание, Юрий Глебович. Вернул Мороз вам стажера?

— Вернул, Владислав Андреевич, куда ж денешься, — тяжко вздохнул Мороз.

— Ну, ну, не переживайте. Мы вам другого подберем, не хуже. Что еще у вас, Евгений Игоревич?

— Товарищ подполковник, надо осмотреть дом Дорошиной. На второй день после убийства в доме кто-то был, полагаю, сам убийца. Возможно, остались отпечатки пальцев.

Ширяев перевернул несколько страниц.

— Так… Как я и предполагал, звонок в больницу был не случайным. Преступник собирался пошарить в доме Дорошиной и хотел себя обезопасить. Представляю, какой раскардаш он там учинил. Майя Борисовна, прошу постановление на производство обыска.

— Постановление будет. Но я предлагаю осмотреть дом погибшей Дорошиной в присутствии ее дочери Татьяны. Если похищены какие-то вещи, только она может сказать — что именно.

— Дельное предложение. Майор Лихарев, надо срочно доставить в город дочь потерпевшей!

24

Таксопарк жил напряженной повседневной жизнью. Из диспетчерской несся простуженный женский голос: «Водителей автомашин, проходящих техосмотр, просят пройти на третью площадку».

Возле мойки в ожидании своей очереди топтались таксисты. Белухин еще издали увидел среди них Виктора Турова и приветственно помахал рукой.

Таксист в кожанке узнал Белухина, несмотря на его штатское одеяние, спросил по-свойски:

— Ну как, нашли того, кто сумку выбросил?

— Почти, — односложно ответил курсант, давая понять, что есть служебные тайны, которые не подлежат разглашению.

Николай отвел Турова в сторону, вынул несколько снимков, среди которых была и фотография Крутова, развернул веером.

— Смотри внимательно, может кого узнаешь. Туров добросовестно вглядывался в лица.

— Нет, из этих — никого, — сказал он наконец.

— Неужели совсем ничего не запомнил? Ни одной приметы?

— Не-а, — мотнул головой таксист. — Хотя постой. Вроде, что-то на лице сверкнуло…

— Может, очки? — несмело предположил Белухин.

— Точно! Очки! — обрадовался Туров. — Как это я сразу не догадался?

— А может быть, вода блеснула при свете фар? — продолжал допытываться курсант. — Дождь ведь шел.

— Может, и вода, — уныло согласился таксист. — Говорят тебе — не помню. Темно было. И вообще…

Из-за плеча Белухина просунулась рука в черной резиновой перчатке, ткнула в одну из фотографий.

— Вот он — убийца! У, бандитская рожа!

Курсант обернулся. Перед ним стоял человек во всем резиновом. Лицо закрывали очки с толстыми стеклами.

— Крути баранку, Витек! Драндулет твой готов!

— Спасибо, Федор Куприянович! — Таксист сунул традиционно-положенную трешку в карман резинового фартука. — Мойщик наш — Сизов, — объяснил он Белухину. — Ну, я поехал!

— Счастливо, — кивнул курсант и обратился к Сизову. — Почему вы думаете, что именно этот — преступник?

— Так у него все на будке написано, — на физии то есть — притом крупным шрифтом. Вот так прямо: бери и — к стенке, хватай и — в расход!

— Вы повторяете ошибку Ломброзо, — пустился в разъяснения Белухин. — Был в прошлом веке такой псевдоученый. Он тоже считал, что преступную личность можно распознать по черепу, по чертам лица…

— А ты, малый, зря лыбишься, — остановил его Сизов. — Ты проверь ту мордень, проверь! Увидишь: правду я сказал или нет…

— Ладно, проверю, — небрежно пообещал Белухин и направился к выходу.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант, — нагнал его мойщик.

Курсант приосанился — звания ему еще не присваивали.

— Слушаю вас, Федор Куприянович!

— Я чего хотел спросить… Тут давеча на розыскной доске женщину видел. Лицо страшное, будто покойница.

— Вы ее знаете? — сразу напрягся Белухин.

— Откуда? — шевельнул бровями Сизов. — Так, просто интересуюсь. Дознались, кто такая?

— Почти, — уклончиво ответил Николай, потеряв возникший было интерес к собеседнику. — Скоро дознаемся.

— Да нет, милок… — Сизов докурил сигарету и втоптал окурок в землю. — Таким манером ты не скоро дознаешься.

— Это почему же? — Собравшийся уходить Белухин снова остановился.

— А потому, что корчишь из себя невесть что. Какая же ты, к чертям, народная милиция, коли гнушаешься поговорить с рабочим человеком? Ты думаешь, я тебя из пустого любопытства спрашиваю? Ошибаешься, голуба! Совсем даже наоборот. Может, я жаждаю помощь вам оказать, сообщить что-нибудь ценное, а ты как-то так отмахиваешься. Нехорошо!

— Почему это я отмахиваюсь? — засмущался курсант, вспомнивший читанную в школе лекцию о необходимости тесных контактов с населением. — Я не отмахиваюсь.

— Отмахиваешься, отмахиваешься, — твердил мойщик. — Чего, мол, толковать со старым хрычом? А может, этот трухлявый гриб еще пригодится. Может, он тоже кой-чего петрит в вашем деле, а? Ладно, пускай. Раз ты ко мне с прохладцей, так и я к тебе с холодком.

Мойщик отвернулся и пошел прочь, всем своим видом выказывая смертельную разобиженность.

— Товарищ Сизов! — крикнул вслед Белухин. — Федор Куприянович!

Мойщик с видимой неохотой остановился. Белухин догнал его и торопливо, словно бы оправдываясь, заговорил:

— Вовсе я не отмахиваюсь, товарищ Сизов, это вам показалось. Вот я вам даже телефончик дам: если что узнаете об этой женщине, звоните.

Курсант написал на листке номер телефона, вырвал из блокнота и отдал Сизову. Тот не глядя сунул записку в карман.

— Ясно-понятно. А кому звонить-то"

— Моя фамилия Белухин.

— Белухин…

— Но я пока стажер, меня там еще не очень знают, Вы лучше спросите майора Лихарева.

— Так, Лихарева…

— Да, майор Лихарев. Я у него на практике. Звоните, если что узнаете.

Белухин попрощался и зашагал к воротам. Мойщик смотрел ему вслед, не переставая ворчать:

— Совсем другое дело! А то — Ломброзо, Ломброзо.

25

Следователь Соколова вела допрос Крутова. Олег Аркадьевич заметно волновался: хрустел пальцами, то и дело утирал пот со лба. Особенно нервировал его включенный магнитофон — ведь каждое произнесенное слово записывалось на пленку.

— …Итак, Олег Аркадьевич, в воскресенье, пятого октября, примерно в двадцать один час, вы пришли к Дорошиной. Как она вас приняла?

— Как? — переспросил Крутов, выгадывая время для ответа. — Я бы сказал, неплохо. Даже хорошо. Да-да, очень тепло и радушно, — уже начиная сам верить в то, что говорит, заявил подследственный. — Я пришел с бутылкой «Игристого», она любезно пригласила присесть. Я рассказал о наших с Таней планах, и, знаете, Полина Гавриловна отнеслась к моему сообщению вполне благосклонно.

— Пожалуйста, поподробней, — попросила Майя Борисовна, надеясь, что в процессе вдохновенного вранья Крутов собьется и сам себя выдаст.

Но нет — Олег Аркадьевич показал себя незаурядным мастером художественного слова. В ярких, красочных выражениях описал он свое посещение будущей тещи, даже попытался передать в лицах состоявшуюся беседу.

— Стол был прекрасно сервирован: армянский коньяк, икра всех цветов, балычок, минога… Мы подняли бокалы с шампанским. «За ваше счастье, дети мои, — сказала тогда Полина Гавриловна, украдкой утирая материнскую слезу. — Береги ее как зеницу ока, дорогой зятек, помни — я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть». Я, естественно, растрогался, пообещал клятвенно, что сделаю все, чтобы жизнь ее дочери была безоблачной, счастливой и радостной. Мы допили бутылку, очень тепло и сердечно распрощались, и я ушел…

— Все? — спросила Соколова, когда музыкант умолк.

— Все, — ответил Кругов, утирая обильно струившийся пот.

— Отдаю должное вашей цветистой фантазии, Олег Аркадьевич. Но у меня несколько иные сведения об этом вечере. Я жду от вас правды, Крутов, это в ваших же интересах. Итак, в каких вы были отношениях с Дорошиной?

— В обычных. Нам с ней делить нечего.

— Разве? — Следователь взглянула пристально и строго. — А Таню?

— Это глубоко интимно! — взвился Крутов. — Вы не имеете права!

— Имею, Крутов, имею, — жестко произнесла Соколова. — Потому что чувствую — именно здесь ключ к раскрытию. Так что же произошло между вами и Дорошиной вечером пятого октября?

Олег Аркадьевич опустил голову. Номер не прошел — следователь раскусила его тактику. Видно, придется рассказать.

Визит Крутова был для Полины Гавриловны полнейшей неожиданностью. Вначале мелькнуло предположение, не хочет ли Алик восстановить былые отношения. Но взгляд Крутова был холоден и бесстрастен, и Дорошина сразу же отбросила эту мысль. Тогда зачем он пришел? Уж не свататься ли к дочке?

Они сидели друг против друга — два в прошлом близких человека — и настороженно всматривались один в другого. Время не пощадило Полину Гавриловну: потускнели некогда лучистые глаза, прибавилось морщин на увядшей шее, появился второй подбородок. Однако и Олег уже не блистал первой молодостью — то тут, то там поблескивала седина в его когда-то пышных, а ныне изрядно поредевших кудрях. С разрешения хозяйки Крутов курил, часто и глубоко затягиваясь.

— Давненько вас не видно было, Олег Аркадьевич. — И смысл, и тон слов Дорошиной были полны ядовитого ехидства. — С чего бы это? Или Ирина не пускает?

— Что вы имеете в виду? — прикинулся непонявшим Олег Аркадьевич. — А!.. Все это в прошлом. Было и быльем поросло. Порвал я с Ирой. Бесповоротно и навсегда.

— С чего бы? — наигранно удивилась Полина Гавриловна. — Столько лет… Так любили друг друга…

— А вот сейчас полюбил другую! — храбро выпалил Кругов.

— Ах вот как! — Дорошина согнала улыбку с лица. — И кого же?.. Впрочем, я все знаю! Знаю, что ты тут Тане моей названивал, приглашал в кафе, в кино. Зачем?.. Алик, ты это брось. Мой совет тебе — брось!

— Но почему? Я действительно полюбил вашу Таню. Всем сердцем! От всей души! Самозабвенно и трепетно!

— Не верю я тебе, Крутов! Ни одному твоему слову! Ты и Таню бросишь так же легко, как сейчас бросаешь Ирину.

— Ирина — роковая ошибка, мое счастье — только с Таней. Все, что было до — черновик, только сейчас я буду писать жизнь набело.

Полина Гавриловна умоляюще сложила руки.

— Алик, прошу тебя, оставь девочку в покое. Ну неужели это вся твоя благодарность за то, что я тебя кормила, поила, обстирывала? Ну, вспомни!.. А теперь ты решил за моей дочкой приударить. Только знай: пока я жива, этому не бывать!

Крутов смял недокуренную сигарету, зажал ее в кулаке.

— Зачем же так категорично, Полина Гавриловна? Может быть, спросим у самой Тани? Нынче вроде бы так принято. Она все-таки совершеннолетняя.

— А чего у нее спрашивать? — Голос Дорошиной вздрагивал и прерывался. — Я и так все наперед знаю. У тебя опыта много, ты умеешь с бабами обходиться. Любую можешь запросто охмурить. Только учти, Крутов: я про тебя все Тане расскажу!

Сальная усмешка пробежала по губам Крутова,

— Все будешь рассказывать, Поля?..

Полина Гавриловна вспыхнула, густая краска жгучего стыда разлилась по лицу. Вспомнила она, как охваченная неизъяснимой женской тоской, сама пришла к молодому, пригожему квартиранту. Пришла и юркнула к нему в постель… А теперь он сидит у нее в гостиной, привольно развалясь в кресле, и глумливо усмехается.

Дорошина посмотрела на Крутова гневно и презрительно.

— Ну и сволочь же ты, Алик! Какая же ты дрянь! Все рассчитал, да? Все предусмотрел?

Крутое вскочил.

— Да пойми же, Поля, полюбил я твою дочь, по-настоящему полюбил! Может быть, первый раз в жизни!

Полина Гавриловна горько усмехнулась.

— Да не можешь ты любить по-настоящему, не можешь! Ты же истаскался весь, как мартовский кот. Ты не мужик, Крутов, а так… — не нашла нужного слова, — счетовод. Сколько уже баб на твоем счету? Ну-ка, расскажи-похвастай! Если бы ты мог любить, ты бы Ирку не бросил, чем тебе не жена?

Крутов обессиленно опустился в кресло.

— Ну зачем ты меня обратно к Ирке толкаешь? Мне нужна настоящая любовь, я хочу жениться на чистой, порядочной девушке.

— Ишь чего захотел!

— Да, да, да! — снова вскочил Крутов. — Надоело мне жить со старыми бабами!.. — Последние слова он шваркнул прямо в лицо Дорошиной. И осекся… Понял, что хватил лишку.

Такого грубого оскорбления не смогла бы снести ни одна женщина. И без того выпуклые, базедовые глаза Дорошиной выкатились еще сильнее. Она подскочила к Олегу и вцепилась ему в волосы.

— Ах ты ж, дрянь голоштанная! Вон из моего дома, прощелыга! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Она набросилась на меня, как разъяренная тигрица, — заканчивал свой рассказ Крутов. — Но не драться же в самом деле с женщиной… Я с трудом оторвал ее от себя. Оттолкнул…

— Что же было дальше? — бесстрастно спросила Соколова.

— Дальше?.. Ничего не было. Я встал и ушел. И даже дверью не хлопнул.

— Вы ушли, — повторила следователь, — В котором часу?

— Было без двадцати десять.

— Куда направились?

— Как куда? Домой, в общежитие. У меня там комната.

— Допустим. А где вы были в тот вечер с одиннадцати до двенадцати? Где провели ночь?

— Странный вопрос. Все там же, в общежитии.

— Ложь, Крутов! Вы явились в общежитие только в семь часов утра. Вот показания вахтера! Желаете ознакомиться? Так где вы провели ту ночь?

— Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Придется, Крутов.

— Но это касается женщины.

— Я жду, Крутов!

— Хорошо, скажу. Я был у Иры… у Ирины Пуховой.

— Но вы ведь порвали с ней. «Навсегда и бесповоротно!» Так, кажется, вы говорили своей будущей теще?

— Порвал, но не совсем, — цинично ухмыльнулся Крутов.

Соколова помолчала, заглушая в себе чувство гадливости.

— Не пытайтесь ввести нас в заблуждение, Крутов! Мы проверим все ваши передвижения. Буквально по минутам. Повторяю вопрос: куда вы направились, выйдя от Дорошиной?

Крутов потер лоб, вспоминая.

— Я был очень расстроен. Я действительно люблю Таню, и вдруг такой прием. Я пошел в ресторан «Всполье», заказал ужин, двести граммов водки. Я просидел там до полдвенадцатого… Ирина живет неподалеку, я завалился к ней. С горя!.. Куранты били полночь…

— Значит, вы пришли к Пуховой в двенадцать? — уточнила Майя Борисовна. — К этому времени Дорошина была уже в безнадежном состоянии.

Тут Крутова прорвало. Торопясь и захлебываясь, ои зачастил беспорядочно, на грани истерики:

— Я не хотел… я не знал… Она на меня бросилась… я оттолкнул ее.:. Она упала… затылком об угол шкафа. Я испугался и убежал. Я не хотел, не хотел ее убивать! Это вышло случайно!

26

Работница совхозной конторы, объяснявшая Белухину, как найти студенческий стройотряд, подробно рассказала, куда ехать, где свернуть направо, где налево.

— Проедете километра три — сами увидите. Плакат там юморной. — Она прыснула, прикрыв рот ладошкой.

День выдался погожий, настроение было хорошее, все складывалось удачно. Как ни захватывала Белухина оперативная работа в городе, а все же радостно было вырваться на деревенские просторы, проехать по проселочным дорогам, и не в наряде, где всегда кто-то над тобой старший, а в одиночку, и не на милицейской дежурке, а на «Волге», которую доверил ему сам майор Лихарев. «Пустите душу на поляну!» — твердил вполголоса Николай, всматриваясь в окружающее, узнавая приметы, названные смешливой конторщицей. Вот промелькнул красавец-дуб с пышной желтеющей кроной, вот уже позади школьная спортплощадка… Вроде бы пора показаться студенческой новостройке.

«Надо есть часто. Но много!» — аршинные буквы Николай увидел издалека. Плакат был укреплен на двух высоких жердях, подпирающих навес. Под навесом — длинный дощатый стол, скамьи с обеих сторон. Рядом у дровяной плиты куховарят две девушки — все, как на обычном полевом стане, кроме разве что надписи.

Белухин подрулил по траве прямо к столовой-кухне, бойко поздоровался:

— Привет труженикам общепита! — Шумно втянул носом воздух. — Ух, и вкусно у вас пахнет! За километр слышно.

Польщенные стряпухи заулыбались.

— Наконец-то нашелся истинный ценитель. А нашим ничем не угодишь: то недосолено, то переперчено. Присаживайтесь, скоро обедать будем.

— Спасибо, девчата, с преогромным удовольствием, но — в другой раз. Мне бы Таню Дорошину. Очень надо видеть. По делу.

— Если по делу — позовем. Валя, сходишь? Девушка с короткой челкой вприпрыжку побежала к деревьям, за которыми вырисовывались контуры строящейся фермы.

— Это недалеко, — сообщила оставшаяся. — Скучать вам долго не придется.

И действительно — немного погодя Николай увидел невысокую стройную девушку в рабочем комбинезоне. Она быстро шла через поле, стягивая на ходу косынку и поправляя волосы.

— Здравствуйте! Это вы меня спрашивали? Простите за вид, я прямо с работы…

Девушка-березка, она еще извиняется! Распахнуто-доверчивый взгляд, прелестное лицо, готовое мгновенно расцвести улыбкой, как только она узнает что-то радостное. Но сейчас выражение лица у Тани тревожное, ее явно мучают дурные предчувствия.

— Ну что же вы молчите? У вас какое-то дело ко мне? Вам велено что-то передать?

— Видите ли, Таня… давайте отойдем немного… — Николай осторожно взял девушку под руку. — Понимаете, я из милиции… Вам нужно вернуться в город.

— Что-нибудь с мамой? — потухшим, безжизненным голосом.

Белухин только теперь начал сознавать всю сложность выпавшего на его долю задания.

— Что вам сказать, Таня?.. Ну, не имею я права… такая служба. Поедемте!

— Хорошо. — Таня поняла, что этот паренек с симпатичной курносиной ничего не скажет и допытываться бесполезно. — Мне надо умыться и переодеться. Я сейчас…

Девчата-поварихи все же усадили Николая за стол, впрочем он не очень и сопротивлялся. А когда в тарелку положили щедрой рукой порцию гуляша с жареной картошкой, активно заработал вилкой. Компот, правда, допивал наспех; вернулась Таня — статная, приодевшаяся, со спортивной сумкой через плечо. В ее наряд Белухин зачислил даже стройотрядовскую штормовку, не говоря уже о туфлях, темной юбке и легком свитере — все было красивым и модным. С такой спутницей прокатиться в машине всем на зависть — мечта. Но сегодня не тот случай…

Николай предупредительно открыл перед Таней дверцу, сел сам и, помахав на прощанье хлебосольным стряпухам, тронулся в путь. Пока машина петляла по проселкам, Таня молчала. Заговорила, когда выехали на прямую, просторную магистраль, когда стало окончательно ясно: случилось действительно что-то серьезное. Иначе зачем товарищу из милиции гонять машину в такую даль?

— Вы мне так ничего и не скажете?

— Потерпите, Таня. Мы скоро приедем, совсем скоро… Николай неотрывно смотрел на дорогу, но не глядя видел ее всю — и тонкие, нежные руки, и хрупкие, беспомощные плечи, и ладную прическу, и такое милое, ясноглазое лицо…

— Я догадываюсь: с мамой что-то случилось. Я звонила домой несколько раз — никто не подходит. Да скажите же наконец, что вы все молчите! — И сквоз» всхлипы прерывисто, чуть слышно: — Простите, ради бога…

Девушка закрыла лицо руками, отвернулась, только мелко вздрагивала спина. И вдруг прильнула к его плечу, забилась в судорожных рыданиях. Николай вырулил к обочине, остановил машину. Бережно, боясь оскорбить прикосновением, гладил ее волосы, повторяя р «астерянно:

— Ну, Таня, ну, пожалуйста… Мы скоро приедем… вы сами все узнаете.

27

Ирина Пухова, вызванная к следователю на допрос в качестве свидетеля, нервно теребила дамскую сумочку.

— …Откуда я знаю, где он шлялся в ту ночь! Может быть, к Танечке своей ездил, откуда я знаю!

— Но Крутов утверждает, что ночевал у вас.

— А вы верьте ему больше. Он же весь изоврался. Мне говорит одно, Тане — другое, Полине — третье. Бросил он меня, бросил! Отшвырнул, как выжатый лимон! У него теперь другая — помоложе, побогаче.

Майя Борисовна вышла из-за стола, села рядом с Пуховой.

— Ирина, послушайте. Чисто по-женски я вас понимаю. В вас сейчас кричит оскорбленное достоинство, ненависть к человеку, который вас предал. Но зачем же во всем ему уподобляться? Не лучше ли вынести это испытание с гордо поднятой головой, не роняя своей чести, своего достоинства?

— Господи! Да люблю я его, люблю! Каков есть, такого и люблю! Можете вы это понять?

— По правде говоря, с трудом, — сочувственно улыб^ нулась Соколова. — Но — любовь есть любовь… Значит, в тот вечер Кругов к вам не приходил? Так я вас поняла?

— Да был он у меня, был, — тихо сказала Ирина. — Пришел какой-то весь взвинченный, поддатый немного. В двенадцать явился, в шесть утра смотался. Чтоб соседи не видели. Это я со зла на него. Пусть, мол, потаскают голубчика, пусть доказывает, что не козел.

— Ну, знаете, — возмутилась Соколова — этим не шутят. За ложные показания судят!

— А мне теперь ничего не страшно. — Ирина осторожно, чтобы не размазать краску, промокнула глаза. — Пусть судят, пусть сажают. Все равно! Нет жизни, и это не жизнь!

Лента кончилась. Соколова заправила новую кассету и снова включила магнитофон.

— Ирина Владимировна! Я знаю — вы дружили с покойной Дорошиной, часто бывали у нее дома. Ведь так?

Пухова задумалась. Дружила?.. Да, наверно. Сначала она была рядовым посетителем косметического салона. Потом сделалась постоянной клиенткой Дорошиной. Потом как-то незаметно сошлись, стали бывать друг у друга. В гостях у Дорошиной Ирина и познакомилась с Круговым. Полина Гавриловна сперва сильно осердилась, когда лучшая подруга увела у нее Алпка. Потом поостыла, попривыкла, и дружеские отношения возобновились.

— Скажите, — продолжала допрос следователь, — вы не замечали чего-то необычного в ее поведении? Особенно в последнее время. Может быть, что-то изменилось в доме?

— Обставлен у нее дом роскошно, — с застарелой завистью промолвила Пухова. — Ковры, хрусталь, антиквария всякая… Кругов знал, куда целиться. А откуда — непонятно. Вроде и зарплата не такая уж большая… Ну, конечно, клиенты подбрасывают на чай, но такую обстановку на чаевые не купишь. Спросишь — только усмехнется загадочно: «Богатый дядюшка прислал». И все. И молчок… Ну, я девушка деликатная — особо не допытывалась, хотя, конечно, любопытство разбирало. А в последний раз состоялся у нас такой разговор…

Как обычно, Ирина пришла без звонка, без приглашения. Полина Гавриловна обрадовалась, быстро собрала на стол. Ирина хмурилась, она все еще переживала недавнюю стычку с Крутовым.

— Поля, ты знаешь, что Алик стал ухаживать за твоей Таней?

Дорошина, конечно же, обо всем догадывалась: Крутов хищно поглядывал на расцветающую девушку еще тогда, когда жил у нее. Но чтобы узнать побольше от Ирины, она решила разыграть полнейшую неосведомленность.

— Алик?!. За Таней?!.

— Да.

— Ну, Ирка, ты совсем с ума сошла! Ха-ха! Нет, ты просто рехнулась!

— Угу!..

— Да не нужен он ей! Тыщу лет не нужен!

— Как видишь, нужен. Звонил он ей, в кино приглашал…

— Ну и что? Он приглашает каждую третью. Таня еще девочка, он для нее слишком стар. И если хочешь знать, у Тани есть мальчик. Она даже страдает по нему. Студент. Нищий студент!

— Ну, конечно! А тебе богатство подавай! Дорошина, зажмурившись, выпила рюмку коньяка, закусила лимоном.

— Ирочка! Мне ничего не нужно. Мне моего богатства хватит. На Таню, на студента, на всех.

Пухова окинул» взглядом великолепно обставленную комнату.

— Да, есть на что посмотреть… Только неизвестно, откуда это все взялось?

— Ну зачем тебе, Ирочка, знать, откуда? Подарили. Можешь ты в это поверить?

— Н-нет, — качнула головой Пухова, наливая очередную рюмку. — За какие-такие заслуги?

— А за красивые глаза! — озорно подбоченилась Полина Гавриловна. — Ведь были же у меня когда-то красивые глаза?

— Были, — удрученно поддакнула Ирина, думая о своей незадачливой судьбе. — Когда-то были.

Дорошина вышла — в спальне звонил телефон. Через неплотно прикрытую дверь оттуда доносилось:

— Да не скрываюсь я, с чего ты взял?.. Да, приготовила… Нет, сегодня не могу. Гости у меня… Завтра? Завтра можно… А во сколько? Почему так поздно?.. Да ничего я не боюсь, с чего ты взял? Ладно, приду.

Вернувшись к столу, налила и выпила две рюмки подряд — одну за другой.

— Все, Ира! Вот и все. И конец…

— Кто это был? — спросила Пухова, протягивая ей шпротину на вилке.

— Кто? — чуть помедлив, переспросила Дорошина. — Богатый дядюшка.

— Из-за океана? — ахнула Ирина.

— Зачем? Наш, советский. — И замолчала, погрузившись в какие-то свои невеселые думы.

— Что-нибудь случилось, Поля? — участливо тронула ее за плечо Пухова.

— А? Что? — встрепенулась Полина Гавриловна.

— Я спрашиваю — случилось что-нибудь?

— Нет, нет, ничего — ответила Дорошина, снова впадая в состояние подавленности.

— …Ну, вот, — закончила свой рассказ Пухова. — А потом все, потом она уже ничего не говорила. Только пила и плакала.

— Когда это было? Какого числа? — спросила следователь.

Ирина зашевелила губами, вспоминая.

— Какого числа?.. Алик пришел ко мне в воскресенье, пятого. А в субботу я была у Поли.

— Значит, вы видели Дорошину за день до ее смерти, — не то спросила, не то подтвердила следователь.

Соколова подошла к длинной скамье, сдернула покрывало. Здесь стояли выстроившись в ряд несколько спортивных сумок.

— Ирина Владимировна, посмотрите внимательно, быть может вы узнаете здесь сумку, принадлежавшую Дорошиной?

Пухова подошла и тут же указала на желтую спортивную сумку.

— Вот эта. Поля ее купила лет шесть назад. В тот вечер сумка стояла возле шкафа.

Подписав свои показания, свидетель Ирина Пухова ушла. Через некоторое время, постучавшись, вошел майор Лихарев.

— Товарищ советник юстиции, ваше поручение выполнено, — шутливо отрапортовал он Соколовой и вытащил из-за спины пунцовую розу на длинном стебле.

— Можно подумать, что я тебя посылала за цветами, — усмехнулась Майя Борисовна, ставя розу в вазу.

— Никак нет, товарищ следователь! Вы поручали мне проверить показания подследственного Крутова. Что и было сделано быстро и без потерь.

Майя Борисовна отложила в сторону протокол допроса Пуховой, взяла чистый лист бумаги.

— Честно говоря, Юра, мне сегодня не до шуток. Голова раскалывается от всех этих… — Она кивнула на стопку исписанных протоколов. — Давай рассказывай, что узнал.

— Крутов действительно был в ресторане «Всполье» с десяти до полдвенадцатого. Я показал фотографию официантам, и один его опознал. Так что алиби Крутова подтверждено. Что нового поведала певичка? Я ее встретил у выхода.

— Она засвидетельствовала, что Крутов пришел к ней в двенадцать. Был слегка в подпитии, взвинчен и взнервлен. Но есть более интересные новости. В субботу, за день до убийства, Пухова была у Дорошиной. В разгар пированья хозяйке позвонил мужчина, они договорились о встрече на следующий день, то есть в воскресенье. Сумка, вот эта самая, стояла у шкафа. «Да, приготовила», — сказала Дорошина в трубку. Значит, тот, кто звонил, имел право на эти деньги.

— Твоя логика, как всегда, безупречна, — согласился Лихарев. — Что ты предполагаешь?

— Пока не знаю. Надо подумать.

— Мы сейчас едем к Дорошиной, начнем осмотр. Стажеру я приказал доставить дочь потерпевшей в прокуратуру. Он уже звонил из Юрьевца, будет здесь с минуты на минуту. Приезжайте все вместе.

Когда Лихарев вышел, Соколова набрала номер внутреннего телефона.

— Прошу Крутова ко мне!

Конвоир ввел Крутова — небритого, осунувшегося.

— Ну вот, Олег Аркадьевич. — Следователь поднялась из-за стола. — Сейчас многое прояснилось, вы свободны. Если бы вы были искренни и откровенны с самого начала, это могло произойти значительно раньше.

— Как?!. Вы меня отпускаете?.. — Крутов не верил своим ушам.

— Здесь распишитесь, — показала в журнале Соколова. — Вот ваш паспорт. Вещи получите у дежурного.

— Я же признался, — растерянно бормотал Кругов. — Я не хотел, но все же… Убийство по неосторожности. Мне в камере говорили…

— Мы все проверили, Олег Аркадьевич. Дорошина была убита в тот же вечер, но гораздо позже. И совсем в другом месте.

Крутов вскочил.

— Значит, я ни в чем не виновен? Она погибла не от моей руки?

— Но втайне вы желали ей смерти, Крутов. Дорошина была серьезным препятствием для ваших брачных планов.

Музыкант надменно откинул голову — он снова обрел утраченную было самоуверенность.

— Что у меня в мыслях, товарищ следователь, никого не касается. Мысль неподсудна!

Майя Борисовна протянула подписанный пропуск.

— Идите, Крутов. И желаю вам никогда больше с нами не встречаться.

Крутов почти выбежал из кабинета. Из окна Майя Борисовна видела: на противоположной стороне улицы с перекинутым через руку мужским плащом прохаживалась Ирина Пухова.

«И что она нашла в этом самодовольном хлыще?.. Впрочем, лучше поэта не скажешь: „Когда мы любим, мы теряем зренье"».

Соколова отошла от окна, села за машинку, включила магнитофон. Когда какие-то детали допроса не задерживались в памяти, Майя Борисовна останавливала ленту, перематывала обратно, прослушивала запись снова.

Вошел Белухин, встал на пороге.

— Товарищ следователь, привез. Она — в коридоре.

Соколова выключила магнитофон.

— Вы… сказали ей?

Николай опустил голову, переступил с ноги на ногу.

— Не смог… Думал — лучше вы. Как женщина — помягче, посердечней. Она такая хрупкая… беззащитная… В общем, не смог… Извините!

— Эх, курсант, курсант! Какую тяжкую ношу вы на меня взвалили.

Следователь подошла к шкафу, вынула оттуда платье, туфли, плащ, разложила все это на столе. Встала лицом к двери, загораживая вещи.

— Пригласите!

Белухин вышел и тут же вернулся, пропуская вперед Таню.

— Здравствуйте, — робко поздоровалась девушка. — Вы мне хотите что-то сообщить?

— Наберитесь мужества, Таня. Вам предстоит пережить большое горе…

— Скажите же наконец! Я больше не могу! Я не выдержу! Что-нибудь с мамой? Она умерла?

Майя Борисовна подошла, положила ей ладонь на плечо.

— Ничем не могу вас утешить. Ваша мать погибла от руки преступника.

Остановившимися от ужаса глазами смотрела Таня на вещи матери. Подбежала, рухнула на колени, прижимаясь лицом к платью погибшей.

— Мама! Мамочка! Как же это? За что? Как мне жить теперь?

28

Курсант Белухин вел машину, изредка поглядывая в зеркальце, где отражались сидящие сзади следователь Соколова и Татьяна Дорошина.

Майя Борисовна гладила ее руку.

— Знаю по себе, Таня, — в таком горе утешать бесполезно. У меня тоже… муж погиб. Два года прошло, а рана все не заживает, все саднит.

— У вас, наверно, дети, вам легче. А я одна. Совсем одна. У меня никого больше нет, ни одной родной души. Есть только двоюродная тетка… где-то на Кубани.

— А отец?

— Он умер… погиб, когда мне не было и года… Мама!.. Мамочка!.. — Таня закрыла лицо руками, горькие, беспомощные слезы текли по ее щекам.

Когда Соколова, Таня Дорошина и Николай Белухин вошли в дом, там уже работала оперативная группа, возглавляемая майором Лихаревым. Эксперты-криминалисты тщательно осматривали полированные поверхности, стекла, перенося обнаруженные следы на следо-копировальную пленку.

Гостиная представляла собой картину полного разгрома: все вещи из шкафов, секционных полок были выброшены на пол, тут же валялись в хаотическом беспорядке книги, посуда, мелкие предметы домашнего обихода. В углу белели черепки драгоценной японской вазы.

— Что здесь происходит? — испуганно спросила девушка.

Майя Борисовна бережно взяла ее под руку.

— Простите, Таня, что мы начали без вас, но в доме кто-то уже побывал — возможно, убийца вашей матери. Мы надеемся обнаружить его следы.

— Весь дом перерыт, — сказал подошедший Лихарев. — Преступник явно что-то искал. Но входная дверь следов взлома не имеет, замок открыт без отмычки. У кого еще были ключи от дома? — обратился он к девушке.

— Только у мамы и у меня.

— Таня, у Полины Гавриловны были какие-то драгоценности? — спросила Соколова.

— Были.

— Где они хранились?

— У мамы в спальне. Наверху.

— Пойдемте, Танечка, покажете.

Идя к лестнице, ведущей на второй этаж, следователь критически оглядывала аляповатую обстановку: мебель дорогая, но разностильная, хорошие картины рядом с весьма посредственными копиями. Не квартира — антикварный магазин.

Таня стала подниматься наверх, за ней последовали Соколова и Лихарев. Белухин присоединился к работникам милиции, производившим осмотр гостиной.

В спальне Таня подошла к старинному бюро из красного дерева, хотела выдвинуть средний ящик.

— Не надо, я сам! — опередил ее Лихарев и, надез перчатки, осторожно выдвинул ящик. Он был пуст.

Обращаясь к Лихареву, Соколова сказала:

— Юра, пригласи, пожалуйста, эксперта. Надо проверить — не сохранились ли отпечатки пальцев? А мы с Таней пойдем побеседуем.

Скромная девичья комната Тани резко отличалась от безвкусно-вызывающего шика остальных помещений. Тахта, письменный стол, полка с книгами. На стене — портреты бородатых ученых, среди которых Майя Борисовна, к стыду своему, узнала только Дарвина и Павлова. Большой аквариум, фотографии птиц и животных, развешанные по стенам, выдавали интересы и пристрастия хозяйки комнаты — она перешла на второй курс биологического факультета.

Таня кормила голодных рыбок, следователь, сидя за столом, вела протокол допроса.

— Скажите, Таня, вас не удивляло, откуда в доме такие дорогие вещи? Такая роскошная обстановка?

Девушка взяла горсть корма, ручейком высыпала в аквариум.

— Я у мамы спрашивала, и не раз: «Зачем нам все это? Уже ставить некуда, а ты все покупаешь, покупаешь…» «Глупенькая, — отвечала мама, — когда-нибудь ты поймешь меня. Ведь все это теперь наше! Твое! Навеки, навсегда! Этого у нас никому не отнять!»

— Что хотела сказать ваша мама последними словами? — спросила Соколова. — Разве на ваше имущество кто-то покушался?

— Не знаю, — припоминая, ответила Таня. — Но с некоторых пор мама стала очень беспокойной. Словно чего-то ждала. Однажды она так накричала на меня, что я вообще хотела уйти из дому. Когда я в очередной раз сказала, что мне стыдно жить среди всей этой безвкусной роскоши, она вдруг разъярилась: «Стыдно? Тебе стыдно? — Подбежала к шкафу и стала вышвыривать кофточки, блузки, платья… — А эти заграничные шмотки тебе носить не стыдно? А кроссовки «адидасовские» надевать не стыдно? А в австрийских «лодочках» форсить не стыдно?»

— И опять я не смогла ничего ей ответить, — смущенно сказала девушка. — Я действительно люблю модные красивые вещи.

— И носите себе на здоровье, — улыбнулась Майя Борисовна. — Лишь бы приобретались они честным путем, на трудовые доходы.

У Тани расширились глаза.

— Вы считаете, что мама?.. Не верю! Этого не может быть!

— В желтой спортивной сумке, которую ваша мать несла неизвестному мужчине, лежали девяносто шесть тысяч рублей. Можно предположить, что именно из-за этих денег ее убили.

Девушка потрясенно молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Таня, вы понимаете, как важно найти убийцу. Нам надо выявить все связи вашей матери: и нынешние, и прошлые. В машине вы упоминали об отце. Расскажите о нем поподробней. Как его звали? Кем он был? Год рождения, если знаете?

Девушка подавила накипавшие слезы.

— Отца звали Алексей Михайлович. Мама рассказывала, что он был командиром подводной лодки и погиб, выполняя учебное задание.

— Фамилия та же?

— Да. Мама больше замуж не выходила — боялась, что отчим будет обижать меня. Они с мамой ровесники — оба с сорок четвертого года. Мама говорила — папа был очень красивый, и… — тут она застеснялась, — я вроде бы на него похожа.

Соколова записала сведения о танином отце на блокнотном листке и вышла. Вернулась через пять минут.

— Скажите, Таня, вам никогда не приходилось слышать от матери о каком-то «богатом дядюшке»?

— Нет. Иногда в шутку мама говорила: «Держи хвост морковкой, ты у меня невеста богатая».

— Как вы относитесь к Крутову?

— К Алику? Мама его терпеть не могла, а мне он нравится. С ним интересно.

— Кто еще из мужчин бывал у вас в доме? Ведь были же у вашей матери какие-то привязанности?

— Нет, последнее время никого у мамы не было.

— А раньше?

— Раньше?.. Раньше, да. Павел Денисович. Но это было так давно. Я совсем его не помню.

— Значит, Павел Денисович? А фамилия?

— Фамилия? Нет, не помню.

— И долго он к вам ходил?

— Около года. Потом вдруг исчез куда-то. Мама говорила: уехал на север. Наверно, он оттуда присылал ей деньги на все это. Там, говорят, хорошо зарабатывают.

— Писем Полина Гавриловна не получала?

— Я видела одно. Месяца три назад.

— Откуда?

— Без обратного адреса. Только какой-то странный шифр и номер.

— Письмо сохранилось?

— Нет. Мама разорвала его на мелкие клочки и сожгла.

Постучавшись, вошел майор Лихарев.

— Майя Борисовна, у нас все, осмотр закончен. Следователь поднялась, собрала бумаги.

— У нас на сегодня тоже.

Таня спустилась вместе со всеми вниз, проводила до дверей.

— Вот мой телефон. — Лихарев подал Тане бумажку с телефонным номером. — Если вспомните что-то существенное — звоните.

Последним уходил курсант Белухин. Он задержал руку девушки в своей и сказал, краснея:

— У меня телефон тот же. Звоните, Танечка! Можно и просто так. Зовут меня Коля.

Таня невидяще кивнула, заперла дверь. Сейчас ей очень нужно было побыть одной, совсем одной…

29

Лихарев занял водительское место, Соколова села рядом с ним, Мороз и Белухин разместились на заднем сиденье. Прежде чем тронуться в путь, майор достал из папки сильно смятую бумагу и протянул следователю.

— Вот, Майя, посмотри. Не хотел при Татьяне показывать. Нашли в мусорной корзине.

Майя Борисовна расправила телеграфный бланк и прочла: «Буду третьего, горьковским поездом. Подготовь все, как обещала. Алексей».

Соколова посмотрела на левый верхний край. Телеграмма послана из Москвы, третьего октября, в десять часов утра.

— Думаешь, отец Тани? — обратилась Соколова к Лихареву.

— Очень возможно. Иногда разведенные жены, чтобы избавить детей от излишних иллюзий, заживо хоронят бывших мужей. Кажется, здесь тот самый случай.

— Я дала тебе исходные данные на Дорошина. Что-нибудь выяснилось?

— Сейчас узнаем. — Майор поднял трубку радиотелефона, набрал номер. — Игорь, привет, Лихарев. Я насчет Дорошина. Так, так. Интересно… Ты просто кудесник, любимец богов. За час — столько сведений! Спасибо. Пока!

Майор остановил машину, чтобы без помех рассказать об услышанном.

— Докладываю! Алексей Михайлович Дорошин, сорок второго года рождения (тут Татьяна немного ошиблась), окончил Владимирский политехнический институт в шестьдесят четвертом году. В шестьдесят пятом зарегистрировал брак с Федуловой Полиной Гавриловной, сорок четвертого года рождения. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году родилась дочь Татьяна. В шестьдесят девятом году развелся и уехал в город Зауральск, где и проживает в настоящее время. Работает сменным мастером в алмазном руднике…

— Все понятно — камушки, — высказал догадку Мороз.

— Не будем делать скоропалительных выводов, — возразила Соколова. — Юра, надо запросить Зауральск, надолго ли и с какой целью выехал в наш город Дорошин.

Лихарев снял трубку, передал поручение своему помощнику. Тот позвонил через десять минут.

— Мастер Дорошин ушел в очередной отпуск. Куда уехал на отдых — неизвестно. Отзывы по работе — положительные.

— Так. — Следователь взяла инициативу в свои руки. — Первая версия — виновник Крутов — отпала, у него надежное алиби. Давайте разрабатывать вторую; убийца — бывший муж Дорошиной. Крайне подозрительна фраза из телеграммы: «Подготовь все, как обещала». Звонок, который так встревожил Полину Гавриловну, вполне мог исходить от Дорошина. Юра, надо проверить гостиницы, возможно он где-то останавливался.

Соколова вышла из машины возле прокуратуры, наказав Лихареву держать ее в курсе всех новостей.

— Ну, ребята, за дело! — сказал Юрий Глебович. — Сейчас распределим объекты и начнем проверку. Гостиницу у вокзала я беру на себя, в «Зарю» поедет. Мороз, в «Клязьму» — Белухин. Курсант, предупреждаю: никакой самодеятельности! Ваша задача — выяснить, не проживал ли в гостинице Дорошин, и немедленно доложить обо всем мне, где бы я ни находился.

Загородную гостиницу Белухину долго искать не пришлось — шестой троллейбус останавливался совсем рядом.

— Мест нет и не предвидится! — упредила вопрос дежурный администратор — густо крашеная блондинка с художественно взлохмаченной головой.

— А мне и не надо, — обаятельно улыбнулся курсант. — Милая девушка, помогите разыскать товарища, он должен был у вас остановиться.

— Фамилия, когда поселился? — Блондинка привыкла к дежурным комплиментам и сохраняла суровую непреклонность.

— Дорошин Алексей Михайлович, прибыл третьего октября.

Администратор полистала книгу регистрации.

— Минуточку… Есть такой! Дорошин, тридцать второй номер. Ключ не сдан, значит, он у себя. Хотите к нему пройти?

Николай на миг растерялся — такого оборота он не предвидел,

— Да, конечно! Но сперва я должен связаться с другом. Такая удача! Мы его ищем по всему городу, а он, оказывается, у вас. Вы разрешите позвонить?

— Звоните, только недолго.

Курсант набрал номер Лихарева. К счастью, майор уже вернулся.

— Юрий Глебович, наш-то приятель — в «Клязьме». Приезжайте, пойдем к нему вместе. Вот обрадуется!

Не прошло и двадцати минут, как майор появился в вестибюле.

— Скорей всего, Коля, и здесь нас ждет неудача. — Они поднимались по лестнице. — Чтобы преступник, совершив убийство, продолжал спокойно жить в гостиничном номере, — такого в моей практике еще не была, Но посмотрим, посмотрим…

Пройдя по длинному коридору, устеленному традиционной красной дорожкой, работники угрозыска постучали в тридцать второй номер.

Дверь им открыл невысокий полноватый мужчина с глянцево блестящей лысиной. Лихарев предъявил свое удостоверение.

— Что, уже нажаловалась? — спросил Дорошин неприязненно.

— Кто? — Майор прошел в комнату, окинул ее быстрым цепким взглядом.

— Да Поля — жена моя бывшая… Вы проходите, садитесь, сейчас все объясню. Понимаете, ляпнула дочке сдуру, а может, и со зла, что отец твой, я то есть, погиб смертью храбрых. Ну, а я жив, как видите. Потом вроде спохватилась — ан поздно! Но все же обещала в письме постепенно подготовить Танюшку, что отец ее жив. Я и в телеграмме написал: «Подготовь все, как обещала». Приезжаю — дочки нет, обещания Поля не выполнила. Ну, я сгоряча пригрозил, что украду Таню и увезу к себе…

— И вы в самом деле хотели это осуществить?

— Хотел, конечно. Но ведь несбыточная мечта. Дочка-то совершеннолетняя, как ее увезешь без согласия. Так хоть бы поглядеть на нее. Вот жду, когда вернется.

— У вас есть вторая семья?

Дорошин налил воды из графина, выпил залпом.

— В том и дело, что нет. Были, конечно, женщины, не без этого. И получше и похуже Полины, а душой так ни к кому и не прикипел. Договорились с Полей, что вернусь к ней. Из-за дочки, в основном. Конечно, семнадцать лет — срок немалый, видно и у нее тут были романы. Но мне ли упрекать, когда сам кругом виноват. Правда, странным мне кое-что показалось, когда был у нее…

— Когда точно? День, время?

— Третьего, в пятницу. С «Буревестника» и прямо к ней. Как раз она с работы пришла… Встретились будто чужие, даже и не поцеловались путем. Ну, ясно — столько лет не видались, все надо заново…

— Так что вам показалось странным, Алексей Михайлович? — Лихарев тактично возвращал Дорошина к интересующим его событиям.

— Да все, если честно. И дом этот огромный, и вся меблировка какая-то барская. Спрашиваю, откуда, — молчит, только улыбается загадочно и, вроде бы, напуганно. Еще заметил — на телефон часто оглядывалась. Даже ночевать не оставила — вот живу в гостинице. Будто ждала звонка от кого-то, а я, значит, мешал. Я говорю: «Поля, отпуск мой кончится — поеду, рассчитаюсь и вернусь сюда». «Нет, Алексей, лучше я к тебе приеду. Все брошу и приеду. И Таню привезу». Ну, поговорили мы, поспорили, но так ни к чему и не пришли. Жду, когда Таня вернется. Потом звонил Поле несколько раз — никто не отзывается. Уехала, что ли?

— А вы знаете, Алексей Михайлович, — Лихарев внимательно следил за реакцией Дорошина, — что через день после вашего приезда Полину Гавриловну нашли в парке с проломленной головой?

Дорошин побледнел.

— Она жива?

— Увы!..

Опустив голову, Алексей Михайлович бесцельно тискал в пальцах ключ от номера.

— Вот так. Все рухнуло, все мои планы…

Вдруг оставил в покое ключ, уставился на Лихарева.

— Вы что — меня подозреваете? Меня?!.

— Где вы были пятого октября с двадцати трех до двадцати четырех часов?

— Как где? В номере, спал беспробудно… У вас время с нашим не сходится, меня уже с девяти в сон кидает.

— Кто это может подтвердить?

— Не знаю. Мне пока никого не подселяли, я один в номере. Спросите у дежурной.

Однако дежурная, которой Лихарев тут же позвонил, не смогла припомнить точно, был Дорошин в номере тем вечером или не был.

30

Совещание у Ширяева началось, как и намечалось, в пятнадцать часов. Докладывал майор Лихарев.

— …Таким образом, товарищ подполковник, дополнительная проверка личности Дорошина вынуждает нас отбросить и вторую версию. Убить мать своей дочери Дорошин не мог — не та натура.

— Эмоции, майор, опять эмоции, — недовольно поморщился Ширяев. — Вы факты давайте, факты!

— Есть и факты, Владислав Андреевич. Уборщица гостиницы «Клязьма» Аникина Пелагея Кузьминична вспомнила, что в воскресенье, пятого октября, она относила Дорошину выстиранную по его просьбе рубашку. Было это в двадцать два часа, и он действительно уже спал.

— Значит, снова алиби?

— Стопроцентное, товарищ подполковник. Думается, убийцу надо искать среди криминального элемента. У Майи Борисовны есть на этот, счет вполне стройная версия.

Ширяев повернулся к следователю.

— Майя Борисовна, вам слово. Соколова открыла папку.

— Майор скромничает, в разработке версии он тоже принимал участие, притом самое деятельное. Так вот. Мы проверили личность потерпевшей Дорошинои со всех сторон. Валютными махинациями она не занималась, наследства не получала, по лотерее не выигрывала. Откуда же такие деньги?.. Допрос близкой подруги Дорошиной — Ирины Пуховой позволяет выдвинуть следующую версию: деньги — не ее. Владелец денег — предположительно делец теневой экономики — сумел скрыть похищенное от следственных органов. Можно допустить, что, в предвидении неизбежного заключения, еще до суда он передал деньги на хранение своей доброй знакомой — а возможно, и сожительнице — Полине Гавриловне Дорошинои. К сожалению, его связь с Дорошинои не была в свое время выявлена и деньги остались у нее.

— Это уже камешек прокуратуры в наш, милицейский огород. Упрек принят. Бывает. Продолжайте, Майя Борисовна.

— По словам дочери потерпевшей, Татьяны, месяца три назад Дорошина получила письмо с каким-то странным шифром вместо обратного адреса.

— Видимо, из места заключения? — предположил Ширяев.

— Скорей всего, потому что письмо она сожгла. И это еще одно подтверждение нашей с Лихаревым версии. Вероятно, вернувшись на свободу, делец потребовал свои деньги обратно…

— И Дорошина их принесла. Зачем же понадобилось ее убивать? Каковы мотивы?

— Пока не совсем ясно, Владислав Андреевич, — ответила Соколова. — Мы осмотрели дом убитой. Обстановка очень богатая: антикварные вещи, старинная мебель, картины, хрусталь, ковры… Все это приобретено сравнительно недавно. По-видимому, Дорошина знала, что придется отдавать деньги, и спешила как можно больше истратить, перевести в недвижимость.

— Что ж, версия убедительная. — Подполковник помолчал, просчитывая в уме различные варианты. — Кто бы это мог быть? Сумма крупная… Вы говорите — делец теневой экономики… Стойте, стойте. А не участник ли он дела о подпольном спиртзаводе? Мы раскрыли эту группу в семьдесят восьмом, кажется? — Ширяев вопросительно посмотрел на следователя.

— В семьдесят девятом, — уточнила она.

— Громкое было дело… Так вот, Майя Борисовна, после процесса нас упрекали, что мы не смогли полностью изъять бесчестно нажитые деньги. Вы ведь это имели в виду?

— Точно так, Владислав Андреевич. Вы похитили мою идею, прямо-таки с языка сорвали.

— Виноват, Майя Борисовна, — приложил руку к сердцу Ширяев. — Честь первооткрытия все равно принадлежит вам. Майор Лихарев, поднимите это дело! Узнайте, кто из осужденных отбыл свой срок, кто из них сейчас в городе.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Участники совещания стали расходиться. Ширяев задержал Мороза.

— Евгений Игоревич, останьтесь. Мороз вернулся, сел напротив Ширяева.

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Что показала проверка?

— Вы были правы — нарушения есть. Обнаружены излишки, что, как известно, свидетельствует о «леваке».

— Сам замешан?

— Пока неясно. Работаем.

Ширяев перелистнул настольный календарь, нашел какую-то запись.

— Евгений Игоревич, а вам ни о чем не говорит сегодняшний разговор?

— Вы полагаете, что… — осторожно начал Мороз.

— Проверить не мешает. Подключите своих людей, займитесь вплотную. Похоже, эта линия сулит нам немало открытий…

31

Майор Лихарев листал доставленное из архива дело о подпольном спиртзаводе, внимательно и дотошно рассматривал фотографии подсудимых.

— Иди-ка сюда, Коля. Взгляни, не встречался ли тебе кто-нибудь из этой компании?

Белухин подошел, стал пристально разглядывать разложенные на столе карточки.

— Этого я где-то видел. — Он взял в руки один из снимков. — Товарищ майор, это же Сизов — мойщик машин из таксопарка! Чудак вообще-то. Все в помощники набивался.

Лихарев взглянул на фото.

— Мойщик, говоришь? Что ж, возможно. Только не Сизов, а Панков. Хитрый, опасный преступник. Правда, по этому делу он расплатился сполна, отбыл весь срок, как положено. Тогда зачем менять фамилию?

— Может, новый счет открыл? — высказал догадку курсант.

— Проверим! — Лихарев натянул плащ. — Я — в таксопарк. Привезу его сюда, здесь и потолкуем.

Оставшись один, Белухин выжидательно посмотрел на молчащий телефон. Чего он ждет? С какой стати Таня будет ему звонить? Инициативу должен проявлять мужчина! Вот сейчас возьму и позвоню! А может, пока не стоит?.. Может, подождать?..

32

Таня сидела в спальне и перебирала материнские вещи: письма, поздравительные открытки, памятные фотографии. Печальное это занятие: вглядываться в дорогое лицо, которого больше никогда, никогда не увидишь.

Гулко и резко прозвучал телефонный звонок. Таня сняла трубку — аппарат стоял тут же, на прикроватной тумбочке.

— Товарищ Дорошина? Татьяна Алексеевна?.

— Да, это я. Слушаю!

— Из милиции говорят, из отдела борьбы с хищениями социалистической собственности. У вас недавно были мои товарищи, но кое-что осталось невыясненным. Ваш адрес — Красногорская, семь «а»? Никуда не уходите, я сейчас приеду.

Звонок в дверь раздался через пятнадцать минут. Таня открыла, не спрашивая, кто. В гостиную вошел коренастый человек в элегантном сером костюме, глаза прикрывали дымчатые очки.

— Капитан Мальцев! — представился он. — Я вам только что звонил. Вот мое удостоверение. — Он вынул из нагрудного кармана красную книжечку и тут же опустил обратно.

— Пожалуйста, проходите, присаживайтесь.

Гость непринужденно сел в кресло, не спеша вынул пачку сигарет.

— Вы разрешите? — корректно осведомился он. Таня молча кивнула.

— Значит, наши товарищи у вас уже были. Майор Лихарев, курсант Белухин…

— Были.

— И ничего не нашли?

— А что они должны были найти? — не поняла Таня.

Капитан глубоко затянулся, выпустил облачко дыма.

— Вам, конечно, известно, что в сумке вашей матери обнаружена крупная сумма?

— Да, мне следователь говорила. Девяносто шесть тысяч.

— Вот видите — почти сто тысяч. Эти деньги отдал ей на хранение один человек. Мы сейчас устанавливаем, кто именно.

— Он, наверно, и убил мою маму? — с трудом выговорила Таня.

Мальцев снял очки, интеллигентно протер их платочком. Девушка задержала взгляд на его лице, силясь что-то вспомнить.

— Возможно. Но это не входит в мои функции, этим пусть занимается угрозыск. Так вот, Татьяна Алексеевна, нам стало известно, что примерно такая же сумма спрятана где-то здесь, в вашем доме. Вы не знаете, где?

— Нет, я не знаю.

— Подумайте хорошенько! Разве ваша мать не делилась с вами своими секретами?

— Нет, я впервые слышу об этих деньгах.

— Ну-ну, так уж и впервые, — не поверил гость.

— Даю вам честное слово!

— Ну, хорошо, допустим… Я думаю, Татьяна Алексеевна, вам не надо объяснять, что эти деньги необходимо вернуть государству.

— Конечно, я понимаю. Пожалуйста, ищите.

— Отлично. Будем работать. — Капитан пригасил сигарету. — Постановление об обыске остается в силе. Понятых пригласим позже, когда что-либо обнаружится.

Наверху зазвонил телефон. Таня направилась к лестнице.

— Куда, Татьяна Алексеевна? — остановил ее Мальцев. — Нельзя! К телефону подходить и самой звонить во время обыска не положено. Я ни в чем вас не подозреваю, но — таковы правила. Прошу из гостиной никуда не отлучаться.

Девушка послушно села в кресло.

— Итак, с чего начнем? — Мальцев подошел к камину, начал простукивать его в поисках тайника. Ничего не найдя, перешел в кухню, потом спустился в погреб. На аккуратно обструганных полках громоздились банки с грибами, маринадами, вареньем. На полу стояли кадки с квашеной капустой, солеными огурцами, помидорами.

Дорошина-младшая по-прежнему сидела в гостиной, напряженно вспоминая, где она могла видеть человека, осматривающего дом. И вдруг в глубине сознания вспыхнула картинка из далекого детства.

Получив пятерку по математике, Таня спешила домой, чтобы поделиться радостью с мамой. Девочка вбежала в дом сияющая, ликующая, но остановилась в недоумении; ее маму обнимал и целовал какой-то незнакомый мужчина.

Увидев дочку, Полина Гавриловна отпрянула, начала смущенно поправлять волосы.

— Ну что ты, Таня, прямо не знаю. Врываешься, как оглашенная.

Мужчина смотрел на Таню, пьяно усмехаясь.

— А ничего у тебя дочурка, Поля. Такая же глазастая.

— Пойдем, пойдем, Павлик, — заторопилась Полина Гавриловна.

Он обнял Дорошину за талию и повел к лестнице, ведущей наверх. Обернулся, подмигнул дружески:

— Гуляй, Татьяна!

Так впервые увидела она Павла Денисовича, который потом часто гостил в их доме.

Самозваный капитан Мальцев продолжал искать деньги. Теперь он принялся за соленья. Найдя длинную палку, сперва измерял ею высоту бочковой емкости, потом протыкал содержимое насквозь. Кадки с огурцами и помидорами проверку выдержали. В кадке же с капустой палка, не дойдя до дна, во что-то уперлась. Мальцев запустил руку вглубь и вытащил пачку десятирублевок, завернутых в полиэтиленовый пакет. Потом пачку четвертных, еще одну, еще…

В застывшей тишине послышался далекий телефонный звонок. Он выглянул из кухни — Таня на цыпочках, спиной вперед поднималась по скрипучей лестнице. Телефон звонил без передышки.

— Татьяна Алексеевна, милая, куда же вы? — вкрадчивым голосом, медленно и осторожно двигаясь к ней. — А я хотел показать вам кое-что любопытное.

Внешность изменилась, но голос Таня узнала — то был хриплый тенорок Павла Денисовича. Теперь она окончательно поняла, что под видом капитана Мальцева в дом проник грабитель, быть может даже убийца ее матери.

— Мне должны позвонить… Я сейчас… Я только сниму трубку.

— Нельзя, Татьяна Алексеевна, не положено. — Увещевал ласково, а сам продолжал понемногу продвигаться вперед. И вдруг что есть силы рванул к девушке.

Таня птицей взлетела на второй этаж. Вбежала в спальню, успев накинуть крючок, схватила трубку все еще трезвонившего аппарата.

— Коля? Это вы? Мне страшно! Спасите меня, он сейчас…

Бандит вломился в комнату — от сильной тряски крючок вылетел из петли — вырвал трубку, кинул на рычаг.

— Что еще за Коля? Нашла время с хахалями! Схватил за руку и потащил — плачущую, упирающуюся — за собой.

— Пустите! Что вы делаете? Я буду кричать! А-а-а!.. Резкий, ребром ладони удар в шею — она упала без чувств. Бандит снова устремился в подвал. Доставая из кадки все новые пачки денег, рассовывал их по карманам, совал за пазуху, бросал в плетеную кошелку. Мокрый, грязный, весь в сочных капустных ошметках, обезумевший от жадности и лихорадочной спешки, грабитель являл собой зрелище смешное и страшное. Отрезвил его скрип тормозов на мостовой. Из кухонного окна увидел: с милицейского мотоцикла соскочил Белухин и бросился к дому.

Курсант звонил, звонил, потом забарабанил кулаками.

— Таня, откройте! Это я, откройте!

Держа плетеную кошелку, набитую деньгами, в левой руке и увесистый медный пестик в правой, бандит притаился в прихожей, у входной двери.

— Откройте! Милиция! — продолжал молотить кулаками Белухин.

Бесшумно отодвинут засов: дверь распахнулась, и курсант, едва устояв на ногах, ввалился в прихожую. У самого виска мелькнул пестик. Прием самбо: нападавший отлетел в одну сторону, пестик — в другую.

— Гражданин Сизов? Вот вы где! А мы вас в таксопарке ищем.

Сизов, он же Панков, злющими глазами сверлил приближающегося Белухина.

— А ты, значит? тот самый хахаль Коля? Как это я раньше не дотумкал? Ну, иди, иди, уж тебя-то я сделаю начисто…

Они сцепились в яростной схватке. Панков, хоть и втрое старше Белухина, силы бычьей с годами не растерял. В какой-то миг коварным приемом свалил Белухина и остервенело ударил головой об пол. Раз, другой, третий… Потом схватил кошелку с деньгами и стремглав выбежал из дома.

Пошатываясь, держась обеими руками за перила, сходила по лестнице Таня. Увидела лежащего на полу Николая, опустилась перед ним на колени.

— Коля! Что с вами? Очнитесь! Белухин с трудом разлепил глаза.

— Звоните в милицию… ушел… надо догнать… — И снова потерял сознание.

33

Лихарев сидел в кабинете Мороза и с плохо скрываемым нетерпением слушал его разглагольствования. Евгений Игоревич развивал свою излюбленную тему.

— …Знаешь, Юра, я все же думаю, что Никола поймет в конечном счете, куда ему идти после школы, на чем специализироваться. Нецивилизованный у тебя в угрозыске контингент, неинтеллигентный какой-то. Ну куда это годится — бить человека головой об пол? Хорошо, что там был ковер. А если бы цемент? Как, кстати, Коля чувствует себя?

— Сейчас уже лучше. Над ним Татьяна шефство взяла. Выхаживает, чуть не с ложечки кормит.

— У такой матери такая дочка! Далеко упало яблочко, ох далеко.

— Женя, а может, давай без трепа, ближе к делу. Ты сказал, что знаешь примерно, где искать Панкова. Ну так выкладывай!

Мороз укоризненно покачал головой.

— Не спеши, майор, не люблю, когда спешат. Твой Панков в живописном месте распивает чаи с одним моим хорошим знакомым. Я ведь к тому и веду разговор, что мои подопечные гораздо приличнее твоих. Никого они не убивают, никуда не бегут, сидят и спокойно ждут, когда за ними приедет милиция.

— Так уж и спокойно? — ухмыльнулся Лихарев. — Может, все-таки немножко волнуются?

— Не думаю. Все было обтяпано бесшумно и бескровно, без выстрелов и погонь. Как это умеют делать только у нас, в ОБХСС. Впрочем, сейчас сам увидишь.

Мороз вынул из сейфа пистолет, накинул на плечи ременную кобуру, надел поверх пиджак.

— А оружие все же берешь, — заметил не без ехидцы Лихарев.

— И ты возьми. Мало ли — может пригодиться.

Ехали в машине Лихарева. Мороз давал короткие указания, майор беспрекословно их выполнял.

— А теперь, Юра, стоп. К самому дому подъезжать не будем, пойдем пешочком.

Дачный поселок выглядел опустевшим — холодные осенние ночи даже самых закаленных загнали в город. Однако кое-где над трубами вились кудряшки светлого пушистого дыма. К одному из отапливаемых особняков и направились оперативники. В калитку входить не стали: она отлично просматривалась из окон. Мороз раздвинул в заборе две доски, открылся удобный лаз в заросший деревьями и кустарниками сад.

В доме кто-то играл на рояле — Юрий Глебович узнал этюд Шопена. Сделав Лихареву знак остаться, Мороз поднялся по ступеням, нажал кнопку. Рояль смолк, послышались осторожные шаги.

— Кто там?

— Откройте, Василий Трифонович. Это я, Мороз.

Сказал и тут же шагнул в сторону. Прием проверенный — на случай внезапного выстрела через дверь. Предосторожность оказалась излишней — в открывшемся проеме возникло гостеприимно улыбающееся лицо хозяина.

— Евгений Игоревич? Дорогой! Чему обязан? Проходите, проходите.

— Я не один — с приятелем.

— И приятеля зовите. Сейчас чайку заварим, я как раз достал китайского.

Оперативники зашли в комнату с камином, обставленную добротной современной мебелью. Справа у стены стоял старинный рояль. Лихарев прочел на крышке: «Реtroff».

— Играете? — кивнул Мороз на раскрытые ноты.

— Балуюсь иногда, на досуге, — скромно потупился Василий Трифонович. — Присаживайтесь, сейчас чаек организую.

— И бутерброды будут? С ветчиной?

Вопрос насторожил хозяина. Он не спеша надел пиджак с орденскими планками, застегнулся на все пуговицы.

— Не нравится мне ваш тон, Евгений Игоревич. Вроде бы всегда жили в мире и согласии. Что же изменилось?

— С тех пор, как мы с курсантом Белухиным побывали в вашем универсаме? — уточнил Мороз. — Многое, Василий Трифонович, очень многое.

— Что, например? — игриво полюбопытствовал Чеботарев.

— Например, выяснилось, что не такой уж вы невинный агнец, каким прикидывались долгие годы. И сумка с деньгами, поднятая со дна реки, имеет к вам самое прямое отношение. Курсант Белухин, как оказалось, был абсолютно прав. Интуиция…

— Глас младенца — глас божий? — Чеботарев бросил на стол пачку «Мальборо». — Курите, Евгений Игоревич. Слушаю вас с нарастающим интересом.

— Прекрасно вас понимаю, Василий Трифонович. Это ведь в самом деле дьявольски интересно — раскапывать ваши прежние связи и знакомства, узнавать про ваши нынешние дела и делишки.

— Один маленький вопросик, Евгений Игоревич. А про нынешние мои связи, — Чеботарев возвел глаза к потолку, — вам тоже известно?

Мороз помолчал, похмурился.

— Тоже, — неожиданно бросил Лихарев.

— Вот как? — Чеботарев покосился в сторону Морозова приятеля: кто это такой всезнающий? И снова к Морозу. — И что же, Евгений Игоревич?

— А ничего, Василий Трифонович. Чеботарев снисходительно усмехнулся.

— Безумству храбрых поем мы песню. Вы, Евгений Игоревич, хотели еще что-то поведать? Так я вас слушаю внимательнейшим образом. И приятель ваш, вижу, чертовски увлечен. Ну же, прошу вас — вперед, без страха и сомненья!

— Боюсь, ВасилийТрифонович, для веселья у вас нет веских причин. Так же как для уверенности в собственной неуязвимости.

— Ну-ну, я весь внимание. Быть может, вам удалось узнать обо мне то, чего я сам не знаю?

— Навряд ли, Василий Трифонович. Думаю, для вас не будет откровением, что в деле о подпольном спирт-заводе вы были одной из ключевых фигур, если не самой главной. Левый спирт, как выявилось, сбывался через ваш магазин. Естественно, в уже переработанном виде.

— Помнится, на процессе фигурировал некто Панков.

— Верно, вы остались в тени, Панков все взял на себя. Все, в том числе и общие капиталовложения. Ведь истинный организатор производства вы: именно ваши средства были вложены в дело. И когда Панкова неожиданно взяли под стражу, это оказалось для вас большим ударом — плакали ваши денежки. Кстати, Василий Трифонович, не к Панкову ли иы летали, когда он отсиживал срок в Южногорской колонии? С какой целью? Узнать, куда спрятал капиталы? Убедить, чтобы продолжал молчать о вашем соучастии?

Чеботарев сосредоточенно разминал в пальцах сигарету.

— В Южногорск я действительно летал, а вот к кому — позвольте умолчать. Это мое личное, даже интимное дело. А ваши досужие домыслы мне попросту смешно слушать. Все это взято с десятой потолочины…

Словесный поединок между Морозом и Чеботаревым, конечно же, занимал Лихарева. Но с еще большим вниманием он наблюдал за окружающей обстановкой. Настораживала неестественная тишина: ни звука, ни шороха, ни малейшего шевеления — дом словно бы затаился. Не ускользнули от Лихарева и настойчивые порывания хозяина заварить чай на кухне, острые его взгляды в сторону чуть приоткрытой двери, ведущей в кухню.

— Вам смешно, — повторил Мороз. — А мне так нисколько. Солидный человек, а ломаете какую-то жалкую комедию. Где Панков?

— Понятия не имею, — пожал плечами Чеботарев.

— В таком случае придется произвести обыск. Вот постановление, ознакомьтесь…

Дальнейшее произошло молниеносно. Из приоткрытой двери выметнулась приземистая фигура Панкова. Зажав согнутой в локте рукой горло Чеботарева, бандит сунул ему в бок дуло пистолета.

— Всем стоять! Ни с места! Убью его, если кто шелохнется. Он вам нужен. Гробану — всем решетка!

Лихарев сделал едва заметное движение, пытаясь достать оружие. Панков тут же навел пистолет на него.

— Руки! Руки, майор! Чуть что — стреляю! Холеное лицо Чеботарева исказила гримаса испуга.

— Он убьет, убьет! Умоляю — не двигайтесь! Ему терять нечего!..

Панков снова ткнул пистолет ему в бок.

— Ключи от машины! Живо!

Чеботарев скосил глаз на верхний карман пиджака, Панков, не отпуская его горла, достал брелок с ключами.

— Ну, вот что. Я выезжаю с ним на машине и отпускаю через десять километров. Живого и невредимого. И чтоб все тихо было. Ясно? Его жизнь — в ваших руках!-

Прикрываясь Чеботаревым, бандит пятился к выходу. Ударом каблука распахнул входную дверь, нащупал ногой верхнюю ступеньку.

— Запирай! — приказал Панков хозяину. Тот послушно достал из кармана ключ, повернул на два оборота.

Лихарев выхватил пистолет, бросился к окну.

— Это сговор. Он его не отпустит. Они уедут вместе!

— Не уедут, — спокойно сказал Мороз.

Панков тщетно пытался завести мотор. Стоя у окна, Мороз с усмешкой следил за его безуспешными стараниями. Панков увидел Мороза через стекло, злобно погрозил ему кулаком.

Убедившись, что машина для бегства непригодна, Панков вытащил из кабины Чеботарева и все так же, заслоняясь им как щитом, стал отходить к калитке. Вплотную к даче подступал густой лес: перемахнуть через забор, а там — ищи-свищи.

— Уходит! Уходит, Женя! — тревожился Лихарев. Мороз был великолепно невозмутим.

— Не уйдет. Все предусмотрено.

Прикрываясь заложником, пятясь и настороженно озираясь, Панков приближался к забору. Уже оставалось пять шагов… три… два… Внезапно кусты ожили: двое оперативников мгновенно обезоружили преступника, на руках защелкнулись стальные браслеты.

— Уф-ф! — облегченно вздохнул Мороз: спокойствие было кажущимся, внутреннее напряжение не отпускало его ни на миг. — Ну, майор, что я тебе говорил? Все сделано бесшумно и бескровно, без единого выстрела. Как это умеют только у нас, в ОБХСС. Нет, Юра, Никола обязательно поймет, куда ему надо идти после окончания школы.

Панкова усаживали в подъехавшую машину. Вернувшийся в дом Чеботарев, стараясь не смотреть на гостей, энергично растирал помятую шею.

— Так что, Василий Трифонович? — жестко глянул Мороз. — Вы и сейчас будете утверждать, что понятия не имели, где скрывался Панков? Собирайтесь, поедете с нами.

— А, может, я сначала позвоню? — Чеботарев двинулся к телефону. — Догадываетесь, куда, Евгений Игоревич?

— Даже точно знаю. Но рабочий день кончился.

— Ничего, я по домашнему…

Мороз вынул вилку из телефонной розетки.

— Машина ждет, Василий Трифонович. А позвонить вы сможете и от нас.

Чеботарев склонил голову набок, посмотрел скептически.

— Что ж, Евгений Игоревич, подчиняюсь грубой силе. Вам же придется потом извиняться.

— Это все разговоры в пользу бедных, вряд ли вас спасет ваша мохнатая лапа. Скажите лучше, где деньги, которые принес вам Панков?

— Деньги? Какие деньги?

— Те, что в плетеной кошелке, в полиэтиленовых пакетах. Там должно быть примерно столько же, сколько мы подняли со дна реки.

Чеботарев секунду раздумывал, как бы вспоминая.

— Ах, эти? Они в кладовке. Идемте покажу. Но учтите — это не мои деньги, это его — Панкова. Я к ним не имею никакого отношения.

— Разберемся, Василий Трифонович, во всем разберемся.

34

Следствие по делу об убийстве Полины Дорошиной близилось к завершению. Майор Лихарев занимался раскрытием других преступлений и вот сегодня пришел к следователю Соколовой, чтобы обговорить кое-какие неясные вопросы. К слову сказать, у майора в последнее время постоянно возникали какие-то неясности и он зачастил в прокуратуру. Сотрудники понимающе улыбались и подчеркнуто приветливо здоровались с Лихаревым, а тот старался как можно незаметней проскользнуть в кабинет Соколовой.

В дверь постучали, показалась отчаянно курносая физиономия Николая Белухина.

— Майя Борисовна, здравствуйте! Разрешите обратиться к майору Лихареву.

— Обращайтесь, курсант, — без тени улыбки произнесла Соколова.

Белухин вытянулся в струнку.

— Товарищ майор, разрешите попрощаться. Отбываю в Красноярск по случаю окончания стажировки.

Лихарев вынул заготовленную характеристику.

— Полагаю, Майя Борисовна, двух мнений быть не может: курсант Белухин заслужил за практику в угрозыске железную пятерку.

— Даже с плюсом, — одобрительно кивнула Соколова. — Куда после окончания, сибиряк?

— Еще не знаю, Майя Борисовна. Куда пошлют.

— Приезжайте в наш город, Коля. Можем организовать на вас запрос. Верно, Юрий Глебович?

— Можем, конечно. Напиши ближе к выпуску — сделаем.

— Спасибо, я подумаю. До свиданья, Майя Борисовна! Всего хорошего, Юрий Глебович! — Белухин крутанулся на каблуках и исчез так же стремительно, как появился.

Соколова и Лихарев, не сговариваясь, подошли к окну. Отсюда, с третьего этажа, было хорошо видно, как выбежал из подъезда Коля Белухин, как побежал к стоящей невдалеке Тане Дорошиной, показывая на бегу растопыренную пятерню.

— Я думаю, он вернется к нам, — улыбнулась Майя Борисовна.

— Похоже, что так, — согласился Лихарев.

Они еще долго стояли у окна, касаясь друг друга плечами, и с задумчиврй грустью смотрели вслед удаляющимся молодым людям.

Content

Медведовский Леонид
ТРЕТЬЯ ВЕРСИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34