Дудинцев Владимир

Между двумя романами

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

А. С. Пушкин

Несколько предварительных строк

Эти записи, сделанные в 1985–1987 годах, Владимир Дмитриевич полагал использовать в задуманном им новом романе, который, вопреки обыкновению писателя, имел уже имя – «Дитя» («Не хлебом единым» и «Белые одежды» названия, родившиеся в ходе работы). Однако ранее, когда, вылезая из очередного инфаркта, он начал наговаривать на магнитофон свои воспоминания, он готовился их напечатать в виде повести «Между двумя романами». Был даже анонс в журнале «Нева».

К 1992 году все записки с мыслями и сюжетом были собраны воедино, и началась непосредственная работа над новым романом по его собственному методу: большое полотно, склеенное из листов ватмана, разбивалось на главы, и – пошло изготовление «лоскутного одеяла» (по выражению В. Д.), то есть приготовленные записки наклеивались в соответствующую колонку – главу. Таков был первый этап творения романа.

Весной 1993 года Владимира Дмитриевича настигла тяжелая болезнь. И все-таки до самого конца его не покидала надежда: встанет и закончит роман. Оттого и не разрешал печатать уже готовые воспоминания. И только в последние дни показал рукой на папку с воспоминаниями – действуйте.

Теперь, когда его уже нет с нами, мы, жена Владимира Дмитриевича и его дети, выполняем волю писателя.

При подготовке повести использованы записи, сделанные в 1985 году, выдержки из интервью разных лет и рукописные заметки писателя.

После напечатания «Белых одежд» прошло двенадцать лет. Помнит ли Дудинцева читатель? После «Не хлебом единым» помнили тридцать лет, узнавали, радовались встрече. Владимир Дмитриевич как-то сказал: «Сильна наша Родина в первую очередь не оружием, хотя бы и самым страшным, а духовной высотой нашего народа. Как кидаются на каждую стоящую над привычной серостью книгу, сколько «гудят» о прочитанном, волнуются, в каких очередях стоят на художественные выставки, просят лишнего билета на концерт в консерваторию. Пока мы такие, нас не победить».

Посмотрим, вспомнит ли нынешний читатель писателя, который не боялся рассказать ему правду об обществе, где мы живем, и пытался вооружить для борьбы со злом.

Глава 1 Знаменательный день в моей жизни

1956 год. Двадцать пятое октября. Перед Домом литераторов – толпы народа. Вся улица Воровского, насколько охватывает глаз, – головы, головы, головы… Сегодня должно состояться обсуждение моего романа «Не хлебом единым». Окна, двери, крыша Дома литераторов забиты людьми. Чуть не на проводах висят. Тут и там шутливые плакаты вроде: «Пропустите меня, я Симонов!» Все так и было. Ничего в этом рисунке, ни капли, не утрировано. Даже не хватает конной милиции, которую кто-то вызвал.

Общество ждало открытого слова – слова правды. И, видно, мне выпало такое счастье – сказать его, да еще быть понятым. После стольких лет лжи правда нуждалась в защите. Вот и собрались люди – защищать мой роман.

Здание уже было набито до отказа. Пройти внутрь обычным путем – толпа бы нас и близко не подпустила. Каждый сам хотел попасть в здание. Это была прямо Ходынка какая-то, иначе не скажешь… Мы с женой, словно мелкие букашки, пробирались ко входу и не могли пробраться.

– Я – Дудинцев, автор, пропустите, без меня обсуждение не начнется, тщетная мольба.

– Знаем мы таких авторов, я сам автор, – слышалось в ответ. И вдруг, как маяк над толпой, – белая голова Симонова. Предусмотрительный, он позвонил из соседнего дома в ресторан Дома литераторов и договорился: в определенное время, с точностью чуть ли не до секунды, мы подойдем к двери ресторана, и нам ее откроют. Сверили часы – как на фронте перед атакой – и пошли. И вот, секунда в секунду, открывается дверь, мы в нее влетаем, как пробка из шампанского, а за нами – еще несколько человек. И тотчас же изнутри дверь подпирают бревном…

Мы понеслись по коридору, как в комедийном фильме, сбив при этом официанта, у которого с подноса разлетелись котлеты. И ворвались в зал (теперь он называется Малым, а тогда был единственным: нового здания еще не было). Зал был переполнен, но нас с Симоновым ждали места в президиуме. Должен сказать, что со сцены открылась картина почти невероятная: люди сидели везде, где только можно, даже на полу, плотно стояли в проходах; в форточках окон торчали по несколько голов. Это, знаете, надо уметь пробраться каким-то образом на второй этаж, по трубам, что ли, и оккупировать все окна.

Между тем в бурлящем море партера остались несколько пустых кресел, явно ожидавших важных гостей, ответственных товарищей. И действительно, через некоторое время смотрю: какие-то молодые люди расталкивают толпу, закупорившую вход, образуют свободную дорожку, и по ней проходят серьезные и строгие товарищи в хороших костюмах, садятся в приготовленные кресла и, как по команде, достают свои блокноты и авторучки с золотыми перьями.

Наконец началось обсуждение. Вел его Всеволод Иванов, о котором я не могу не сказать несколько слов: это был настоящий рыцарь, человек благороднейший. Судите сами, когда-то, за несколько лет до этого, я подвизался в редакциях, подрабатывая на внутренних рецензиях. И на какую-то вещь Всеволода Иванова написал тогда отрицательную рецензию, чем помешал ее прохождению. Не помню уже, как это произошло и в чем было дело, – помню только, что был убежден в своей правоте.

Так вот, поднялся Всеволод Иванов в президиум, любезно пожал мне руку и сказал очень яркое одобрительное вступительное слово о моей книге. Вот так, живешь и всю жизнь учишься у людей благородству… Выступало много писателей: Тендряков, Каверин, Лев Славин, Овечкин, Кетлинская, Михалков, критик Тамара Трифонова. Выступали изобретатели… Все как сговорились да, роман критичен, но его критика направлена против бюрократии, мешающей прогрессу, его критичность следует в фарватере, заданном XX съездом, отвечает его духу… И еще добавляли: «Против могут быть только «Дроздовы» (бюрократ из моего романа). «Дроздовы» молчали пока… Все шло хорошо, и Симонов, сидя рядом со мной, кивал головой, одобряя, как все развивается. Нужно было сохранить тот коридор, ту брешь, которую пробил этот роман в унылой и часто фальшивой печатной массе. Мой «Не хлебом единым» жил уже вне меня.

А потом на сцену вышел Константин Георгиевич Паустовский. Я чрезвычайно уважал и сейчас уважаю этого человека и писателя. Но должен сказать, что еще в те времена, когда он приносил свои рассказы в «Комсомольскую правду», я замечал в нем некоторую, очень приятную кстати, инфантильность. Он был так непосредствен – этакое старое дитя, – и не чувствовалось в нем того тормозящего жизненного опыта, который должен контролировать каждое наше слово, каждый поступок. Его наивность, кстати, никому не приносила вреда, и мы, молодые работники «Комсомолки», с удовольствием читали его рассказы.

И вот тут, обсуждая мой роман, он вдруг «осадил» выступавших до него: «При чем тут XX съезд! Что вы тут говорите! Дудинцев правильно выдал этим бюрократам, завесил им…» Я не цитирую, а лишь излагаю по памяти.

Галерка, переполненная молодежью, – кстати, молодежь, видимо, представляет собой наиболее легкий материал, всегда в залах как бы всплывает, занимая места на самом верху, – тут же, как только Паустовский произнес эти слова, подняла крик, свист, затопала ногами и захлопала в ладоши. Константин Георгиевич, почувствовав контакт с молодежью и поощряемый ею, давай еще больше развивать эту мысль. Он рассказал о том, как ездил с «дроздовыми» в круиз по Средиземному морю, какие они все неграмотные и некультурные, прямо медведеподобные со своими толстыми затылками… И все это он напрямую связывал с моим романом: здорово, мол, молодец Дудинцев, открыл нам глаза на эту страшную бюрократию!

Симонов толкает меня коленом и кивает на тех, сидящих в креслах: у них у всех, как заведенные, забегали в блокнотах золотые перья.

– Все пропало! – тихо говорит Симонов.

И действительно – пропало… Пропало! За все это Симонов простился с креслом главного редактора «Нового мира» и был отправлен в «почетную ссылку» – на два года в Ташкент. А что означало для Симонова это место? Прежде всего он потерял возможность влиять на развитие общественной мысли, которую имел как главный редактор.

Сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что не только выступление Константина Георгиевича определило дальнейшие события. Среди «винтиков» партийной машины были и эксперты по вопросам идеологии – «инженеры человеческих душ». Конечно, они уже прочли роман и представили «куда надо» свои соображения. Наверное, так и было… Но я передаю то, что видел я.

Вот что значит неосторожное слово. Как медведь из басни Крылова – убил булыжником комара на лбу пустынника. Я, конечно, говорю только о медведе, а не о ком-то еще.

Но и это было не всё. К тому времени «Роман-газета» уже набрала и сверстала для своих двух выпусков мой роман. Уже меня сфотографировали для обложки, уже отпечатали контрольный экземпляр… Но это уже другая история.

* * *

И потом после обсуждения мы, оживленные, сидели за ресторанным столом. Кто угощал, не помню. В оплате стола я не участвовал, а каким-то образом все было замечательно оплачено, так что никто и не заметил. Рыцарь оплачивал. Были там Симонов, Михаил Светлов – пьяненький, Александр Альфредович Бек, Юрий Олеша, Сергей Михалков, Лагин был, кто-то вспомнил, Хоттабыч! Лагин обиделся. Есть у него и другие книги. В общем, много народа. Подняли тост за смелого редактора Симонова. Константин Михайлович задумчиво повертел рюмку в руке и поправил: «За редакторские поджилки, которые трясутся». И, как показало время, поджилки тряслись не напрасно.

А пока за пиршественным столом все казалось возможным. Брешь в броне косности и лжи была пробита.

В тот вечер мы много говорили: остроумно шутил Светлов, хвалил автора Сергей Михалков. Александр Альфредович развел руками и сказал: «Удивительно, я совсем не завидую!» Дорогой Александр Альфредович! Вот так, в своей особенной манере, вы не однажды защитили меня, но об этом речь впереди.

Пожалуй, пора перейти к самому роману. Как пришел я к мысли написать такую, по тому времени, крамолу.

Глава 2 Социальный заказ

Прежде чем перейду к истории создания и печатания моего «Не хлебом», придется сказать немного о тех специфических условиях, в которых творил советский писатель в то время.

Реакция читателя на новую книгу, как известно, не одинакова. Она может быть и положительной, и отрицательной. Причем положительной и отрицательной с множеством вариаций и оттенков, за которыми порой трудно увидеть, как лег замысел произведения на сердце читателя. И легли вообще. Но в этом многообразии присутствует одна легкоуловимая мысль: нужна ли читателю сама книга, ждал ли ее, торопил ли писателя с его сокровенным словом? Ждал ли? Главное в этом. Подобный вопрос задают себе и сами писатели. Задаю себе и я. Чувствуем ли мы, работая над произведением, ожидание читателя? Чем продиктовано это ожидание? Простым любопытством: что нового скажет автор, как откликнется на злобу дня, чем удивит? Или ожидания другого порядка – душу бередят сомнения, томится она в поисках ответа на вопросы, а вопросы сложные, как сама жизнь.

Значит, книга должна быть ответом на вопрос, может быть, еще не произнесенный. Еще не сформулированный, только смутно тронувший сознание или чувства. И еще: ожидание-то связано с временем. Вчера книга была еще не нужна, тем более – позавчера. Нужна именно сегодня. Я исключаю эту конъюнктуру, у нее своя сфера проявления и свои оценочные критерии. Разговор идет о социальной потребности в книге, в определенной книге.

Как бы я ответил на читательский и собственный вопрос?

Наверное, я наделен каким-то таким чувством: вижу, что мысль, идея, занимающая меня, недостаточно смела, недостаточно ярка по сути, и если я вокруг этой идеи наворочу какой-то художественной ткани, то результат будет прямо противоположным задуманному. В редакции, куда я неизбежно должен буду отнести это сочинение, – его отвергнут. Садиться с таким ощущением за письменный стол нельзя, как бы ни было заманчиво само желание сказать что-то необычное, новое, занимательное по сюжету и мысли.

Я сажусь за стол, когда меня «подпирает» и я каким-то внутренним чутьем угадываю, что «это» увидит свет, «это» нужно и ожидаемо читателем. В такие минуты я поистине счастлив. Работа начинается, и каждая страница приносит душевную радость.

Трижды это чувство не подводило меня: когда писал роман «Не хлебом единым», «Новогоднюю сказку» и – «Белые одежды».

Должен сказать, что еще до романа «Не хлебом единым» были напечатаны несколько моих рассказов в журналах «Огонек» и «Новый мир». А вообще, писать я начал давно. Первое стихотворение появилось в «Пионерской правде», когда мне было двенадцать лет. Потом пошли рассказы. И уже тогда, по прошествии двух-трех лет моей «литературной работы», начало складываться это чувство предвидения. Начало складываться и постепенно оформилось, вот ведь какая штука! Вместе с тем тогда путь от замысла к воплощению был другим… Я работал корреспондентом газеты «Комсомольская правда», и мое появление в редакциях было частым, обязательным даже. Впоследствии, ругая меня с высокой трибуны за роман «Не хлебом единым» и желая хорошенько пригвоздить, Алексей Сурков точно заметил: «Этот Дудинцев имеет полированное хождение по редакциям».

Сказал правду. Именно в те годы, когда я «полированно» ходил по редакциям, я столкнулся с так называемым «социальным заказом». Редактор, который меня приглашает (допустим, что это молодежная газета или журнал), говорит: – Дудинцев! У нас скоро Новый год. Давай-ка так через недельку принеси новогодний рассказ. И чтобы прямо в номер. Поскольку наш орган молодежный, значит, в этом рассказе должна присутствовать молодежь комсомол. Должно быть также производство, желательно металлургическое, но можно и машиностроение. Должно быть соцсоревнование. И непременно – любовь. Чтобы рассказ был интересным, вставь в него, помимо ударников, еще и отсталый элемент. Любовь же должна быть не просто любовью: через нее выяви различные качества положительных и отрицательных героев. Введи ревность, чтобы мешала герою выполнять план, тогда как счастливо разрешившийся любовный конфликт зажжет твоего положительного героя на перевыполнение этого производственного плана. И девушка должна быть комсомолкой, ударницей… Положительный конец в рассказе обязателен.

Вот вам и «социальный заказ». Не всегда он формулировался столь обстоятельно, но в сознании молодого писателя в результате хождения по редакциям все эти параметры выстраивались в один типичный ряд.

Так почему же это называли именно так – социальный заказ, – а не как-то иначе?

Потому, что в то время фарисейски провозглашалось, как непреложный закон, удовлетворение запросов, в том числе и духовных, рабочего класса. А запросы эти достаточно произвольно формулировали для художника бюрократы «люди с портфелями». По тому, как они представляли себе духовный мир рабочего класса, можно судить об их, бюрократов, внутреннем мире. И каждый художник обязан был неукоснительно следовать этому «социальному заказу».

Получив такой заказ, я отправлялся домой, запирался в комнате и в полном уединении начинал думать. И, знаете, постепенно я себя так натренировал выдумывать такие заданные рассказы… И по молодости даже считал, что это и есть единственно правильный метод работы.

Однако нельзя и сказать, что это было просто трафаретом. Допускалось и даже не слишком ограничивалось какое-то разнообразие выдумки – главным условием была лишь определенная политическая цель. И тем лучше, если я все это расцвечу разнообразными приемами и поворотами сюжета, а уж коли приведу все к благополучному концу… Представьте себе, печатали, и нравилось!

Социальный заказ и его требования возникли в начале тридцатых годов, а набрали полную силу примерно к тридцать седьмому году.

Глядя из нашего времени в те годы, я могу сказать, что так преломлялась под руководством сталинской бюрократии жизнь для деятелей любого вида искусства. Как это выглядело для писателей, я вкратце рассказал. Теперь посмотрим, что происходило у художников.

Это же явление у них представлялось несколько иначе. Если смотришь картины тех времен, то видишь угловатых мужчин с маленькими головами и огромными кулаками. Женщины непременно грудастые с огромными бедрами, – все для воспроизводства рода человеческого. Именно такими считались типичные рабочие и работницы. Вместо лица – пятно цвета хорошего загара. И ни одной мысли на лицах.

Полная противоположность портретам Боровиковского, Левицкого – на тех люди мыслят. Помимо красоты, это яркие типы.

А скульпторы изображали все больше людей с этакой кочергой в руке и торчащими вверх и врозь плечами. Все одеты в утрированно брезентовую робу.

Таков был социальный заказ для художников и скульпторов.

И скажу я вам вот еще что… Я этих персонажей обнаружил в американских мультфильмах. Вот какая штука… Такие же огромные бицепсы и одинаковые невыразительные лица. И рельефные женские фигуры – даже у барсучих и мышей. А ведь по тому, что общество предлагает детям, видно, к чему оно идет. Получается, нынешние американцы похожи на тех нас. В этом обществе, которое мы привыкли воспринимать как вершину демократии, попахивает тоталитаризмом. Я недавно видел американскую картину тех лет, когда у нас шел «Светлый путь» Александрова. Там некоему лицу говорят: «Ты не веришь в американскую мечту?» И все строго смотрят на него, как у нас на того, кто усомнился бы в победе коммунизма. Тут есть о чем подумать. К чему готовили нас… к чему готовят американцев? Но вернемся к нашему рассказу…

Когда я после войны работал в «Комсомольской правде», социальный заказ был в самом разгаре. Но «крючок» социального заказа следовало поглубже прятать в «наживку» искусственной художественности. Я писал тогда такие рассказы для «Огонька» и «Нового мира». Должен признать, что я медленно расставался с этим методом. Из глубины сознания поднималось что-то новое и с опаской выходило на страницы.

Между тем для «Нового мира» уже тогда почти не существовало таких поправок, основанных на «социальном заказе». Тем не менее в повести «На своем месте», которую я написал для этого журнала, есть следы такого заказа и повышенного интереса к формализованному пролетарию и производству – даже не то что следы, а довольно заметные черты. А вот что касается интереса к человеческим чувствам, человеческой личности и свободному мышлению, тут действительно следы начинающегося выздоровления. Твардовский их заметил. И позвал этого автора, то есть меня – хотел посмотреть на него. И посмотрел, то есть сделал такие специфические круглые и озорные глаза, постучал по какой-то странице рукописи пальцем и сказал: «Ничего!» На этом и кончилась наша первая беседа.

Это был, если не ошибаюсь, 1950 год.

Однако болезнь вовсе не была изжита. И поэтому, когда редактор формулировал свой очередной социальный заказ (это касалось и газетных очерков), я закупал папиросы и, куря их одну за другой в запертой комнате, приводил себя в то состояние окуренности табачным дымом, когда сам себе казался похожим на античную старуху Пифию, которая склонялась над ручьем Гиппокреной, источавшим ядовитые пары, и, надышавшись ими, начинала предсказывать будущее.

Так и я, продымившись табаком, одурев от него, все думал и думал о том, как же совместить эти требуемые от меня качества будущего сочинения. И в конце концов это всегда получалось. Я был так хорошо натренирован, что заставлял себя сделать то, что от меня ожидали, и сдавал рассказ или какой-нибудь очерк к какому-нибудь празднику или очередной кампании. Причем удостаивался еще и похвалы.

Социальный заказ как сила, толкающая художника к подлинному творчеству, и в самом деле существует. Однако он выглядит совершенно иначе. А вот как именно – об этом разговор пойдет позже.

По истинно социальному заказу был написан мой первый роман «Не хлебом единым»… Никто мне не давал специального задания писать этот роман, никто не задавал каких-то параметров, как никто не рисовал для меня фона, который должен был преобладать в романе. Социальный заказ я получил непосредственно от общества – социума. И сразу куда-то исчезла Пифия.

Я расскажу, как это получилось, но стоп…

Глава 3 Несколько строк о себе

Думаю, не будет вредным сказать несколько слов о себе, открыть некоторые ранние страницы моей биографии, без чего, мне кажется, не всё будет понятным. Например, почему я, прожив семьдесят лет, так и не стал членом партии. Действительно, почему? Вступить в партию был у меня случай и не однажды. Это происходило так: какой-нибудь очередной парторг в редакции, где я работал, отводит меня в сторону и говорит примерно следующее:

– Дудинцев, черт возьми, долго ты будешь так болтаться беспартийным?! Пора вступать в наши ряды!

Я ему отвечаю:

– Охотно. Готов хоть сейчас, но мне нужна рекомендация…

– Так я же тебя хорошо знаю! Я первым дам тебе рекомендацию!

– Отлично, – говорю я. – Наконец дождался этого дня.

– Ну вот, давай пойдем и побеседуем. Должен же я знать, что там у тебя есть… Хотя что такого может быть в твоей биографии: ты человек молодой… Ну, пойдем!

Мы уединялись, и я начинал рассказывать:

– Я родился в помещичьей семье…

Был такой род Жихаревых, владевший на юге России (теперь это Украина) крупным имением. В 1918 году, не успел я родиться и вдохнуть воздух окружающего мира, однажды нагрянули какие-то люди с винтовками и поставили к стенке – расстреливать – моих бабушку и мать. А мать-то со мною, полугодовалым, на руках. Застрелили бабушку, после чего подняли винтовку на мою мать… Но она взяла ее за дуло и опустила. Тут один из «гостей», более пожилой, чем остальные, видимо, он имел больше жизненного опыта и сердца, приказал остальным:

– Оставьте их!

Таково было мое крещение. Рассказываю об этом парторгу, а он отвечает:

– Ну что ты, Володя, какая чепуха. Такое с каждым могло случиться, ты же тогда младенец был. Знаешь, давай мы с тобой как-нибудь встретимся и все решим…

И больше он ко мне не подходил. Не подходил больше к нему и я.

Я воевал. Был командиром пехотной роты. На войне было гораздо проще со вступлением в партию – помните: «Если не вернусь, прошу считать меня коммунистом». Но рекомендации мне не давали и тут. Я по своей какой-то наивности, немного посмущавшись, рассказывал… приведенные факты моей биографии, на что слышал в ответ:

– Ну ты молодец, Дудинцев, что все так честно рассказываешь. Не скрывай прошлого, это самое главное.

И на этом все кончалось.

Мать рассказала мне, что мой отец, девятнадцатилетний штабс-капитан русской армии Семен Николаевич Байков, был расстрелян в Харькове. Родив меня в совсем юном возрасте, она в восемнадцать лет осталась вдовой.

Юность моей матери была омрачена тяжкими испытаниями.

Потеряв мать, расстрелянную в Жихаревке на ее глазах, она едет в Харьков, чтобы найти тело мужа. И находит его во рву среди трупов других, тоже выброшенных из госпиталя и убитых офицеров. Считается, молодость быстро лечит раны. Но след остался, конечно. Мама рано тяжело заболела и к пятидесяти годам умерла.

У матери был хороший голос. Имела она и музыкальную подготовку – и стала артисткой оперетты. Попала сразу же на первые роли: «Запорожец за Дунаем», «Наталка-Полтавка» – все происходило ведь на Украине; мать была и неплохой пианисткой.

Побыв год или два на сцене, она вышла замуж за Дмитрия Ивановича Дудинцева, моего отчима. Был он по профессии землемер – разъезжал по деревням и занимался размежеванием земель: наставлял теодолит – перед ним несли пеструю рейку – он махал рукой, что-то записывал в журнал, и все шли дальше. Я все это наблюдал с детства – он возил меня с собой.

Это был интеллигентный человек дореволюционной закваски. Но говорю я это не потому вовсе, что мне милее дореволюционная жизнь. Нет, гораздо больше мне нравится современная жизнь, я не видел киноленты значительнее и интереснее.

Когда-то я прочитал прекрасный роман Ч. Диккенса «История двух городов» о Великой французской революции 1789 года. И долго еще после этого сожалел, почему я не родился во Франции, да еще в то время – то-то интересное можно было написать! Какой размах событий, какие страсти! Но потом я понял: зачем мечтать о другом времени и месте, когда я счастливейшим образом родился в своей стране и в свое время. Чудесное место и чудесное время! Замечательно сортирует людей, выявляя их глубинные качества!

Эта страна, этот народ и это время подарили мне счастье литературного творчества – так что я отмечаю особую интеллигентность моего отчима не потому, что скучаю по дореволюционному времени, а потому, что жизнь дала мне возможность увидеть настоящих интеллигентов, сравнить их с огромным числом людей, вовсе не интеллигентных, наблюдать тех и других в живом деле.

Итак, о моем отчиме. Он составлял на полях единоличных в то время крестьянских владений планы-чертежи и прилагал к ним так называемые экспликации, то есть описания земель: их расположение, качество и так далее. И вот я, научившись грамоте в пять лет, начал читать эти самые экспликации, и лучшего чтения для меня не было. Они были написаны сладчайшим, настоящим русским языком: отчетливым, строгим, ясным и в то же время изобразительным. Через эти экспликации, которые у нас везде лежали пачками, я получил от отчима первые наглядные уроки русской словесности. Книжки про зайчиков и лошадок, которые мне давали, не шли ни в какое сравнение с этими экспликациями. Я узнавал в его описаниях те земли, по которым мы с ним ездили, – лучшего и не придумаешь!

Отчим привил мне вкус к художественному слову, его изобразительным свойствам, его эстетическому содержанию, научил меня наслаждаться красотой речи. Кроме того, они оба, вместе с моей матерью, сумели создать в нашей семье – о чем я до сих пор вспоминаю с величайшей благодарностью – какую-то особую культуру жизни.

У нас в доме никогда не было водки. О том, что это такое, я узнал по-настоящему только на фронте, где нам выдавали сталинские сто грамм. А пока не узнал, был с этой стороны очень «розовый мальчик». К пьяницам относился с большим предубеждением, как к чему-то чуждому.

Водки в семье не было, но гости собирались постоянно. Если и было на столе вино, так сладкое, вроде церковного: интеллигенция прежних дней любила эти виноградные вина. Но пили главным образом чай, к которому мать непременно испекала пирог. И – разговоры, разговоры на самые актуальные темы…

Но раз в неделю бывали такие собрания, на которых музицировали. Мать садилась за рояль, ставила на пюпитр клавир «Кармен» или «Аиды» – в доме было много толстых нотных книг, – за спинкой ее стула становился отчим – в дальнейшем я буду называть его отцом – и, приложив одну руку к сердцу, другую же отведя в сторону, готовился запеть. У него был красивый баритон, и в свое время он также учился пению, даже мечтал о карьере оперного певца…

Вот рядом с ним становится его брат, дядя Ваня: он приложил к плечу скрипку, поднял смычок – готовится заиграть. И – звучит квартет, хотя исполнителей всего трое: мать поет и играет на рояле, отец также поет, дядя Ваня же играет на скрипке. Я, в то время пятилетний, устраивался в ногах у матери, возле ее коленей, и слушал…

Это длилось многие годы…

Причем это были не просто концерты, их, пожалуй, можно было назвать своеобразными концертами-лекциями, потому что исполнители время от времени останавливались и говорили друг другу:

– Ты заглушаешь партию сопрано!

– А здесь ты передержал – тянул слишком долго…

– Нарушен ансамбль…

А я все понимал и получал от взрослых, таким образом, без всякого преподавательского нажима, без навязчивости, самое большое, что мог бы от них получить: ведь это мне напрямую не адресовалось. Кроме того – и это важнее всего, – я получал какие-то основы художественного вкуса. Все это закладывалось в семье.

И тем не менее я считаю, что бытие сознания не определяет…

Человек очень сложен. И велик. Французский философ Тейяр де Шарден, к примеру, рассматривая мир и место в нем человека, полагает, что они – мир и человек – есть взаимосвязанная сложность. И я пришел к тому, что вульгарно-материалистическая оценка человека как механизма, как функции каких-то наружных, зримых сил – неправильна. Это слишком мало для человека, который является частью какого-то великого космического процесса.

Поэтому говорить о том, что сознание человека определяется окружающей его средой, по меньшей мере неверно. Среда для человека является лишь тем безгорючим камнем, который, помните, определял витязю: пойдешь прямо – коня найдешь, пойдешь налево – жену найдешь, пойдешь направо – смерть найдешь. А уж витязь сам выбирает! Последнее слово – за его волей.

Право выбора…

Как пример – на войне я не погиб, хотя и был ранен. Между тем острых ситуаций на войне хватало. Старался оценить обстановку и вел себя в соответствии с ней. Не потому, что боялся – нет, было, конечно, страшно. Но тут действовал разум.

Однажды над полем зрелой ржи летел немецкий самолет. Вижу: на его крыльях мерцают белые огоньки, а рожь под ними ложится… И эта полоса ржи, полегшей от пуль, приближается ко мне. Я посмотрел налево, посмотрел направо. Поодаль – деревянный сруб, колодец, значит. Я туда как прыгнул – и загремел вниз, в самую воду. Очень вовремя и удачно я махнул: туда попало, в верхнюю часть сруба.

Подобных случаев в моей жизни было множество. Из-за своей привычки к пристальному наблюдению я, очевидно, в нужный момент принимал какие-то правильные решения. Когда я, бывший артиллерист, стал командиром пехотной роты, она несла потерь меньше, чем другие: я располагал солдат по переднему краю таким образом, чтобы вражеский огонь наносил нам возможно меньше потерь, – зная систему огня немцев, рассчитывал, что если первые снаряды упали таким-то образом, следующие лягут кучно, рядом с нами. И вовремя уводил своих солдат в другое место, – и все подтверждалось: там, где мы только что лежали, земля буквально перемешивалась снарядами.

Наверное, подобная прозорливость и тактика применимы не только на войне. Они необходимы во всякой борьбе и, конечно же, в борьбе Добра со Злом. Это – как бы синтез сознания и окружающего бытия. Но в данном случае бытие моего сознания не определяло, а только предъявило ему определенный экзамен, тест, на который сознание отвечало должным образом, формируя решение и поступок.

Итак, в нашем доме были музыкальные вечера…

Однажды отец заметил, что я хожу по комнате (И произношу ритмические слова, расположенные в таком порядке, чтобы получился определенный рисунок, а иногда рифма. И вот на одном из наших семейных собраний он встает и неожиданно для всех провозглашает:

– Объявляется конкурс на написание стихотворения в честь дня рождения нашей мамы. Объем его должен быть… – и он подробно излагает условия, – и первая премия – большой игрушечный паровоз с вагонами!

Надо сказать, что этот самый паровоз, выставленный на витрине одного из магазинов, давно уже был предметом моих воздыханий. Я, конечно, тут же бросился писать стихи, неисчислимое количество раз переписывая их начисто. Наконец сделал все как надо и подал. В другое застолье отец зачитал постановление жюри:

– Поступило стихотворение. Жюри, посовещавшись, сочло необходимым присудить первую премию Володе, – и достает паровоз.

Автору же велели под аплодисменты читать свое произведение.

Такие конкурсы в последующем шли непрерывно, пока я не вырос настолько, что стал понимать: это игра. А до того времени все шло очень серьезно. Отец как бы чутьем угадал эту правильную линию воспитания, развившую во мне уже заложенные литературные начала: честолюбие, творческую дерзость, и эти свойства в будущем сыграли-таки свою роль…

Тут также можно утверждать: не бытие определило мое сознание, потому что другой, может быть, и не отозвался бы на этот конкурс, не был бы готов, не вцепился бы руками и ногами отчаяннейшим образом в эту возможность, как это сделал я.

И вот как-то он снова объявляет конкурс – на этот раз на написание картины. Это была литография с полотна Маковского, где были изображены две охотничьи собаки на лугу. Одна из них – пойнтер, другая – сеттер. Видно, Маковский сам был заядлым охотником, что сумел так удачно схватить эту их позу стойки по дичи. Хороша была картина! Так вот. Конкурс был объявлен на то, чтобы скопировать эту картину.

– Желающим принять участие, – сказал мой отец, – жюри предоставляет холст, краски и кисти.

Я попортил немало того и другого, но картину сработал-таки. Она была, конечно, премирована и висела у нас на стене до самого начала войны – отец тогда еще был жив. Потом я даже нарисовал портрет самого Дмитрия Ивановича, землемера в соломенной шляпе, и похоже, знаете…

(Жена. У Дмитрия Ивановича Дудинцева был свой подход к воспитанию растущего человека. Он готовил его к самостоятельности, что и сказалось, когда Володя сам, без его помощи начал ходить по редакциям, подавал на конкурс и получал премии. Но наступил день, когда отец решил, что сын созрел для полной самостоятельности и должен себя обеспечивать сам. Это было после Всесоюзного конкурса, посвященного XVII партсьезду, когда сыну было 15 лет. С того времени Володя в полном смысле этого слова «поднялся на крыло», и, когда я познакомилась с ним в 17 лет, он был уже вполне взрослым, ни от кого не зависящим человеком.)

А затем вдруг объявили Всесоюзный детский конкурс живописи, и я, не говоря даже об этом родителям, пошел туда со своей картиной и получил третью премию. Меня, как лауреата, даже возили в Ленинград – по музеям.

Наконец, в двенадцать лет я написал то самое стихотворение, которое напечатали в «Пионерской правде». С этого момента я и начал писать стихи и рассказы и носить их по редакциям: в «Пионерскую правду», в «Молодой большевик», в «Рабочую Москву», которая сейчас называется «Московская правда». Надо сказать, что к этому времени мы уже жили в Москве.

Итак, я писал, печатался, получал гонорары – и привык к этому… Вот вам действительно «полированное хождение»! Мальчишка, еще школьник, а знал гонорарные дни, приходил и становился в очередь:

– Вы последний?

– За гонораром? Да…

– А что, дают сегодня гонорар?

Затем был еще конкурс – имени XVII партсъезда, – это было уже вполне серьезное состязание на лучшее литературное произведение. Подал я туда свой рассказ – и получил премию. В столичных газетах, в том числе в «Правде», были распечатаны итоги этого конкурса: первую премию – никому; вторую какому-то взрослому писателю; третью – ученику двадцать второй московской школы Владимиру Дудинцеву…

С этого времени я возомнил о себе, что я – писатель, и принял твердое решение посвятить этому занятию всю жизнь. После чего поступил – куда бы вы думали? – в Юридический институт. Это тем не менее было зрелое решение. Под ним был фундамент. «Глубина заложения» этого фундамента скрыта от меня. Я ходил в этот институт в дни его открытых дверей и узнал, что там изучают философию, ее этический раздел о понимании Добра и Зла. Это было именно то, что мне нужно! Кроме того, там проходили гражданское и уголовное право, историю государства и права – опять же вопросы, связанные с практикой человеческого общества все в тех же отношениях между Добром и Злом. В институт я поступил в 1936 году.

В это самое время в Москве начались аресты. Тогда еще мало кто знал, что в автофургонах с надписями «Хлеб» и «Продукты», разъезжавших по городу, возили заключенных. Не знал об этом и я, хотя, если б и узнал, не поверил бы.

Над нашими головами на воздушных шарах висел гигантский портрет Сталина, освещенный прожекторами, и мы все считали, что так и должно быть. Ведь все было прекрасно, жить стало легче и веселей, – а тут и Лебедев-Кумач с Дунаевским, с их песней «Широка страна моя родная»… В то время почти все композиторы и поэты соревновались между собой за право быть глашатаями величия Иосифа Виссарионовича.

Получив премию на конкурсе имени XVII партсъезда, я сшил себе первый в жизни мужской костюм. Как оказалось позднее, его и мужским-то с полным правом назвать было нельзя, так как портной, желая, очевидно, сделать этот факт незабываемым для меня, пришил к нему пуговицы и петли наоборот справа налево, по-женски. Помню, носил я его уже изрядно, когда вдруг один человек сказал мне:

– Что это, Дудинцев, у тебя пуговицы пришиты как-то ненормально?

И вот нас, лауреатов, повезли в Ленинград на встречи с читателями. Поместили в гостинице «Европейской» – для иностранцев. Мне и получившему вместе со мной премию по стихам Саше Шевцову дали двухкомнатный номер, и тут я впервые в жизни влез в ванну с горячей водой. Саша же эту ванну оценил настолько, что и стихи писал, сидя в ней.

В ресторане этой гостиницы произошел с нами забавный случай. Мы с Сашей были еще совсем несмышленыши: мне – 15, Саша на год или на два старше. Остальные лауреаты были взрослые поэты и писатели. Рядом с ними мы страшно хотели казаться взрослыми. Когда нас, скажем, угощали пивом, мы со знанием дела просматривали кружку на свет и важно заключали: «Небалованное», а потом с каменными лицами, стараясь не морщиться, выпивали каждый свою кружку. Однажды мы вдвоем пришли в ресторан, сели за столик, заказали что-то из закуски (у нас ведь была премия) и какое-то вино. Важно посмотрели на свет – нет ли осадка (так делали наши старшие товарищи). Сидим смакуем. И тут подходит к нам официант, кивает выразительно на двух подружек, сидящих в стороне, и говорит: «Не пригласить ли дамочек?» Мы, конечно: «Пожалуйста, будем рады». «Дамочки», довольно яркие, тотчас же подошли и сели: одна рядом со мной, другая – поближе к Саше: «Не угостите ли нас, мальчики?» Мы не растерялись, угостили. Они, казалось, были довольны. Пришло время расплачиваться. Вот тут-то и случился конфуз… Нет, деньги, чтобы расплатиться, у нас были. Но когда Саша стал убирать сдачу в кошелек, мелочь рассыпалась под стол, и он, ответственный за наше общее достояние, полез под стол собирать монеты. «Дамочки» наши переглянулись с официантом, но от смеха воздержались. С тем мы и расстались с ними.

Прекрасный был поэт Саша Шевцов, мы с ним дружили, я часто ходил к нему в гости. Он жил на Ордынке…

Насколько же я был обработан всеми этими кинофильмами про врагов народа, статьями про капиталистическое окружение… Нам привили дикий психоз; и в этом старались тогдашние деятели нашего искусства – тогда каждый фильм нам долбил, что даже родная мать может быть завербована капиталистической разведкой. Как пример этого психоза – имя Павлика Морозова. Я ведь считал тогда, как и другие, что это правильный мальчик, герой. Между прочим, и сегодня считаю, что он хороший мальчик, но злые силы того времени сделали тринадцатилетнего своим инструментом. Начали призывать детей к доносительству на своих близких. Я видел такой плакат в одной из московских школ. Призыв «говорить правду», и со стены смотрит портрет Павлика. Пусть прах честного мальчика покоится там, где он захоронен, но ни слова о величии его поступка. И взрослые-то дяди до сих пор еще не разобрались в том, кто был тогда прав, еще спорят. Кто убивал и казнил по истинному праву.

Но вернемся на Ордынку. Однажды прихожу я к Шевцову, дверь заперта и опломбирована. И соседи говорят: «Саша взят!» – тогда так говорили. Я ужаснулся, но чему? Всё вытеснила мысль: неужели Саша завербован? Странно, такие события, а мы ухитрялись жить, ничего не замечая.

В то время я ухаживал за своей будущей женой. Мы с ней проходили ночами через всю Москву – я ее провожал. И вот как-то, подняв головы, мы увидели на небосводе портрет Сталина, может быть, тот самый, а она меня и спрашивает:

– Володя, ты кого больше любишь: меня или Сталина?

И вы думаете, я ей ответил: «Тебя, Наталочка, люблю больше всех на свете»? – так, как единственно и можно было ответить на подобный вопрос? Ничуть не бывало! Я сказал:

– Ну что ты, честное слово, сравниваешь такие несоизмеримые вещи! Одно дело ты, и совсем другое – Сталин. И тому и другому место в сердце найдется.

В общем, употребил все свои способности будущего юриста, чтобы вывернуться из этого положения без потерь, – прежде всего, чтобы не оскорбить в душе образ Сталина…

В начале 40-х я окончил институт и был призван в армию, учился в полковой школе – в штабной батарее, после которой вышел младшим лейтенантом – артиллеристом. И тут началась война. Воевал я недолго, до 31 декабря 1941 года, но успел за это время побывать и артиллеристом, и военным юристом, а в конце – командиром пехотной роты на Ленинградском фронте. Поскольку началась Ленинградская блокада, то всех, кого только можно было: и юристов, как я, и врачей, и даже некоторых летчиков, – переквалифицировали в пехоту: не хватало людей. Так я стал пехотным офицером.

За этот срок я был четырежды ранен, и последний раз – в предновогоднюю ночь. Ранение было тяжелое – перебита нога, и меня увезли в госпиталь, в Кемерово, где я пробыл полгода. Когда я вышел оттуда – с костылем, – меня сперва хотели демобилизовать. Однако, поскольку я был юристом, меня оставили в военной прокуратуре, где я служил до конца войны.

Итак, выхожу я из госпиталя, смотрю – в скверике напротив ворот сидит хорошенькая девушка, светленькая такая, и мне улыбается. Не может быть! Да это же Наташа (Наташкина, как я ее называл тогда), моя невеста! Вот тут мы с ней и поженились. А вскорости родилось и дитя.

Наступил 1945 год. Кончилась моя служба в военной прокуратуре костыли я давно забросил, – и начинается демобилизация, как вдруг я читаю в «Комсомольской правде» – вспомните, пожалуйста, моего отца! – «Объявляется конкурс на написание рассказа». Конкурс. Всесоюзный, громадный, – и провозглашает его центральная газета, что очень важно. Что ж, я стучу рассказ на прокуратурской машинке и отправляю его нашей фельдъегерской почтой. Сам же не спеша собираю чемодан и тоже еду домой. А езды в то время до Москвы было недели две. Приезжаю домой, и тут же мне домашние говорят:

– Ты хоть знаешь о том, что получил премию на конкурсе? Первую никому, а вторую поделили Дудинцев и Паустовский.

Представляете себе, какой соратник и спутник по этому конкурсу у меня оказался? Константин Георгиевич Паустовский! Тут я еще пуще уверовал в то, что литература – мое призвание…

А почему, как вы думаете, мне удался этот конкурсный рассказ? Назывался он «Встреча с березой». Думаю, потому, что я написал его не по «социальному заказу», – тут действовал закон прямой линии, которая есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Я был полон ожиданий встречи со своими родными, впечатлений от войны и победы, – я находился в приподнятом состоянии!

Рассказ понравился жюри, его хвалили в прессе, и очень кстати я получил тогда премию – десять тысяч рублей. Это были, конечно, не сегодняшние десять тысяч: с того времени прошли две денежные реформы… Будучи верен себе, я эти деньги потратил на покупку хорошего фотоаппарата «Контакс», который был мне нужен как корреспонденту «Комсомольской правды», куда я был немедленно после этого конкурса приглашен.

Глава 4 Мои учителя

В литературу меня привел Рахтанов Исай Аркадьевич. Однажды он зашел в школу, где я учился, в поисках «молодых талантов» – у него был литературный кружок. Мое стихотворение понравилось, и он повел меня в «Пионерскую правду». Стихотворение было напечатано. Мне было 12 лет. В рахтановский кружок я долго ходил, а дружба наша продолжалась до последних дней его жизни. До сих пор храню его дар – янтарные четки.

Учителем, который определил главное направление моего творчества, считаю Николая Огнева («Дневник Кости Рябцева»). Будучи школьником, ходил в его литературный кружок. Огнев постоянно повторял, что в литературном произведении должна быть «шекспиризация», то есть соединение глубины и увлекательности. Длительное время я был под влиянием Исаака Бабеля. Тут я должен сказать, что я к нему лет семь ходил домой. «Полированное хождение» – Сурков правильно сказал. Я ходил к нему домой, обедал у него, чай пил… Почему-то у меня всегда были друзья старше лет на двадцать пять.

Это был человек небольшого роста, с круглым брюшком, тонконогий, с красной нижней губой, с блестящими глазами, блуждающим взором – человек, который ничего не видит, а все время живет в мире какого-то воображения. Вот он примерно такой был. Нас было у него несколько. И вот он нас водил… Была пивная на Дзержинской площади, где сейчас «Детский мир». Подвал такой, и там целая анфилада сводчатых помещений, заполненных табачным дымом и таким ровным шумом пирующих. Огромное количество людей… И туда нас водил Бабель, и поил нас пивом, и учил нас, как это пиво нужно, – это тоже относится к тому, каков он был, – как надо пиво наливать в стакан. Нравилось ему поднять бутылку высоко-высоко, и чтобы струя тоненькая лилась метровой длины в этот стакан и точно попадала, и от этого взбивалась слегка пена. Так он учил нас наливать пиво. В общем, как я пьяницей не стал, пройдя этапы «полированного хождения», сам удивляюсь.

Конечно, не только в пивную водил нас Бабель. Через него я познакомился с Багрицким, с Михоэлсом – Бабель любил ходить к Михоэлсу. Я узнал и полюбил Шолом-Алейхема и с тех пор высоко ценю его творчество. Он ранен, его душа ранена, он страдает за свой еврейский народ. И, как истинно любящий, он объективно оценивает причины этих страданий, существующие не только вне этого народа, но и внутри него. Михоэлс, как никто другой, раскрывал все эти стороны в «Тевье-молочнике» и других постановках.

У Бабеля бывало очень шумно, много литературных споров, и главное – о стиле, о форме произведений. Мы, ребята, школьники, сидели с ним за столом у него на даче. На столе бывала насыпана гора изюма и маца. Со смехом он обращался к нам: «Ну, евреи…» Мы, в основном русские ребята, воспринимали это, как и должно, с юмором. Никто не обижался… От Бабеля у меня застряли в памяти библейские выражения: «Гевел геволим, кулой гевел» – «Суета сует и всяческая суета» и другие.

Вот тогда-то я на долгое время был загипнотизирован чистой формой, оттачиванием стиля. Когда в 34 году на конкурсе к XVII партсъезду я, мальчиком, учеником девятого класса, получил премию, к решению жюри было такое примечание: жюри премирует третьей премией рассказ. Решение вызвано блеском формы. Но жюри обращает внимание на бедность содержания и просит руководителей семинара помочь молодому автору.

А ведь дело было в том, что мои учителя говорили: «Знаешь, Володенька, Толстой это, конечно, хорошо, но литературе надо учиться у Хемингуэя, у Дос-Пасоса, у Джойса». И Гоголь был у них не в чести. И я тоже начал считать, что Толстой – это вчерашний день литературы. Хемингуэй – вот это фраза! Какая лаконичность! Это же связь с Библией! Мои учителя не ориентировали меня на нравственную сторону отношений между людьми. Не было у нас разговора на этические темы. Мы говорили о расстановке запятых, об употреблении «и». Но и эти разговоры меня расшуровали. Я стал наслаждаться фразой, слышать ее музыку. И, что ни говори, эти разговоры и привели меня к премии и примечанию жюри, с которым я ничуть не посчитался. И тут же сел писать формалистический роман, который отнес в «Молодую гвардию», и почему-то в какой-то газете был страшный разгром этого ненапечатанного романа. Потом в горьковском журнале «Наши достижения» некий критик написал про мой рассказ в «Пионерской правде»: вот, мол, какой удивительный мальчик – он и Хемингуэя читал, и Дос-Пасоса, и Жироду, он овладел формой!

(Жена. Восемнадцатилетними мы жестоко спорили: я отстаивала Толстого Володя же бил Хемингуэем. Вот у Хемингуэя фраза: короткая, четкая, а у Толстого – одно предложение на целый абзац! Старался развить мой вкус давал читать Марселя Пруста, Уолта Уитмена, Верлена. Верлена, правда, до сих пор люблю: «Деревьев тень в воде колеблется, как дым…» В то же время не забывал вставить: «О дева крине рая, молю тя, воздыхая, взгляни на мя умильно, бо полюбив тя сильно». И, между прочим, пел романсы: не Вертинского, а Чайковского, Глинки, Даргомыжского. Такой разнообразный был юноша.)

Но вот что дали мне мои учителя: я как бы, подобно Моцарту, мог «играть, покрыв полотенцем клавиатуру». Поэтому оба мои романа пошли в печатный станок прямо с рукописи.

Как я отнесся к аресту Бабеля… Я был ошеломлен. Бабель, с моей точки зрения, не мог быть врагом, потому что он был мечтатель, «очарованная душа». Как своеобразный философ, он не мог быть врагом, ведь для того, чтобы им быть, надо быть человеком конкретных интересов. А этот… ему было все равно, что у него на тарелке лежит… он пиво пил… ему можно было плохое пиво подать, потому что его интересовал процесс пенообразования и преломления света в струе. Так вот, я был уверен твердо, что он не мог быть врагом. Но тогда я не допускал и того, чтобы моя разведка, мое ЧК, выпестованное Дзержинским, могло ошибиться. И я полагал, что несчастный Бабель, видимо в силу именно этих качеств, полета души, мог залететь нечаянно не в ту компанию и разделить ее судьбу, до самого конца ничего в этом не понимая…

Итак, я был околдован формой. Это была болезнь. Сейчас я уже выздоровел, но некоторые шрамы остались. Не болезненные… Они мне не причиняют беспокойства. Хемингуэй, между прочим, сам меня вылечил. Романом «Прощай, оружие!». Здесь он освобождается от внешности и выступает не только как музыкант, но и как философ и интерпретатор глубинных чувств.

Я подпадал под влияние Анатоля Франса сначала в юношеские, а затем и в зрелые годы. Анатоль Франс – необыкновенная школа для прозаика! Такое соединение красоты и мудрости, добродушия – все это необходимые вещи.

В молодые годы я еще не был готов вести разговор на философские темы, рассуждать о Добре и Зле, что и делал потом с наслаждением в «Белых одеждах». Для того чтобы приобрести право на такие размышления, я должен был стать взрослым человеком, поработать в прокуратуре, воевать, видеть штабеля трупов, сложенные, как дрова, поездить разъездным корреспондентом по стране и, конечно, познать истинную глубокую литературу. Льва Толстого не могу теперь отрицать – великого русского писателя. Не всё в его творчестве мне по душе, но он научил меня не сочинять, а наблюдать то, что происходит в жизни.

Люблю Пушкина. Нахожу у него ответ на любой волнующий меня вопрос и год от году открываю в нем новые глубины. Учусь у Достоевского, Гоголя. Гамсун всегда занимал мои мысли, его «Голод» особенно. Часто читаю Дюма-отца, тоже учусь – он большой мастер в построении сюжета. Много читаю философов: Канта, Шопенгауэра, Ренана, Соловьева… Вот с таким багажом я пришел к написанию моих двух романов. И всю жизнь помню науку Николая Огнева, моего учителя о «шекспиризации» – соединении в литературном произведении глубокой мысли и занимательного, динамичного сюжета.

Глава 5 Социальный заказ (истинный)

Подошло время приступить к рассказу о том, как создавался мой первый роман «Не хлебом единым», а также к разговору о подлинном социальном заказе.

В «Комсомольской правде» я был не простым корреспондентом, а как бы привилегированным – разъездной очеркист при редколлегии. Особое мое положение выражалось, например, в том, что я мог иногда не являться на работу, держа связь с редакцией. Юрист по образованию, да еще с практикой работы в военной прокуратуре, я был в редакции и очеркист не просто разъездной, а очеркист, специализированный, так сказать, своими познаниями в юриспруденции, что было нелишне в моей работе.

В газету приходили многочисленные письма, среди которых были и те, что писали изобретатели и молодые ученые, столкнувшиеся в своей работе с сопротивлением бюрократии. В чем же это сопротивление выражалось? Да в том же, в чем оно выражается всегда. В подавлении творческого начала в обществе.

Изобретатель приносит куда-нибудь – в министерство или какое-нибудь ведомство – свое полезное в данной отрасли изобретение. Бюрократ его рассматривает, видит, что оно сулит весьма многое, и тотчас его присваивает: образует этакое организационное гнездо, ячейку, в которую входят ученые администраторы и заводчане. И вот, отлично зная свои задачи, эти деятели слегка переделывают изобретение в каком-нибудь из своих институтов, непременно сохранив, однако, его ценную идею, – иногда ее слегка подпортив, что нисколько не мешает внедрению изобретения, так как настоящая идея, даже подпорченная, все везет, как хорошая коренная… А потом выпускают машину, в которой изобретатель узнает свою идею. К тому же за нее присуждают еще и Сталинскую премию – всем, кроме ее истинного отца…

Сколько я перевидал таких постановлений, сколько подобных ситуаций передержал в своих руках! Ведь эти изобретатели, эти ученые-открыватели жалобы на свою судьбу слали в газету, и я ездил по их письмам, вникал как юрист в каждое дело. Изучал каждое открытие, потом начинал толкать его через министерства, через суды. Заканчивались эти безуспешные попытки иногда тем, что я писал в газету статью… Так вот, езжу – пытаюсь помочь, – пишу статью, а в отделе мне говорят:

– Ну, Володя, что же ты делаешь? Кто напечатает твою статью, того прогонят с работы, уже были подобные случаи, когда я едва удержался на своем месте, – и завотделом перечисляет такие случаи, – поэтому отложи эту статью куда-нибудь под сукно и давай забудем пока об этом деле…

Вот таким образом мои хлопоты бывали по большей части безрезультатны. Иногда статья об обворованном изобретателе выходила в газете. Но и это почти никогда не помогало. Сколько таких статей мы читали в газетах! Сколько статей о статьях, «не замеченных» бюрократией!

Но изобретатели даже этим были довольны. Они видели, что в центральной газете есть журналист, который готов заниматься их судьбой, искренне хочет им помочь, к нему можно всегда обратиться. И повалили они ко мне валом. Надо сказать, что с тех пор и на многие годы у меня завелось множество прекрасных друзей…

Крепко дружил я с Борисом Николаевичем Любимовым. Он изобрел угольный комбайн, очень нужный нашим угольщикам, но оценили его, увы, немцы. И это было больное место нашего «Дядика Борика». Под этим именем он у меня фигурирует в «Белых одеждах» (в «Не хлебом…» – инженер Араховский). С ним мы много гуляли, говорили, выпивали… многим обязан я именно ему.

(Жена. Вся наша семья – и родители, и дети – очень полюбила Бориса Николаевича. Был он какой-то особенный: большой, с доброй улыбкой, всегда готовый к шутке, но в то же время чувствовалась в нем и грусть. Любил с В. Д. петь русские песни. Как затянет: «Летят у-утки, летят у-утки и два гю-уся!» – Володя подхватит, но дядик Борик: «Стоп! Дудик, не так бодро, мягче, ласковее». И снова затягивает – и в самом деле выходило задушевно. Ездили они вместе, да еще с пасынком Бориса Николаевича, Юрой, на рыбалку и охоту. И там любил он пошутить. Капнет водки или вина на муравьиную кучу и говорит: «Гляди-ка, Дудик, все полегли. Ах, алкоголики!» Или ночью у костра завыл однажды волком. И глядят: ломая кусты, бежит к ним одинокий охотник: «Слышите, недалеко прибылые (волчата) воют!» Жил Борис Николаевич в том самом доме, который описан в «Не хлебом единым», где жил Бусько. Дом этот сохранился со времен пожара Москвы. Зимой, как ни топили «голландку», температура в комнатах выше 12 градусов не поднималась. Но дядик Борик любил этот дом, любил сидеть у окна и наблюдать вечерний арбатский двор. Когда дом пошел под снос и они с женой получили новую чистенькую двухкомнатную квартиру на окраине, дядик Борик загрустил. Тем более что чертежный станок не помещался на новом месте. Пришлось от него отказаться. И все больше стала донимать его грусть. А тут еще стал он болеть, боялся оказаться обузой для семьи. И однажды он купил плохонькое ружье – чтобы оставить свое прекрасное охотничье ружье тому самому Юре, которого он считал своим сыном, – и из него застрелился.)

Частым гостем бывал у нас многоплановый изобретатель Сердюк – он любил увозить меня на машине в лес «дышать ионизированным воздухом» – его слова. Добрый друг семьи – Кочегаров, изобретатель шахтного парашюта. С ним конфликтовал Павлов, отстаивал свой шахтный парашют. Очень экспансивная натура. Говорили, что он устроил в кабинете министра большой скандал. Запустил у него на столе свою модель, а тот не оценил, отверг. Однажды Павлов устроил в институте, где был отвергнут его парашют, такую штуку: стоят в ожидании лифта важные чиновники, беседуют. И вдруг проносится ничем не закрепленная кабина лифта, а в ней Павлов и его верная жена. Чиновники похолодели, и тут сработал парашют, и кабина замерла. Парашют так и не был принят.

Изобретатель Холодный (в романе Бусько) разливал у нас на скатерти спирт, поджигал спичкой и тут же щелчком по насыпанному в ладони порошку тушил пламя. И, конечно, Викторов, изобретатель тех самых труб, из-за которых идет спор в романе.

Но черты Дмитрия Алексеевича – это, как говорится, типическое в типических обстоятельствах. Тут есть от каждого, с кем столкнула меня судьба. А может быть, и от автора тоже.

Они несли мне свои документы, дневники, рассказывали массу интереснейших эпизодов из своей жизни. Это все я записывал, а документы складывал в большущий короб из-под папирос. Вот так я складывал-складывал, а потом однажды выложил все эти бумаги. Разобрался в них – и увидел, что тут скрыто некое новое произведение, какого я еще не писал: большое, уже напрямую организованное самими событиями, отраженными в этих документах, все как-то одно к другому подобралось.

И тут я понял: надо писать. Это был настойчивый какой-то императив, загонявший меня за письменный стол. За работу. Я сел и за шесть месяцев написал роман, которым жил, который собирал 10 лет. Это был настоящий, подлинный социальный заказ, который пришел как бы из недр общества. Ведь, в сущности, никто не заставлял меня писать именно об этом, но в то же время я и отвертеться от этого не мог: это было бы, по сути, то же, что и отказаться от собственной счастливой судьбы. Я чувствовал тем самым своим чувством, о котором уже говорил, что это будет хорошая вещь, что роман пойдет и будет иметь успех – отзовется в обществе, как надо.

(Жена. В отношении социального заказа, который Владимир Дмитриевич называет истинным. Этот тезис был сформулирован автором значительно позже написания романа в ходе его многочисленных интервью. А пока писал, неоднократно восклицал: «Ко мне будто рука из-за облаков протягивается и подает готовые главы!» Или еще такие признания: «Никто не догадывается, а я все сдираю у Шопена!» В то время у нас все время звучала музыка.)

Перебирая эти бумаги, я предвкушал какие-то неизъяснимые радости творчества. Я представлял, например, как такой-то эпизод ляжет на страницы романа, и мне уже не терпелось сесть и написать его, чесались руки. Но что характерно… Уже тогда я столкнулся вот с чем: когда пишешь по истинному социальному заказу, по внутреннему какому-то велению, то находишься в особенном нервном подъеме – работаешь, пишешь с утра до ночи и не замечаешь, что это тяжелый труд. Нет, напротив, для тебя это сплошное удовольствие. И даже ночью: ложишься спать, голова гудит. А ты еще кладешь рядом бумажку и записываешь приходящие мысли… а в результате – начинаются сердечные приступы, начинает жечь стенокардия. Но тогда я был молод: я уцелел.

Вообще, произведения, которые пишутся по истинному социальному заказу, они как бы вытягивают из автора все силы, и эти силы аккумулируются в данном сочинении, хотя и влекут за собой сердечные и мозговые неприятности. Иногда я даже думаю, что в природе сокрыт закон, ограничивающий наши возможности проникновения через какой-то запретный порог, в какую-то запретную зону познания. Велик спектр этих запретов – мыслителям они тоже не позволяют заходить слишком далеко: сложные законы в любой области научного познания, которые превосходят какой-то допустимый для запретной зоны уровень, влекут за собой для мыслителя как бы поломку его собственного рабочего инструмента – мозгового аппарата. Самый одаренный ум имеет свои границы возможностей.

Работая над романом «Белые одежды», я перенес два инфаркта и инсульт, остаточные явления от которого все еще ощущаются. Однако сейчас я нажал на тормоза: ничего нового не сочиняю, проветриваю мозги. Много сплю, много гуляю и жду, когда ко мне вернется прежнее самочувствие. Пока этого не случится, я не начну писать ничего, хотя, надо сказать, мне пока и писать-то не о чем: новый социальный заказ ко мне пока что не поступал. Правда, по опыту я знаю, что он поступит непременно, и тогда меня будет не остановить, надо готовиться заранее.

Так вот, если человечество будет вести себя осторожно и дальновидно, как я ему рекомендовал бы, то оно может достичь невиданных успехов. Ибо оно, в отличие от меня, бессмертно. Бессмертно пока. Но если дела у него и дальше пойдут так, как идут, то может показаться «донышко» жизни.

Кроме того, человечество – та его часть, которая занимается искусствами – пишет романы, например, – в своем постепенном развитии тоже откроет такие чудеса в нравственной области, такие чудеса в отношениях между людьми, что это все ляжет в основу не виданных еще произведений, которые будут читаться залпом и зачаровывать читателей, пуская в их души замечательные ростки добра.

Эти окружающие нас явления просто расчесывают мои раны, хочется о них говорить и говорить, но, чувствуя свою слабость в познании жизни, я останавливаюсь и перехожу к тому, что мне близко, и, касаясь чего, я не переступаю какой-то черты…

Глава 6 Переезды

Мой роман потребовал и специальной, особенной технической стороны исполнения. Прежде чем приступить к непосредственной письменной работе, я собрал все свои записи – высыпал их на письменный стол и начал сортировать: мысли, сюжетные куски, документы… – все переписал на отдельные разноцветные листочки. К тому времени на стене уже красовалась, как я потом называл, стенгазета – длинная простыня, склеенная из кусков ватмана, разграфленная на части, соответствующие главам. И начал создавать «лоскутное одеяло», точнее, махровое деревенское полотенце – наклеивать на ватман разноцветные карточки. Отойду, полюбуюсь. В какой главе не хватает записки… А как «простыня» оказалась заполненной, сел переписывать на листы в линейку. Затем – в амбарную книгу, и только потом – на машинку. Насладительная для автора и ответственная работа.

(Жена. Вот здесь, когда В. Д. говорит об особой технической стороне работы над романом, я должна прибавить: большой письменный стол, свободная стена, на которой он мог поместить свою «махровую простыню», – все это оказалось вдруг возможным в 1950 году. Именно «вдруг» – как он говорил, «с неба протянулась рука». До 1950 года мы жили в нашей с мамой девятиметровой комнате на Таганке впятером. Трое взрослых и двое деток. И ни о каком «махровом полотенце» не могло быть и разговору. Один-единственный маленький ломберный столик стоял у окна. Он и обеденный, он же и письменный. По вечерам друг против друга рассаживались: моя мама, Анна Федоровна Гордеева, и мой муж. Мама со стопкой ученических тетрадей: она преподавала в школе русский язык и литературу, Володя со своей «Эрикой». Я же, учительница географии, на уголке стола писала план завтрашнего урока.

7 мая 1950 года у нас родилась еще одна дочка. И тут приходит ко мне в роддом радостное письмо от Володи: «Едем в Заветы Ильича! Нам дают на лето один из принадлежащих «Комсомольской правде» домов. Забудь Таганку! Перед Днем Победы объявили тех, кому в этом году газета выделяет жилье. И, представь, я получил ордер на две комнаты в общей квартире на Усачевке. Я уже их смотрел, даже начал расписывать стены – замечательное жилье! А самое удивительное – и «главный «был удивлен – ордер Дудинцеву поступил сверху! Газета и не собиралась меня «расширять»«.

Тут я должна сказать, что мы, теснившиеся впятером (а предстояло вшестером) в девятиметровой без четверти комнате, написали и послали множество писем по множеству «высоких» адресов. Письма – мольбы! Последнее было Маленкову. Володя так и решил – это из его, Маленкова, конторы ордер.

И вот мы поселились на Усачевке, в доме железобетонной конструкции первых пятилеток. Володя оккупировал изолированную 14-метровую комнату. Тут же привез из Сокольников, где жили его родители, письменный стол, купленный 15-летним писателем на ту самую премию. И получил любую из стен для развешивания «стенгазеты». А остальные пятеро были совершенно счастливы, поселившись в 20-метровой продолговатой комнате, и о лучшем не помышляли. Дети же и теперь, став взрослыми, вспоминают общий холл, где можно было играть с соседскими детьми и даже ездить на велосипеде. Тут у нас народился сын Ваня, и в 1956 году В. Д. закончил «Не хлебом единым».)

Подготовительная работа к роману заняла 10 лет. На каком-то этапе мне пришлось заняться изучением инженерного дела, относящегося к труболитейному производству, интересоваться свойствами чугуна. Дошло до того, что мне понадобились знания в теоретическом акушерстве, так как у моей героини должны были начаться преждевременные роды. В общем, постепенно подобрался, как говорят ученые, аппарат диссертации, то есть определенный пакет набросков, схем, заготовок, которые раскладываются на нескольких столах так, что ты, обложенный со всех сторон, из этого положения просто так не выйдешь… Писать роман я начал до смерти Сталина, а потом – XX съезд партии, выступление Хрущева…

Глава 7 Проталкивание романа в журнальных редакциях. «Полированное хождение»

Как-то Симонов, тогдашний редактор «Нового мира», при случайной встрече говорит мне:

– Нет ли чего поострее? Тут я свой пирог и вынул из печи. Надо сказать, что я свой роман писал с опаской, никому не говоря об этом, боялся, что меня посадят: слишком неординарные высказывались мысли, крамольные даже… поэтому и держал все в тайне, хотя обычно писатели не могут умолчать о своей работе, есть такой грех. Но к тому времени настроение приподнято-праздничное после XX съезда – роман я уже почти закончил и даже перепечатал на машинке. Отнес его в несколько журналов, ну и в «Новый мир», конечно. Почему по нескольким редакциям? На это у меня были свои причины.

Когда я принес «Не хлебом единым» в журнал «Октябрь» в бытность там главным редактором Храпченко, то мне отказали в печатании этой вещи. Отказали с жестами брезгливого возмущения. Все члены редколлегии встали, а я там тоже сидел – я тоже встал, и все, стоя, проголосовали против печатания моего романа, как то предложил впоследствии Герой Социалистического Труда Храпченко. И даже Замошкин, которого я уважал, который мне, прочитав роман, написал письменное восхищенное заключение и лично вручил. Он тоже, стоя, не глядя на меня, а глядя на Храпченко, проголосовал против печатания.

А Симонов схватил роман, как окунь хватает блесну. Он быстро прочитал… окунь тоже, так сказать, прежде чем схватить блесну, интересуется ее блеском. И не успел я закинуть свою уду, как поплавок пошел ко дну. И заработал весь журнал. Заработала вся редколлегия.

В «Новом мире», однако, несмотря на почти единогласное одобрение редколлегии, все же нашлись голоса, выступавшие против. Борис Агапов, член редколлегии, стал ярым противником моего романа. В голосах противников была слышна опасность. Она прямо загремела, когда я встретился с Агаповым в его кабинете. У него было странное чутье – ведь никто еще не запретил этого произведения, а он все предвидел и доказал мне, как глубоко сидит в некоторых внутренний цензор. Он уже построил в своем сознании будущий запрет и последствия, которые ждут каждого, кто посмеет через него переступить. Борис Агапов испугался этих последствий. Я полагаю, что тот пряник, который он как член редколлегии сосал, был достаточно сладок. Вот Агапов и вступил в конфликт со всей редколлегией; он увел меня в этакую редакционную клетушку, вызвал туда стенографистку и под ее запись размеренным голосом начал перечислять мне свои возражения против романа, свое особое мнение, сугубо отрицательное. И прямо как в воду глядел: он перечислил все, за что меня в последующем били, что мне инкриминировалось, а еще позднее – вменялось в заслугу. Но это уже в наши дни, когда началась перестройка. Черты, которые входили в состав моего преступления, они же вошли в перечень моих достоинств…

И еще там были люди, струсившие, из-за чего Симонов замедлил немножко процесс глотания блесны. Напугать сумели и этого прогрессивного редактора. Он мне написал – «фрондируете?» – письмецо.

Я побежал в альманах «Москва» к Казакевичу. У меня не было обдуманного намерения. Меня погнал какой-то бес, который управляет несчастными авторами, я полагаю, многими, если не всеми. И не только авторами, но и изобретателями, всякими зачинателями. Дело в том, что прогресс – это такая вещь, которая старается пробиться. Вот, как говорят: «Вода дырочку найдет». Примерно вот так ведет себя и прогресс.

Я побежал и отдал Казакевичу еще один экземпляр романа. И Казакевич… Сейчас нет таких редакторов. Сейчас надо редакторов при помощи хитрости залавливать на чтение твоего произведения. А раньше: Симонов, Казакевич это были редакторы… И Твардовский… Которые сидели в своих редакциях, как окуни за сваей, и пристально смотрели, не плывет ли какая-нибудь плотва. И сейчас же молниеносным броском кидались, хватали ее. Они все были настоящими редакторами, агентами подлинного прогресса. Высочайшие люди…

Казакевич взял и сразу начал читать. Там тоже поплавок сразу пошел на дно. Не то что в «Октябре». В «Октябре» какая-то муть, поплавок ходил, подрагивал, что говорит о том, что там собралась, в этом болоте, мелкая уклейка, которая теребила, теребила наживку, теребила, и так никто и не сумел взять, потому что там не было крупной рыбы. Хоть сейчас он и увешан орденами, Храпченко, это все равно уклейка. Это не благородный окунь в два килограмма.

Ну вот, схватил. Поплавок пошел ко дну, прочитано было за сутки! За сутки было прочитано! Я уж не знаю, думаю, у него были дела. Дела отбросил.

А потом Казакевич мне и говорит:

– Дорогой Владимир Дмитриевич, не могу печатать. Не могу. Невозможно печатать. Слишком опасно. Вещь не пройдет.

Между прочим, спустя 7-10 лет одно Лицо, произношу с большой буквы, говорит: «Никаких ошибок не было» – и 150 тысяч в Гослитиздате, а потом, через 5–6 лет, еще 150 тысяч в «Современнике», в льняном переплете, на прекрасной бумаге, без малейшего изъятия – нигде не вычеркнуто ни слова. Что такое? Такой короткий кусочек времени прошел – и все иначе. Другое отношение. И уже окунем не надо быть. Понимаете? И уже уклейка берет и печатает.

Значит, было время, когда люди консервативного толка, тормозящие прогресс, составляли большинство и формировали мнение. И я полагаю, что не только в литературе, но уж во всяком случае в изобретательском деле. Тут уж наверняка. А после написания своего нового романа я, как изучивший этот предмет, могу сказать, что и в области биологии была такая же картина. Окуней били, а уклейка вовсю шебаршила на поверхности, с испуганными глазами что-то молола, создавая тот характерный шум, который и останавливал движение жизни.

Вот, значит, этот шум подействовал на Казакевича, который сначала проявил бойцовские черты – он был окунем, правда, поменьше размером, чем Симонов. И я ему говорю: «Эммануил Генрихович, давайте не спешите громко говорить, что вы не печатаете роман. Не спешите, выслушайте меня. Вы человек не старый. Вы полны интереса к жизни. Давайте сделаем так. Вы выходите в редакционную комнату, где сидят ваши редактора, и говорите: «Я уезжаю с Дудинцевым к себе домой на два дня. Мы будем редактировать его роман для печатания в нашем альманахе». Вот и все. И уедем на два дня. Эммануил Генрихович, – говорю я ему, – коньяк мой, – говорю. – Мы с вами хорошо проведем время. А потом вы мне отдадите роман и печатать не будете. Но сделайте, пожалуйста, вот такой скачок, который вам ничем не грозит».

Он засмеялся. Он был живой человек. Это была пора живых людей. Вышел и сказал эти слова, потом с важным видом меня – под руку, взял под мышку роман, и мы вышли на глазах у всей изумленной публики, которая уже каким-то образом знала, что это за роман. И уехали к нему. Он в Лаврушинском переулке жил. Беседовали там. Всякие вещи говорили…

С Казакевичем нельзя было не считаться. Он был крупной величиной в литературном мире. И если уж он обратил внимание на мой роман, то это был еще один положительный голос. Надежно уравновешивающий протесты Бориса Агапова. Мой дьявол, который подсказал мне этот ход, знал, что делает. Предвидел… Шпион немедленно донес в «Новый мир», что роман «Не хлебом единым» «у нас уже готовят к набору». Немедленно кто-то позвонил или телеграмму послал в Гагру или куда-то там на Кавказ, где у Симонова была дача.

Спустя много лет в Доме творчества в Пицунде нам с женой рассказал о том, что творилось с Симоновым в тот день, поэт Евгений Елисеев. «Мы, говорит, – сидим, и еще кто-то там, и раздается звонок. Да, это был телефон. Симонов подошел, ему звонят из Москвы, из редакции «Нового мира». И вдруг он прямо-таки встал на дыбы, начал кричать».

Я тут, отвлекаясь, задаю вопрос: кто из современных редакторов толстых журналов способен «встать на дыбы»? Они все вальяжные люди. Все спокойные. Для них нет таких новостей, литературных, конечно, – которые были бы способны их, так сказать, взвинтить.

Симонов вскочил и начал кричать, и мой поэт понял, что речь идет о каком-то Дудинцеве. О каком-то романе «Не хлебом единым». Он это запомнил и через 30 или, там, 28 лет мне рассказал. Столько лет помнил. Значит, столь впечатляющим было поведение Константина Михайловича. И что он кричал? Он кричал: «Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!» И роман был заслан в набор в «Новом мире». Тут же он сел и написал письменный протест в секретариат Союза писателей с жалобой на Казакевича, который переманивает авторов «Нового мира». Какие были люди! Какие радетели литературы! Что были за богатые натуры, что за характеры! Одним словом, роман там пошел.

Вот какой был ажиотаж и какой базар вокруг этого романа. Третья часть еще лежала на письменном столе без конца своего. Отправил в набор то, что есть, а третью часть я срочно закончил и передал. И редактор Закс Борис Германович… Прекрасный редактор! Чудо-редактор! Он у меня ее принял. Вещь уже набиралась, а зашла речь о поправках. Я, как водится, страшно уперся, потому что я вообще всегда пишу, как-то сильно обдумав и уже прошептав фразы себе под нос. Я, когда пишу, всегда шепчу. И Наталка моя говорит: «Он шепчет». И радуется – значит, пишу. А когда шепнешь фразу, то ей придается разговорность, какая-то особая стилистическая разговорная законченность. Мы, когда разговариваем, обычно хорошо оформляем свои фразы.

Правки Закса и Симонова были стилистические. Правда, две правки были политического характера. Там в конце у меня главный герой выходит на балкон ресторана, заснеженный. И он видит перед собой огни Москвы. Это происходит примерно где-то возле гостиницы «Москва» – ресторан на чердаке. И оттуда сверху очень много видно. Все в огнях. И он ночью глядит, опираясь на покрытую снегом балюстраду, и задумался… и запел из «Хованщины»: «Стонала ты под яремом татарским. Шла, брела за умом боярским… Престала дань татарская. Пропала власть боярская. А ты, страдалица, стонешь и терпишь…» Вот такие слова он загудел из «Хованщины». После чего закрыл рот, и, так ему говорил когда-то Бусько, он произнес какую-то клятву сам для себя, памятуя, что клятвы на людях – они неисполнимы обычно бывают. Потому что человек, поклявшись на людях, одновременно и получает плату за то, что он так гордо, красиво поклялся, а когда клянешься сам себе, то если эту клятву не исполняешь, ты, таким образом, оказываешься сам перед собой в чем-то человеком нравственно несовершенным, и эти угрызения тебя хоть немного, да будут донимать. Вот он такую клятву молчаливую произнес, и дальше там пошло… Вот этот весь кусок было приказано вынуть с одновременным пристальным глядением в глаза. И я вынул. Занимало это треть страницы или полстраницы, и я когда-нибудь вставлю это обратно, потому что не вижу тут никакой крамолы, а только выражение крайней любви к Родине. Примерно так… И потом были указания на стилистические огрехи со стороны Симонова и Закса, которых я не признавал. Например, секретарша «кушала» мороженое. Заксу не понравилось слово «кушала». «Что вы, Владимир Дмитриевич, кушала, ела». Я ему говорю, что это была – не ирония, а мягкая улыбка в адрес этой девочки, которая, конечно, не ела, а кушала мороженое. Потом он, Закс, не признавал таких слов, как, например, у меня уже в другой повести «На своем месте»: «и в глубине барака замерцали разговоры…» – мне казалось, что это наиболее точное выражение полуслышных разговоров, которые чем-то были прерваны, а потом какой-то побудитель их опять воскресил, и они там, в полутьме, замерцали. Ну вот, такие были споры, но это не относится к роману. Просто в качестве примера… Было таких восемь замечаний. По всему роману.

Роман пошел, скажу я вам, без редактирования, в чистом виде, каким я снял его со своего письменного стола. Он у меня очень гладко пошел. По тем восьми замечаниям, конечно, я уперся. Некоторое время был крик. Потом решили бросить «орел» и «решку». Вышло надвое: четыре мне, четыре – им. Кто предложил, не помню. Расхохотались. Достали пятак, стали бросать. Вот так все и кончилось: четыре каких-то замечания я без звука принял; четыре каких-то правки они без звука зачеркнули.

И еще одно место выкинули по политическим соображениям – про Дворец Советов. У меня там было довольно едкое замечание. Когда мой Дмитрий Алексеевич возвращается из заключения, он выходит из метро на «Кропоткинской» и видит, что площадка под строительство Дворца Советов – а раньше там был Храм Христа Спасителя – в таком же виде, забор стоит. А ведь он уже сколько просидел. Он в щель заглянул, а там уже пруд, и мальчишки удят рыбу, карасей, в этом котловане. Вот этот кусок тоже выбросили, сочтя его…

Представив роман, я убедился в том, насколько силен Сталин даже после своей смерти: уже прошел XX съезд, и Хрущев сказал уже свою речь, а в людях тем не менее еще глубоко сидел сталинский принцип… даже Симонов был слегка деформирован.

Но вот роман напечатали. Как отнеслась к нему публика, запечатлела стенгазета Союза писателей. Об этом я уже рассказал в 1-й главе. То было знамение – не сходи с тропы, пиши. Началось с первого номера… реакция читателей… звонки… Жена в это время была в Коктебеле, и с ней было двое моих детей. И дети были такие голенастые, босые, все лазили по виноградникам. И Наталка тоже была… Она у меня женственная… А там же ходили! Все в каких-то особенных халатах, в каких-то страшных одеждах, как турки, только кинжала не хватало на животе. Какие-то сверхдамы литературные… И вот туда пришел первый номер, начали читать, вдруг… к Наталке справа – киноартистка Тамара Макарова, слева – еще какие-то дамы.

Наталка вдруг «милочкой» стала. Хотел бы я, чтобы Тамара Макарова сыграла в моем киноромане «Не хлебом единым». И Пырьев начал было заниматься. Но…

Глава 8 Обсуждение в университете

Было еще обсуждение – в университете. Очень хлопотал о его устройстве профессор Дувакин. Потрясающее, конечно, обсуждение. Происходило оно в комаудитории. Мы с женою в урочный час приехали. Идем по Моховой от Библиотеки Ленина к университету. Сумерки. И перед нами и за нами – тянется цепочка, будто муравьи идут по дорожке. От станции «Охотный ряд» – тоже цепочка. Смотрю, а расстояние от одного идущего студента до другого – ну, не больше метра. Вот они такой веревочкой все идут, идут и туда входят. Я не верю глазам, подхожу ближе… Идут. Туда. И мы с Наталкой входим. Меня за стол президиума, Наталка – в первом ряду.

Студенты были активные, чувствовали себя как дома. Какие-то профессора намеревались, вроде как в романе «Кровь и песок»… Там описание фермы, где готовят бойцовых быков для коррид. Так вот, стадо бойцовых быков несется к водопою, бодаются, скачут… а со всех сторон их окружают кастрированные благонамеренные вожаки, так сказать, направляют движение. И эти вожаки как-то умело боками своими формируют это стадо. Чтобы оно бежало только к воде. Вот такие же благонамеренные вожаки выступали, но студенты сразу же начинали дружно топать ногами, кричать… Меня удивляет, почему не посмеяться, не порадоваться на молодой задор? Вот у Столыпина хватило ума и юмора сказать: «пусть порезвятся, из них выйдут хорошие столоначальники». Ведь так оно и есть. И выходят. Так чего бояться?

Да, самое главное, что все эти студенты топали во имя коммунизма, за чистоту идеи… Дело в том, что роман я писал, чувствуя на груди красный галстук. Так что студенты защищали, выступали против ошибки, которая зачтется не мне и не им, а этим товарищам-вожакам, да и некоторым именитым писателям: Суркову, Василию Смирнову… До меня дошел тогда слух, что они, организовавшись, побежали в ЦК пугать, что, мол, повторяется Венгрия, что роман организует вокруг себя реакционные силы и т. д. Вот студенты своими этими молоденькими головами и сердцами чувствовали творимую ошибку, которая происходила из-за того, что у старцев были слишком расплавленные мозги, что им слишком чудилось бог знает что. Что было в 20 году, в начале, эсеровский мятеж… И в заключение студенты, каждый, встали и закричали: «Ленинская премия!» – зааплодировали и закричали все хором: «Ленинская премия!» И это было напечатано в студенческой многотиражке.

Потом мне какое-то лицо сказало: нехорошо прошло в университете. Нехорошо прошло…

А надо сказать, сразу после напечатания романа в журнал пошла почта. Почти каждый день из почтового ящика мы вынимали объемистые конверты из «Нового мира» – письма от читателей. В основном хвалебные. Очень приятно было читать. И вырезки из газет. Тоже хвалебные. Не маленькие, статьи на целый подвал. Вот как… И московские, и много областных – из всех краев страны. В Москве Коля Жданов напечатал в «Московском рабочем», в «Известиях» было, Тамара Трифонова, критик, большую статью готовила… и тут вдруг прозвучало в воздухе нечто вроде струны в «Вишневом саду». Или как у Гоголя: «струна звенит в тумане». Так кончаются «Записки сумасшедшего». Вот какой-то такой звук раздался. Что случилось? И таким же дождем, как сыпались похвальные рецензии из «Нового мира, мне стали присылать пакеты с другими вырезками из газет. Правда, раньше шли такие трехколонники, «подвалы» с критическим уважительным разбором. А теперь были все четвертушечки. Авторы каялись в том, что позволили себе выступать. Сколько было статей в первый раз, почти столько же было и покаяний. Это было еще до выступления Хрущева на съезде писателей. Выступления еще не было, а аппарат заработал.

Глава 9 О Ленинградском обсуждении романа

Вот как было в Ленинграде. Позвало меня бюро ленинградское по распространению литературы. Организовали все хорошо. Выступления – в огромных залах. Дали мне в гостинице «Европейской» номер. Вообще отнеслись к делу должным образом. Выступлений много. Я никогда к выступлению не готовлюсь. Само собой как-то получается. Вот идет день, второй, третий. Выступаю ежедневно, иногда по два раза. По радио выступил. Потом впервые в жизни услышал, как из динамиков на улице или где-нибудь в парикмахерской, в холле гостиницы – мой голос! Я говорю свою речь, интервью, отвечаю репортеру. Прошло бурное обсуждение в Ленинградском университете, но об этом позже. И вот я готовлюсь к очередному выступлению. Что значит готовлюсь? Ужинаю. Жду машину, на которой поеду на выступление. Должно было быть в каком-то гигантском клубе рабочем. Я сижу в номере, жду машину ехать туда, и вдруг – телефонный звонок:

«Владимир Дмитриевич!» – и слышно там множество голосов. «Я». «Почему же вы к нам не едете?» – «Жду машину, сейчас буду». – «А почему у нас висит огромное объявление, что вечер не состоится?» – «Как так, в первый раз слышу?» – «Да, висит большое объявление».

Я в недоумении. И тут вваливается в номер группа писателей во главе с Сергеем Михалковым. Вот они посадили меня в машину и повезли в Союз писателей, Ленинградское отделение, прямо в кабинет Александра Прокофьева, того прекрасного поэта, с восхищения которым я, можно сказать, начал свой литературный путь.

Я ведь начинал эту свою литературную жизнь очень рано, в 12 лет. Я тогда молился на некоторых поэтов. У меня был период очень сильного увлечения Прокофьевым.

Вечер отправлен на гауптвахту, ночь на пески упадет.

От Белого моря до Сан-Диего слава о нас идет.

Огромны наши знамена, красный бархат и шелк.

Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошел.

Вот такой был поэт. Была такая группа деятелей искусства, которые писали о революции от чистого сердца. И художники. Петров-Водкин, который тоже писал о революции от чистого сердца. А раз так, значит, в запасник такой парадокс. Потому прекрасное творчество Петрова-Водкина до сих пор мало кому известно. Были какие-то одна или две коротенькие выставочки, и… вот вам и певец революции… его запрятали в запасник эти бюрократы, наводнившие Союз художников и устраивающие в год по несколько выставок, все торжественно изображают: Кремль, Ленин, идущий по льду Финского залива, и т. д. Везде, во всех картинах, не искусство и не вдохновение, а литературное содержание составляло основу – прямо берут из истории партии кусочек какой-то и иллюстрируют… А Петров-Водкин, величайший певец революции, прошел стороной, и не одного поколения, а двух или трех мимо. А еще Смеляков был, поэт, которого я считаю советским Гейне. Его запрятали в тюрьму. А это великий советский поэт. Он не литературщину гонит, а вдохновение, вдохновение… Эти поэты и художники – они показывали народу, что революция – дело живое, а не плод какого-то сочинительства. Это все восторженные художники. И вот какая закономерность: ударяло все по ним. Хлоп – и Смеляков на 25 лет… Вот ведь что происходило.

Таков был и наш Прокофьев, который в начале своего творчества чем-то был похож на Петрова-Водкина, но его постигла другая метаморфоза. Он стал бюрократом. Он стал толстым послушным бюрократом. Угадал силу, которая против Смелякова, Петрова-Водкина и еще многих прекрасных творцов себя проявила. Угадал и принял надлежащую позу. И был замечен. Сидит за громадным письменным столом.

Я вошел, ведомый под руку этими товарищами, и ослеп от восторга. Не вижу никакого важного начальника. Передо мною был тот, кто направлял меня в молодые годы и перед кем я до сих пор преклонялся. И такой восторг, видимо, заметен был во мне, что поэт в нем смутился и опустил глаза.

Я так, ничего не видя, прямо к нему устремился. А он помолчал немного и сказал низким голосом: «Вот что, Дудинцев, вот тебе билет, давай садись и поезжай в Москву. Тебе здесь, в Ленинграде, делать нечего». И смотрю, лежит билет приготовленный. И я поехал в Москву.

Оказалось, тогдашний секретарь обкома, Фрол Романович Козлов, выразил недовольство… Почему же Фрол Романович рассердился? Произошло вот что. Накануне или за два дня до того выступал я в Ленинградском университете…

Организовано это было так: в Египте есть такая аллея сфинксов. Между этими сфинксами могут ходить только жрецы. Так вот и мы шли – студенты и я – по этой длинной аллее, но сфинксы все были такие здоровые на подбор крепкие молодые милиционеры. Как бы специально настораживали, студенты уже с порога чувствовали, что будет что-то особенное – не зря же эта гвардия стоит. Гиганты. Значит, ожидается нечто.

Входим в зал. Большой. Полон студентов. Я – на возвышение, сажусь за стол. Около меня – академик Александров, ленинградский ректор. Худенький и очень нервный, все время оглядывался направо-налево. Появляется какой-то длинный тонкий субъект, разложил бумаги и начинает о творчестве Дудинцева бубнить с кафедры. Зачем? Никогда я о себе таких докладов не слышал. Лектор был настолько длинный, что согнулся на кафедре под прямым углом, уперся рукой, чтобы не упасть, и вычитывал, что там было написано. Смотрю, студентам уже надоедает, начинают студенты шуметь, говорить, ногами стучать. Это такая есть манера студенческая – топать ногами. Все четче, четче ритм – как скандируют. И тот стал, смотрю я, перелистывать страницы доклада, кое-как скомкал и завершил. После этого дали слово студентам. Один, второй выступает, с каждым разом все горячей… И вдруг, я смотрю, какой-то студент ломится через ряды. Хочет говорить. Александров заметил его и показывает – ему слова не давать, он уже не студент. А тот лезет напролом.

Александров повысил голос: «Я вам сейчас скажу, почему не даю слова. Мы его исключили из университета. За что? Он вчера пришел и бросил в лицо секретарю свой комсомольский билет».

Студенты начали орать. Они еще не стали столоначальниками, от них еще веяло теплом домашнего гнезда. Они еще не говорили «мать», а говорили «мама». Хорошие, еще не покоробленные жизнью ребята. И, как полагается в таком ребячьем обществе, когда об их товарище так подло начали говорить, они стали заступаться. В общем, он все-таки влез на трибуну. Тут же вскочил Александров, стал кричать что-то, я не помню, потому что минута была напряженная. Что-то о том, что это безобразие, вылазка, провокация. И прямо спрыгнул со сцены, на которой мы сидели, и убежал. Оказалось, он – прямым ходом то ли в поезд, то ли в самолет – и уехал в Москву. А в Москве он куда-то побежал наверх, с жалобой.

Картина, наверное, была, как в «Войне и мире», когда к Кутузову прибежал немецкий генерал, разбитый под Ульмом, развел руками и говорит: «Вы видите несчастного Мака». Так и тут: «Вы видите несчастного Александрова. У вас нет Ленинградского университета. Там все взломали двери сломали, окна сломали… Дудинцев там устроил такую провокацию». Что-то, думаю, в таком роде.

Естественно, сразу же был пущен в ход спецтелефон. Приведен в движение тот самый механизм несправедливый и провокационный, оставлявший во многих душах совершенно ненужный пепел, осадок грязный…

…Студент со сцены объяснил, за что был отчислен, рассказал о себе и стал горячо защищать Дудинцева, его роман. Кстати, удивительным образом студенты и в Москве, и в Ленинграде правильно произносили мою фамилию Дудинцев, в отличие от преподавателей.

Я смотрел на него и думал вот о чем… Есть еще много таких людей у нас, воспитанных за те семьдесят лет, которые любят и умеют создавать так называемых отщепенцев и диссидентов, особенно, когда их долго нет, и кругом тишина, и нет мутной воды, чтобы рыбку ловить… Я удивляюсь и благословляю свой характер, свою выдержку… Сколько раз я готов был взорваться. Бывали страшные случаи… Например, с генералом на Лубянке, когда он меня начал гипнотизировать. Это был выдающийся случай. Тогда я мог, прямо как самолет вертикального взлета, пробив крышу на этой Лубянке, взлететь в небеса и взорваться там каким-нибудь страшным поступком. Я очень тихо, спокойно, дисциплинированно вышел, оставшись самим собой. Вот так. Так что меня ни за что из Ленинграда прогнали. Ни там, ни в Москве, ни на одном из обсуждений я не говорил ничего такого, чтобы могли такие важные лица, как секретарь обкома, испугаться. А все сами, все сами делали, начиная с того обсуждения в Доме литераторов в Москве.

Так что до сих пор остался во мне этот странный крик: «За что?» – в душе. И до сих пор у меня осталась грусть такая: такое красивое, большое государство, и в нем возможны такие странные муравьиные войны, непонятно чем вызываемые…

Поехал я в Москву, не закончив свое ленинградское турне, проделать которое меня страшно уговаривали дамы из Литфонда, наивные, хорошие, интеллигентные, пожилые дамы. В Москве меня ждало сообщение. «Роман-газета» проявила большой интерес к моему роману. Каким-то курьерским способом набрала два тома своего издания «Не хлебом единым». Редактором была Чеховская, супруга Черноутцана. Все были ко мне очень благосклонны. Жизнь складывалась прекрасно.

Роман был уже набран, сверстан. Осталось только подписать его выход в свет. И умирает Котов, директор Гослитиздата – как раз в те самые дни, когда идет обсуждение в Союзе писателей. Выступил Паустовский – и это было началом процесса, продолжением которого было рассыпание набора в «Роман-газете». Рассыпание набора и прекращение платежей…

У нас договор не имеет силы, если директивный орган вмешивается и останавливает издание. Его вмешательство формировалось группой людей, поставивших себе цель создать еще одного отщепенца. На эти усилия тогдашний директивный орган живо отреагировал. Особенно в этом отличался Шепилов, вскоре «примкнувший», как известно… Он у меня в романе вычитал призыв к оружию. Там у меня вырваны по его требованию две строчки. В том месте, где Вадя Невраев подхватывает начатый Авдиевым романс: «и тайно, и злобно кипящая ревность пылает!» А дальше: «оружия ищет рука». Автор замыслил показать разбитого бюрократа, отрицательного типа, потерпевшего фиаско. А «примкнувший» Шепилов всех своих высоких службистов начал пугать: вот видите, оружие! На что намекает Дудинцев?

Набор был рассыпан. Платежи остановлены. Что будет дальше?

Глава 10 История с «Международной книгой» (часть I)

Время хвалебных статей прошло, началась напористая кампания в прессе с осуждением моего романа. Подробнее об этом скажу позднее. Между прочим, появились гневные нападки на писателя, который якобы получает доллары за печатание своей вражеской книги за границей. Льет воду на мельницу… и так далее. Я читал и думал: где же эти доллары, что-то я их не получаю. Это тоже фокус! История с «Международной книгой»!

Однажды позвала меня жена к телефону. Звонил Градов, заместитель директора «Международной книги». Он сообщил, что меня приглашает сам директор. Фамилия его была Змеул. Вот он и пригласил меня к себе.

Прихожу. Угощает любезно чаем, какими-то конфетами. Такие даже на улице Горького не продаются. Прямо с конвейера фабрики «Красный Октябрь» они отправляются в особое путешествие, где нет никакой дороги к нормальному советскому рублю. Я отдал им должное, одолел полкоробки этих конфет, чудесных таких. Это, по-моему, был единственный гонорар, который я за свой роман получил через «Международную книгу». И скажу, как хорошо не быть номенклатурным работником! Чудеса! Ни один из них не смакует свои конфеты, как смаковал их тогда я, случайно до них дорвавшись. Получил комплекс ощущений приятнейших. Больше мне и не надо – хватит воспоминаний. И все же полкоробки конфет и стакана чаю маловато писателю за роман.

В Пушкинском музее есть скульптура раба. Работы Микеланджело. Удивительная вещь! Можно смотреть часами. Человек, у которого что-то сломалось внутри. Его ударь, плюнь в лицо – будет молчать. Возьми у него роман, заключи договор с десятками издательств и скажи при этом: «Владимир Дмитриевич, вы же теперь с нами не будете здороваться. Вы теперь станете страшным богачом. Купите себе «мерседес». Будете получать громадные деньги за границей. Кушайте конфетки, Владимир Дмитриевич, пейте чай с лимончиком…» И я, значит, эти конфеты ел. Вот так с этим рабом можно обращаться, а потом выгнать его пинком, ни шиша не дать, и он будет молчать. Иногда, тяжело задумываюсь, сам себе кажусь похожим на такого раба. Я никогда не протестовал, не кричал, не требовал, но, правда, как-нибудь все же скажу, чем я от раба отличался.

(Жена. В «Межкнигу» В. Д. приглашали не один раз. Первый визит – 9 февраля 1957 года. В этот визит была общая договоренность о благоприятном (по словам Змеула) для автора сотрудничестве с «Межкнигой». К приходу писателя было уже заготовлено письмо, в котором права на заключение иностранных договоров и на защиту своих интересов автор препоручал «Межкниге». Иначе В. Д. поступить не мог: других путей для него тогда просто не было. Через несколько дней Дудинцев подписал бумагу о передаче своих прав через «Международную книгу» французскому агентству «Ажанс литерер артистик паризьен». Это коммунистическое агентство возглавлял в то время Жорж Сориа. Таким образом, агентство получало все права на издание романа независимо от того, в какой стране он издавался. Автора, конечно, заверили, что его интересы будут соблюдены. Владимира Дмитриевича в первую очередь заботила добросовестность перевода.

В. Д. приглашали к Змеулу еще несколько раз, когда возникали трудности в связи с письмом от какого-то иностранного издателя. Всех этих издателей В. Д. с помощью Змеула отсылал к агентству «Ажанс литерер». От себя добавлял, что настаивает на высоком качестве и объективности перевода как на непременном условии издания.)

Итак, я подписывал доверенность, в которой поручал «Международной книге» получать для меня деньги, заключать договоры, подписывать от моего имени документы. А он мне: «Кушайте, вот еще возьмите, подпишите». Заготовили все бумаги, я ему их все подписал. Попрощался. Ох, какой я был ребенок! Как я всем этим товарищам, что Прокофьев, что Михалков, что вот этот Змеул… Мне не так уж мало было лет – 35. А я, как дитя, – смотрел с доверием и симпатией.

А договоров было с шестьюдесятью издательствами. Вот так…

Понимал ли я, что этот Змеул меня объегоривал и обманывал, что он обманывать людей привык? И что он раб. Потому, что раб может быть двух видов: человек, которым помыкают, – раб, и человек, который помыкает, тоже может быть рабом, только там знак «плюс», а здесь – «минус». Но, в общем, это одно и то же: и тот и другой – рабы. Если человек не раб, он не может переносить, чтобы им помыкали, но он и не может помыкать другим человеком. Потому что помыкать человеком – это так же тяжело, как переносить побои и плевки в лицо. Это тоже нужно быть какой-то сверхсволочью, чтобы плевать другому в лицо. Два сапога – пара. Оба – рабы. Я, конечно, не догадывался о его сущности, пожал ему руку и вышел в предлинный коридор «Международной книги», пошел по мягкой дорожке. И вдруг чувствую – рядом со мной появился человек. И идет вроде как в ногу, задевая меня локтем, по этой дорожке. Рядом со мной идет. Думаю, неспроста он идет, не отстает и не обгоняет. И вдруг он говорит вполголоса: «Вы Владимир Дмитриевич?» – «Да». – «Вы были у Змеула?» – «Да-да». – «Вы что, подписали поручение?» – «Да, подписал». «Отдали роман ему?» – «Да, отдал». – «Так вы же ни копейки не получите от них. Они же будут ваш роман продавать в Америке, в Англии, в ФРГ». И я… Еще надо проанализировать, почему я так ответил. Я сказал: «Меня не интересует вся эта валюта. Я приходил сюда вовсе не для того, чтобы продавать свой роман издателям за границу. Компетентные товарищи знают, можно или нет, нужно или нет. И пожалуйста, если вы пытаетесь вызвать у меня сожаление по поводу каких-то сребреников, которые я, может быть, потерял, то вы глубоко ошибаетесь», – и он сейчас же исчез за какой-то дверью.

А ведь это был доброжелатель, первая ласточка. Всю мою жизнь с момента, как у меня вышел «Не хлебом единым», у меня – потом я уже научился этих людей ценить – у меня появляются друзья, которые с огромным риском для себя в нужную минуту приходят мне на помощь. И это просто чудесное явление, и когда-нибудь я буду писать об этом книгу.

…Отреагировал я на это первое предупреждение вроде бы с недоверием, но след остался. После встречи со многими такими же доброжелателями у меня все эти следы, вместе взятые, сформировались в чувство контакта с народом. Прямо ощущение: множество невидимых рук подхватывают, не дают упасть. Тот первый доброжелатель жил среди чиновников. Человек, который в этой жидкости, как фотоматериал, проявлялся и фиксировался. Но в то время я был бдителен. С одной стороны, во мне проявилась бдительность, которая, оказывается, все время была у меня в состоянии готовности. А во-вторых, во мне проявился пионер с красным галстуком, враждебный к сребреникам, протягиваемым из-за рубежа. Получилось так, что «Международная книга» могла обманывать этого несчастного пионера десять лет. В то время, когда я эти десять лет жил на бобах – со всеми своими детьми.

Глава 11 Мильграм и любка

Отдельным рассказом хочу я выделить подлый выпад, настигший меня с неожиданной стороны, и очень болезненной.

Вернулся я из Ленинграда. Доходы кончились. Расходы продолжались. Дети ходят в школу. И старшая моя дочь Любка – а она уже была в девятом классе, – сидит себе моя Любка за партой и не чует над собой беды. У них был учитель истории по фамилии Мильграм…

Пусть знают эту фамилию вовеки! Пусть это мое оглашение послужит наукой другим мильграмам в потенции.

Потом он стал директором школы и школьным бюрократом. А пока он учитель. Учитель! Никто не стоял над ним ни с дубиной, ни с хлыстом. Никто не приказывал меня, как говорится, «пилатить». Тем более что Н. С. Хрущев уже сказал: «Лежачего не бьют» – обо мне. Уже пожалел. Так вот. Этот учитель истории Мильграм открывает школьный журнал: «Ну, кто у нас будет сегодня отвечать?» Пробегает глазами список. И видит там – Дудинцева Люба. «А, Дудинцева! Интересная фамилия, такая замечательная. Ты, случайно, не дочка этого писателя?» – «Да, я дочка». И школьники поддакивают: да, да. Любка встает. «Ага, это того, который очернил… который продался за рубеж, который льет воду на мельницу…» Я сейчас это воспроизвожу неточно. Но смысл был такой. Он встает и начинает ходить по классу и рассказывать ученикам и бедной моей Любке, кто я такой.

Там в его словах звучала вся гадость, которой наполнял свои подвалы в «Литературной газете» Софронов – ему к этому времени уже приснились страшные сны какие-то про меня. Он напечатал несколько подвалов в «ЛГ» под названием: какие-то сны – то ли в летнюю ночь, то ли Веры Павловны. И Грибачев дорогой поливал меня в той же газете таким соусом, что вот он-де по Америке ездит и везде видит, как я, Дудинцев, с помощью своего романа постоянно изменяю Родине. Это все Мильграм высказывает. Прочитал, значит. Видно, человек интересуется литературным процессом. И вот, пожалуйста, все это учитель моей Любке говорит. А она – молодец! Она стоит, и так, как дети умеют, как иногда своим родителям… а тут я благословляю… она так головой тряхнет и говорит: «А вот и нет!» Он не отстает, он опять говорит. А она опять так головой, вниз так тряхнет и говорит: «А вот и нет!» Ну, замечательно! А главное, что ее поддерживал весь класс. Они многое уже понимали. И ко мне приходили некоторые ребята для беседы.

Пусть знают эту историю молодые поколения будущего! И да станет эта фамилия инструментом формирования душ! Чтобы история не допустила в будущем повторения таких эпизодов.

История эта с моей Любкой, так больно, прямо в сердце, кольнувшая меня, была тоже эпизодом из тех самых «муравьиных войн», странным образом возникающих в обществе.

Я наблюдал настоящую муравьиную войну. Строил я дом на Волге, в Мелкове – своими руками строил, даже растворомешалку сам сделал! Однажды смотрю: прямо под растворомешалкой – огромные полчища муравьев. Смотрю: одни – красноватые, помельче, а другие – черные, покрупнее. Идет между ними битва – не на жизнь, а на смерть. Часа полтора шла битва. Они сходились один на один, один на два. Потом я увидел огромное количество трупов. Их стаскивали в кучи победители – более маленькие красные муравьи. Это было ужасно. Я позвал смотреть всех детей. Потом мы ушли на час. То ли обедать, то ли еще что. Вернулись – ни одного не осталось. Они все мясо унесли в свои склады. Была самая настоящая муравьиная война.

И вот я смотрю – «лысенковщина» была самая настоящая «муравьиная война». Потом были схватки против кибернетики. Была очень любопытная квазивойна – против алкоголиков. В виде фарса. Как сказал поэт: «все это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Вырубили виноградники. Сорта, выведенные столетними трудами. И я знаю, один труженик-ученый, увидев, как погибает дело его жизни, не захотел больше жить. Не до смеха…

Предметом такой «муравьиной войны» может стать что угодно. Какой-то возникает психоз, направленный на то, чтобы чинить избиение… Это прямо удивительно. А картошку перебирать – продолжайте ходить. Это разрешается. Это даже полезно, нужно. Дружины дружинить, милицию подменять – тоже ходите. Вот всякие такие вещи – сколько угодно. А на день рождения сесть и распить бутылку – это вот нельзя.

Но вот что интересно – исчезли мускат, хванчкара, мукузани – все благородные сорта! А любимый алкоголиками портвейн «Три семерки» остался. Теперь, когда на наш рынок, освобожденный от благородных напитков, хлынул иностранный субпродукт, начинаешь по-новому оценивать события недавнего прошлого. И подумаешь, где в недрах нашей бюрократической системы зарождаются идиотские кампании. Может быть, эти кампании были не следствием идиотизма власть предержащих, а продуманными акциями – вот только цели у них были иные – не те, которые провозглашались.

И я оказался в центре такой «муравьиной войны». Я был как бы тем кристалликом, который бросают в насыщенный раствор, чтобы началась кристаллизация. Потому что сам собой я не представлял тогда ничего особенного, но так сложилось. Тут и Никита Сергеевич сказал, тут и наша старая гвардия стариков писателей, сплотившись, начала кричать-кликушествовать, вообразили, что я тот, которого они в 18 году ставили к стенке. И началось… Василий Смирнов, писатель, одной своей читательнице, которая к нему пришла, сказал про меня: «Мы таких в 18 году ставили к стенке».

Может быть, я понадобился для того, чтобы сигнализировать обществу, чтобы оно не слишком надеялось. Это было очень важно для целого слоя в стране – заявить таким образом, сказать: «Не думайте, что мы пойдем так далеко, как вам бы хотелось. Нет!» И Серебрякова, и Прилежаева, и Федин это все этапы «муравьиной войны». Маленькие такие схваточки….

Прежде всего после первого обсуждения в Доме литераторов, после того, как в воздухе что-то прозвучало, все начали писать отречения, все, кто писал обо мне положительные отзывы. После этого, как я говорил, был рассыпан набор в «Роман-газете». И был созван большой пленум.

Глава 12 История печатания романа книгой. Несколько эпизодов

И тут не обошлось без приключений. Совершенно неожиданно у меня из-за спины встали проблемы… Было несколько эпизодов.

Во-первых, один очень забавный. Сначала, пока роман хвалили, действовал уже заключенный договор с «Советским писателем». И, естественно, действовала отметка в бухгалтерии о получении мною 25 % гонорара, как полагается. Но вот грянуло ошельмование в Союзе писателей – и уже был добавлен новый оттенок к договору с издательством: как только прозвучали все эти серьезные слова – устные, письменные, печатные, сейчас же роман пошел на новое рецензирование. И моментально – через два дня пришла рецензия, написанная Виктором Сытиным. Это было прямое обращение ко мне. В духе цицероновской речи «Против Каталины»: «Доколе Каталина будет злоупотреблять нашим терпением!» Он писал: «Дудинцев, снимите черные очки! Я вас всегда считал хорошим сознательным советским писателем» и т. д. Книгу печатать нельзя: это просто выходило из самого текста рецензии, само собой разумелось. Где-то он в самом конце сказал: естественно, что и помыслить невозможно, чтобы вещь печатать. Сначала в нее нужно вдохнуть советский дух… и рецензия на этом закрывалась. И сейчас же договор был расторгнут. Аванс остался за Дудинцевым – на основании закона с меня его не взыскивали. И слава богу: мы его уже проели. И ушел я, «блестя потертыми штанами», из издательства. Вышел я на улицу – и тут произошел новый поворот…

Я уже рассказывал, как на обсуждении в Доме литераторов выступил Паустовский. Как он, подобно ребенку, выпущенному на сцену, где взрослые дяди всерьез схватились обсуждать вопрос жизни и смерти своей, он тут сказал всем дядям правду, в том числе и виновнику этого обсуждения: «Мало, мол, ты завесил Дроздовым!» – и начал спорить со всем зрительным залом, что я вот такой и сякой… Привел в действие «золотые перья», а вместе с ними колеса моей судьбы, которые к тому времени уже вращались в издательстве «Советский писатель». Начальство с замечательным чутьем это вращение уловило и показало мне порог.

В другие места эти звуки и поблескивание этих колес еще не докатились…

И вот я вышел с рукописью под мышкой, повеся нос, ошеломленный, из издательства. Это была действительно ошеломляющая рецензия: вчера еще дружно хвалили – и вдруг такой удар. И удар сразу в нескольких направлениях, некоторые из них трудно было перенести семейному человеку с четырьмя детьми, каковым я был.

Вышел я, и вдруг около меня останавливается машина, а в ней – то ли главный редактор, то ли директор издательства «Молодая гвардия»: «Владимир Дмитриевич, куда вы идете?» – «Да так, никуда», – я уже научился быть начеку. Уже успели меня несколько раз ударить по губам и приучили к каким-то таким собранным движениям. И я, не растерявшись, не сказал ему, что меня выгнали из издательства, что договор расторгнут. Я немедленно принял вид независимый, полный оптимизма.

«Да вот, иду по делам». – «Садитесь, подвезем», – я сажусь. «Ну что там у вас, Владимир Дмитриевич?» – косит глаза под мышку. «Да роман несу, рукопись». – «Куда, в издательство?» – «Да вот в издательстве здесь кого хотел, того…»

Я не ручаюсь за дословную точность разговора. Это было очень давно. Я говорю, что не застал здесь того, кого мне надо, но я, мол, вернусь.

«А зачем вам в издательство?» – «Хочу заключить договор». – «Еще не заключили договора на этот роман?» – «Нет». – «Который в «Новом мире»?» «Да». – «Который вчера так хвалили в Доме литератора?» – «Да». – «Так зачем, когда с вами издатель едет! Поехали с нами в издательство».

Приехали мы в издательство, сразу – наверх, в кабинет. Начальник этот – кнопку. Сейчас же – секретарша. «Позовите Ивана Ивановича». Имеется в виду главный бухгалтер. «Давайте бланк договора». Тра-та-та. Договор заключен. Опять те же самые 25 % аванса.

– Иван Иванович, там у нас есть деньги для Владимира Дмитриевича?

– Есть. Сейчас, Владимир Дмитриевич, аванс.

Я его – хвать! И в карман! И бежать! Оставив рукопись, конечно.

Началась нормальная работа – «радовання», как украинцы говорят. А «радовання» никакого не надо было, потому что все уже было отредактировано, когда печатали роман в «Новом мире». Мы договорились, что я принесу расклейку. Я сбегал, принес. Там для виду Вера Александровна Яковлева, редактор, почитала, подержала несколько дней – и пошло. Серьезный редактор, она сразу поняла, что текст готов, и пошло в набор. И вот, когда уже набрали, сверстали, вдруг – хлоп! Что мы делаем? Кого печатаем? Немедленно расторгать! А я, по-моему, уже успел получить «одобрение». Они говорят: «Отдавайте полученные деньги!» – «Не буду».

Они на меня подали в суд. И я был вызван пред очи суда. А в суде заседала красивая молодая судья. Она все больше молчала, не говорила. Но оказалась моей читательницей. Я уже говорил о друзьях-читателях, которые появлялись и поддерживали меня в трудные времена. И эта девушка, судья. Серьезный был процесс о взыскании с меня денег. С той стороны адвокат издательства стоял, а я изо всех сил отбивался. А она сидела, все мне улыбалась, и девчонки, народные заседатели, там сидели и поощряли меня своими репликами. Не знаю, получила ли она команду взыскать с меня. Может быть, она шла на риск. Как человек с юридическим образованием, я тогда еще хорошо помнил законы и гражданский кодекс, и как надо читать их, и мне было сравнительно легко. Я видел, что беспроигрышное у меня дело – если подходить по закону. Но был и элемент проигрышности – это если подходить с позиций социалистического правосознания, что тогда действовало и в уголовных, и в гражданских процессах. С этой позиции издательства: и «Советский писатель», и «Молодая гвардия» – это был народный карман, а я индивидуалист, залезший в него.

Договор с «Молодой гвардией» был расторгнут. Раз, два, три – и кончилось. Книга была недопечатана своим объявленным 30-тысячным тиражом. Вот ведь что. Да учитывая, что часть оставшегося тиража была еще и за рубеж послана, в лавки, книги там раскупились, то совсем сделалась она дефицитным товаром. И ведь продавали ее где? На разных этих партийных конференциях. Сначала поругают меня в зале, а в перерыве бегут в киоск, и очередь устанавливается покупать. Вот так. Не соскучишься. На съезде писателей поругали, а потом сразу вниз, в киоск, – и скорей книжку хватать, а несчастный автор ходит, за сердце берется, потому что все эти всплески кипящего борща общественного, они на сердце действуют необыкновенно. Я думаю, что еще тогда был заложен фундамент моих инфарктов.

История эта с книгой каким-то образом попала за границу. И как же такое за границей не использовать, этот, надо сказать, не имевший аналогов в мировой истории издательского дела эпизод, как же не использовать должным образом для потехи своих читателей этот ультраанекдот – что книга выходит из печатного станка, и ее тут же под гильотинные ножницы. Пришли ко мне типографские рабочие, человек двенадцать, успели припрятать часть книг. Они и рассказали мне о гильотине.

Не весь тираж был порезан. Часть книг попала в Книжную лавку Союза писателей, и я купил себе там 30 экземпляров. Заказывал я 100, но мне не дали. В Книжной лавке мне сказали, что они тоже заказывали вот такое число, а дали в пять раз меньше. Книга стала дефицитным товаром.

Когда эта история попала за границу, я привлек пристальное внимание иностранной прессы: что такое случилось, как под это колесо, под этот страшный трамвай попал маленький человек по фамилии Дудинцев? Под трамвай попал, и его там катает и режет на куски. Это было чрезвычайно интересно. Все собрались, смотрят, пишут – столько материала для прессы… Роман стали издавать. Статьи о нем печатать. Немцы пишут: «пощечина красным фанатикам», английский издатель Крэнкшоу, критик, тот помещает текст на обложке романа: «бомба замедленного действия», прочие такие страсти. А бомба-то была не в романе, а в Сытине. Сытин был молекулой того динамита, который составлял бомбу. Сурков, еще там 2–3 десятка перепуганных и нервных, бегающих туда-сюда чиновников от литературы, от критики, от издательств… Носились все время, кричали, суетились и раз за границей сказали, несколько раз в печати упомянули, что роман рассыпали, – видимо, кто-то додумался издать небольшим тиражом. Я так полагаю, что приказ поступил сверху, иначе как бы оно все могло получиться, то, о чем я сейчас расскажу.

Вдруг «Советский писатель» хочет опять заключать со мной договор. «Советский писатель»! Сытин! Он был там главным редактором. Несмотря на неблагоприятную рецензию! Я, конечно, согласен. Заключаем договор. По закону мне следует аванс. По гражданскому праву. Старый договор ведь был зачеркнут, расторгнут. Составили заново. Вот так. Заключают договор: «Владимир Дмитриевич, только имейте в виду, аванс мы вам не дадим: засчитается то, что вы получили раньше». Я мог бы им сказать: «Не хочу!» Потому что тот, который я получил раньше, погашен расторжением на основании закона. Но разве тут скажешь? Слава богу, что издают. «Да, – говорю, – да, я согласен с этим зачетом. Зачитывайте, только издавайте!» Хорошо. Но, оказывается, зачитывается не только аванс, но и «одобрение», полученное от «Молодой гвардии», расторгнувшей договор со мной. И на это иду – надо же издать книжку. А то, говорят, не будем. Здесь нарушают закон и «Советский писатель», и «Молодая гвардия». Тут зачли, там зачли – оказывается, для юридических лиц нет закона гражданского, нет договоров! Спокойно заключили договор в «Советском писателе», включили в него реквизит из расторгнутого договора в «Молодой гвардии», но самое главное – что потом… А потом написали, обложку переделали. Написали: «Советский писатель». Набор «Молодой гвардии» пускают старый. Расчеты с художником – в «Молодой гвардии». И редактор поставлен другой – она, бедная моя Вера Александровна Яковлева. Она, бедная, огорчалась, что редактора настоящего, который к книге руку приложил – его не указали, а который не прикладывал совсем, так его указали. Вот такой был издан странный ублюдок… Почему я говорю ублюдок? Я пользуюсь термином охотников, которые ублюдком называют щенка, родившегося от случки собак разных пород. Вот такого ублюдка они и создали. И вышла книжка та самая, «Не хлебом единым», маленьким тиражом, на обложке которой – изобретатель с папкой под мышкой, рисунок художника из «Молодой гвардии».

Глава 13 Как я покупал автомобиль

Сейчас отвлечемся от издательских дел, и я расскажу чудесную историю, как я купил автомобиль. И представьте себе – опять рука читательская. С каких только сторон эти руки мне не протягивались! А произошло вот что. Я уже был года два-три записан в автомобильный магазин на «Победу». И вдруг так всегда случается – приходит открыточка: «Уважаемый товарищ Дудинцев, явитесь получать новый автомобиль «Победа», который вы можете получить на Басманной улице в магазине «Автомобили», заплатив деньги». Я начал искать путей, как бы мне не потерять очередь. Денег не было ни копейки. Абсолютный нуль. В семье у меня часто бывала такая ситуация, когда ни шиша нет в квартире грошей. Я начал звонить друзьям: нет ли у вас кого, кто бы стоял в очереди на машину. Я бы свою очередь ему отдал, а он бы мне переписал свою, и таким образом мы бы поменялись, и я через год смог бы получить. Совсем отказываться нельзя, потому что если, когда я записывался, 3–5 лет нужно было ждать, то к моменту, когда это происходило, уже лет десять пришлось бы ждать машину. Терять было нельзя. Вот я названиваю… Кому только я не звонил! Было очень много интересных разговоров. И вдруг однажды под вечер звонит незнакомый человек и говорит:

– Владимир Дмитриевич, вы тот самый автор?

– Да.

– Вы, я слышал, ищете человека, чтобы заменить очередь? Так вот это я. Моя фамилия Туницкий. Вы с моим братом работали в газете. У меня такая очередь есть. Я готов с вами поменяться. Как мы это сделаем практически?

– Очень просто. Вы мне даете деньги. Я иду и получаю. С вами иду, конечно. Получаю машину и отдаю ее вам, и вы на ней ездите, а я вам пишу доверенность. Потом, через год, я свои деньги даю вам, и вы машину покупаете и забираете себе, а ту, на которой вы ездили, я беру себе. Ну немного вы ее амортизировали, тут закономерный процент за вашу помощь.

– Да, очень интересно, – говорит он. – Но как же это я могу вас так эксплуатировать. Я на это не пойду. А потом, вот вы мне дали доверенность, а я хочу нанять шофера: я ученый, рассеянный человек, да и в летах.

– Так я дам доверенность на шофера.

– А если шофер кого-нибудь задавит? Вы ведь тогда будете отвечать. Ведь машина – предмет повышенной опасности, и лицо, которое фактически, по документам, является его владельцем, оно и отвечает в случае какого-нибудь ЧП. Не могу я, Владимир Дмитриевич, пойти на такое. Чтобы вас вовлекать в такие авантюры. Знаете что, Владимир Дмитриевич, даю я вам деньги, вы их у меня берете, идете и покупаете себе машину. А когда у вас деньги появятся, вы мне отдадите.

Я охотно соглашаюсь, бегу к жене, к детям – у нас завтра будет машина! Какие прыжки! И я вам скажу, друзья, что небесная у меня жизнь, потому что она все время изобилует то страшными ударами, то необыкновенными радостями. И чтобы их оценить по-настоящему, нужна подготовка, обязательно подготовка. Тут нужно понять. Когда хозяйка готовит печенку, она эту печенку долго как следует бьет скалкой, чтобы было вкусно, и она становится вкусной. Так что вот таким образом – это было величайшее счастье.

Я утром – он мне в 9 утра назначил свидание – я побрился, портфель для денег взял и к нему побежал по адресу, данному им мне. И вот вхожу. В дверях появляется необыкновенной длины и тонкости человек в очках, в сером костюме.

– Это вы, Владимир Дмитриевич, ну, пройдемте, – и проводит меня в маленькую комнату. Комната вся завалена бумажками, рукописями, какими-то чертежами, листами с какими-то химическими формулами. На том же столе сковородка с забытой картошкой. Квартира коммунальная; он одну комнату занимает. Телевизор, повсюду книги… Суетится, хлопочет, и я вижу на столе гору денежных бумажек… И все мятые, похожи на сухую курагу. Не у бухгалтера хранились, у ученого.

…И я засовываю всю эту колоссальную сумму в портфель. Он стоит, смотрит. Закрыл я портфель, благодарю, конечно. Он: «Ладно, не надо слишком долго благодарить – я спешу на работу». Я: «А расписка?» – «Никакой расписки не надо. Давайте выметайтесь скорее отсюда». Я говорю: «Все же без расписки нельзя». – «Ну ладно, – закричал он в отчаянии, – пишите вашу расписку, а я побежал на работу. Вот, значит, вот здесь пишите. Бумага на столе лежит. Пишите расписку и под телевизор засуньте, а потом закроете комнату и ключ положите на плинтус двери сверху. А я побежал. До свидания».

Я остаюсь один, пишу ему расписку, засовываю под телевизор, выхожу, запираю дверь, кладу ключ на плинтус сверху – и на улицу с деньгами.

Вот такой встретился на моем пути доктор химических наук Туницкий.

…И я купил «Победу». Красивую, цвета беж, роскошную. И как будто мне господь бог сверху решил с машиной помочь: расторгают договор. Тут же «Молодая гвардия» заключает договор, и сейчас же я возвращаю долг моему благодетелю с благодарностью и становлюсь полноправным владельцем машины.

Но история с «Победой» еще не закончилась; приключения продолжались. В это время моя жена с двумя старшими детьми была в Коктебеле, и я отправился их навестить. Со мною увязался один ревнивец – мой друг, жена которого убежала в отпуск с любовником куда-то в те же места. Это был мой друг детства – как было ему не помочь! И мы понеслись по Симферопольскому шоссе…

Мы неслись на скорости 100 километров в час. Он все время меня подначивал: «Медленно едешь». Да все изливал тоску страдающего сердца – о том, что нельзя спускать глаз с предмета любви. Уж и мне начали страшные картины чудиться: Наталка-то моя была в Коктебеле, одна! Я накручиваю скорость… И мы разбились на мокром шоссе недалеко от Белгорода покатились в кювет, несколько раз перевернулись. И оба уцелели. Он жене тут же послал телеграмму: «Я в катастрофе». Жена бросила любовника, немедленно к нему вернулась, и этот случай послужил к их полному примирению. Ну это так, небольшой экскурс для увеселения читателей.

(Жена. Должна добавить: ждем мы отца в Коктебеле, ждем не дождемся. Завтра уже уезжать. И вдруг получаем телеграмму: «Жив-здоров, машина вдребезги». Вернулись в Москву – отца нет. Второй день нет, третий… Я начинаю волноваться. И вот, ночью, вламывается: «Наталка! Иди посмотри на нашу «Победу». Потолок с полом сплющился! Как это мы с Левкой еще уцелели? Это моя сноровка, я его голову к ногам прижал и сам, как мог, сплющился. Да вставай же!» Очень веселый, очень чумазый и полный энергии. Машину выстучали, покрасили, и – бегала еще долго, служила нам.)

Глава 14 Разгромный пленум

Прошло уже столько лет, а до сих пор душа болит. Я понял теперь, что такое – душа болит. Эта боль сродни той боли, которую чувствует человек при инфаркте. Она может пройти, потом опять вспомниться… Такие боли, в конце концов накапливаясь, формируют какое-то необратимое изменение в сердце, после которого наступает качественный скачок…

У меня есть склонность, так сказать, к научному анализу. Вот я вспоминаю 8-й том Карамзина «О любви россиян к самодержавию». В частности, то место, где говорится об эпохе Ивана Грозного, об особенных качествах, заложенных той эпохой, об особенных каких-то прочных изменениях, оставленных Иваном Грозным. Привожу по памяти – вот что он пишет об опричнине: эта стая гладоносных насекомых, поднявшись, устремилась вглубь, вперед; не назад, а вперед, в глубь российской истории… То есть читающий эту главу должен подумать: «А не слышим ли мы до сих пор треска крыльев этой саранчи, не летают ли до сих пор эти насекомые, задевая нас, раня?» К чему я это говорю? Лопнула струна, прозвенела, я уже говорил, как в «Вишневом саду» или у Гоголя, «струна звенит в тумане»… И полился на мою голову мутный поток…

Был созван большой писательский пленум, и о нем был напечатан большой – чуть ли не на две страницы – отчет в «Литературной газете». Пленум длился два дня. Первый день закончился, так сказать, моим торжеством. Я выступил и сказал откровенно, с детской такой открытостью все, что думал, что предполагал, когда писал роман. О том, что я прочитал партийное воззвание в газетах после XX съезда ко всем, в том числе и к писателям, чтобы критиковать недостатки. Вернее, нам, писателям, была прочитана речь Хрущева. Нас собирали и читали нам из красной книжки. Из текста этой речи я понял, что пишу как раз то, что надо. Я написал об изобретателях, может быть, одну двадцатую того, что публиковалось в газетах.

Была в «Правде» передовица, в которой говорилось, что на полках гниют 400 тысяч изобретений, получивших признание и авторские свидетельства. А я всего лишь об одном! От чистого сердца говорил. И, странным образом, такова, видно, сила уверенности в правоте, зал встал на мою сторону. Аплодировали отчаянно. Настойчиво, громко. И несколько раз, когда председатель взывал, пытаясь остановить меня ввиду истечения регламента, из зала кричали: «Продлить!» – и председатель сдавался. Я проговорил раза в три больше, чем положено. Кончилось тем, что объявили перерыв до следующего дня. Как я понял по поведению некоторых писателей, настроенных ко мне враждебно, что перерыв был сделан для того, чтобы те, которые в этот день молчали, могли перестроить свои ряды для нападения. Большая группа, в том числе Алексей Сурков, Василий Смирнов и еще кто-то, бегала куда-то, в ЦК, что ли, пугать, верно. Кого же слушать, как не маститых… Кого, как не писателей, имеющих за свой труд ордена… Вот они все приехали туда и хором что-то на меня наговорили. И после этого на следующий день, когда возобновилось заседание, с первых же слов услышал я треск крыльев тех самых «гладоносных насекомых», о которых писал Карамзин. Меня начали колотить. Отчаянно, не выбирая слов, забыв о писательской интеллигентности.

Расскажу о некоторых, наиболее ярких выступлениях. Выступила Галина Серебрякова, только что вернувшаяся из лагерей. Она прямо плясала на трибуне, рвала гипюр на груди и кричала, что этот Дудинцев…! Вот я, говорит, я была там! Вот у меня здесь, смотрите, следы, что они там со мной делали! А я все время думала: спасибо дорогому товарищу Сталину, спасибо партии, что послала меня на эти страшные испытания, дала мне возможность проверить свои убеждения! Прямо Иов в юбке! Правда, не совсем точно, потому что Иов все время роптал, а тут негатив Иова: ей было послано испытание, она выстояла, а этот Дудинцев, который ничего подобного не испытал, смотрите, как он страшно замахнулся на наше святое! (Но ведь этого не было! Если я замахнулся на святое, то почему роман потом трижды переиздавали массовым тиражом, и сейчас люди говорят: ну что там, какая критичность!) Вот так она говорила.

Вышла на трибуну Прилежаева, детская писательница. И она тоже кричала отчаянным криком. Говорила, что если бы к нам пришли американцы, они бы всех нас перевешали, а вот Дудинцева посадили бы в Москве мэром!

И еще выступало много писателей. Под конец вышел Симонов. Да, Симонов вышел на трибуну – с достоинством. Я думал, что он заступится – самое было время поднять затоптанного – он заговорил и начал меня бить пуще остальных. Он говорил: «Я допустил ошибку… передоверился… я легкомысленно подумал, что это наш, советский писатель, утратил бдительность, которая должна быть у главного редактора! И он этим воспользовался и протащил свое очернительское, страшное произведение… Я готов нести ответственность!» И тут я потерял сознание.

В армии, на фронте, будучи ранен, я несколько раз терял сознание. Но там была причина – физическая. А здесь вот она – классическая потеря сознания. И мир для меня исчез… Потом я открыл глаза и вижу, что я лежу и мне несут воду.

Хочу сказать, что к Симонову не имею никаких претензий, считаю, что он был прав. Во-первых, я не должен был терять сознания; оказалось, что как боец я еще был не готов, я был мальчишка. Матёрости у меня никакой не было – одна пионерская наивность. На самом деле я должен был ожидать от Симонова такого выступления. Мне Георгий Владимов рассказывал такую вещь: он ночевал в редакции и случайно слышал за стенкой разговор Кривицкого с Симоновым. Кривицкий его поучал, говорил, что вот камикадзе сбросил снаряд, потопил корабль – и теперь ему остается или погибнуть, или каким-то образом сохранять свою жизнь, выплывать. Жаль, Владимов рассказал мне об этом слишком поздно – много лет спустя.

Так вот, я к Симонову не имею претензий. Если бы он был жив, я бы свой новый роман понес к нему. Потому что Симонов и Твардовский – это были настоящие редакторы журналов. И я знаю, что Симонов не держал бы рукопись по полгода, а прочитал бы немедленно. И, забыв про свои «трясущиеся поджилки», пустил бы ее в печать.

Но вернусь к Галине Серебряковой. Проходит какое-то время, 10–15 лет. Получаю я вдруг от нее книжку с портретом, на котором она на меня сахарным глазом смотрит, и надпись – я по памяти привожу – «Владимиру Дмитриевичу с признанием его таланта, смелости, гражданского мужества и т. д.»

(Жена. Спустя еще 15–20 лет однажды мы с Володей гуляли по парку в Гагре. С нами ходила очень симпатичная спутница, по имени Зоря. Она интересовалась тем, как В. Д. жилось после «Не хлебом единым». Просила рассказать. Ну В. Д. и рассказал, между прочим, эпизод с Серебряковой. И вдруг она говорит так задумчиво: «Это моя мать». Как же мы скукожились! Нельзя же так, в лоб, обижать человека. А она с улыбкой говорит: «Я очень рада, что вы рассказали мне это. Вы облегчили мою душу. Мне радостно знать, что мама написала вам такие хорошие слова». Вот как бывает!)

Вскоре после книжки Серебряковой я получил письмо от Прилежаевой. Но чувствовалось, коэффициент трения был у нее большой – не хотелось ей мне писать, но что-то ведь толкало… Выходит, через какое-то время прорастает бацилла угрызений совести! Привожу по памяти: «Владимир Дмитриевич, я, конечно, не в очень большом восторге от вашего творчества, но, знаете, бывают у людей ошибки какие-то… поступки непонятные… И вот, как посмотришь с холодным вниманием на все это дело, как задумаешься, странные приходят в голову мысли, Владимир Дмитриевич». И точка. А чтобы «извините» – нет. Я не ответил. Письмо не имело той силы, которая потребовала бы ответа – в нем не было вопроса. Письмо Татьяны, что ли. Нет, Татьяна была определеннее, конкретнее, там сказано было: «Приди, приди». А здесь никакой конкретности. Ни черта я так и не понял, сделал такое лицо непонятное и отложил, забыл.

Был еще такой писатель – Лев Овалов. Написал роман «Медная пуговица». Про майора Пронина. Там у него американские шпионы сидят в каком-то ресторане и инструктируют завербованного русского. И вручают ему несколько экземпляров «Не хлебом единым» для вручения советским гражданам. Прошло некоторое время – и вдруг письмо от Овалова, который жил со мной в одном подъезде и ходил мимо меня, не глядя. И вот письмо. Как у Прилежаевой, но с конкретным предложением: хорошо бы, мол, нам как-нибудь посидеть, я бы выставил бутылку коньяка. Мне что-то не захотелось, и коньяк остался нераспитым. После этого мы с ним встречались – в одном подъезде всё же жили, – и ни слова: ни он, ни я, как будто письма и не было.

А еще Софронов Анатолий Владимирович… Я уже говорил о том, что после первого обсуждения романа в «Литературной газете» был напечатан хвалебный отчет. Но Кочетов, редактор «Литературной газеты», снабдил его внизу примечанием, что, мол, редакция надеется, что не сплошь будут хвалебные выступления, и призывает товарищей критиков подумать над критической стороной… – напечатаем без очереди! И Софронов откликнулся – напечатал там серию подвалов под названием: какие-то там сны. Он писал, как институтка. Как гимназистка, про которую пел в свое время певец: «И, как ласточки, гимназисточки провожают меня на концерт». Как сны Веры Павловны. Только у Чернышевского сны светлые, а тут какой-то черт, сатана – это я. Целая серия встреч с Вельзевулом, то есть со мной. Прошло время, и у него проросло… Но, поскольку он был такой здоровый дуб, у него глубоко корней не пустило. Был я однажды на приеме в посольстве Югославии. Мы там пили-ели. И Софронов ходит – здоровый, но какой-то уже сморщенный, так как его оболочка сначала вмещала, допустим, 200 килограммов, а потом он похудел до 100 – и сморщился. И стал немножко странный. Все время как-то ласково заглядывал в глаза. Оказывался у меня на пути. Подойдет вплотную и прямо смотрит в лицо, с улыбкой. И отходит в сторону. Ждет, видимо, чтобы я ему сказал, что вот какие бывают недоразумения… Как Овалов. Только чтобы не от него, а от меня исходило… Но я его не понял, и мы обошлись без объяснений…

Были еще обсуждения романа. Во время одного из них произошел вот какой случай. В перерыве два каких-то приятеля, взяв меня под руки, повели в фойе, и мы стали беседовать. Разошлись слегка в стороны – и тут я вторично потерял сознание. Что такое случилось? Потом я очнулся, встал, смотрю громадный плафон… фойе было высотой примерно в два этажа… и вот оттуда мне на голову упала эта штуковина. Но какая голова! Я ведь еще встал, пошел, сел в машину и приехал домой – и тогда только начались симптомы сотрясения мозга! Пришлось звать врача. Конечно, это сразу обросло домыслами… Домыслы я отвергаю, а думаю вот что: Фортуна уронила мне на голову этот плафон не просто так, а чтобы закрепить в ней, в голове, навсегда чудесное явление, которое я тогда наблюдал.

Явление было таково: вышел Константин Федин, который на правах старейшины вел наше литературное собрание. «Кто за – прошу поднять руку. Благодарю вас. Кто против – прошу поднять руку. Благодарю вас. Таким образом, вопрос проходит большинством голосов. Благодарю вас». Вот он со своей галантностью вышел на трибуну и начал говорить, как этого Дудинцева используют за границей. Там, говорит, есть страшно реакционный писатель Мориак, мракобес. И поддерживают его реакционные круги, Ватикан… И вот Мориак, как прочел роман Дудинцева, сразу кинулся использовать. Позвольте, я зачитаю… И он зачитывает цитату строк на двадцать о том, какой я, по мнению Мориака, хороший, а, следовательно, на самом деле – плохой. Ну, думаю, подкузьмил мне Мориак. И вышел. И тут меня прибило плафоном, и я уехал. Так что сотрясение мозга началось не поймешь отчего: то ли от плафона, то ли от галантного Константина Федина.

Прошло дней десять, в «Правде» вышла статья Федина. Читаю и вижу, что использована стенограмма той его речи. А цитаты из Мориака нет! Вас ист дас? Что такое? Я тотчас позвонил в свою родную «Комсомолку», девчатам в бюро проверки. Они снеслись с бюро проверки «Правды». Оказывается, цитата была, но бюро проверки потребовало дать оригинал. И этот галантный и «благодарю вас» с трубкой в руке цитату снял, потому что, видимо, источника он не смог… Не было такого у Мориака! Вот так – и благодарю вас…

Я видел Федина на III съезде писателей РСФСР, когда он сидел в президиуме. Хрущев вышел пожать руку писателям, сидевшим там. Он пожал одному, другому… Твардовскому, в частности. Твардовский – с достоинством, с ним как на равных. Потом он подходит к Федину, который – длинная такая башня – стоял. Никита Сергеевич оказался ему ростом по пояс. Так Федин, пожимая руку, поклонился Хрущеву в пояс! То есть он отрицательный угол изобразил из своего тела. Его блестящие ягодицы, острые – особенным образом были заострены и на зал нацелены – в то время, когда он поклонился! Тут я, между прочим, подумал, как удачно он бросил «на лапту» Никите Сергеевичу прекрасный мяч; осталось сымпровизировать «исторические слова», что советская литература подобным образом никогда не кланялась и не будет кланяться! И я бы на месте Хрущева не преминул. Но Никита Сергеевич принял данный поклон с удовлетворением.

В общем, я увидел Федина, и мне вспомнилась история с Мориаком, и она легла рядом – и я как-то лучше понял Константина Федина и его трубку – все вместе.

Я несколько раз упоминал о высказываниях Никиты Сергеевича на мой счет на III съезде писателей. Обыграл он тогда ситуацию со мной со всех сторон…

…Сначала он высказал по моему адресу несколько эпитетов, так сказать, «ароматических»: мол, у этого автора есть, конечно, точка зрения, вернее, кочка зрения, а еще вернее – кучка зрения. Ну как не запомнить!

– Я читал роман без булавки, – продолжал Никита Сергеевич, – мне Анастас Иванович посоветовал: почитай, говорит. А я, когда читаю книгу, беру булавку: как засыпать начнешь, уколешься – и проснешься. А этот роман я читал без булавки! – аплодисменты…

Аплодисменты его подзадорили. И он, помолчав выразительно, веско произнес: «Так что, товарищи, лежачего не бьют…» Тут он достал из кармана огромный клетчатый носовой платок, видимо, заранее, для экспромта, припасенный, вытягивает его и великолепным жестом, достойным Цицерона, ораторов античных, завязывает на этом платке, на глазах всего зала, узел и повторяет: «Лежачего не бьют, но узелок на память завяжем!» – и кладет обратно в карман таким широким жестом. Аплодисменты… Никита Сергеевич продолжает говорить, в частности: «проехал на красный свет, пусть себе едет…», а потом снова достает платок, трясет им перед всеми: «Когда-нибудь посмотрим, сколько на этом платке узелков!» Потом помолчал и говорит: «Я, – говорит, – не знаю, здесь ли этот автор…» – это обо мне…

И тут случилось невероятное – со всех концов зала от моих коллег-писателей раздаются возгласы: «Встань! встань! встань!» Я просто, знаете, онемел… Может быть, я и встал бы, если бы Хрущев остановился, в самом деле захотел бы увидеть того человека, выслушать его. Встал бы, потому что я воспитан моим родным землемером и знаю, что такое вежливость. Но служить молчаливой иллюстрацией к речи начальника, этаким персонажем с картины Решетникова «Опять двойка» – нет уж!

Тем более когда тебя поднимают вместе с креслом, со всем рядом кресел… Я просто прилип к месту. На том и кончилось желание Никиты Сергеевича увидеть автора романа «Не хлебом единым».

Позднее несколько раз его секретарь Гусев звонил мне на квартиру, говорил, что Никита Сергеевич выражал желание повидаться со мной. Увы, свидание не состоялось.

И все же слова «Лежачего не бьют» были сказаны. Но вот загадка: многочисленные клевреты, обычно столь внимательные к пожеланиям патрона, пропустили их мимо ушей.

Глава 15 Взлеты и падения

Да, скажу вам, фантастическая пошла у меня жизнь… То небо такое розовое над головой, то серой потянет. И вот, в самый разгар газетной брани вызывает меня к себе Михайлов, член Президиума ЦК КПСС, а может, в то время еще комсомольский главный вожак. Вызывает и начинает увещевать: покайся, мол, в грехах-ошибках, и все потечет – хорошо. Я упираюсь, и под конец беседы Михайлов раздраженно говорит: «Твое счастье (они все любили «тыкать»), что ты не партийный, а то вылили бы на твою голову три ушата «партийной воды»!»

И вот, я говорю, в это самое время вдруг, именно вдруг, будто с неба падает счастливый билетик: Дудинцеву с женой и четырьмя детьми выделена четырехкомнатная квартира на Ломоносовском проспекте. Мы с женой тотчас собрались смотреть квартиру. Осмотрели и даже «отплясали» в ней. Оказалось, слишком рано. Вскоре собралась жилищная комиссия, в которую входили и писатели, и постановила, что с Дуцинцева довольно будет и трехкомнатной. Мы были счастливы: отдельная квартира! Да еще с окном-эркером и двумя балконами (в четырехкомнатной и одного балкона не было). Тем более счастливы, что я ведь нигде не заикался на предмет расширения площади, никуда не писал, заявлений не подавал. Радость огромная, и ее никак не могло омрачить дошедшее до меня замечание одной дамы из комиссии, писательницы Чертовой: «Успел отхватить все же квартиру!»

Почему же мне дали «отхватить» квартиру? Думаю, побудители те же, что и в решении издать все же книгу в «Советском писателе». Была весна 1957 года. Близился Всемирный фестиваль молодежи и студентов, который должен был происходить в Москве. А тут этот намозоливший всем глаза писатель, о котором не перестают говорить за границей. Пусть увидят, в каких квартирах у нас писатели живут. Наверное, я так сужу потому, что вскоре меня призвал к себе Сурков и предложил: «Давай-ка, Дудинцев, забирай свою семью и поезжай из Москвы на время фестиваля куда-нибудь на юг». Он опасался, что ко мне могут прийти иностранные гости и, как он говорил, «как бы не было провокаций».

В эти самые дни я получил письмо из Америки от издателя Маккрея, возглавлявшего фирму «Даттон». Он был очень интеллигентный, добрый, мягкий человек, хотя, может быть, и акула империализма. И он меня как издатель приглашает посетить Америку, быть его гостем. Я, пишет, оплачиваю Ваш полет туда и обратно, и Ваше пребывание в течение месяца в Соединенных Штатах, и все, что нужно для Вашего ознакомления с моей страной.

Я знал, что ехать туда мне не разрешат (были уже прецеденты), поэтому я, как воспитанный советский человек, мягко ему отвечаю: «Уважаемый господин Маккрей, к сожалению, я по ряду неотложных дел не могу принять Ваше приглашение, хотя очень за него благодарю и т. д.». Приблизительно так. И собираюсь отослать. Как вдруг раздается телефонный звонок, и звонит мне какой-то чиновник, уж я точно не помню – был в то время какой-то Комитет по культурным связям с заграницей. По-моему, он чуть ли не на правах министерства был, и там, по-моему, главой Юрий Жуков, временно. Приглашают зайти «по вопросу вашей поездки». Уже знают. Я прихожу. Какой-то такой… я уже забыл, где этот дом, такой старинный особняк… Вхожу… Там заместитель, по-моему, Кузнецов его фамилия – с виду интеллигентный человек. Он меня приглашает в кабинет. Смотрю – на столе лежит большая папка, на которой написано: «Дудинцев». Толстая. Не досье, а прямо досьище! И он листает это досье и достает письмо Маккрея мне!

«Вы получили это?» – «Да, – говорю, – получил. Как раз мы по этому поводу…» – «Что вы ответили?» Я говорю: «Я не ответил, а только хочу…» – показываю ему. «Дайте посмотреть!» – «Да смотрите…» – «Знаете, минуточку посидите… Я к шефу…»

Он вышел в другую какую-то комнату, через приемную, к самому начальнику этого комитета. Какое-то время сижу в ожидании. Потом он возвращается, говорит: «Вот, Владимир Дмитриевич, взгляните…» – мой ответ Маккрею, весь испещренный восклицательными и вопросительными знаками и сопроводительными репликами. Он мне помогает, этот зам: «Вот видите, здесь вот начальник пишет… Да… «Уважаемый Маккрей…» Вы что, уважаете врага? Дальше. «К сожалению, я…» Вы что, сожалеете, что не можете поехать к врагу?.. «Благодарю за приглашение…» И вас не оскорбляет, что он предлагает тридцать сребреников для оплаты вашей поездки в США?» И так далее… И начался у меня с этим Кузнецовым спор, крик… Я начал говорить, я хотел как бы закрыть грудью дзот, чтобы защитить нашу страну. «Неужели, думал я, можно вот так, по благословению начальника, посаженного для укрепления нашего международного престижа, посылать за границу такую страшную ересь, грубость? Отвратительно!» Трудно представить, я не смог ничего этого им втолковать! Мне кажется, что эти люди, которые на международных связях… ну, я не со всеми ими знаком… Долматовский у нас когда-то был… Так он, когда меня иностранцы куда-нибудь приглашали, говаривал: «Знаешь, Дудинцев, пошли ты на… – открытым текстом! – эту сволочь». Они, занимающие посты, норовят так закричать… И я вижу, что этим, лезучи из кожи вон, они как-то закрепляют свое положение на выгодном месте, возможность ездить за рубеж, обогащаться. Где-то там представительствовать. И так безобразно пачкают при этом наш мундир… прямо ужасно.

Мне не удалось этого заместителя ни в чем поколебать. Он сбегал несколько раз туда-сюда к начальнику и наконец приносит от начальника отредактированный и перепечатанный текст моего окончательного ответа. О боги! Там было написано: «Господин Маккрей! В мои планы не входит в настоящее время посещать Вашу страну. Если бы я и вздумал предпринять такое путешествие, то не стал бы прибегать к Вашему кошельку. К тому же я сейчас занят, я получил новую квартиру возле небезызвестного Вам нового здания Государственного университета на Ленинских горах и занимаюсь ее меблировкой». Я не смог отстоять своих позиций и подписал этот ответ. Письмо пошло за границу и возымело именно то действие, которого я боялся. Я был просто насмерть сражен ответом Маккрея… Он прислал вежливый, мягкий, полный сожаления интеллигентный ответ. «Уважаемый господин Дудинцев! Получил Ваше письмо. Только теперь я понял, в каком ужасном положении Вы находитесь в Вашей стране. Я никогда не мог предположить, что на писателя может быть оказано такое давление, чтобы он послал в адрес доброжелательно относящегося к нему человека такое страшное письмо. И в знак своего к Вам сочувствия и расположения я посылаю Вам из своей библиотеки «Не хлебом единым» – Ваш роман с моей надписью». Книга, конечно, до меня не дошла, хотя письмо дошло – не знаю, по какому недоразумению.

Почему я подписал? Разрежьте мне грудь, вы увидите – этот вопрос написан у меня на сердце. Я был тогда моложе, я был мягок и слаб. Не знаю… мое ретивое чувствовало, что, подписывая, я проявляю ужасную, преступную слабость. И в то же время уверенность этих власть предержащих, их напор, серьезность, с которой они все это делали… Я был растерян…

В эти же дни был у меня и другой разговор. Разговор с «другом», в чем-то сродни вышесказанному. С Кривицким. В те месяцы, когда выходил мой опус в «Новом мире», Кривицкий был заместителем главного, и я уже рассказывал про «камикадзе», как он советовал Симонову от меня отречься. А тут другая история. Симонова уже в «Новом мире» нет, и в его кресле сидит, хоть и временно, но с достоинством, Кривицкий Александр Зиновьевич…

Так вот, когда Симонов уже был отрешен и уже началась кампания против меня, пошла речь об издании романа за рубежом через посредство «Международной книги». Возникла необходимость печатать предисловие. Такая была наша инициатива. Надо было им предложить предисловие туда, где «Ажанс литерер», уполномоченный «Международной книгой», намеревался печатать роман. У них, у этой… ох, как я страдаю от одного упоминания всей этой оравы чиновников, организующих издание наших книг за рубежом – у них одновременно шел инструктаж лекторов общества «Знание». Так, там мои книги, изданные за рубежом, показывали, говорили: «Смотрите, как его использует заграничная контрреволюция, враги! А он, между прочим, получает за это доллары…» Как вспомнишь, так сердце болит… Это такие неграмотные люди, так много говорящие о патриотизме и о партийности, но делающие так много всяких дурных вещей из корыстолюбия, из самого вульгарного, такого, что ему позавидовал бы любой буржуй. Они ведь сами мой роман за границей распространяли, и распространяли среди таких издателей, которые больше заплатят. А чтобы запретить издателю публиковать на обложках всякие там порочащие партию и государство лозунги, так это им, этим правоверным чиновникам, было глубоко безразлично. Им только чтобы больше заплатили. Я полагаю, они получали какие-то отчисления за свою распространительскую деятельность. И в результате там вышло много изданий моей книги, в разных странах, со страшными, кричащими лозунгами: «Атомная бомба замедленного действия», «Пощечина красным фанатикам» и так далее.

Итак, нужно было просунуть предисловие. Одновременно. На обложке одно, а внутри, перед текстом самого романа, должно быть предисловие, очень специфическое: побольше слов от Дудинцева и побольше слово «партия» употреблять. Побольше таких горячих советских слов. И вот возникла из этого дома, где «Международная книга», инициатива, чтобы я написал предисловие.

Я читал Библию и знаю, что имя бога всуе употреблять нельзя, поэтому я написал предисловие, в котором я умеренно разговаривал с западным читателем, с достаточной степенью достоинства. Не ползал на коленях, не бил себя кулаками в грудь, поскольку, по моему мнению, данная минута этого не требовала.

Вдруг звонит Кривицкий из «Нового мира»:

– Володя, старик, – он мне «старик» говорил, – можешь ли ты зайти ко мне? У меня важное дело.

Захожу. Он сидит в кресле Симонова и Твардовского и корячится там на кресле.

– Старик, предисловие нужно для твоего романа за рубежом.

– Ну, я его уже написал.

– Старик, ум хорошо, а полтора лучше. Принеси мне завтра это предисловие, мы над ним вместе подумаем.

Я не протестовал, только посмотрел на него внимательно. Моя тактика такова: зря не тратить пороху. Я и не сопротивлялся. На следующий день приношу предисловие. Он читает и смотрит на меня сочувственно: «Я тебе дружески хочу помочь». Он ко мне так ласково, с любовью, чуть не с поцелуем. И я, предугадывая какую-то крайнюю степень предательства, тем не менее иду навстречу. Читает он меня, критикует, говорит: «Слабо, старик, не то. Старик, можно я домой возьму, немножко поковыряюсь? Ты знаешь, будет лучше. Будет лучше. Доверься». Я говорю: «Пожалуйста». И на следующий день прихожу опять в «Новый мир». Он достает уже перепечатанное предисловие, может быть, заранее приготовленное еще до встречи со мной. Достает предисловие и дает мне. Я читаю – Бог мой! Бог мой! «Воодушевленные историческими решениями…» Тот же тон, что и в письме в Америку, к Маккрею!

Понятно, каким воздействиям я тогда подвергался и как мне было нелегко. Может быть, уже тогда подготавливались мои инфаркты. Я уже начал хвататься за сердце. Конечно, Кривицкому значительно легче было в этом поединке, чем мне.

Сопоставляя этот нажим Кривицкого и давление на меня по поводу письма к Маккрею, я утверждаю: у всех этих чиновников и всех функционеров были личные интересы, потому что высокой партийностью это не объяснишь.

Итак, Кривицкий ласково улыбается, а я читаю предисловие. О боги! Там столько раз было «партия» и прочие такие высокие слова, которые нельзя всуе употреблять, что мною овладело то же самое чувство, что и тогда, когда мне предложили подписать письмо к Маккрею. Но на этот раз я не сдался. Я это предисловие не подписал. Видимо, массаж, которым мне услужили там, в комитете, оказался достаточным. Больше из моих рук не выходили такие компрометирующие меня и страну тексты.

А Кривицкий? Кривицкий изумился. Очень картинно. «Как, старик, я не ожидал от тебя. Что такое? Ты не можешь подписать? Тебя пугают проникнутые партийностью слова? Как черт ладана, ты боишься лишний раз произнести слово «партия»? Ты знаешь, у меня открываются на тебя глаза. Извини, старик, я вынужден с тобой расстаться. До свидания, прощай». Я ему руку протягиваю. «Извини, я тебе руки не подам». Да, так прямо говорит. И глаза таращит. Кошмар! И я ухожу. В дверях он меня останавливает.

– Старик, я думаю, все происшедшее останется между нами.

– Пожалуйста, – говорю.

– Знаешь, старик, давай так: ни ты никому, ни я – трепаться не будем. Дадим друг другу слово.

– Хорошо.

Я согласился, потому что я никогда не лезу в бутылку, не становлюсь никому поперек и считаю это самым правильным. Такая натура. И что же дальше? Я молчу, соблюдаю уговор. Никому не треплюсь. Месяц. А потом я встречаю одного человека… Не Володю ли Сякина? В «Молодой гвардии» работал. По-моему, его. И он мне говорит: «Володя, что там у тебя с Кривицким из-за твоего предисловия произошло?» Я смотрю с изумлением, так как в течение месяца никому, даже жене, не сказал ничего. «Ничего, какое предисловие?» – продолжаю в том же роде, держа данное слою. «Ну что ты темнишь, ты был у Кривицкого, вы предисловие там…» – и он мне рассказывает все, что произошло, но только в тенденциозной, обостренной форме. Я ему отвечаю: «Ну ты примерно близко подошел к тому, что было. Но ведь мы с Кривицким дали слово не рассказывать!» А Сякин и говорит: «Он тебе дал слово, а сам сразу побежал наверх, показал предисловие и сказал: «Вот ваш Дудинцев весь. Я хотел его обратить на путь истинный. Я хотел ему помочь, думал, что он наш, советский человек. И вот чем он ответил. Я его разоблачил, и теперь вы знаете, с кем имеете дело». Вот, оказывается, для чего нужно было Кривицкому мое молчание.

Вот такая нескучная была у меня жизнь. А к Кривицкому я еще вернусь, будет еще один штрих для полноты картины.

Глава 16 Размышления о жизни (Записки 87–89 годов)

Не пора ли отдохнуть немного от моих приключений. Поговорим немного о нашем перестроечном времени. В жизни много загадочного и таинственного. Без этого не было бы самой жизни. И не нужно бояться будущего, страшиться тайн и неизвестности. Нужно браться за их разгадывание и стремиться понять, что же там сияет, что ждет нас впереди? Всю жизнь человек тянется к манящему огоньку. Это – природное стремление, нормальное, естественное течение жизни.

Сегодня многие, оглядываясь назад, говорят мы могли бы подняться до огромных высот, если бы не жил в организме нашего общества опасный недуг. Мы избежали бы страшных заблуждений, непоправимых ошибок. На историческом теле нашего народа не было бы ужасающих шрамов, миллионов и миллионов искалеченных судеб. Может быть. Я смотрю на прошлое и будущее иначе.

История не знает частицы «бы». Было то, что было, плохое и хорошее. И будет так, как будет.

История, посылая нам испытание, формирует нас, готовит к чему-то. К чему? К продолжению жизни, которая есть борьба добра и зла.

Уверен ли я в победе добра?

Читатели и журналисты спрашивают об этом так: уверен ли я в победе перестройки?

Я всегда отвечал им: конечно! Какие могут быть у нас гарантии от нас же? Только мы сами. Когда народ, участвуя в общественных событиях, все яснее осознает, чего он хочет, творчески обдумывает, как идти вперед, такой народ, такие люди – гарантия необратимости идущих в обществе процессов. Если люди действительно будут такими.

Я говорил, именно с того момента, когда начался процесс деформации общественной, народной жизни, начался и процесс тяготения к тому, что мы назвали перестройкой и что в действительности является попыткой восстановить искусственно прерванное течение жизни. В своем тяготении к естественному, нормальному образу жизни люди совершали поступки, которые пресекались часто самым жестоким образом. Но жертвы не проходили бесследно, поступки не пропадали даром, они суммировались и превращались во все более яркие и определенные события.

Так я говорил, но недоговаривал: линия жизни не бывает прямой, она вся состоит из зубцов – вверх, вниз, снова вверх…

Летом минувшего года, в сезон партийных съездов мы увидели, что наш народ – гарантия перемен – все еще дитя без мускулов и без оружия, дитя, которое можно шутя раздавить гусеницами танков. Скомандуют – и танки рванутся вперед… Как в Афганистане. Одни и те же люди снова и снова берут на себя право решать, что есть добро и что есть зло. Это страшно.

Сегодня много говорят о привилегиях. Жаркие баталии идут в комиссиях Верховного Совета, когда речь заходит о пайках и закрытых родильных домах. Так оно и должно быть: ведь лучше не согнешь спину перед бюрократом, лучше не поклонишься чиновнику, чем поселив его в доме из спецкирпичей, вручив ему шапку из спецмеха. Все верно, и возмущение народа оправдано. Однако для самих «опричников» все это – лишь обрамление иной, глубокой страсти, за которую они действительно станут драться. Конечно, и качество колбасы имеет значение, но не ею они вскормлены.

В «Комсомольской правде» со мной работал один маленький чиновник, которому очень хотелось быть большим начальником и который очень страдал по причине своей серости. Случилось ему купить машину. Тоже серую, каких много на улице. Пыхтя и обливаясь потом, он собственноручно перекрасил ее в черный цвет единственно ради того, чтобы все идущие и едущие увидели его в машине «государственного» цвета, полагавшегося в те годы лишь чиновникам не низкого ранга. Увидели – и осознали собственное ничтожество. Наше унижение – их хлеб.

Сегодня они вроде бы в обороне. Они как горцы у Толстого в «Хаджи-Мурате» – залезли в яму, связались колено к колену, чтобы никто не мог встать и убежать, и отстреливаются. Так и они – силы демократии окружили их, загнали в яму – некуда деться. Но они цинично отстреливаются, надеясь внести смятение в ряды осаждающих и разорвать окружение. И надеются они не напрасно. Они на опыте проверили и знают: нет силы, которая устояла бы перед бутербродом с икрой. А в запасе у них и не такие соблазны, и немного найдется, пожалуй, людей, которые, подобно Христу, смогут ответить: «Изыди», когда им покажут «долины и реки, зверей и птиц, и трудящихся на полях людей»: бери, владей… Даже если эти владения – всего лишь шестая часть планеты. Даже если всего лишь чиновничий департамент с десятком служилых людей. А демократы тоже люди.

Читая «Десять дней, которые потрясли мир», думаю, немногие обратили внимание на один факт, вольно или невольно подмеченный Джоном Ридом, и совсем немногие задумались над ним… Факт к тому же действительно малозначительный на фоне грандиозной драмы. Американский журналист описывает Смольный, центр нового мира, в дни и часы восстания. Он похож на взбудораженный улей – солдаты с винтовками, матросы, увешанные пулеметными лентами, другой люд, причастный к перевороту… Время от времени они забегают в столовую, расположенную где-то внизу здания, чтобы получить миску борща и ломоть хлеба. А на верхнем этаже, где стоят часовые, где народ не толпится, есть другая столовая, где хлеб с маслом и к чаю дают сахара сколько угодно. Мелочь, конечно, которую и неравенством назвать как-то неудобно. Так, маленький прыщик, из которого вырвалась бубонная чума. И так быстро распространилась эпидемия! В двадцатые годы моя теща работала в детском саду для отпрысков московской номенклатуры. Она рассказывала, как подавали детям на третье – в феврале-то! – в годы, когда немногие ели досыта! – тарелки клубники. Детки, конечно, выросли, и мы видим, как эти бациллоносители продолжают развращать наше общество. Я не о высокомерном пренебрежении к закону – теперь наши руководители подчеркнуто, хотя с непривычки не очень ловко, учатся держать себя в рамках законности. И не об оргиях в охотничьем домике – теперь они тоже вроде бы не в моде. Только привычка-то лакомиться чужим унижением осталась. Одна из тех девочек, что отведали клубники, завоеванной революцией, живет в моем доме, в моем подъезде. Это она никак не может отказаться от привычки выставлять на подоконник лестничной клетки коробки из-под торта: пусть дети дворничихи полакомятся остатками крема. Вот отчего я испытываю некоторую тревогу, видя, как много среди наших демократов птенцов из того же, старого, гнезда.

Сегодня мы пытаемся бороться с этой чумной эпидемией. Порой нам кажется, что мы одерживаем решительные победы в этой борьбе. Мы радуемся, что у кого-то удалось отнять спецпаек, кто-то вынужден добираться до своей поликлиники, пока еще специальной, на обыкновенном трамвае. Только это еще не победы. Мы редко задумываемся о нравственной глубине идущей борьбы.

Зло неизбежно, потому что оно коренится в самом человеке.

Бывает, рождается человек талантливый, работящий, и все у него ладится, и честь ему за это и любовь.

А как быть тому, кто появился на свет без особых талантов, да и работать так и не научился?

Вы знаете, как он может поступить, и, наверное, расскажете не одну историю, подобную той, о которой я часто вспоминаю.

Ученый бездарь, измученный завистью, украл у своего гениального коллеги результаты научных исследований. Украл, надеясь каким-то образом выдать их за свои успехи. И только. И ничего больше. Только, в силу своей бездарной ограниченности, он, наверное, и подумать не мог, что для настоящего ученого его труд – что жизнь, лишиться так долго искомого результата – все равно что умереть. И гений умер. Повесился.

Бездарь ужаснулся своего поступка – он не хотел убивать. Он мучился и страдал, не зная, как поступить, и был, пожалуй, близок к раскаянию. Но тут его вызвал начальник:

– Знаешь, наверное, у нас тут такой-то повесился. Думаю тебя на его место поставить. Оклад у тебя будет побольше, «кремлевку» получишь. Думаю, оправдаешь. Я давно к тебе присматриваюсь – человек ты надежный…

Куда бездарю деваться, он соглашается, утешается «заборной книжкой» на паек с синей полоской.

Время идет, слюнки текут: хочется с красной полоской. А как? И тут ему другой начальник, повыше, говорит в доверительной беседе:

– Нравишься ты мне, Константин Макарович, надо тебе расти. Только как быть с твоим шефом, ума не приложу.

Константин Макарович смекает как. Дело-то уже привычное. Жизнь оправдывает злые поступки.

А тут еще философы какие-то доказывают, что это бытие определяет наше сознание. «А это бытие определяет сознание, я не виноват, – опять смекает Константин Макарович и успокаивает совесть. – Я ни в чем не виноват, я в такую среду попал – здесь же острая классовая борьба идет. Вы думаете, я подсидел бывшего шефа? Ничуть. Я просто проявил классовую твердость: он же троцкист, хуже – бухаринец! Мне и девушка-комсомолка об этом рассказала. Я пригласил ее на машине за город прокатиться, и она мне по дороге говорит: «Я восхищаюсь, Константин Макарович, вашим мужеством, вашей борьбой». И все в порядке – система отбирает удобных для себя человечков.

Что сказать на это?

Остается удивляться недалекости, недальновидности руководителей, иной раз целой страны, которые делают ставку на бездарность и бессовестность. Эти качества противны самой природе и могут привести только к катастрофе.

В природе действует закон достаточного основания. Я объясняю его так. Если взять лист бумаги – достаточно сухой, поместить его в атмосферу, где есть достаточно окиси водорода, подвести достаточно высокую температуру… и бумага вспыхнет. И вспыхнул Чернобыль в иссушенной глупостью руководителей общественной атмосфере. И высох Арал от концентрации некомпетентности. И стоном стонет страна.

Узколобость – да. Трусость – да. Невежество – да. Лакейство, лизоблюдство, подлость и жадность – это реальность нашей жизни. Только не следует забывать, что они – лишь результат, имеющий свое достаточное основание: уничтожение, изгнание лучших людей. Ленин, например, говорил, что партия должна быть умом, честью, совестью государства. Но как это возможно, если вышибать из жизни народа самих носителей этих высоких качеств, хранителей самого нравственного и интеллектуального потенциала нации? И чему же удивляться, когда мы видим, как на заседаниях съездов и Верховных Советов именно коммунисты торпедируют разумные начинания?

Убежден сам и согласен с теми, кто считает, что нравственные качества передаются человеку по наследству, генетическим путем. Все, наверное, слышали о габсбургских носах – исторических носах, которые передавались в династии Габсбургов по наследству от поколения к поколению. Реже вспоминают о том, как по наследству в той же семье передавались навыки мудрого правления государством.

С удивлением и радостью я видел, как растут мои дети: то же выражение глаз, те же жесты, те же склонности и пристрастия. Я счастлив, потому что вижу в них свое бессмертие. Присмотритесь к детям – вы увидите, насколько добры, умны, честны вы сами, наше поколение, наш мир. Вы увидите, насколько силен иммунитет против зла, который сумели оставить им в наследство.

Зло неизбежно. Но это вовсе не значит, что мы не должны с ним бороться или что борьба эта бессмысленна. Никто из нас не безнадежен, никто не умер для добра. Даже те, чья грудь закована в броню бесчестия и высокомерной самовлюбленности. И для них я пишу свои книги – хочу сделать им больно, пробить их панцирь. Силой боли я хочу заставить их думать – это будут их первые шаги на пути к добру. Ведь добро – это страдание. Страдание плюс размышление. Такому добру мы можем доверить свою судьбу.

Вы помните Мадонну Рафаэля? И ее младенца, который со страхом смотрит на мир, предвидя страдания, и все же протягивает к нему руки?

В каждом человеке от рождения до смерти живет такое дитя. Всю жизнь в нас звучит и зовет его голос. Только редко мы слышим его. Потому что боимся боли правды? Потому что знаем, чувствуем, что этот голос природы не соврет? Не нужно бояться. Еще в Апокалипсисе сказано: «Сии, облеченные в белые одежды, кто и откуда пришли? Это те, которые пришли от великой скорби». Яснее не скажешь. Белые одежды спасителей человечества от зла даруются не за внешнюю чистоту не замаравшей себя жизнью добродетели. Обеляют страдания, жертвы во имя спасения страждущих, очищает борьба со злом, которая – нужно быть готовым к этому – не обходится без потерь. Только не ожесточаться в этой борьбе, чтобы ярость схватки не убила чистый дух, волю и разум человека. Тогда больше будет людей в белых одеждах. И снова дитя человеческое будет тянуться к манящему и обжигающему огню жизни. И снова мать будет совершать свой подвиг, отпуская сына в мир, где добро и зло.

Глава 17 Нападки продолжаются

С легкой руки Никиты Сергеевича ор вокруг моей особы разгорался пуще прежнего. Вот в это как раз время и вызывает меня к себе член Президиума ЦК КПСС Михайлов и, сославшись на Хрущева, уговаривает признать ошибки, покаяться. Я ошибок не видел, и тогда-то он и сказал: «Был бы ты членом партии, вылили бы мы тебе на голову три ушата партийной воды».

Чего только не было… Появилась карикатура в «Литгазете»: отвратительный отталкивающего вида человек смотрит на вас, а под мышкой у него книга «Хлеб не едим мы».

Мой роман приводил ко мне иностранных корреспондентов. Появился даже некоторый круг довольно близких знакомых. И среди них – герр Ругге, журналист, у нас лет 20 как аккредитован. Он встречался с писателями и был удивлен тем, как недружелюбны некоторые из них к автору «Не хлебом единым». Беседует он с Сурковым, обо мне не спрашивает. Интересуется Союзом писателей, а Сурков – обо мне. Его спрашивают еще о чем-то, а он – опять обо мне… Настолько был переполнен злостью. Вот, например, Ругге хочет знать, что критики и ведущие музы Союза писателей подразумевают под понятием «нездоровые тенденции в советской литературе». Сурков сразу кинулся отвечать. Говорит, что после смерти Сталина обнаружилось, что на духовную жизнь нашего общества была наложена печать. После того, как наша партия честно признала, что в последние годы Сталина те или иные аномальные явления имели место, многие из тех, которые раньше все видели в розовом свете, кинулись, наоборот, очернять, как, например, Дудинцев. То есть – я все видел в розовом свете.

Что же в романе Дудинцева ему показалось заслуживающим упрека? интересуется Ругге. Оказывается, Суркова возмущают не «негативные типы» они есть и в жизни. На них можно сердиться и даже следует о них писать. Но общая атмосфера романа! Она же делает их непобедимыми! В романе, говорит, все навыворот: что слабо, оказывается сильным! А что такое любимый герой автора? Наоборот, одиночка, подобный князю Мышкину из «Идиота». Спасибо Суркову за комплимент! Ругге так поразила реакция Суркова, что он решил передать мне этот нелицеприятный отзыв.

Сурков на протяжении моей жизни каким-то образом всегда, при малейшем случае, ухитрялся ко мне прицепиться. Еще до романа он меня за что-то невзлюбил. Когда-то я выступал на собрании начинающих писателей, второе, что ли, всесоюзное совещание было… Я там покритиковал некоторых, в частности Фадеева, за то, что тот запил и не явился руководить совещанием, хотя это была его компетенция. В общем, Сурков с тех пор как о чем-нибудь говорит, как в тот раз в беседе с Ругге, и тут же ему Дудинцев запрыгнул на язык. Так и раньше бывало. Про «полированное хождение по редакциям» – тоже его слова.

Задел меня, и притом пребольно, и Илья Эренбург. С ним у меня и раньше бывали встречи. Прежде всего, еще в юном возрасте я действительно имел «полированное хождение» по литературным каналам – в «Пионерской правде», был в литературной группе. Это еще в 1933 – 34 годах. Тогда же меня Лев Кассиль познакомил с Эренбургом. Я ведь и с Багрицким был знаком, ходил к нему домой. И с Эренбургом. Я-то его запомнил, но он меня, может, не запомнил совершенно. Он какой-то был такой сноб, как бы ничего не видел. Но вот, мы ходили тогда к Мейерхольду, и там, к чему я веду, нашелся какой-то фотограф, который снимал небольшую группу: Мейерхольд, Эренбург, и я там оказался. И это фото было в «Пионерской правде» опубликовано. Так что у меня с Эренбургом бывали нечаянные встречи. Потом была такая невстреча. Один из ныне здравствующих писателей просил Эренбурга, чтобы тот поговорил с Арагоном – Арагон приезжал в СССР. Поговорил вот о чем… Как известно, мои заграничные доходы «Международная книга» отдала агентству «Ажанс литерер артистик паризьен». Мне говорили, что там работают сплошь французские коммунисты, и эти деньги шли будто бы в помощь французской компартии. Мне это подтвердил помощник де Голля – он оказался моим читателем; приходил ко мне, когда де Голль приезжал в СССР. Так вот, нашелся доброхот. Он и обратился к Эренбургу – Илья Григорьевич был близок к тем кругам. И будто бы Эренбург разговаривал с Арагоном и Арагон сказал, что Дудинцев этих денег не получит. Так вот, Эренбургу я благодарен за его попытку помочь мне. Но…

Глава 18 О художественности

У меня было два типа противников: одни налегали на мою «антисоветскую» сущность, другие – на «нехудожественность». Я уже говорил, что писал роман с незримым красным галстуком на груди. Я надеялся помочь нашему дорогому государству избавиться от тех пакостей, о которых на страницах «Правды» и устами Хрущева гораздо сильнее, чем у меня, было заявлено. Сдается, что я медведю рогатину засадил в самое брюхо. И медведь заорал. На два голоса. Из его пасти вырвался голос Суркова, низкий, басистый, и писклявый голос Эренбурга. Голос Суркова орал прямо – вот, значит, все в черном свете. А Илья Эренбург, как скрипочка, пел о том, что, в общем… с позиции искусства… Но мне кажется, что из той и из другой пасти шло амбре того общественного явления, которое было обречено, чтобы его, народ ли, партия ли – кто, не знаю, – но свалили. И медведь заорал, потому что это явление было еще живое, и сейчас еще живое, потому что исторические процессы проходят молниеносно только с точки зрения больших единиц времени. А для одного человека – так это почти и не движется. Этим объясняется, что многие, повесив руки, говорят: «Ничто не изменилось. Ничто не изменится». Изменилось, изменяется и изменится! Только нужно подходить с меркой, равной трем или четырем жизням людей. Причем каждая – по 80 лет.

Как-то Ругге спросил Эренбурга о причинах бурных дискуссий, разгорающихся вокруг моей книги. И тут Илья Эренбург отвечает: «Роман Дудинцева очень слаб. Негативные характеры правильно обрисованы, но фигура Лопаткина без жизни… так же, как и вся любовная история». С чем я лично не согласен. Я так свою книгу люблю, что вынужден, как будто Эренбург сказал это только сейчас, взять слово в защиту книги.

Существует страшная мода, к появлению которой Эренбург тоже причастен. Любовь – это сплошные должны быть любовные похождения. Любовь как подвиг, в шекспировском смысле – «она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье…» – это ничто, а вот – «они любили в ночь друг друга восемь раз», вот это – любовь, с точки зрения Эренбурга и многих его коллег на Западе. И некоторых эпигонов на Востоке. Эренбург продолжает: «пути русской литературы пролегают мимо Дудинцева. Его слава есть продукт «холодной войны», которая в настоящее время снова разгорается». Ну и так далее.

Так, о художественности. Я стою на такой позиции: художественность это качество произведения, которое потребителю не должно быть видно. Читатель должен находиться под воздействием искусства, получать конечный результат всех сторон этого искусства, но ни одной видеть не должен. Их видеть может только специалист – хороший специалист, – скрупулезно исследующий произведение. Произведениями Достоевского, например, мы живем, страдаем или радуемся (страдаем больше), а не прицеливаемся: где и как он что сказал.

Некоторое время я болел стихами Пастернака именно потому, что Пастернак – это сплошной инструмент формы. Как философ, как мыслитель и как интерпретатор тайн чувства, он значительно меньше, чем музыкант. Аллитерация, рифмы такие, всякие…: «перегородок тонкоребрость»… «был утренник… искристым, лакей салфеткой тщился выскрести на бронзу сплывший стеарин». Понимаете, слово «искристый» породило слово «выскрести», как «выскрести» уже стеарин, и салфетка, и лакей привязались. Это немножко напоминает составление кроссвордов. Поневоле к хорошему сочетанию двух длинных слов приходится подвязывать остальные, чтобы не пропало это сочетание.

Я помню, Евтушенко как-то прочитал свое стихотворение где-то в Колонном зале – «в году семнадцатом свободу дали мы всем нациям». Я увидел, что где-то случайно – за пивом ли, в машине ли – он ахнул – какая прекрасная рифма! И стал к этой рифме привешивать со всех сторон стихотворение…

К чему я веду? Когда читатель восклицает: какая рифма, какая аллитерация, какая художественность – это не хорошо, а плохо. Это значит, что он не отправлен мановением автора в мир чувств и грез, а в полном сознании производит математические подсчеты.

Открою секрет – мне очень помогла музыка. Подсказывала повороты сюжета. Композитор пишет в состоянии вдохновения. И это состояние, переданное вам музыкой, оно тоже возникает в вас. А так как ваша профессия – писать, а не музыку сочинять, то в вас это переходит в соответствующее, в слово. Когда я писал «Не хлебом единым», я все время слушал концерты Шопена для фортепьяно с оркестром, первый и второй. Эта музыка, она больше всего мне подходила, потому что там было волнение исстрадавшегося одинокого человека. Второй концерт я пою наизусть. Вторая часть – кризис. Первая часть приводит к кризису, а вторая часть – кризис, переходящий в состояние полнейшей безнадежности. Я болею, слушая Шопена, и пишу, пишу, – спасибо моей маме, – она передала мне талант слышать музыку.

И, скажу вам, когда читатель говорит мне – такие бывали – «я, читая ваш роман, все время слышу какой-то гуд, музыку», – я радуюсь безмерно, до слез. Потому-то «медведь» и взъярился на меня, что не газетная строка, а строка творческая живет в романе.

Что же касается того, что в романе есть практическая сторона изобретатели и изобретения, – то, когда ко мне приходит изобретатель, довольный книгой, я тоже радуюсь. Был даже такой случай, – мне передавали, – некий изобретатель стукнул моей книгой министра. Так разъярился. Думаю, что и в этом случае мое произведение было применено правильно. Вот так.

Глава 19 Я – в КГБ

Это было в студенческие годы. Учился я в Юридическом институте. На улице Герцена. Теперь это факультет университета. Процесс обучения… Сугубо советский. Во главе всего – теория Вышинского. Его доктрина: признание обвиняемого – царица доказательств. Эта доктрина инквизиционного процесса, по сути, оправдывала пытки как средство выбивания у обвиняемого признания. Колотят его, мучают, вывертывают на дыбе суставы… Он наконец кричит на себя какую-то бессмыслицу, напраслину… записывают, протоколируют, дают ему подписать. Он отказывается… тогда его опять закручивают еще больше, и он наконец подписывает. После этого можно расстреливать.

Так вот, такая была доктрина. И профессора должны были подлаживаться под нее. А мы, восемнадцатилетние, мы были как чистая восковая дощечка, на которой можно записывать какие угодно письмена. Вот они и записывали. Чувствовали, понимали, что совершают преступление против совести, но им было страшно. Глухие стоны из подвалов Лубянки каким-то образом достигали их ушей. Что-то шепотом передавали коллеги, побывавшие там. Вот откуда росла несвобода, несвобода слов, поступков, навязывание людям лжи. Притом надо было не просто молчать, а лгать с улыбкой. Такая была страшная трансформация сознания.

Оставались, конечно, профессора старой, дореволюционной школы, несломленные. Я многим обязан профессору Перетерскому Ивану Сергеевичу. Это был великий светоч. Он читал нам римское и гражданское право. И при этом передавал всю культуру, полученную от своих учителей. Но и ему приходилось подчиняться официальным требованиям. Когда приходилось кривить душой, по его лицу проходила волна муки. Но причины этой гримасы боли я тогда не понимал. Понимание пришло позднее. Между прочим, он все же посмел назвать «царицу доказательств» признаком инквизиционного процесса.

И не только Перетерский… Были и еще профессора такого же уровня. Профессор Гершензон – уголовное право; профессор Коровин – международное право. Они тоже передавали не только знания по своему предмету, но и высокую культуру. Но марксистско-ленинско-сталинская обработка делала свое дело. Я видел, как зачеркивают в расписании имена арестованных профессоров, заклеивают и другие фамилии пишут. Кроме того, у нас исчезали – один за другим – студенты. Когда я заканчивал институт, у нас 50 процентов студентов было арестовано. И это понятно, почему. Потому что юристы, юриспруденция, они оказались под особым пристальным наблюдением как Вышинского, так и всех проводников его идеологии. Надо было шлифовать карательные кадры… И вот их подобным образом… Во-первых, прежде всего в осуществлении селекции…

А как я это воспринимал? Я был студент, наивный был… восемнадцатилетний… Предавался радостям молодости… Мальчишка… Ухаживал за своей невестой, занимался спортом – академической греблей, боксом… Я, между прочим, был очень похож на тех спортсменов – и современных тоже, – которых больше всего, так сказать, интересует состояние собственной мускулатуры и очень мало заботит, что происходит вокруг, в отношениях между людьми – в это они не вникают. Я видел, что исчезают ребята. Не могу сказать, что меня это не трогало, что-то откладывалось в душе… У нас работала такая женщина – маленького роста, неопределенного возраста… Неслышно скользила с этажа на этаж… У нее было убежище – там она работала, – в подвальном коридоре была такая дверь с окошечком. Там была надпись: «Посторонним вход воспрещен». Иногда она на наших глазах вдруг появлялась и быстро исчезала, щелкая дверью. Иногда вместе с ней входил кто-нибудь из студентов и тоже исчезал…

Но я как-то пропускал это мимо своего внимания. Эти явления, происходившие у меня на глазах, не мешали мне думать о часе свидания или тренировки. И я упорно ходил на эти тренировки – у меня был значок ГТО. Но вдруг однажды на лекции, в зале им. Вышинского, я слышу – кто-то пальчиком этак осторожно меня в спину толкает. Ритмично так – тук-тук… Упала душа. Я еще не оглянулся… душа у меня упала. Выходит, во мне неосознанно что-то откладывалось, шел процесс постижения явлений. Я весь как-то онемел. Оглядываюсь и вижу эту женщину, которая меня пальцем, как смерть. Я ослабел… выбрался из рядов… вылез. Она повернулась и пошла – уже привыкла, как телят, вести нас за собой. Ничего не сказала. Повернулась и идет. И я за ней. Она направо – и я направо. Она налево – и я налево. Она вдет по коридору – и я по коридору, она вниз – и я вниз. Она по последнему коридору идет, дверь молча приоткрывает, входит, пропускает меня вперед, я вхожу… Она захлопывает дверь – передо мной комнатка маленькая, из строганых досок такой прилавок, а за прилавком – сейф… Она открывает сейф, достает уже приготовленную для меня какую-то квитанцию, на вид вроде билета в оперный театр, с контролем. Дает мне и говорит: иди вот туда-то, на площадь Дзержинского… в Комитет госбезопасности, или как он там назывался – НКВД… Я говорю: можно мне хоть с мамочкой зайти проститься? Нет, не надо, ни в коем случае, иди вот по адресу… Сейчас же – смотрит на часы – я зафиксирую, когда ты от меня уходишь… И я пошел…

Прихожу я туда… там бюро пропусков, страшное такое… мне моментально выписывают пропуск какой-то цветной – то ли голубой, то ли розовый… я уже не помню. Как и первая бумага, он был похож на билет в Большой театр. И тоже там – контроль. Я беру, иду… через несколько кордонов часовых. Одни надрывают у меня контроль, другие просто читают, сличают с какими-то своими материалами, третьи отрывают совсем. Дальше – я попадаю в лифт, поднимаюсь, не помню на какой этаж. Выйдя из лифта, я, помню, очень удивился – этаж был, допустим, четвертый, а комната – 800 какая-то. Вот такая интересная вещь. Я тотчас смекаю: видно столько же этажей от нулевого вниз идет. Иду дальше, выхожу на лестницу и вижу: вниз грандиозный колодец, и там переходы и много лестничных площадок, и все они закрыты сетками. Если я выброшусь в лестничную клетку, захочу покончить самоубийством, – эти сетки меня подхватят… И вот, наконец, я вхожу в коридор и вижу там множество дверей и множество стульев – все по одной стороне – я вижу только затылки смотрящих в одну сторону людей. И конвоир ведет какого-то человека… Мучнисто-белое лицо, стриженая голова и какая-то полосатая на нем пижама. Открывает дверь… и оттуда доносится: тюрьма, тюрьма… – как сейчас помню – по телефону кто-то спрашивает: алло, тюрьма?… Ну вот, пришел я, сел, как все, стал ждать. Через некоторое время меня вызвали.

Допрашивали меня два следователя… Я вот к чему клоню… Каков я был тогда… Работало подсознание – сознание еще не включилось. Из чего я такой вывод делаю? Они допрашивают меня, навязывают какую-то свою версию об одном из студентов. А я говорю: этого не было. Они опять нажимают – тогда я им делаю замечание: товарищи, уголовно-процессуальный кодекс, статья такая-то строго-настрого запрещает вам подобным образом формировать показания свидетелей! Вы должны вот так-то и так-то… как требует закон, допрашивать меня и фиксировать показания. Они – ха-ха-ха! Это «ха-ха-ха» меня поразило. Как они покатились, хохот такой! – Что еще твой закон говорит?.. И начали на машинке стучать мои показания. И я опять говорю: товарищи, ведь закон такой-то, разъяснение такое-то… – а я учился неплохо. И преподавали профессора, еще не посаженные… Еще плохо было, так сказать, изолировано римское право от нашего сознания. И кое-что мы все же почитывали – это даже приветствовалось, – кое-что из юридической литературы, классической.

(Жена. Да и у нас, на Географическом, в университете, так практиковалось. Например: «Читайте Ога, французского геолога, читайте, но критически».)

Так вот, я говорю: вы воспроизводите механическим путем, а это строго-настрого… это страшное нарушение процесса!.. – Ха-ха-ха! Какой, скажи скорей… какой закон?.. скорей… а то не могу!.. Вот такие вещи… Потом один из них меня стукнул по затылку. Я задумался, голову опустил… Тогда другой ребром ладони снизу вверх: «Чего нос повесил?»

Так меня долго расспрашивали – целый день. Но отпустили. Почему – до сих пор не понимаю. Чем-то я им не подошел…

В связи с этим – один эпизод… Через неделю-другую после допросов иду по коридору в перемену между лекциями. Навстречу мне – студент Чеховский. Идет – иссера-бледный, как из-под земли вылез. Он пропадал где-то, не бывал на лекциях некоторое время.

– Дудинцев, здорово! Ты на свободе?

– А где же я должен быть?

– Тебя же забрали, ты же главарь группы… Мне протокол показывали… твоя подпись… я же знаю, ты заметки в стенгазету подписывал…

Не скажу, чтобы мне было приятно это слышать. Звонок. Расходимся на лекции. На перемене опять Чеховский: «А, Дудинцев, ты не в тюрьме?» Начисто забыл о предыдущем разговоре. И так несколько раз. Его память осталась там, откуда он вернулся…

Теперь, через много лет, я порой задумываюсь о том, что этот студент для меня фактически сыграл роль судьбы. Ведь ясно, что могло случиться, если бы Чеховский не выдержал побоев и дал против меня показания. Вот мы часто рассуждаем о чести, о предательстве. Но эти рассуждения отвлеченные, теоретические. Иногда я спрашиваю себя: многие ли смогли бы подтвердить свои благородные убеждения, находясь в руках палача… Не знаю… Но с одним таким человеком я был знаком.

Глава 20 Второй визит в КГБ

И вот, снова вызов в КГБ. То был 37 год, а теперь – 58-й. Как я уже рассказывал, Никита Сергеевич и так и сяк склонял мое имя на III съезде писателей. И, в противовес нарушителю спокойствия Дудинцеву, с удовлетворением отмечал, что есть у него, на кого опереться. «Мои автоматчики» – так называл он писателей, таких, как Алексей Сурков, Василий Смирнов, Софронов, Кочетов и еще, и еще…

«Автоматчики» существовали и в другой, неписательской, среде. Те особенно стояли «начеку». И вот меня вызывают в КГБ… Зачем? Видимо, свыше поступило указание припугнуть, чтобы не больно распускал язык. Чтобы немножечко…

Меня приглашали два раза. С утра до ночи торчал в Комитете… Должен сказать, что, когда в студенческие годы меня таскали в НКВД, мне там дали подписать листочек – обязательство ничего не разглашать из того, что происходит со мной в стенах этого учреждения. В противном случае я буду нести ответственность – по какому закону – не сказано. Я подписался. Но когда меня вызвали вторично, я был уже тертый калач и никакой листочек никому не подписывал. Я так подумал: уже был XX съезд, и всякие эксцессы осуждены. К тому же и Берии уже нет. Пора обществу опомниться и перестать с этой организацией сотрудничать на предмет самоуничтожения. Ведь что было? Люди, попадавшие на допрос и иногда получавшие, вот, в моем лице, по физиономии, а может быть, и еще хуже, они потом хранили гробовое молчание. Они соучаствовали со своими палачами! Вот какое дело… Такая странная, крайняя степень подавления человеческой личности.

Я тогда подумал – такой был у меня ход мысли, – надо, наоборот, привлечь как можно большее количество людей, так сказать, поставить в известность. И когда я вернулся с допроса в первый день, я тотчас же пустился по всем квартирам своих друзей. И всех об этом известил. И когда я снова уходил на следующий день, мы с женой договорились: если я до такого-то часа ей не позвоню, – она тут же начнет извещать друзей, что я исчез.

Но я еще не рассказал о первом дне. Там меня допрашивал генерал, как две капли похожий на моего Ассикритова в «Белых одеждах». Он и послужил мне моделью. В первый день допрашивал по поводу одного из многочисленных моих визитеров – ко мне много приходило людей. Пытался вызвать меня на беседу об изъянах нашей системы. О недостатках главных персон. В частности, Хрущева. И я, уже до некоторой степени будучи человеком-чертом, я громко и подчеркнуто давал отпор. Он меня спрашивает, генерал, и вдруг говорит: «Вы вот такого знаете человека?» – и фамилию называет. Вроде бы Чариков – не помню точно.

– Не знаю, ко мне многие ходят. Всех не упомнишь.

Показывает фотографию: в фас и в профиль, как арестованного снимают. И это в то самое время – 58 год, – когда Хрущев сказал: у нас заключенных нет.

Я опять не узнаю. Он мне – примету:

– Безрукий, помните?

Мгновенно сверкнуло в памяти: безрукий преподаватель общественных наук в консерватории. Его привела учительница музыки, студентка консерватории, мою дочку Машу учила.

– Да, вспоминаю, приходил, даже чай пил.

– Вот как? Интересно, – пронзительно смотрит на меня генерал и показывает мне протокол допроса этого самого, что ли, Чарикова, где тот признается, не помню уже, в каких словах, но смысл: он, Чариков, нашел общий язык с Дудинцевым в критике нашей общественно-политической жизни. Вот так.

Я в недоумении. Ничего подобного не было! Тогда генерал делает вокруг моей головы какие-то пассы, накладывает пятерню мне на темя и впивается взглядом: глаза в глаза. Какое чудное мгновенье! Мой писательский мозг фиксирует и отправляет в закрома памяти всю картину. А на поверхности я спокойно говорю:

– Напрасно вы так, ведь я не мальчик. И на войне побывал…

Вот такой был первый день допроса…

Забегая вперед скажу: Чариков этот оказался провокатором и вовсе не сидел в это время, а наслаждался отдыхом в спецсанатории. Обо всем этом со слезами раскаяния на глазах рассказала мне учительница музыки и просила простить ее.

Вечером того дня сидели мы на кухне, пили чай. Разговаривали. Было нас пятеро: мы с женой и гости – поэт Виктор Гончаров, Борис Николаевич Любимов – «дядик Борик» – и Надежда Александровна Павлович – поэт и биограф Блока. Я еще расскажу, как она стала мне названой матерью и бабушкой моим детям. Очень пожилая и чрезвычайно верующая.

Конечно, мы говорили о моем разговоре с генералом и о том, чего ожидать в дальнейшем. В частности, Борис Николаевич сказал: «Они ведь серые – прошу запомнить». Обсуждали еще предложение мне от «Роман-газеты» членство в редколлегии… Гости разошлись. Мы с женой, взволнованные, даже в каком-то приподнятом настроении – боевой дух взыграл. Идем ко мне в кабинет. Наталка протягивает мне билет в кино (у нас рядом кинотеатр) и говорит: «На чешскую комедию «Адам и Ева» – хочу тебя развлечь». Переходим в другую комнату – у нас ведь трехкомнатная квартира. Тут Наталка возмущенно предлагает: «Да позвони ты Гусеву, пусть Хрущеву расскажет!» В эти примерно дни секретарь Хрущева Гусев звонил мне. Я уже говорил об этом…

– Ну как, сводила вас жена на комедию? – были первые слова генерала при встрече на следующий день. – Хоть мы и серые, – продолжал он, – но, как видите, интересуемся киноискусством.

Я, конечно был до некоторой степени ошеломлен, но виду не подал. Спокойно отвечаю:

– Раз вы вездесущи, как бог в этой комедии, то знаете, что серыми вас назвал не я.

А он продолжал, даже как-то хвастливо, показывая свою «вездесущность»:

– А насчет редколлегии: отчего же не принять предложение? Мы даже советуем. (Потом это предложение как-то само собой рассосалось). А что касается жалобы Никите Сергеевичу, поостерегитесь: у нас найдется на вас материальчик.

Вот так прошел второй день. Никаких признаний я не делал и никаких бумаг не подписывал. На том дело и кончилось.

А дома мы с женой почесали в затылке: вот так история! Жена пошутила: «Живем со всеми удобствами!» С какого времени жили мы с дополнительными «удобствами» – не знаю…

Глава 21 Гость из Франции

А теперь самое время остановиться на посещении моей квартиры помощником, вернее сказать переводчиком, де Голля Константином Андрониковым. Этот рассказ в какой-то мере связан с предыдущей главой.

Был предварительный звонок: «Здравствуйте, – на чистом русском языке, – говорит Константин Андроников, переводчик де Голля. Владимир Дмитриевич, я ваш читатель. Хотел бы встретиться». – «Пожалуйста, я с радостью».

В назначенное время приезжает. Первым делом представляется:

– Андроников – чистая линия князей Андрониковых – никакого отношения к вашему Ираклию Андроникову, – заявляет довольно спесиво.

Садимся за стол. Как принято в России. Оказался гурманом: «Ах, кулебяка, ах, расстегайчики!» Разговариваем… У него есть «Не хлебом единым» на французском. Зашла речь об «Ажанс литерер». Да, коммунистическое агентство. Но нас это нисколько не тревожит. Мы не боимся, что от вашей помощи усилится французская компартия. Вот советские крабы! Это гораздо интереснее… Так и сказал. Потом преподнес подарки: мне какую-то затертую пластинку, жене – старое платье какое-то, поношенное. Мы онемели и не только не бросили ему эту тряпку обратно, но даже и поблагодарили. Таково бывает действие внезапности! Так что он удалился, чувствуя себя нашим благодетелем.

(Жена. Надо сказать, что эта тряпка, хоть и была ношеная, нам пригодилась: дочка-то носила ее.)

Но жест был некрасивый. А Наталка-то угостила его первоклассной едой.

Ну вот я и подхожу к сути истории. На следующий день после визита Андроникова пришла соседка с 5-го этажа, из квартиры, что над нами, и говорит:

– Знаете, странная вещь тут у нас вчера произошла. Я подумала, считаю, что надо вас об этом проинформировать. Вы знаете, вчера утром раздается звонок. Я открываю дверь – входят человек пять здоровенных молодых людей. Показывают какие-то красные книжки, куда я даже заглянуть не успела. Говорят: даем вам полчаса, все из квартиры убирайтесь, выметайтесь все до вечера, чтобы вас здесь не было. Мы им: «А что такое, почему?» Они говорят: «Мы должны из окон вашей квартиры наблюдать за очень важным преступником».

«Да зачем же, – говорит она, – вам из наших окон наблюдать. У нас здесь три семьи живет. Идите ниже. Там Дудинцев занимает один трехкомнатную квартиру. Он вам любую комнату отдаст. Зачем три семьи с места поднимать?» Он ей на это: «Давай быстрей, иди!» Они и ушли на весь день. Вечером возвращаются – квартира чистая, никаких следов пребывания нет. Все вещи на месте. Вот как бывает. Невольно задумаешься. Видно, предварительный звонок Андроникова вызвал к жизни некие процессы.

Но Андроников – тертый калач – ни слова скользкого не сказал, понимал свою должность, свое место. Только знай похваливал Наталкины эклеры…. А что деньги мои идут на содержание французской компартии – так это чепуха. Так он считал, и я считаю, что это пустяки. Он ничего и не рассказывал, сказал только, к слову, – о крабах…

Глава 22 «Лежачего не бьют»

Эти слова – «лежачего не бьют» – между прочим, были сказаны на III съезде писателей Никитой Сергеевичем в мой адрес. Вот я и подумал: отнесу-ка я свои рассказы в «Советский писатель», чем черт не шутит! Их же никогда не ругали: ни «Руки друзей», ни «У семи богатырей», ни «На своем месте»… даже наоборот – хвалили. А тут еще подперло – оказался я со своей семьей на мели. Доходы кончились, расходы продолжались, на работу никуда не берут. Все кассы платежные для меня захлопнулись. Попробовал сунуться в адвокатуру – там и сокурсники мои из Юридического готовы были меня поддержать. Но – «личное дело»… В таксисты подался – тоже «личное дело»! Ухватился за соломинку – рассказы, знакомая дорожка – «Советский писатель». И потек я туда, да и попал в лапы Лесючевского… У Лесючевского я потерпел неудачу и по совету друзей выступил на секции прозы с заявкой о переиздании рассказов.

Итак, идет писательское заседание. Я коротко изложил свою просьбу ходатайствовать о переиздании рассказов. Выслушали. Председательствующий предлагает перейти к другому вопросу. Тут вмешался Александр Альфредович Бек:

– Послушайте, товарищи, это все чепуха, что вы говорите, а вот как наш товарищ живет – нет. У него дети, четверо. Есть ли ему, чем их кормить?

Отвечаю на вопрос, говорю, что кормить нечем, живем плохо, продали все. Говорю, что ходил к Лесючевскому с просьбой переиздать сборник рассказов, а Лесючевский, этот гордый, всегда подаваемый как образец партийности, начальник несменяемый, запер двери своего кабинета на ключ, заходил по кабинету вдоль и поперек и говорит: «Владимир Дмитриевич! Вот вы обратились ко мне по вопросу переиздания. Это дело несложное – переиздать ваши рассказы, – всего-то маленькую книжку. Отчего же не переиздать, рассказы неплохие. Да ведь вы же не осознали той критики, которая была направлена в адрес вашего романа. Что-то мы не читали ваших заявлений по этому поводу. Никита Сергеевич сам… такая критика прозвучала в ваш адрес, а вы ничего не осознали. А сколько было в печати… Разве можно не считаться с голосом общественности, которая поднялась против вашей клеветы? Вы должны осознать эту критику. Осознайте – и мы переиздадим ваши рассказы. И хорошо переиздадим!» – вот так ответил Лесючевский. И так я это доложил уважаемой нашей писательской общественности. Бек выслушал, кивнул и как будто бы заснул у камина, где он сидел, – это старое здание, дубовый зал. Затянул пленки глаз, склонил набок голову, пожевал губами немножечко и как будто бы заснул.

– Ну, товарищи, – говорят из президиума, – товарищ Дудинцев доложил нам все хорошо, перейдем, наверное, к другому вопросу… Будем слушать товарища такого-то…

Кто-то встал и собрался докладывать. Тут Бек просыпается и тянет руку. И опять звучит его характерный Беков дребезжащий голос:

– Стойте, простите, пожалуйста. Почему переходим к другому вопросу? Разве с первым вопросом покончено? А где решение, где резолюция? Давайте, товарищи, решим. Наш товарищ, отвечая на мой вопрос, сказал, что он находится в затруднительном положении и что товарищ Лесючевский, член нашего Союза, тоже наш товарищ, что он отнесся бюрократически. Мы должны дать этому факту оценку. Мы должны в отношении товарища Дудинцева принять конструктивное решение. Разве я не прав?

Он имел такое обыкновение – быстро повернуться направо: «Что, разве я не прав?» Потом в другую сторону повернуться: «Что, разве вы не согласны?» И замешательство… Председательствующий что-то говорит…

– Я предлагаю войти с ходатайством в Секретариат Союза о переиздании рассказов Владимира Дмитриевича, – продолжал Бек.

В президиуме как будто согласились, и Бек снова заснул. Голову набок спит. Переходят к другому вопросу. Только начали – Бек опять встает, поднимает руку:

– Товарищи, я не вижу, голосование было? Товарищи, надо, вопрос важный… Что, разве не прав, вы со мной не согласны? Я считаю, что надо проголосовать.

Проголосовали. Все – за. Бек заснул. Это было чудо-зрелище! Начали переходить к другому вопросу. Только перешли – Бек руку тянет.

– Товарищи, а скажите, ну вот мы приняли решение, а кому мы поручаем войти с ходатайством в Секретариат? Я считаю, что надо избрать комиссию. Что, вы не согласны? – и начали избирать комиссию во главе с Львом Никулиным.

Бек – прекрасный человек, прекрасный человек! И умный. И так замечательно умел разговаривать в острые минуты.

Избрали комиссию, переходят к другому делу. Проходит время. Бек опять просыпается.

– Товарищи, а мы зафиксировали это в каком-нибудь документе? Где протокол? Кто ведет протокол? Я не понимаю, товарищи, разве ответственное собрание ведут без протокола, без секретаря? Давайте изберем секретаря и запишем наше решение! – И все было записано, после чего Бек заснул и больше не просыпался.

И вот я, ликуя, побежал домой, радую семью, говорю, будем переиздавать сборник рассказов. Веселися, Русь! Да, но продолжение следует…

Что же было дальше? А вот что. Заседал Секретариат Союза писателей СССР. На этом секретариате оказался, на мою голову, Лесючевский. Он, кажется, даже был секретарем. И вот Лев Никулин доложил, что секция прозы приняла такое-то решение. Доложил – и развел руками. «И представьте себе, меня заставили… и мне не остается ничего иного, как, товарищи, доложить вам, поскольку они меня уполномочили…»

– Товарищ Никулин, – вскакивает Лесючевский, – вы сами не знаете, что вы здесь говорите! За кого вы ходатайствуете! Это такой-то и сякой-то… И началось…

А Льву Никулину и не нужно было такого сильного наскока. Он моментально забрал назад заявление секции прозы. И отказался ходатайствовать за такого… полностью солидаризировался с Лесючевским. А то, что за его спиной стояла общественность, зрелый коллектив московских прозаиков, это было наплевать. Он взял всё назад, и никакого переиздания не состоялось. Вот такие дела…

Глава 23 К вам едет герр Наннен!

Это был звонок из Иностранной комиссии: «Едет ваш немецкий издатель». А между тем дома совершенно пусто. Спервоначалу я, как получил свои гонорары, размахнулся. Затащил в кабинет «Хельгу» – такой черно-перламутровый книжный шкаф. Был у него такой поперек туловища выступ вроде полочки. Друзья шутили: «Будешь строгать доски на свою непотопляемую».

(Жена. Очередное увлечение моего Володьки – сконструировал якобы совершенно непотопляемую лодку и сооружал ее на даче у друга.)

Купил письменный стол – под стать шкафу. В детскую и третью комнату шкафы, красивые ковры… Живи и пой! А тут такое дело… Хорошо, оказалось, есть, что распродавать. И долго ходить не пришлось. Во дворе у нас два одинаковых дома – один против другого. Много живет писателей. Им и продал, в основном.

Мой первый, купленный на мой первый гонорар стол и сейчас где-то стоит. Один из моих очень дорогих мне людей, которые понимают мою книгу и понимают в ней меня, видит в этих нескольких деревяшках меня и видит, что я собой представляю. Это уже не стол, а некоторый такой знак, что ли. Я за этим столом писал «Не хлебом единым». Я не скажу, у кого мой стол. Скажу разрушу уединение, в котором с этим столом находится этот мой человек. Я оберегаю внутреннюю тишину дорогих мне людей.

После первого стола был другой, более похожий на стол. Его у меня купили. Заплатив мне гораздо больше по сравнению с тем, что стоил он. И я эти деньги, к своему стыду, принял. Вот. Но я чувствовал, что здесь дело нечисто: человек хотел мне в трудную минуту помочь. Шкаф! Совсем дорогой книжный такой шкаф – «Хельга», весь играющий какими-то хитрыми огнями, какого-то особого дерева, вроде «птичий глаз». Этот шкаф у меня купил писатель, который, бедный, торговался, хотел дать мне поменьше. Больно уж понравился мой шкаф. Сторговались. Он таки победил меня. Мне были нужны деньги, – и человек торжественно уволок к себе этот шедевр. Он не узнал, что я его облапошил, взял у него кое-что большее. Был он такой вихлявый, похожий на танцора. Послужил моделью для Вонлярлярского из «Белых одежд». Что он писал, я не знаю. Это был один из тех писателей, относительно творчества которых мы ничего не знаем, кроме того, что он член Союза. Вот так – некто в сером. И все. Как он узнал про шкаф? Как-то я с ним ходил, гулял вокруг дома. Это было прямо как у Гамсуна в «Голоде», когда я бегал, где бы денег стрельнуть, и, встречаясь с людьми, очень тонко забрасывал мыслишку, что в одном месте есть хороший шкаф и дешево продается… не хотели бы вы… Вот так я и попал на человека, который заинтересовался, пришел ко мне домой, и дальше все пошло благополучно для него и для меня, и завершилась эта сделка успехом.

Мы же внесли в квартиру другую мебель. У нас во дворе магазин складывал громадные горы ящиков от различных своих товаров. Вот мы и натащили этих ящиков, накрыли их такими тряпочками – и все семейство отлично спало на этих «тахтах».

И однажды они развалились в присутствии шведов. Это был конфуз! Но об этом приключении как-нибудь в другой раз.

И вот, в условиях пустой квартиры, обезмебеленной, в условиях постоянного такого здорового аппетита у всех членов семьи – вдруг раздался звонок телефонный: «Говорят из Иностранной комиссии Союза писателей. Владимир Дмитриевич, как вы смотрите на то, что к вам просится немецкий издатель Генри Наннен, глава издательства «Штерн Ферлаг»? Он уже выехал к вам, будет у вас через час – сорок минут. Имейте в виду: едут на нескольких машинах с киноаппаратами, с корреспондентами… Там целая шайка едет. Приготовьтесь». Я говорю: «Ну что там готовиться?» – «Ну, Владимир Дмитриевич, вы, конечно, не расшибайтесь в лепешку, но, знаете, бутылка коньяка – немцы любят «Двин». Понимаете? Ну и поставьте вазу с пирожными немцы любят сладкое». Давно это было, уж лет 30 назад, но как сейчас… даже голос звонившей дамы – низкий, почти мужской… «Да, да, хорошо», соглашаюсь я, а у самого ничего этого нет, а уже говорю: «Да, да».

Повесила она трубку, и мы забегали… Скатерть! Где взять скатерть? К одной соседке. Стулья! К другой. Где взять деньги? На коньяк «Двин» и на пирожные? За стену, к Витьке Гончарову, поэту. Вот так и забегали все, и к моменту к тому, когда надо было, уже стол был накрыт, и уже стояли там, за занавесочкой, и коньяк, и пирожные. Да еще и жинка успела картофельные котлетки с грибным соусом приготовить. Это просто одно из ее коронных блюд, и мы не сомневались, что тот, кто едал омаров и лангустов, и суп из бычьих хвостов, и черепаховый суп, отведав это блюдо – с грибным соусом картофельные котлеточки, маленькие такие, по-особенному ею приготовленные, – умрет все равно. И не ошиблись.

И вот дети кричат: «Едут, едут!» Открываем окно и видим некую картину, небывалую для этого двора. Из-за угла выезжают медленным таким, торжественным аллюром три или четыре «мерседеса». Черный, потом едет красный открытый спортивный «мерседес», в котором видны на треножниках камеры, а впереди, рядом с шофером, сидит какой-то большой, объемистый немец коричневого цвета. И сзади там еще «мерседесы». Все они едут, и как-то безошибочно прямо к нашему подъезду, и занимают весь тротуар. Так они подъезжают – уже и к соседним подъездам не подберешься – сплошь в ряд, и оттуда выбираются и торжественно входят к нам в подъезд. Слышно, как идет лифт, мы уже приготовились расшаркиваться и действительно открываем дверь, – и появляется вперед животом, коричневым каким-то, замшевым, – мощный дядя громадного роста – Генри Наннен, за ним – секретарь, там дальше идут какие-то кино-, фоторепортеры с разной аппаратурой, девушка какая-то, переводчица, какие-то еще немецкие «товарищи». Все входят и начинают как-то странно быстро оглядывать квартиру. А квартира, как я сказал, была основательно оголена. Что было? На ящиках были постели. В той светлой комнате с эркером у нас помещались, тоже на ящиках, детки. В длинной большой комнате стоял овальный раздвижной стол, накрытый прекрасной белой камчатной скатертью, взятой у соседки, лежали приборы, из мельхиора ножи и вилки, которые когда-то Бальзак назвал «серебром бедноты». Тут же коньяк ставится, и пирожные ставятся, и несет жена вазу с этими котлетками и соусник с грибным соусом. Знакомимся, сидим разговариваем. И начали они отведывать… Уже жужжит киноаппарат… Потом в ихнем журнале «Дер Штерн» появились фото, многократно повторенные, разные, как я угощаю Наннена грибным соусом, – и пошел непринужденный разговор.

Наннен во все стороны смотрит и постепенно заводится своими вопросами, своим интересом к происходящему, к этому явлению, которое он наблюдает. И в конце концов он разродился вопросом: «Господин Дудинцев, – по-немецки говорит, – я несколько удивлен. Вы же богатейший писатель. Почему у вас какая-то странная обстановка в квартире, вы аскет?» Я ему отвечаю – тоже по-немецки, немецкий я знаю прилично: «В первый раз слышу, что я богатейший… Обстановка – тут мне мой пионерский галстук не смог подсказать, как вывернуться, потому что уголки ящиков выглядывали из-под тряпок, – обстановка так, нормальная, не беспокоит, не мешает мне работать». В общем, городил что-то такое ввиду явности картины. А он опять удивился, говорит: «Все же я хотел бы спросить: вы получали те деньги, которые я вам перевел?» – «Какие деньги?» – Тут я опять же не смог соврать ничего, потому что слишком неожиданным вопрос оказался. Да и «Международная книга» здесь попалась: слишком уж нагло мне врали, что ничего эти акулы империализма мне не платят. И вот эта акула приехала, задает вопрос – и я растерялся и, естественно, раздражился на «Международную книгу».

«Герр Дудинцев, а ведь я вам перевел большую сумму. Мы, – говорит, уже что-то вроде 1,5 миллиона уже издали экземпляров. А мы же платим вам 13 % от проданной книжки. Посчитайте, если книжка 20 марок». В общем, мы посчитали с ним, получилось действительно что-то около 1,5 миллиона – само собой, пальцы как-то начали загибаться. Получилось, значит, что-то 1,5 или 2 миллиона марок. А мы тут сидим, дрожим, занимаем, трясемся, ни черта нет…

Он мне говорит: «Герр Дудинцев, а вы от моего английского коллеги Хатчинсона ничего не получали? Он ведь еще больше вам прислал. Он монополизировал для всех стран, говорящих по-английски». Тут же моментально у меня пальцы забегали – по-английски говорит Австралия, Индия, Канада, в Африке много стран, США и, кроме того, сама Англия! И я, естественно, говорю: «Нет, не было». И вот тут-то он сказал исторические слова: «Вот это – капиталистическая эксплуатация!» – так сказал он. И опять же на этот его выпад я не нашелся ничего ответить, не смог рассердиться, гневно одернуть его, ничего я не смог. И наступила такая молчаливая пауза.

Наннен еще какое-то время побыл у меня и уехал, записал какие-то мои слова, приветствие читателям, что-то там еще – и уехал. А история вся эта, она легла в начало второго этапа моих взаимоотношений с «Международной книгой». Дело в том, что с того момента, как Наннен сказал мне все, я начал понимать, что с гонораром этим вот валютным что-то не совсем так, как мне говорили в «Международной книге». Я все же навещал их раза два, напоминал их завиранья: «Миллионером станете, руки не будете подавать, купите «мерседес»«. А я никакой не миллионер, и на «мерседесе» не езжу, а вот спим на ящиках и еще распродаем мебель. Что такое, мол? А мне в ответ: «Да, Владимир Дмитриевич: мы вам обещали, мы искренне вам обещали. Да вот акулы империализма не хотят ничего платить, ссылаются на то, что Советский Союз не подписал Бернскую конвенцию. Поэтому они перепечатывают спокойно ваш роман и не платят ни копейки, сволочуги». Так они примерно мне говорили. И, получив такие заверения, я, несколько обескураженный, уходил. А между тем туристы всякие иностранные, мои читатели, в том числе весьма солидные лидер какой-то партии из Индии, Крипалани, чуть ли не из Индийского конгресса, приезжал, и еще много разных серьезных людей, – все мне наперебой упорно твердили, что я богатый человек. Естественно, когда говорят такое, то постепенно начинаешь беситься, особенно когда дома нет ни копейки. А в «Международной книге» твердят: акулы империализма не платят ни копейки, все это сплошная ложь и провокация. Поэтому, когда приехал Наннен, я, хотя и был предупрежден «Международной книгой», все же слушал его и во всех интонациях, во всем, что он говорил, неискренности не почувствовал, более того, настораживающие какие-то флюиды, что ли, так на меня подействовали, что я сразу направился в «Международную книгу, слегка уже закипая. Объясняю: ко мне приезжал издатель, то-то и то-то рассказывал, такие-то цифры называл. «А вы, Владимир Дмитриевич, поверили ему? Ведь это чистопробная акула империализма была у вас в гостях, и вы вот оказались не на высоте. Ведь он все лгал. Ну с какой стати было ему говорить правду, говорить, что он ни копейки вам не платит? Вы бы его с лестницы спустили, и он бы не достиг той цели, которую преследовал, едучи к вам со своими киношниками и корреспондентами. А поскольку вы ему поверили, он цели достиг. Какова эта цель? Записать на кинопленку его визит к писателю Дудинцеву, который известен в ФРГ, записать его приветствие читателям, разговор с ним, а потом, уехав в ФРГ, организовать там какую-нибудь телепередачу клеветнического характера, но такую, которая имела бы успех у западногерманского телезрителя. И это дало бы возможность издать дополнительный тираж и получить дополнительный доход. Вот. А вы, Владимир Дмитриевич, попались на удочку и дали ему возможность обогатиться еще раз. Вы сейчас прямо являете собой пример человека, который эксплуатируется западногерманским капиталом. Вы отдали им некую прибавочную стоимость. Они разбогатели, а вы и не заметили, потому что они демагоги, обманщики. Акулы, они и есть – акулы!»

…И я ушел, почесывая в затылке. И так прошло лет десять… И все это время «Международная книга» копила и плавила мои перлы. Она получала эти деньги и куда-то по своему усмотрению их расходовала. Она, как мне сказали… ведь тут целая история была. Тут и Луи Арагон был каким-то образом к этому делу… Да… Я сижу, ничего не знаю. Сижу на ящиках. Деньги идут. Каким образом деньги идут? Оказывается, вот каким образом. «Международная книга» сама особенно к этому делу рук не прикладывала. Она дала доверенность на все, связанное с этим романом, французскому «Ажанс литерер артистик паризьен» – такое было агентство, главой которого был некий Сориа, коммунист. И сотрудники были соответствующие. И как мне рассказывали приезжавшие из Франции люди, и советские наши товарищи тоже, и один наш поэт, близко знакомый с Ильей Эренбургом и Арагоном, что все наши… допустим, шахматные матчи, или вот, Давид Ойстрах – гастроли, или там пианисты, или балет, певцы, опера – все дела финансовые проводились через это «Ажанс», оно получало полномочия. И Константин Андроников, секретарь де Голля, как я уже рассказывал, говорил: «Мы все это хорошо знаем, известно, что «Ажанс литерер» концентрирует какие-то деньги, а потом их куда-то отдает кому-то, и это нас беспокоит». Так прошло 10 лет, пока мое «закипание» достигло критической точки…

…А что касается эпизода со шведами, пусть Наталка расскажет, а я передохну…

(Жена. В те времена стали нас приглашать на приемы в посольства. И первым было шведское. Там оказался большой почитатель таланта Дудинцева молодой журналист и писатель Ганс Бьеркегрен – видно, он и был инициатором приглашения. Мы вошли, раскланялись с послом, господином Сульманом – он в это время был дуайеном дипломатического корпуса в Москве, – с его супругой, и – сразу нас плотным кольцом окружили жаждущие познакомиться с автором «Не хлебом…»: корреспонденты, дипломаты… Вопросы, вопросы… В том числе что вам больше нравится в скандинавской культуре. Володя, кажется, в первую очередь назвал своего любимого Гамсуна, в то время у нас запрещенного, еще несколько имен… Композиторов – Грига и Сибелиуса (хоть тот и финн). Не забыл и популярную у нас тогда Астрид Линдгрен с ее «Карлсоном, который живет на крыше». И тут приключилась одна забавная штука. Вдруг кольцо обступивших нас людей раздвигается, протискивается красномордая голова, прямо как у Гоголя в «Сорочинской ярмарке»: «Не тушуйся, Дудинцев, мы этих Карлсонов знаем!» Так поддержал Дудинцева один из «прикрепленных» к нам, потерявший самообладание от винных паров.

После этого приема мы сдружились с семьей Ганса Бьеркегрена, ходили друг другу в гости. А что до конфуза с ящиками – было такое. Однажды были у нас в гостях Ганс и его светловолосая молоденькая жена Ингрид. В те времена резвились у нас в доме два котенка, бешеноглазый Махно и Бутька. Они устраивали представление на тахте. Ганс и Ингрид, играя с ними, пересели из-за стола на тахту, устроились на краешке – тут и случился конфуз: тахта предупреждающе заскрипела, затрещала и пошатнулась, обнажив слегка «подоплеку». «О, Ганс!» – только и смогла произнести Ингрид. Бьеркегрены еще будут появляться в повести, оттого и привожу этот с виду незначительный, но запомнившийся случай.)

Глава 24 Руки друзей

Природе свойственно поддерживать равновесие. О врагах-недоброжелателях я уже рассказывал. Но сколько у меня оказалось друзей! – Тех, кого я узнал в лицо, и тех, кто остался неизвестным. (Что было, кстати, толчком к первому названию «Белых одежд»: вначале я назвал свое будущее произведение «Неизвестный солдат», имея в виду тех, кто, совершая добро, остается в тени.) Эти мои друзья не давали мне долго унывать Жизнь наша (имею в виду семью) сделалась интересной, насыщенной приятными сюрпризами и даже веселой. С кого начну?

1. Артисты у нас в гостях. В те времена как-то образовался большой круг самой разнообразной сочувствовавшей мне публики, в котором значительную часть составляли киноартисты. Как я с ними познакомился?… Однажды, часа в два ночи, когда мы всем семейством на голодный желудок улеглись спать… желудок был голодный, как раз самый острый момент… На ящики свои улеглись спать. В детской давно угасли споры… Вдруг ночью раздался звонок. Жена пошла открывать. Слышу – топот. Я насторожился. Когда ночью раздавался звонок, неотступно возникала одна определенная мысль, всегда… Еще недавними были сталинские аресты… Жинка пришла поднимать, говорит: артисты к тебе приехали. Ну, я быстренько оделся, вышел, смотрю в коридоре топчутся: великолепный большой Иван Переверзев, потом артист небольшого роста, который играл Рогожина в «Идиоте», Пархоменко, и Медведев, красивый, высокого роста – играл Телегина в «Хождении по мукам», и еще несколько человек. Пришли и с изысканными манерами, выработанными при посещении кинофестивалей в Каннах, с поклоном изящным рыцарским, с целованием руки моей жене, с вручением конфет ей и с выставлением на стол каких-то изысканных крепких напитков – начали знакомиться. Я сразу заметил, что все они были уверены, что я живу не намного ниже их уровня. Поэтому, когда были выставлены напитки и была подарена драгоценнейшая коробка конфет жене, гости засунули головы в детскую – что-то было подарено шоколадное и дорогое, – все сели за стол, и я вижу: ждут, что принесем закуски. Закуски! И ждут. А у нас уже была вся посуда сдана. Проданы банки все, и – утром идти детям в школу, а чем кормить их – было большой проблемой. И вот они ждут, что мы начнем им доставать из холодильника, а у нас тогда и холодильника-то не было… В общем, совсем было не так, как они предполагали. Тут они друг на друга взглянули – смутились, потом пошептались, и внезапно все исчезли, убежали куда-то. Сказали – мы скоро. Пропадали примерно с час. Потом часа в три ночи вдруг – опять топот, звонок. Приехали. Раздобыли, оказывается где-то такси, куда-то поехали, во Внуково, в аэропорт, где ресторан и ночью работает. Там они взяли много… селедки какой-то, по-ресторанному приготовленной, салаты – и все это высыпали в пакеты такие, «фунтиками», остроконечные. И все это смешали в кучу – селедки, салат, бифштекс… так что можно было подумать, что все со столов смели. Вот всю эту снедь, приехав, они высыпали в большую миску, а потом разложили в тарелки, которые Наталка поставила на стол, тарелки с синей каймой. Вот на них разложили закуску, горками такими, и начался невиданный пир. И знаете, учитывая мое положение, учитывая их значение, учитывая их нравственное состояние, отношение ко мне, ко всему происходящему, я должен сказать, что если бы это еще раз повторилось, то я бы пошел на огромный риск, достал самогон, выгнал бы и поставил, потому что вся эта сцена, все происходящее стоило того, чтобы за него потом пятнадцать суток отсидеть (имея в виду горбачевское время). Вот такая штука.

Да и они, что характерно, – они покупали шоколад, да где-то, бог знает где, как говорится, провалились на дно морское, поднялись за облака и достали где-то сверхредкостные какие-то коробки. Это все преподносили, не предполагали той пустоты, что увидели на столе. Когда же они туда, в ресторан, поехали, там сели во Внукове и говорят официанткам: несите сюда побольше тарелок с закусками разными, и те начали нести… Они там ухитрились выпить, добавить, и тут случилась некая история… Они, как полагается, поглядывали вокруг и вдруг увидели за соседним столиком группу писателей и среди них – Кривицкого Александра Зиновьевича. Актеры вдруг встали, подняли рюмки и начали громко провозглашать тост за меня, за Дудинцева. И, рассказывали они, все за другим столом тоже встали. Все, кроме Кривицкого. Стойкий товарищ!

Вот что было этими ребятами рассказано за столом в ту ночь, когда они меня навестили…

…Иван Переверзев… вот он сейчас уже помер. Хороший был человек. В ту ночь мы с ним познакомились, когда мы у нас распивали водку под принесенные ими закуски. И пир длился до самого утра. Ведь это с трех часов, примерно, ночи и до, наверное, часов до 8, до 9 утра… такая шла попойка с интереснейшим разговором, о котором я совершенно ничего не помню…

Но с Иваном Переверзевым мы как-то сблизились, и в результате мы с женой были приглашены к нему в гости. Познакомился я с его женой, с мальчишкой… Его визит к нам произвел на него впечатление… понял он, что у нас нет ни черта, шаром покати… Это вообще производило впечатление и на наших, и на иностранцев. Сильное впечатление. И на Ивана Переверзева тоже произвело впечатление, и были мы приглашены, как я сказал, и когда мы как-то так уже пообвыкли в их квартире, поговорили, потом он вдруг меня отзывает в сторонку, в другую комнату. Там у него диван с четырехугольными такими подушками вместо спинки, такие стоячие три подушки. И он одну из этих подушек как-то подхватывает снизу, и она, оказывается, на шарнире поворачивалась, он ее повернул, и под ней такая образовалась прямоугольного сечения щель, такая дыра, и я как глянул туда – там пачки денег лежат. И вот он такую пачку берет и мне отдает, и в одной только этой пачке было 10 тысяч рублей старыми. Это было для нас громадное вспомоществование. И он долго терпел за мной этот долг. Я его предупредил, что не смогу отдать в ближайшее время, а он сказал: когда новую вещь напишете. Если бы по этому принципу отдавать, то я не должен был бы до сих пор с ним расквитаться, потому что новая вещь хотя и написана, но еще не дает той отдачи, которая бы мне позволила возвращать долги, – так что должны были бы новую вещь напечатать хотя бы во искупление той вины, которая заставила меня вот уже больше 20 лет долги держать непокрытыми.

Кроме Ивана Переверзева, еще мне несколько писателей дали деньги, и деньги эти были не столь крупны, но все же приличные: по три, по пять тысяч. Много народа из писателей дали деньги…

2. Еще дары…

Да… В общем, бывали в те времена довольно острые промежутки… Довольно туго приходилось. Четверо деток… Но времена эти все-таки были не со всех сторон плохие, потому что они прекрасно служили… вот прямо для педагога… Это прекрасное было воспитательное средство.

Про Любу я уже рассказывал. Да, это было прекрасное воспитательное средство! Видимо, скажу я, зрелище процветающего родителя, полного довольства, для детей – плохое воспитательное средство. Зрелище родителя, страдающего и гонимого, – для детей хорошее воспитательное средство, так же как и для взрослых. Так что я могу кому-то даже спасибо за это сказать, потому что сейчас уже страдания миновали, но я могу любоваться на детвору на свою, это очень приятно.

И, кроме артистов, были моменты… Вот как бы мозаика, некоторые эпизоды…

Однажды под Новый год сидим все с унылым видом, все дома были. Ничего нет. Нужно праздновать Новый год, а тут не то что праздновать, а вообще ни черта! Сидим, смотрим на меркнущий день в окнах. В общем, тишина. Вдруг звонок в дверь. Открываю. Стоит мужчина в халате. Держит в руке какую-то длинную накладную. А перед ним ящик деревянный стоит на полу. Ящик высотой примерно до пояса и примерно шириной сантиметров 70, и длина, наверное, около метра. Вот такой ящик из хороших белых строганых сосновых досок. Аккуратный ящик – мы потом им тоже пользовались в качестве мебели.

«Дудинцев?» – «Да». – «Заказывали на площади Восстания (не помню точно, может, на Котельнической) в гастрономе, делали заказ? Ждете заказ?» – «Никакого заказа». – «Как, никакого? Вот это для вас, вот квитанция, накладная на ваше имя! Дудинцев Владимир Дмитриевич?» – «Да». «Ломоносовский, 19?» – «Точно». – «Так принимайте!»

И я ему помогаю. Мы затаскиваем, кряхтя, громадный этот ящик, я расписываюсь, и он уходит. Дети все сбежались, я крышку открываю, а там! полный набор, чтобы праздновать Новый год с гостями, богато. И еще на месяц жизни. Все там было: индейка, мясо, куры… яйца, десяток бутылок постного масла, какие-то еще пакеты: сахар, конфеты – ну чего только не было… какие-то коробки деликатесов, семга… ветчина! Дети так завопили, помню, ужасающе завопили! Мы сразу пошли устраивать пир, не дожидаясь Нового года. Это были чудеса. Я потом пытался узнать, кто сделал нам такой роскошный подарок, да так и не узнал.

И среди имеющих власть и влияние встречаются такие люди. Однажды позвонили мне по телефону. Женщина. Больше часа вела со мною разговор о том, как я живу, мысли какие у меня по поводу того, другого, третьего. И по голосу ее я чуял… Я даже думал, что это Фурцева… Голос такой, слегка барственный… Сиятельный голос был. По разговору я понял, что она хорошо знает большевиков старых и какие-то правительственные круги ей известны. Она все это намеками… А когда я хитро стал подлезать, чтобы познакомиться, она улыбнулась и повесила трубку. Знаете, это было чрезвычайно интересно.

Однажды меня позвал к себе поговорить один из секретарей МК партии, Орлов. Он очень хорошо со мной поговорил, но, правда, этот разговор не возымел никаких ощутимых последствий. А уж со стороны, так сказать, рядовой публики не было отбою от знаков внимания и для души, и материальных. Раздается, например, в День Советской Армии – уж каким-то образом было известно, что я воевал, – раздается звонок, и чьи-то поспешные шаги на лестнице… Открываю дверь – никого нет, только чьи-то удаляющиеся шаги внизу. И смотрю: прямо у моих ног – бутылка французского коньяка и букет цветов. Вот. Ну, в другой раз – извещение о посылке. Бегу на почту и получаю… и уже иду с таким, знаете, со страшным наслаждением, предвкушая вскрытие этого ящика, а из него пахнет копченой рыбой, еще чем-то. Вот прихожу, дети собираются, я поддеваю крышку отверткой, откидываю – а там лежат золотистые такие, в руку величиной, штуки 4 или 5 омулей. Омули лежат, а под ними в полиэтиленовом мешке, на длину этих омулей, такая, довольно большого сечения… такой мешок, похожий на большую толстую колбасу. За этим полиэтиленом видны очень дорогие конфеты ленинградские «Театральные», с роялем – это очень хорошие конфеты были… И мне на этот раз удалось разведать, кто послал. Вы знаете, небогатый человек. Переводчица с нескольких языков. Такая светлоликая, очень пожилая, с ореолом седых волос – по фамилии Момбелли, из Ленинграда. Я произвел точное следствие и к ней ездил, благодарил ее. Вот. Она мне, когда я приезжал в Ленинград, каждый раз предоставляла комнату, в которой жила, отдавала на любой срок. А сама куда-то уезжала. Это были такие… очень трогательные моменты. У нее был сын, Саша Момбелли, который заезжал ко мне в гости в Москве. Артист эстрады, чтец. Очень небогатый. Он-то и прислал матери байкальских омулей. Был там на гастролях. А она – мне. И еще много разных случаев было…

Ко мне приходили люди – кто только не заходил… Приходишь, бывало, открываешь дверь – сидят, разулись, достали свои припасы и едят. Их приглашают к столу. Нет-нет, ничего, мы не будем мешать… вот здесь… и сидят в коридоре. И почему-то все, разувшись, – устали, видно. И все они приходят бог знает откуда и рассказывают о своих трудностях, просят совета, кто-то им говорил… И один раз был такой молодой человек, из Сибири приехал – и даже фамилии его не знаю – и уехал. Поговорили мы с ним. Изобретатель, очень много было изобретателей… И уехал. А потом уже, после его отъезда чуть ли не через сутки, я почему-то полез под картон, которым был накрыт мой стол, и вот туда он засунул 300 рублей, и я таким образом получил от него вот такой дар. В другой раз вдруг пришло заказное письмо неизвестно откуда. Раскрываю конверт – в нем сберкнижка. На сберкнижке – на мое имя неизвестно кем внесенный вклад – 500 рублей. И причем всегда это попадало очень кстати, в такой страшный критический момент – как тут в бога не уверовать! Подоспевало всегда, когда я от бесплодных мыслей, что бы такое сделать, начинал приходить в отчаяние. И вдруг – бац! Вот такая штука.

Но не хлебом единым жив человек! И для души мне много было отпущено в те времена. И письма, и встречи… Появился замечательный друг у меня Мария Вениаминовна Юдина. Да, та самая Юдина – знаменитая пианистка. Позвонила однажды, сказала – читательница. И стал я завсегдатаем на ее концертах в Консерватории, у Гнесиных. Очень много играла она Баха, а у меня как раз подошел «баховский» период. Был шопеновский: когда сочинял «Не хлебом единым». А теперь мне помогал Иоганн Себастьян Бах. А вот к Хиндемиту так Мария Вениаминовна и не смогла меня преклонить, но грозилась. Наверное ее хлопотами попали мы с женой на 1-й конкурс имени Чайковского. Ван Клиберн! Но больше всего – Серхио де Варелла Сид, португальский пианист. Божественный музыкант. Как он исполнял Цезаря Франка! Молился…

Мария Вениаминовна была всей душой предана музыке. И Богу. Ей не было никакого дела, в чем она одета, выходила на сцену в черном балахоне и в кедах – тепло или холодно у нее в квартире – жила на окраине Москвы в мансарде.

(Жена. Володя с ней по телефону переговаривался музыкальными фразами. Например, она, видимо, спрашивает, чем он занят. И вот вместо того, чтобы сказать «пишу, мол», он изображает то место из «Бориса Годунова», интродукцию к арии Пимена «Еще одно, последнее сказанье…» М.В. была очень довольна.)

Как-то раз Мария Вениаминовна решила познакомить нас с семьей Тарховых. Елизавета Львовна Тархова, в прошлом – хирург в Боткинской больнице, большого ума, интереснейший собеседник. Александр Федорович Тархов – тоже интеллигентнейший человек, такой мягкий, уступчивый. Мария Вениаминовна прямо приказала: «Возьмите с собой своего Ваню. У них внуки Ваниного возраста, занимаются немецким, вот и Ваня с ними…» Так мы с женой и зачастили к самовару у Тарховых. И вот что из этого вышло.

3. Маруси́на.

Она, прямо сказать, на голову к нам свалилась. В самые трудные времена нашей жизни появилась у нас домработница. Чрезвычайно хорошая, молодая и очень оригинальная женщина, Марусина. Вот. Тут так получилось. Говорю, зачастили мы в гости к Тарховым – больно уж интересные беседы, философские такие, там велись. Ходила там девушка. Румяная. Хлопотливая. Жила у них. Очень уж несовременная: ходила в таком черном длиннополом платье. Оказалось, монашка, вернее – послушница. Взяли ее из монастыря, откуда-то с Украины. Во время войны пропали ее родители. Малолетка, она жила в колхозе под общим присмотром. А присматривали за ней, за девочкой, очень плохо. У нее протекала хата, да и работала она в сырости – скотницей. Вот и получила ревматизм. У нее на коленях были свищи – рубцы так и остались. В один прекрасный день пришли монахи из расположенного близ монастыря и унесли ее, уже не могшую ходить, к себе в монастырь. И там начали ее лечить, и вылечили. В результате она прониклась исступленной верой в Бога. Я не видел никогда такой веры и такой доброты. Такого обязательства перед людьми. Но и гневаться умела. Покажется ей несправедливость по отношению к кому-нибудь – и она готова с вилами идти… Тарховым поручила ее игуменья монастыря, того, где она жила… И вот, наверное, от своих хозяев она узнала о нас, прислушивалась, стоя у двери, когда мы с хозяевами сидели, чаек попивали. Только один раз мы откуда-то, отсутствовав, пришли домой, а у нас дома – пар, шум, звуки стирки отчаянной. И что же мы видим? Мы видим – дети все полны недоумения, пришла какая-то женщина, и сразу прошла внутрь квартиры, и как хозяйка сейчас же начала наводить чистоту. И вот мы смотрим, и что же… Марусина, она стирает нам белье. Пришла к нам. «Я, говорит, – пришла к вам, буду у вас жить» – представляете? И вот, она у нас несколько лет жила. Мы ее обучили грамоте, Наталка устроила ее в вечернюю школу. Она от нас, в конце концов, ушла, потому что ей нужна была прописка, а мы прописку сделать не могли, и тогда мы к соседу, чиновнику Госплана, ее переадресовали. Этот сразу ей прописку московскую организовал. Жила она у нас как член семьи, на равных с детьми. Но зарплату мы ей платили. Однако платить было нечем и потому вносили ее в особо заведенную книгу. Так что сначала бывало – не мы ей платим, а она нам… Как только мы сильно на бобах сидим, она исчезает и потом приносит не хватавшие на завтра – на послезавтра 10 или 20 рублей. Мы это в ту самую книгу записываем, куда недоданную ей зарплату записывали. И так вот мы жили с ней. Она никогда не ставила перед нами вопроса о том, чтобы ей возвратить заработанное, и только всегда ставила вопрос, что она может нам еще где-то раскопать у своих верующих старушек, ну и раскапывала. Потом, когда у меня начались заработки, мы с ней в конце концов полностью рассчитались. Вот какая была у нас Марусина. Заходит к нам иногда в гости. Она после этого была у министра начальницей штата прислуги. Только, должен сказать, что Марусина, ввиду ее чрезвычайной справедливости и сострадательности к людям, не могла терпеть рядом с собой избытка материальных ценностей. К мадам министерше ящики привезли яблок и сложили эти яблоки в подвале. А был такой случай: министр с министершей уехали куда-то отдыхать. Приехав, они не находят у себя ни одного ящика яблок. Где они, ящики? А вот где. Как только они уехали, сразу Марусина выстроила весь штат прислуги в очередь, ящики открыла и всем справедливо яблоки раздала. Или, например, так. Госплановский чиновник, которому мы ее переадресовали, уехал с женой куда-то отдыхать. Марусину оставили присматривать за сыном. И тут она тоже навела справедливость. То, что лежало в изобилии в холодильнике и в шкафах – различные крупы, всякие такие яства – консервы, сахары, чаи, и потом, они получали по какой-то «заборной книжке», с полосой диагональной, продукты, книжка была полностью выбрана: ничего не осталось – все это Марусина упаковала в ящики и отослала на Украину каким-то нищим старушкам. Так что была даже на нее нам принесена жалоба, что она вот так обчистила квартиру. Никакого излишка, избытка она не допускала. Это просто чрезвычайно интересный субъект. Где она сейчас, не знаю. Может быть, уже и на пенсию вышла. Некоторое время работала медсестрой в санатории в Барвихе.

А как мы ее научили грамоте! Мы ее научили грамоте с помощью Мельникова-Печерского. Там про жизнь и быт монастыря и монахов. И вот, значит, немножко она поднаторела в чтении – занимались с ней мои дочки, – а потом, когда у нее чтение уже сдвинулось с места и она могла понять смысл читаемого, подсунули ей «На горах» и «В лесах». Этот смысл был близок ей, потому что это знакомый ей быт монахов. Тут уж она прилипла к книге. В голос рыдала над страницами, плакала, читала – невозможно было оторвать – и таким образом постигла грамоту. После этого послали ее в вечернюю школу. И тут ей очень помогли наши дочки. Это замечательное существо, Марусина. С благодарностью вспоминаю о ней всегда.

(Жена. Думаю, что надо кое-что добавить к рассказу о Тарховых. Дело в том, что Володя тогда был весь погружен в стихию Добра и Зла. Добро нормальное природное свойство человека, его и не заметишь, если не противостоит ему Зло. Так или почти так он рассуждал. И искал объективные критерии добра. Помню, сидим за завтраком, и начинаются разговоры об этих критериях. Ответишь ему, скажешь свою мысль, и – молчи: у него уже пошла реакция, не дай бог сбить его с родившейся идеи! И вот Тарховы, особенно Елизавета Львовна, оказались просто кладом в этом отношении. Очень верующая, в то же время глубоко образованная и способная терпеливо выслушивать оппонента. Это было удивительно: разница в возрасте больше 30 лет, а Володя как разойдется – спуску не дает! Ему важно разжечь собеседника, выплавить, так сказать, идею. А конкретно происходило так. Звонок. Елизавета Львовна: «Самовар уже кипит. Ждем». Мы тут же отправляемся: благо их дом на соседней улице, неподалеку.

Большой овальный стол. На переднем крае в вольтеровском кресле с подголовником сидит (восседает) хозяин, Александр Федорович. Перед ним выскобленная доска (Е.Л. любила русский быт) с караваем, а рядом – на другой доске – большой кус сыра. Александр Федорович приготовился: его задача – хлеб и сыр. Напротив в обычном деревянном кресле (А. Ф. страдал болезнью позвоночника, оттого и вольтеровское) – хозяйка. У самовара, который и вправду кипит. На столе иногда – конфеты, барбарисовое варенье из собственных (с дачи) ягод. Бывает и колбаса. Все так обставлено, так сервировано, что прямо зовет и к чаю, и к беседе. И всех объединяет большой, висящий над столом оранжевый абажур. Настоящее московское интеллигентское застолье.)

4. Надежда Александровна Павлович. Сижу за письменным столом у раскрытого настежь окна, дышу сосновым воздухом – отхожу после очередного инфаркта. И где это я так удобно устроился? В моем приволжском замке. Да-да, пусть скажут, что я не прав, называя это здание замком. Для нас это замок. Пусть даже стены не оштукатурены – кирпичные, не все достроено. Замок – таков он и есть. Но ведь вот какая штука: его мне дала фортуна, этот замок. Сплошные чудеса… Когда-то у меня не было ни кола ни двора. Было четверо детей, была прекрасная, верная, любящая жена, которая есть и сейчас, конечно, готовая на все, Наталья Федоровна моя, – и были неприятности. И представьте себе, что мы летом должны были всю эту мелкоту отправить на дачу, на зелень, чтобы они нормально, как все советские дети, развивались близ воды, близ леса, на свежем воздухе. И всегда это была проблема. Надо куда-то их везти, где-то снимать. Дачу снимать дорого. Трудно было. И опять появился на горизонте меценат. Почему я и говорю можно в Бога уверовать… Когда нужда достигла своей крайней точки, раздался телефонный звонок. «Владимир Дмитриевич, с вами разговаривает Надежда Александровна Павлович, поэтесса. Вы не знаете меня? Ну, приходите, познакомимся. Я буду очень рада. Вы, наверное, не потеряете время зря. Мы с вами поговорим. Приходите. Я читала вашу книгу, она мне нравится». И мы с Наталкой пошли. Это была такая интеллигентная, вся на вид такая мягкая, такая бабушка – очень основательно в летах. Она недавно умерла, девяноста, по-моему, с чем-то лет… Это была бабушка непростая. Она писала стихи, похожие на стихи Ахматовой, и, кроме того, она давала нам понять, и писала об этом, что была близко знакома с Блоком. И в ее комнатке, где она жила, на письменном столе, за которым писала свои воспоминания и стихи, всегда стоял его портрет. И на стенах портреты. На полках – книги с его дарственными надписями. А еще Надежда Александровна была очень серьезным религиозным философом – писала под псевдонимом. Вот эта арбатская жительница, Надежда Александровна Павлович, она однажды вдруг сказала мне: «Я тебя усыновляю. Тигрик, – говорит (так она меня называла за напористость в религиозно-философских спорах, которые у нас с ней бывали), – буду тебе за мать, а твоим детям – бабушкой».

Назвалась матерью и тут же начала проявлять материнскую заботу о моей семье, о моих нуждах. И вот к ее материнским заботам относился вопрос: «А куда вы поедете летом?» Она помогла нам снять дачу где-то, не помню уже где. А потом, на следующий год, я поехал на рыбалку в Ново-Мелково с «дядиком Бориком». Мы ловили щук, окуней спиннингами и, как украинцы говорят, «мешкали» в Доме рыбака. И вот в этом Доме рыбака вдруг хозяин его, заведующий, сказал: «А вы знаете, на улице Московской продается хороший дом. Полдома, – говорит, – продается. Поповский большущий дом. В хорошем состоянии. По дешевке».

А у меня такая черта. Я как в «Голоде» у Гамсуна герой, который хватается за карман, когда проходит мимо нищего, чтобы подать, хотя в кармане ничего нет и он только что ходил к ростовщику, чтобы сдать жилетку, а у него эту жилетку не взяли. И вот он проходит мимо нищего, нищий просит, и он аристократическим жестом хватается за карман… Вот так точно я, как когда-то записался на «Победу», не имея ни гроша, вот так же и здесь, услышав о продаваемом доме, вытаращил глаза и побежал на Московскую улицу и сейчас же, с видом покупателя, заявился к Ивану Петровичу Деревянкину, хозяину продаваемой половины дома. И моментально с ним сторговался, не имея ни копейки. Оставалось только оформить… И сказал ему, что приеду через 3–5 дней. И поехал в Москву. А денег нет. А приобрести пол поповского дома охота. Стал соваться к разным писателям занять у них денег – никто не дает, ничего не дает… О Надежде Александровне у меня и мысли не было. Она небогато одевалась, жила очень скромно – вот уж не думал, что она может эти деньги дать… Как-то раз вышло, что я при ней с кем-то говорил по телефону о своей мечте, что вот такой прекрасный дом, а у меня так много детей, и так это было бы кстати, прекрасным решением проблемы на все годы. И вдруг: «Тигрик, у тебя дача там может быть? Это хорошая идея – на Волге… Знаешь что, я тебе дам эти деньги», – говорит она. И не только говорит, но и делает. На следующий день она уже куда-то в сберкассу сходила со своей палочкой, приковыляла и – «вот тебе эти деньги. Никакой расписки не надо – ты же мой сын! Да и я как-нибудь погощу у вас».

И я поехал в Ново-Мелково и купил половину этого деревянного дома. Хороший большой дом с высокими потолками, с изразцовой печью.

Обрадовал жену. Сейчас же мы на следующий год весной приехали сюда на Волгу, в Ново-Мелково жить с детьми. Наталка посадила цветы, я посадил деревья: 16 штук яблонь и груш. Построили с поэтом Колькой Старшиновым сортир. Колька Старшинов, – если вы спросите его – знаешь ли ты Дудинцева и бывал ли у него? – вот так спросите. Он скажет: «Да, я был, строил ему сортир», – скажет он, Николай Старшинов. И он, действительно, вместе со мной строил там эту службу. Построили мы там скважину для колодца, для воды, пробурили, в общем, приготовили, обиходили весь участок хорошо, огород посадили – и начали жить-поживать.

(Жена. Надежда Александровна к нам несколько раз приезжала, гостила. Но, вообще-то, она любила летом ездить в Прибалтику: там прошло ее детство. Дубулты – по путевке Литфонда, один заезд, а потом на частной квартире в Кемери. Мы прозвали ее «лягушка-путешественница». Путешествовала и по делам: в Киев, в Печерскую лавру – много хлопотала о ее восстановлении. Она же была большая церковница. Даже труды богословские печатала под псевдонимом: Нектарский. В те годы это было небезопасно. Водилось у нее большое знакомство в Москве. Опекала «блоковцев» – тех, кто писал литературные диссертации: советских и иностранцев. Водила дружбу с космонавтами. Ездила к ним со стихами и воспоминаниями о Блоке, и к ней приезжали ответно в гости. Была она незаурядным человеком, как и Мария Вениаминовна, и Елизавета Львовна. Кстати, они оказались старыми знакомыми – может быть, по церковным делам.

Вспомнился последний день ее жизни. Она уже некоторое время не выходила из дома. Позвонила дежурившая у нее одна из близких ей женщин. Надежда Александровна просит приехать. Поехали.

Надежда Александровна просила помочь ей пересесть в кресло. Велела мне поставить чайник и подогреть молока с содой – кашляла. Беседовали, как всегда. Она похвасталась, что скоро выйдет ее новая книжка – стихи. И еще, что обещали дать квартиру в доме олимпийском. Там будет прибежище для престарелых писателей. Вместе с тем попросила Володю отвести ее к телефону: позвать священника, чтобы соборовал ее. Прощаясь, попросила положить у ее подушки «Спидолу» – «Спидолу», она делала латышское ударение. В ночь ее не стало. Вот так и ушла. Спокойно, выполнив долг.)

Глава 25 Строим дом на Волге

Живем мы поживаем в поповском доме, подаренном нам Надеждой Александровной, нашей названой бабушкой. Проходит некоторое время – год или два, – и вдруг однажды, гляжу я, к нам в огород, в наш сад пришли какие-то чужие люди: какая-то женщина, какой-то мужчина. Установили на треноге теодолит, рейку полосатую… Машут руками, что-то записывают в журнал, измерительную ленту тащат.

– Что вы здесь делаете? Как вы сюда могли прийти?

– А мы землемеры. Здесь будет проходить новая улица. И вот здесь, именно в том месте, где у вас сортир, проходит осевая линия, разделяющая домовладения двух улиц. Так что весь ваш сад, все эти построечки и огород все это отойдет уже к усадьбам новой улицы, а вы вот будете уже по ту сторону линии оставаться с вашим домом без вашего сада. Хотите, можете продолжать там в таком урезанном виде. Не хотите, тогда вы должны будете продать дом, а мы вам оставим ваш сад, а для полноты размера мы вам от леса еще прирежем сосны. Вы огородитесь и можете строить себе новый дом.

Вот так. Провидение вмешалось, заставив меня отказаться от деревянного этого поповского дома и начать строить, начать двадцатилетнюю эту эпопею самостоятельного строительства большого каменного, как я называю, замка.

(Жена. Тридцатилетнюю. И сейчас еще не кончено.)

Ту часть дома я продал, взял ровно то, что уплатил. К этому времени грянул запрет на отвод участков и на продажу жилых домов с участками не приписанным к месту лицам. И я только потому получил разрешение, что был принужден, потому что закон не позволял мне иметь одновременно, в одних руках, два жилых строения. Потому я свое домовладение обязан был продать. Вот так этот дом стал продаваемым, и сразу же приобрел он, так сказать, что ли, привлекательность для покупателей, и они устремились нарасхват его брать. У меня его сейчас же с руками оторвали – московский зубной протезист стал моим добрым соседом. Деньги я получил, и помню, как мы их блистательно проели, потратив, впрочем, кое-что и на строительство. Построили на новом участке сарайчик, который называли – прорабская. Многие годы служил нам.

И мы начали новое строительство. Были преисполнены вдохновения. Я стал делать картонные макеты этого дома, рисовать проект. Было много вариантов.

(Жена. Перемен было много: стройка скоро остановилась на несколько лет.)

Начали выкопку котлована – мы с Наталкой – под этот дом. Нам помогала местная супружеская пара, получили у нас сумму некоторую. Они начали, а мы закончили с Наталкой, выкопали котлован до конца, подчистили, бетонировали, и опять-таки тут был остаток денег – позвали каменщиков закладывать фундамент и стены подвала. Но мы тут же, сейчас же увидели, что дали маху, потому что этот рабочий класс глядел в лес, то есть как бы побольше получить денег и побыстрее их пропить. Мы их и попросили… И стали мы с Наталкой возводить «замок» сами.

(Жена. Надо сказать, еще до женитьбы мой Володька много мне наобещал в том числе и каменный замок у большой реки. Но никак я не предполагала, что возводить стены, кирпичную кладку, предстояло мне самой.)

Строительство началось с того, что я сам в Москве, в гараже, сделал растворомешалку… Как я ее сделал? Я ходил по железным свалкам металлолома, собирал разные бросовые вещи железные и, опираясь на свою русскую смекалку, их монтировал. Из всего этого дела я собрал малогабаритную, малоемкую, хитрую такую растворомешалку. Потом в качестве двигателя к ней пристроил мотор от электродрели, и вот эта машина у меня проработала на всем строительстве, провела гигантский объем приготовления растворов и бетонов – все это она взяла на себя. Она мне заменила нескольких рабочих. Потом я сделал подъемный кран, небольшой тоже такой подъемный кран, который поднимал примерно 300 килограммов. Он мне весь вот этот кирпич, который уже в стены вложен, с земли, снизу поднимал и доставлял к месту укладки. Еще я сделал «бремсберг» – такую железную дорогу с тележкой, которая мне тоже стройматериалы везла на второй этаж. Замок-то двухэтажный. Пусть на втором этаже потолки скошены – это даже интереснее. Да еще и с подвалом. Даже привидения ходят теперь в виде котов. Да… Ну вот, я всякую эту технику сделал, и мы с Наталкой начали класть дом. Это был ужас! Мы не предвидели трудностей. Мы довольно весело приступили. Выглядело летом это так. Мы жили в сарайчике. Там у нас росла и детвора. Мы с Наталкой – она в купальнике, а я в плавках – летом, утречком раненько, выходим и начинаем. Приготовляли один или два замеса раствора и начинали. Я доставал подъемным краном несколько сот штук кирпича… Кирпич был куплен на остаток тех же денег. Купить удалось не так уж много, но начали… Уже обрисовался подвал, был полностью сложен. Тут и плиты я расстарался достать… У нас подвал перекрыт плитами…

Плиты удалось купить в Москве, на заводе бетонных конструкций. Причем вот как было… какой интересный тут разыгрался анекдот. Я пришел – нельзя ли купить плиты? И рады бы продать, отвечают, – нельзя. Почему? Потому что это – фондируемый товар. Нам надо бы его продать, уважаемый писатель, но вам не разрешат купить, нам не разрешат продать, а у нас эти плиты – вот, смотрите, – полный стройдвор. Они нам не нужны, потому что строительство уже перешло на другие типы конструкций. Они загромождают двор, мешают. И на свалку нам не разрешают… На свалке места нет… Так что если сможете разрешение получить, то мы вам за гроши продадим, да еще и транспорт дадим вывезти эти плиты куда вам надо.

И вот я от Литфонда взял бумажки, обежал приемные больших товарищей и сумел… Вот ведь, оказывается, товарищи эти все читали книгу мою. Как только такой товарищ узнавал фамилию и название книги, тут же он пробуждался из своего повседневного делового тона, в глазах загорался интерес, и этот же начальник, который пять минут назад мне строго и равнодушно говорил: «невозможно», вдруг, потолковав со мной, переходил на «ты»… «А где ты строишься? Ну, сколько тебе надо плит? Да? 30 штук? Ну, давай, чем черт не шутит…» – и подмахивал разрешение. И, таким образом, поблагодарив меня, директор завода отпустил мне 30 штук плит, отвез на своем трейлере и сказал, что, если еще кому нужно будет и сможет человек бумажку достать, говори – к нам.

Вот так, значит, мы закрыли плитами, перекрыли подвальные помещения и начали уже возводить стены. Тут я должен еще добавить об удивительных поворотах, связанных с моей обруганной книгой. Мне мечталось облицевать дом керамическим семищелевым кирпичом. И красиво, и хорошая теплоизоляция. С бумагой из Литфонда отправился я на кирпичный завод. А там – сам удивляюсь своей популярности – директор тоже оказался читатель. Партийный товарищ, между прочим. Выписал мне неликвиды: такие, с пятном пережига, – мне это даже нравилось, – или там еще какой дефект. А когда стали отбирать мне кирпич, то и полноценных некоторое количество положили. Ну, я кладу внешнюю часть стены – у нас колодезная кладка, – а жена вслед лепит красный кирпич, внутреннюю стенку. В 6 утра встаем, работаем, кладем кирпич. Под навесом керогаз, варится каша – наш завтрак. И вот снаружи, за пределами участка, идут два пожилых пенсионера, которые только что, проделав зарядку, покушав, вышли гулять и ведут разговор о политике. И до нас с Наталкой этот разговор доносится. Вот они этот свой разговор прервали и, слышу, один говорит: «Вот видишь, Константин Макарыч, вот она, вот она где, контра… Вот она, собственность, смотри, как они для себя стараются, гребут… Все они так: нет, чтобы для народа – все для себя». Критики эти сами-то бесплатно и не в первый в этом году раз проводят время в доме отдыха «Чайка», куда мы с Наталкой только мимоходом поглядываем, когда на Волгу купаться идем… Оттуда же, из «Чайки», одержимый какой-то приперся с лопатой и давай копать-рыхлить выгон рядом с нами. Для общества, мол…

…И так мы в конце концов подняли стены примерно на полметра. На этом остановились, и дом стоял примерно лет 10 без продолжения. Потому что у нас опять начался денежный прорыв…

Пошли грозные предупреждения: «Вами просрочен срок строительства. Предлагаем явиться…» И я ходил, и мне давали пролонгацию. Такая волынка текла много лет, пока я не стал зарабатывать гроши, и тогда уже, по истечении десятилетнего срока, опять возобновили… Уже сад плодоносил, яблоки нам давал. Мы обжили хорошо этот участок и только после этого начали потихоньку двигать опять стройку. Я переводами стал заниматься (украинских советских писателей я легко переводил, а казахских и башкирских – по подстрочникам с Наталкой вместе трудились). Подзаработали кое-что. И снова взялись за строительство.

(Жена. Летом работа шла весело. Дети уже взрослые: девочки студентки, старшая – замужем. Иван – старшеклассник. Помню, бетонировали плиту под предполагаемый санузел. Я с дочкой Леной – у бетономешалки, Маша, младшая, крутит лебедку, тащит по «железной дороге» шайки с бетоном, Люба с вибратором – уплотняет разлитый отцом и Ваней бетон. Иван был постоянным третьим членом нашей стройбригады. Очень ответственно возводил стены. Был с ним его друг и одноклассник Витя Пясецкий. Он как бы стал членом нашей семьи и немало приложил труда к стройке и тогда, и потом, уже когда дело это перешло к окончившему курс архитектуры нашему сыну.)

Этот дом, я вам скажу, несет в себе такие овеществленные следы доброго отношения к нам со стороны людей. Здесь кирпич в основном укладывали я, жена моя и Ванька, подросший к тому времени тоже. Не было года, чтобы не приходили сюда люди интеллигентных профессий, которые приезжали к нам пожить на 10–15 дней, и, постояв, глядя, как мы строим, – и что же я-то стою, – принимались класть кирпич. Вот здесь молодой доктор Витя Пясецкий, он строил на втором этаже стену. Преподаватель Института им. Крупской, педагогического, строил тут. «Дядик Борик» строил… Много разных людей принимали участие, и вот получился таким образом этот замок, который пришел ко мне в руки, это владение, вот таким каким-то полуфантастическим путем. И теперь мы в нем живем.

Глава 26 «Органы» не дремлют

Рассказывая, как мы строили дом на Волге, я увлекся и махнул вперед… Это потом уже, когда сел писать свой новый роман («Белые одежды»), смог я в своем загородном кабинете наслаждаться у распахнутого окна сосновым духом. А пока мы с Наталкой и Ванькой продолжали поднимать кирпичную кладку, а за мной между тем продолжало приглядывать недремлющее око. Появился у меня, можно сказать, ангел-хранитель от КГБ – Михаил Иванович Бардин, мил человек. О его появлении предупредил звонок из правления Союза писателей. И вот он, такой – волосы реденькие с рыжизной, уши торчат вроде как ручки кастрюли. Впрочем, его портрет есть в «Белых одеждах» – Свешников с него списан: внешний вид. И пошло… Заходил Бардин время от времени, по своему, видно, графику. Пьем чаи, ведем разговоры такие, вокруг да около, с подходцем. Наталка даже пироги иной раз печет с капустой, его любимые. В общем, чувствовался защищенный тыл: моя милиция, так сказать, меня бережет.

Проходит какое-то время, – приносит мне книжку Даниэля «День открытых убийств» – «Почитайте». Через несколько дней заходит: «Ну как, мол, вам это произведение?» – «Не понравилось», – отвечаю чистосердечно. Он оживился: почувствовал, леска вроде дернулась. «Вот, – говорит, – выступите на суде (в те дни намечалось растерзание Даниэля советским судом), выскажите ваше мнение». – «Ну нет, – думаю, – дудки. Тащи, тащи леску, посмотрим, что вытащишь». И говорю: «Уважаемый Михаил Иванович, выступить никак не могу». – «Что такое? Вам же не понравилось!» – «Не могу. Чтобы написать такое, дойти до того, чтобы это все вылить… Это непросто… Человек, должно быть, много перечувствовал, на своей шкуре пережил. А мне ничего про этого писателя неизвестно».

Бардин, надо отдать ему справедливость, не стал настаивать. Он ни разу в подобных случаях не нажимал. Обошлось, и продолжал, по графику, ходить.

Был еще случай. Это когда Пастернака исключали из союза нашего писательского. Михаил Иванович осторожно так намекнул: «Пастернак на вас, Владимир Дмитриевич, наябедничал: почему, мол, Дудинцева не трогаете? Он ведь раньше меня во всех странах свой роман напечатал!» Не помню, что я ответил Бардину. А вот писатель один… (не хочется называть имя бедняги, расстроится). Приходил ко мне писатель такой, специально приходил «помочь» мне подготовить свое выступление на Пленуме. И, как у таких уполномоченных водится, приступил с приговоркой, всегда одной и той же: «Старик, ум хорошо, а два – лучше». Я тогда сказал, что выступлю. Отчего же, мол, не выступить? То-то будет случай отвесить Суркову публично. Скажу: вот вы тут изощряетесь в клевете на писателей. И по мне прошлись хорошо, и не раз. Родину защищаете от врага. А я тут, перед вами, да что тут говорить, у меня, между прочим, отверстий от ран больше, чем у вас естественных отверстий. Что-то в этом роде наговорил. И в самом деле записался на выступление. Но, когда дошла до меня очередь, председательствующий предложил закрыть прения, хоть публика и кричала: «Дать Дудинцеву слово!» Видно, мой друг писатель доложил, как я хочу выступить.

Но о Бардине. С ним у меня знакомство закончилось внезапно, как обрезали. Дело было так. Нас с женой, как раз в период, когда меня всячески поносили с легкой руки начальства, часто стали приглашать на приемы в иностранные посольства. И вот однажды, после приема в шведском посольстве, Ганс Бьоркегрен предложил подвезти нас с женой до дома на своей машине. Едем. Ганс наблюдает в зеркало заднего обзора и вдруг говорит: «За нами хвост». Во двор заезжать не стали. Решили уточнить, за кем хвост: за ним или за нами. Оказалось – второе. Не успели мы войти в подъезд, как запыхавшаяся пара граждан, оттолкнув нас, промчалась вверх, обгоняя лифт, только икры засверкали. А я, не будь дурак, захлопнув дверь, изящно так приподнял ножом скобу, которой прикрыта была щель для писем. Вижу, один уже у двери и манит пальцем второго. О чем-то пошептались, записали номер квартиры. А внизу, на лавочке у подъезда, уже наш передовой отряд – наши детки уселись между старушками. Оказывается, те двое, как спустились, стали расспрашивать, кто и как тут живет, в такой-то квартире.

И вот я, раздосадованный таким попранием моих прав гражданина, звоню Михаилу Ивановичу – номер телефона он дал на всякий случай. «За кого вы там у себя меня принимаете? – гневаюсь. – Нельзя же так топорно», – слегка ехидничаю. Михаил Иванович возмутился: «Это не наше ведомство, у нас так не работают. Я сделаю заявление». На том и кончился мой контакт с Бардиным, и если и велась дальше слежка, то действовали не так, не топорно. Больше я ничего подобного не замечал.

Был в Союзе писателей представитель от КГБ, общий для всех. Поставлен следить за моральным нашим обликом. Всем нам известный Ильин, полковник КГБ. Но это совсем другой – и по внешнему облику, и по своим, внутри себя поставленным, задачам. Он скорее следил за справедливым отношением к нам, писателям, и не считал в уме наши промахи. Во всяком случае, таким я его воспринимал. Он жил напротив моего дома, в том же дворе. Я с ним гуливал вечерами, беседовали. В основном говорил он, а я слушал. Ильин отсидел срок. Многие дорогие мне черты моего Свешникова из «Белых одежд», к которым, кстати, так недоверчивы читатели – не бывает, говорят таких справедливых, а тем более самоотверженных кагэбистов, – эти черты дал мне полковник КГБ Ильин. Даже фотография, которая у Свешникова висит на стене фотография с молодыми красноармейцами на коновязи у Кремля, а сзади виден Владимир Ильич, – ее я видел на стене в квартире Ильина. Так что я ничего не выдумывал, не из башки брал; ловил факты, которые мне преподносила время от времени жизнь. Может быть, именно поэтому варилось мое произведение так долго. Между прочим, моя единственная в те времена поездка за границу (в ФРГ) состоялась благодаря рекомендации Ильина. Вот так, не сочинил я кагэбиста Свешникова. Нет, были и «в органах» люди, думающие и сострадающие.

(Жена. Я хочу добавить еще об одном деятеле «из органов». Как зовут не помню. Были мы в Пицунде. В.Д. дописывал «Белые одежды». Год примерно 83-й, так что после Бардина много времени прошло. В номере рядом с нашим поселили некое лицо, не писателя. Его чрезмерная, вкрадчивая ласковость сразу насторожила нас, и мы заподозрили – «оттуда»! Впоследствии так и оказалось: тоже полковник из КГБ. Встретившись с нами раза два в Москве, как бы случайно (в сберкассе, возле гаража), он потом исчез с горизонта, видимо, за ненадобностью. А в Пицунде он был словно бы чем-то отмечен. К нему иногда заходили вечером – то один, то другой писатель. Непонятно, потому что в другое время никогда не видно было их вместе с нашим соседом. А однажды был такой случай. Вошел к нему в номер какой-то человек… За полночь сквозь сон услышали мы громкий, возбужденный разговор, звук пощечины и хлопок двери. Сосед не появился ни на следующий, ни на второй день. Мы забеспокоились и заглянули в его окно с общего балкона-галереи. А там… На кровати лежало неподвижно бледно-желтое тело. Мы, конечно, сейчас же звонить в администрацию… Сосед потом объяснял: заходил мой приятель давний… никак не мог очухаться с похмелья. Вот такой анекдот…)

Глава 27 История с «Международной книгой» (часть II)

Ловлю себя на мысли: не много ли твержу о своих «подвигах». «Кому как а контроль?» – как говорил мой пьяненький сосед по Ново-Мелкову. И тут я должен приоткрыть некую завесу… Меня толкали. Да-да! Даже высказали такую мысль, что я вроде как подопытная морская свинка… Это я-то! Та самая, на которой ставят опыт. В данном случае советская система ставит. А еще, употребляя любимое сталинское выражение: «Оселок, на котором проверяется доводка инструмента, опять же той самой системы». И вот однажды, когда я лежал в больнице с очередным инфарктом, пришел ко мне Толя Стреляный и утвердил на моем животе увесистый ящик-магнитофон – не дай бог, откину копыта, и пропадет мой «ценный жизненный опыт». Были и еще интересующиеся моим жизненным опытом, много интервьюеров. Я благодарен и Мамаладзе, и Митину, и всем другим. Они приносили мне мои «речи», отпечатанные на машинке.

Однажды я посмотрел – вижу: обширный материал, можно писать на его основе задуманный мною роман. Назвал его, еще не рожденного, «Дитя». И тут Провидение, так помогавшее мне в создании двух предыдущих романов, вдруг положило мне предел. И вот лежу, прикованный к одру. «Но не хочу, о други, умирать; я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Пусть не написал я новый роман, пусть будет повесть.

Вот я и поразмыслил, лежучи, и пришло в голову: сколько на меня государство средств извело. И генерал в КГБ, и Бардин, и устройства всякие подслушивающие, и всякие преследователи мои – они же все на зарплате сидели. А зачем? Напрасный расход. Прошло не так много времени, и печатают мою книгу – не возбраняется уже.

Но, с другой стороны, они и ложку мимо рта не проносили. Вспомнил свою историю с «Международной книгой». О ней, о продолжении этой истории и пойдет разговор…

Живем мы, значит, с семьей в некоторой степени «на бобах». Проходит лет 10–15. Я вспоминаю иногда заманчивые обещания «Межкниги», но что поделаешь, коммунистический «Ажанс литерер» кушает мои гонорары, а мне и невдомек. Заграничные гости, правда, говорили мне кое о чем, но, как я уже рассказывал, родной «Межкниге» верилось больше. Однако в конце концов я начал подумывать, что, может быть, иностранцы говорят мне правду. Один раз мне показали некую датскую газету, в которой издатель опубликовал примерно такое объявление: «Несмотря на то, что советские издатели не платят нашим датским писателям, издавая наши книги у себя, и ссылаются на отсутствие Бернской конвенции между нами, мы, издательство такое-то, считаем своим долгом не лишать писателей гонораров, потому что они здесь совершенно ни при чем. Мы консервативные люди, наша фирма существует уже 300 лет, и мы уважаем авторов и считаем своим долгом платить им и, напротив, считаем непорядочным наживаться на этих людях. Мы заявляем, что за роман «Не хлебом единым» мы уплатили, и считаем своей обязанностью об этом печатно сообщить». Прочитав этот текст, я взял у кого-то машинку с иностранным шрифтом, заложил туда лист, раздобыл адреса 40 или 50 издателей, печатавших роман, и всем им написал по-немецки письмо такого содержания: «Уважаемый господин директор! Некоторое время назад мне стало известно, что вы напечатали такой-то роман, автором которого являюсь я. Не могли бы вы мне прислать один экземпляр книги для моей коллекции? С уважением – Дудинцев». Вот такая обтекаемая форма. Я не пожаловался этим иностранцам, что мне ни черта не платят и что мне не дают авторских даже экземпляров. Об авторских экземплярах в дальнейшем специально будет сказано. Вот. Такое письмо написал на немецком языке. Почему не по-русски? Немецкий язык единственный из иностранных, которым владею. Но почему не по-русски? Вот почему. Я слышал от некоторых товарищей, что в почтовой цензуре на письмах, которые на иностранном языке, сидят образованные люди. И не старые. Естественно, со свежими мозгами. И такие люди пропустят, пожалуй, письмо за границу. Поэтому я написал письмо на иностранном языке и, на удивление, не ошибся. Все письма прошли. И вскоре, месяца через полтора, из-за границы мне пошли ответы, один за другим. «Уважаемый господин Дудинцев! Мы очень рады, что наконец смогли установить контакт с одним из известнейших наших авторов. Это нам очень приятно. Но нас удивляет, что вы до сих пор не получили тех авторских экземпляров, которые мы вам сразу же послали, как только книга начала выходить, а это было 18 лет назад. Судя по тексту вашего письма, мы позволяем себе догадаться, что вы не получили и гонорара, который мы вам послали, и спешим вам, в подтверждение того, что наше издательство было по отношению к вам лояльно, послать копии бухгалтерских документов, из которых вы увидите, что с нашей стороны все расчеты с автором были произведены с необходимой точностью. А что касается авторского экземпляра, то я, директор издательства, все же вам посылаю из своей личной библиотеки книгу, потому что это первый случай, когда автор не получает причитающегося ему экземпляра». И затем идут отдельные пакеты с бухгалтерскими документами, где все черным по белому видно, что «Ажанс» расписался и печать приложил в подтверждение того, что он полностью все сгреб. Набралось таких писем десятка три. Они у меня в надлежащем месте были припрятаны в ожидании необходимых оказий. Вот. Получаю я эти книги один экземпляр, а от некоторых и три экземпляра, и получаю пакеты с документами, и тут уж мне все стало ясно. И возмутилась во мне волна против всех этих змеулов с их льстивыми ужимочками: «руки нам не будете подавать»… И вот я иду в «Международную книгу». Нет, я сначала кустарным своим, домашним способом сделал фотокопии. Потом я подлинные документы спрятал, как надо, и уже после этого положил копии в портфель и пошел с ними в «Международную книгу». И начал я там с ними разговаривать так, как это можно изобразить только в хорошем веселом фильме.

«А, Владимир Дмитриевич, здравствуйте! Давно мы с вами не видались». «Здравствуйте, здравствуйте», – отвечаю. «Что, Владимир Дмитриевич, вы хотите новый роман опять по этому же каналу пустить через «Международную книгу»? Давайте, мы охотно с ним познакомимся». «Да нет, – говорю я. – Нет, не то. Я пришел к вам еще раз поговорить насчет гонорара и насчет авторских экземпляров». «Владимир Дмитриевич, о чем вы? Неужели вам не ясно все, мы ведь не раз уже вам говорили! Ведь мы же вам точно все сказали, – помните? – что это акулы, они же ничего не дают и даже вот авторских экземпляров не могут послать своему автору!» Заметьте, эти воспитанники Змеула посмели сказать даже такое: «Мы думали, что уж этот роман, который так по нутру пришелся реакционерам на Западе, уж этот роман «реакция» оплатит. Мы на это и били, беря у вас доверенность и рассчитывая что-то получить, но нет, оказывается, даже и здесь у капиталиста своя шкура ближе к телу, и не на этом ли основано то обстоятельство, что буржуи все время дерутся между собой и не могут найти общего языка!» Чувствуете, я как бы и сам был тут ими в буржуи заверстан. Вот же, даже со мной эти капиталисты общего языка не нашли. Можно представить, как закипел во мне пионер с красным галстуком, слыша такой циничный тон из уст ревнителей чистоты!

На этот раз разговор со мной вели какие-то мальчики. Мальчики особенно щедры на такие разговоры. Начальники, они солидного возраста, они лгут спокойно. А эти мальчишки, что ездят за границу, которые жаждут обарахлиться, которые из кожи вон лезут, чтобы прослыть вполне пригодными для отправки за границу, вот они такое городят. Я выслушиваю. Потом говорю: «Все-таки, товарищи, мне кажется, что поступали некоторые…» «Нет, Владимир Дмитриевич, никогда! Такого не бывало! Не может быть… уж это…» Тогда я, как играют в подкидного дурака, как в дурака играют… в карты… достаю из портфеля бумажечку на 400 или 500 долларов – и на стол кладу, как, знаете, шестерку козырную. И, как у Маяковского, – «ожогом рот скривило господину…» Такая наступает пауза… молчание… Немая сцена… Один на другого смотрит, тот на третьего, и наконец: «А скажите, у вас это фотокопия, а подлинник…» Я говорю: «И подлинник есть. Только в надлежащем месте». Потом один, который за старшего, нажимает кнопку и вызывает бухгалтера: «Пожалуйста, такую-то книгу». Достают эту книгу, смотрят, листают: «Ах, действительно, у нас это в первый раз случилось! Это будет предметом специального обсуждения на специальном совещании. Такие вещи мы никогда не допускаем, и этот факт так не пропустим. И кто надо будет наказан. Вот. Видите, бумага подшита. Так что, Владимир Дмитриевич, сейчас мы вам эту сумму, 400 долларов, во Внешторгбанк переведем, удержим с нее 25 % и вы получите сертификаты. Все?» Молчание. «Ну, Владимир Дмитриевич, мы ведь все уже решили к удобству…» Мол, что ты еще тут сидишь… Тогда я лезу, достаю уже козырную семерку и кладу на стол. Там уже тысячи на три. Тут опять немая сцена. И взгляд под стол, на портфель. «А много у вас там еще?» Я говорю: «Вот, посмотрите, достаточно бумаг». И лукавый взгляд человека, который только что смотрел чистыми глазами мне в лицо: «Да ну что, Владимир Дмитриевич, ну и что? Ну да, действительно… Но это не мы распорядились… Вы же понимаете, что мы не присваиваем этих денег. Уж будьте уверены, что на валюту учет строгий». И даже он мне этак глазами указал на потолок, давая понять, что какое-то лицо вышестоящее распорядилось вот таким образом с моим капиталом. И вот… Но тут я должен обязательно в виде примечания сказать, что если бы не было этого вранья, этого оскорбительного вождения за нос, то я бы так не домогался. Более того, я был настолько еще чист, что сам бы смог пожертвовать эти деньги французской компартии – при своей нищете. Я бы отлично сам смог эту жертву сделать, а не доверять этот акт каким-то мальчикам, которые, меня водя за нос, имели и свой интерес, потому что их деятельность очень щедро оплачивалась, да и командировки… Вот так завершилось мое образование. Потерял я свой красный галстук. Как будто завершился некий эксперимент, давший мне ценнейший опыт, которого у меня не было, опыт общения с властями.

Но не просто с властями. Власть власти рознь. А со специфическими учреждениями и начальством, которые имеют отношение к загранице. И они мне тут сказали: «Вы ничего не получите». Мне так прямо и сказали. Я тогда взмолился: «Но вы же обещали эти 400 перевести!» «Ну почему 400? Мы вам больше переведем. Сколько стоит «Москвич» в валюте? 700 рублей? Вот мы и переведем вам, уж не помню, 700 или 800 рублей. До свиданья, Владимир Дмитриевич, до свиданья».

Действительно, они перевели некоторую сумму во Внешторгбанк, и эта сумма легла в основу того счета, который со временем начал у меня нарастать. Я сообщил издателям свой номер счета. Издатели ответили, что ничего не будет: кампания с этой книгой кончена, книга больше не издается, рынок насыщен, а деньги все отданы. Но, как оказалось, где-то на складах лежали пачка – там – две книг. И эти книги потихоньку продавались. И честные буржуи эти суммочки ничтожные все-таки переводили. Я стал получать из Внешторгбанка извещения: «На ваш счет поступило 30 долларов», «На ваш счет поступило 18 долларов». Такие мелочи. А однажды вдруг – раз! – этот немец Генри Наннен – 20 тысяч марок! И, в общем, отовсюду, раз-раз, раз-раз – и набежала довольно крупная сумма. Вот я начал отдавать долги, которых у меня было много. И дорогой Надежде Александровне этими сертификатами один к одному. Так что я примерно треть этой суммы отдал. А на остальное… Ящики выбросили, купили заграничную мебель, английскую, которая сейчас уже пришла в негодность страшную, потому что они, черти, делают красивую мебель, но непрочную. Уж мне Ванька, мой сын, ее ремонтирует, ремонтирует все время, на эпоксидную смолу ставит, прочнейшую заклейку делает. Он все умеет. У него золотые руки, потому что он родился в моей семье. Я сам все умею. Дом-то построили с женой и с ним, с Иваном.

Я могу задним числом сказать, что благодарен чрезвычайно всем злопыхателям – Суркову Алексею, Василию Смирнову, Софронову, Грибачеву и прочим, кого Хрущев называл «мои автоматчики». Я всем этим автоматчикам благодарен за то, что они развязали эту дикую кампанию, потому что она дала мне возможность хорошо воспитать детей. Я уже рассказывал, как Любка учителю истории твердила «а вот и нет». А сколько подобных эпизодов было с остальными детьми! Я не изведал того, что многие родители благополучные изведывали со своими детьми: со мной никогда дети не разговаривали грубо. Они своих родителей уважали всегда. Я с ними всегда жил душа в душу, и до сих пор так. Вот я сейчас лежу на больничном одре, и все, что на мне надето: часы, белье, трусы, вот куртка висит – все мне покупали дети. Несут всякие сласти, бегают, разыскивают. У меня чудо-дети! И уж если говорить, что бытие определяет сознание, то я перечисленных выше злых людей безмерно благодарю за то, что они создали мне 10 лет такого бытия, которые пали на годы детства и отрочества моих детей. Вот так.

Глава 28 Цунами революции

Теперь отклонюсь-ка я в сторону, нарушу последовательность повествования. Даже не в сторону, а вглубь в некоторой степени. Почему, скажем, так долго держался я за пионерский красный галстук: уже к сорока шло, а я все чувствовал его у сердца. Откуда это пришло? Отвечаю: цунами революции! Мощная волна, всколыхнувшая общество. Что выплеснула эта цунами на поверхность жизни? Опять отвечу: идеализация происходящего. Да-да, идеализм, несмотря на все марксистско-материалистические лозунги! И Платонов раньше всех увидел это: его чевенгурцы с «Пролетарской силой» и вдохновенной верой в Розу Люксембург. Гротеск? Конечно, но и боль за этих, уверовавших. А с чьей руки пошла эта чистая вера? Интеллигенция, ее лучшие умы издавна несли в народ идею о светлом будущем. Именно они ввергли нас в эту волну, прокатившуюся по 20-30-м годам – несмотря на все сталинские усилия образумить общество – через годы войны. Теперь часто слышу о писателях, художниках 20-30-х годов – подстраивались, мол, под систему. «Бруски», «Бронепоезд», «Любовь Яровая» – нет, все это вынесла та самая цунами. Это были певцы революции, каким был в свое время Прокофьев и каким до конца остался Петров-Водкин. Не были они приспособленцами. Всё совершенно не так.

Удивляюсь, как на протяжении лет сорока пропадает след истины и вырастают уже на новой питательной почве новые интерпретации, не имеющие никакого отношения к тому, что было тогда. Батюшки, я смотрю, господи, значит придется опять археологам раскапывать и поднимать культурные слои, ломать башку! Сразу появятся академики… Нет, не так было, иначе… Я скажу, что тогда сверху задавали меньше, чем сейчас. Тогда снизу очень много шло. Еще близка была Октябрьская революция. А в Октябрьскую революцию ходили с красными бантами все. Я сам видел старуху. Умерла она лет в 90. Сидела она за столом, вокруг – сыновья, внуки… До революции, хотя и рабочие, они жили в отдельной квартире, а к тому времени, как я с ними познакомился – в коммуналке, в одной комнате. Раньше им было тепло, а сейчас – не больше 13 градусов. Раньше могли что хошь говорить, а теперь говорят шепотом – это было еще при Сталине. Разговор, которому я был свидетелем, – тоже шепотом. Одного не было: он в тюрьме сидел – ни за что. Сын старухи, брат Бориса Николаевича, «дядика Борика». Старуха сидела за столом, а дядик Борик, тот самый, который застрелился потом, выдающийся инженер и изобретатель – изобрел величайшую машину, я о ней в романе писал, машину, которую вот так пускают, и она подходит к стене и сама ее насквозь проходит, каменную, толщиной в 5 метров. Это для проходки горных выработок. Она пошла за границей, а у нас «монополисты» ей не дали ходу. И вот, дядик Борик застрелился. Это был один из тех людей, которые дали мне свою жизнь для написания романа. Так вот, он эту бабушку время от времени подначивал: «Мама, а кто ходил в красном платочке? Нет, нет, мамочка, подожди, вот ты ругаешь то, другое, а кому мы обязаны всем этим, кто ходил в красном платочке?» И мама умолкала. Так что я говорю: была гигантская развязана инерция – свобода, пресечение всякой эксплуатации, впереди коммунистическое будущее… Эта цунами… она катилась через 20-е, 30-е, через всю войну, постепенно угасая. А значит, и лжи не было. Я, по крайней мере, в своих рассказах верил в трудовой энтузиазм. Ошибался? Сейчас дойдем и до этого.

Вот так обстояло дело. И потому было очень легко тем, кто уничтожал апостолов революции, да и не их одних, главное, уничтожали народ, лучших его представителей – мыслителей, крестьян… Легко было их кидать в эту волну, под ноги народа, идущего с революционным знаменем в руках, говоря: «Это враг». Этого было достаточно. Не нужно было доказательств.

Я сам был свидетелем, как один – не апостол, но ближайший – загремел. У меня был товарищ школьный – погиб во время войны, – к которому я ходил домой. У этого товарища отец был рабочий, слесарюга, с такими, знаете, руками, как молоты, такой, как с плаката, – все в венах руки, прямо на рубль, на ленинский. Вот он такой был – рабочий из рабочих. Чистоты моральной необыкновенной. Вот я приду к ним в гости. А жена, мать товарища, крестьянка, которая всегда на кухне стояла, подперев щеку ладонью по-крестьянски, а руку эту подпирает другой рукой под локоть. Значит, Зинаида Акинфиевна.

Вот она нажарит картошечки сковороду и нас с Левкой, с другом моим, на кухне сажает кормить. Я изобразил эту семью в романе под Галицкими. А отец ходил по всей квартире в одних кальсонах, босой. После работы любил «разоблачиться». Работал уже в Наркомате путей сообщения. Уже был с портфелем и ездил на машине. По воскресеньям уезжал в Сокольники писать пейзажи масляными красками. Необыкновенно честный, справедливый руководитель был. Не хотел переезжать в большую квартиру, пока не наступит коммунизм, пока всем не дадут, не вытащат из подвалов. Так его бросили под цунами. Я не знаю, за что, но полагаю, что такой человек мог только умереть, разрывая на груди рубашку и распевая «Интернационал». И он, видно, не понравился каким-то силам, которые подобным людям шли на смену и убирали их со своего пути. Чувствуете? Вот так происходило, а не так, как нам навязывают. Нам не надо ничего навязывать. Я могу даже сказать, что мой родной отец был царским офицером, и, как моя мать говорила мне, он был в 18-м, в год моего рождения, расстрелян, потому что на нем были погоны, – не снял, был верен присяге.

Вот тут жена подсказывает: «Володя тоже не снял погоны…» – молодец, вставила. Я не снял погоны, когда нас окружили во Львове, и я уходил из окружения 4 или 5 суток через леса, через места, занятые немцами, и со мной уходил один офицер контрразведки СМЕРШ. Он посрывал с себя все. А я свои кубики оставил: был идеалист. Потом, когда мы вышли к нашим, политрук меня ему ставил в пример.

Так вот до чего была сильна эта цунами! Я, сын расстрелянного, – я не отрекался от него нисколько, хотя мне говорили «отрекись!» и даже в комсомол длительное время не принимали, потому что не отрекался; я для себя аргументировал: что я буду в своих убеждениях тверд, как мой отец, – а ведь убеждения-то были совсем другие!

Вот ведь как шло мое развитие. Но аресты преподавателей в институте и моих товарищей тоже продолжались. В результате наш выпуск сократился вдвое. А потом – война, ее первые дни, куда я был брошен, твердо веря в несокрушимость нашего оружия, прямо из регулярной армии. Все чаще возникали вопросы: почему? Кто мешает? Затем – работа в военной прокуратуре, разъездным корреспондентом в газете. К примеру, Волго-Дон, стройка знаменитого канала, куда я полетел от «Комсомолки». Там работали в основном заключенные, а бригадирами ставили вольнонаемных. Вот я и написал об одном бригадире по фамилии Слепуха. Он был машинистом шагающего экскаватора. У него работники – сплошь заключенные. Они трудятся, а награды, премии – ему. Он – Герой Социалистического Труда, заключенным же никакой поблажки. Все это я отразил в своей корреспонденции. Меня назвали хулиганом и предложили уйти. Я ушел. Так постепенно происходило взросление «пионера», но, как видно из предыдущих глав, и после Волго-Дона процесс продолжался довольно долго.

Глава 29 Обыск на даче

Построили мы с моей женой Натальей Федоровной, точнее с Наталкой… Это не то, что пишут о Горьком: это у него была «друг Горького – Андреева». Даже фильм был такой. А у меня была моя родная Наталка, а еще Маркантония имя я ей дал такое. Мы построили замок. Двадцать лет его строили. Из камня, без помощи рабочих построили большой дом – 6 комнат, подземный гараж.

К тому времени у меня накопилось очень много писем от моих читателей. Очень мне дорогих писем, потому что они поддерживали меня в трудные дни. Их набралось так много, что я решил, сложив их аккуратно в большой короб, свезти на дачу, то есть в мой замок. Там в одной из комнат есть узенькое окошко, забранное стеклоблоками – комната планировалась под мастерскую. Там я и расположил короб с письмами. А дальше, как всегда со мной, последовала некая история. Письма исчезли…

Когда в деревне, в поселке живет человек, о котором газеты говорят, что это сволочь и приспешник, естественно, находятся такие граждане, которые так и смотрят, как бы этого приспешника поймать за руку в тот момент, когда он подает сигналы летящему где-то самолету У-2, в котором сидит Пауэрс и шпионит за Советским Союзом… И вот мы с Наталкой строим дом, возводим стены. А мимо ходит старушка, рядом жила. Такая, как кочерга, под прямым углом согнута. Такая вот, вроде ведьмы. Плаксивая, хнычущая и с ядом. Она идет, останавливается – то да се, – а сама прямо в люк заглядывает, что в подвал ведет: что мы там делаем такое? И разговаривает, как, примерно, волк с Красной Шапочкой. «И что это вы строите? И для чего вы это делаете?» Ну а Красная Шапочка доверчиво отвечает. Проходит время. Зима. Однажды приезжаем зимой, я смотрю – что такое? Ворота – а ворота у меня из металлического уголка сварены и затянуты металлической сеткой, смотрю, ворота погнуты, как будто их ломали железным ломом. Криво так погнуты… И дальше… видно, их открыли все-таки… следы в снегу. Ведут туда, в подвал, где гараж подземный. Смекаю: приходили какие-то люди и лазили туда. Кинулся в дом. Смотрю: все на месте, а короба с письмами нет.

Искали у меня подпольную типографию, а письма прихватили заодно. Как я узнал про типографию? Как-то я поехал в поселковый совет по каким-то делам. Председатель, женщина такая безликая, сказала мне: «Владимир Дмитриевич, хорошо, что зашли. У меня к вам разговор. Вы знаете, до нас дошло, что вы какое-то странное сооружение строите. С каким-то подвальным помещением. Даже было высказано товарищами такое мнение, что там у вас подпольная типография». – «Да что вы, – говорю, – не может быть! Да вы бы проверили, трудно, что ли?» – «А мы и проверяли». Вот кто погнул ворота. Один пьяница сосед, он мне все начинал: «Ты, Владимир Дмитриевич, простой человек. Я тебе как член партии не могу сказать… но ты – простой человек…» Чувствую, что он был понятым, а может, и ворота ломать помогал. Я ему говорю: так-то и так-то, какая-то сволочь ворота погнула, правда, ничего не взяла, только следы были. А он в ответ: «Ты, Владимир Дмитриевич, простой человек, ты простой человек»… Вот так. О письмах так ничего и не удалось выяснить. Бедные мои, прекрасные письма хороших людей. Может быть, понятой разжигал ими печку… Кто знает…

А председательница эта погорела вскоре на разных там взятках. Нашли у нее будто бы банку полулитровую с какими-то золотыми кольцами. Не знаю, сам не видел… люди говорили. Вот такая история – еще одна кроха к моему опыту жизни.

Глава 30 Замысел романа «Белые одежды». Биологи

Один из первых толчков к созданию нового романа, и толчков весьма ощутимых, я получил от Симонова. Да-да, от Константина Михайловича! Он вышел на трибуну на известном пленуме писателей – и убил меня… Я упал, сраженный его безжалостным приговором. Упал – в буквальном смысле этого слова. Об этом я уже рассказывал в главе о пленуме, созванном в мою честь. И он же, Симонов, вернул меня к жизни – подарил концепцию нового романа, концепцию «неизвестного солдата», мудрого тактика, воюющего против Зла и применяющего против Зла его же оружие для того, чтобы в конце концов победили силы Добра.

Некоторое время я пребывал, можно сказать, в шоке после той обличительной речи Симонова. Но многократно обдумав и переосмыслив все, происходящее тогда, я пришел к заключению, что у меня не должно быть, да и нет никаких претензий к Симонову. Симонов – я в этом убежден – именно так и должен был себя вести в этой ситуации. С этой его речи, с осмысления этого случая начала складываться моя концепция «неизвестного солдата», воюющего против Зла. В первом варианте роман так и был назван: «Неизвестный солдат».

Впервые так вплотную столкнувшись с таким явлением, я начал внимательно наблюдать за теми отдельными проявлениями подобной концепции, которые, как оказалось, были не так уж редки, и все больше убеждался в том, как необходимо посеять в обществе эту идею – использования оружия Зла против него самого. Отсюда и проистекают основы моего романа «Белые одежды».

Отталкиваясь от примера с Симоновым, я могу ответить и тем, кто высказывает свое недоумение по поводу того, что я, Дудинцев, вроде бы поборник Добра, предлагаю им те же методы борьбы, которыми пользуется ненавистное нам всем Зло.

Я отвечаю на это так: такие методы – не мое изобретение. Это великая Мать-природа испокон веку посеяла среди всех живых существ, а более всего среди существ мыслящих, и мыслящих именно нравственным мышлением, – посеяла среди них такую вот тактику борьбы Добра против Зла. Уже в Библии и в житиях святых мы находим множество примеров подобной тактики. Именно св. Себастьян был одним из таких интерпретаторов доктрины применения против Зла его же тактических средств для того, чтобы Зло было захвачено врасплох, поражено и в конце концов – побеждено, к полному торжеству Добра.

Я думаю, хватит нам с вами уступать свои позиции во имя чистоты наших рук. Чистота рук нужна лишь там, где добрый человек имеет дело с таким же добрым человеком. Зло не принимает правил чистой игры. Оно коварно, оно издевается над нами чуть ли не открыто. А все почему? Да потому, что привыкло к нашей щепетильности и, видя в нас всего лишь морских свинок для собственных опытов, использует частенько нас же, людей, приверженных Добру, в качестве оружия для своей борьбы с Добром, и побеждает его.

Вот, например, много говорят об отмене смертной казни. Да, мы не имеем права отнимать жизнь. Допустим, перед судьей преступник – насильник страшный, убийца. Судья видит ужасные фотографии жертв; родственники в зале плачут, он сопереживает пострадавшим, но говорит: я не имею права отнимать жизнь, жизнь отнимает Зло – и приговаривает негодяя, допустим, к 15 годам. Если бы это происходило на необитаемом острове, он был бы прав. Сохраняя чистоту своих рук, чистоту мундира, он бы рисковал только своей жизнью. А тут?.. А так он заранее обрекает на смерть новые жертвы, людей, которые ничего еще не подозревают, работают себе, учатся, гуляют… Ведь через какое-то время преступник окажется на свободе! И снова – фотографии жертв, плач родных… И ответьте мне, кто невидимо ликовал, когда судья произносил тот приговор: Бог или Дьявол?

Я стал много читать философов, трактующих вопросы о Добре и Зле: Владимира Соловьёва, Шопенгауэра, Шпенглера, Канта… История и философия стали моим любимым чтивом… Особенно углублялся я в «Основы морали» Шопенгауэра, в «Богословско-политический трактат» Спинозы. Эта книги помогли мне поставить разум на путь анализа. Я много размышлял, а если попадался подходящий собеседник, склонял разговор на «больную» тему.

И вот тут провидение, не иначе, подкинуло мне подарок. С легкой руки моих гонителей-бюрократов мое имя стало широко известно, да еще с определенным критическим знаком. И тут пришли ко мне люди замечательные, люди, подарившие свой опыт сражений со Злом, можно сказать, – свою жизнь. Это были биологи. Генетики. Народ высокоинтеллигентный, рафинированная настоящая глубокая интеллигенция – все хорошие, простые, одаренные люди. Я среди них просто дышал новым воздухом, который и перешел в роман «Белые одежды».

Они находились в то время под тяжким прессом преследований со стороны академика Лысенко – об этой личности необходимо сказать несколько слов. Академик Лысенко был псевдоученым, этакий знахарь, в плохом понимании этого слова. Он называл себя мичуринцем, пропустив мичуринское учение через «центрифугу» и оставив то, что считал нужным. Под сталинским пригревом, злоупотребляя его доверием, особым вниманием и поощряемый его «компетентными» похвалами, – потому что Сталин подавался народу этаким знатоком всего, что у нас ни происходило: в науке, в искусстве, в жизни везде его слово было экспертным приговором, – Лысенко, поощряемый сталинскими безапелляционными суждениями, закусив удила, начал преследовать классическую генетику. Начались доносы на этих ученых, многих посадили, а иных и расстреляли. Его стараниями погиб в саратовской тюрьме величайший ученый – Н. И. Вавилов. Под дудку того же Лысенко был составлен знаменитый, так называемый «кафтановский приказ» – приказ тогдашнего министра высшего образования Кафтанова, которым более трех тысяч ученых-профессионалов и крупных преподавателей, исследователей, были изгнаны с мест их работы без права заниматься биологической наукой, и они вынуждены были переквалифицироваться на какие-то другие дела: один из них, я знаю, устроился в зоопарке ухаживать за животными, другой сделался фармацевтом, третий пошел в школу преподавать химию… Гонения эти продолжались и при Хрущеве. Ему Лысенко сумел затуманить мозги, обещав в короткий срок завалить страну хлебом.

Вот таким образом ученые-биологи испытывали тяжелые дни в своей жизни, подвергнувшись террору бюрократии. И вот, прочитав мой роман «Не хлебом единым», эти люди почуяли во мне того человека, который может им посочувствовать, возможно, даже и принять участие в обсуждении их судьбы, посоветовать что-либо дельное.

Поэтому – как в свое время изобретатели – теперь биологи устремились ко мне: начали рассказывать о своих бедах, о тяжких невзгодах из собственной жизни, показывали и даже дарили мне различные документы, дневники. Я снова, как и перед первым романом, записывал свои с ними беседы – и в результате всего этого у меня в том же картонном коробе накопился целый ворох записей и документов. Это был новый социальный заказ.

Я вновь почувствовал, что у меня сам собой, без чьей-то рекомендации, набрался материал к новому большому роману. Разложив эти документы и осмыслив их как бы воедино, я понял основную структуру романа, которая уже сложилась к тому времени.

Повторялся весь процесс подготовки к написанию романа: я стал собирать недостающий материал, изучать какие-то необходимые, новые для меня отрасли знаний. Я познакомился с ученым-селекционером Ниной Александровной Лебедевой, которая ввела меня в азы селекции: она устраивала для меня нечто вроде практикума по биологии. Под ее руководством я делал препараты для микроскопирования, считал хромосомы, собирал пыльцу с цветков, опылял картошку…

В поселке Ново-Мелково, где мы с женой строили дом и где у нас были сад и огород, я высадил некоторые растения, и в летнее время, находясь там на даче, я занимался всякими генетическими и ботаническими экспериментами, потому что я убежден: то, о чем собираешься писать, сперва надо как бы подержать в руках, чтобы в сознание вошло не только то, что есть в учебниках, а также и то, что дано только художнику: внешний вид, какие-то особенности, которые ученому покажутся второстепенными, тогда как читателю, некомпетентному наблюдателю, они как раз и будут особенно интересны.

Это – сбор материала – длилось довольно долго, начиная с шестидесятых годов. И однажды я понял, что у меня уже достаточно материала. Понял, когда у меня появилось такое непередаваемое нетерпение: «Пора, пора!..», что для меня является верным признаком того, что роман готов: когда начинаю бояться умереть, не осуществив своего замысла, начинаю опасаться полетов на самолете или езды в автомобиле, – значит, курочка должна сесть на гнездо и снести яичко. А как только напишу роман, все страхи моментально отваливаются. Сейчас, например, я спокойно летаю на самолетах в разные места, даже за границу, – и не испытываю от этого ничего, кроме удовольствия.

Итак, дорогая бюрократия подарила мне новый роман. И я благодарен ей: она обогатила мой опыт достоверностью. Узнавание противника – это победа над ним.

Глава 31 Нина Александровна Лебедева

Лысенко торжествовал победу. В горном Прикарпатье, куда отправился в свою последнюю экспедицию Н. И. Вавилов, его настигло ГПУ…

Начался безудержный разгром генетики и генетиков. Из институтов выгоняют профессоров, сжигают учебники. Пылают костры и в Ленинградском университете. Студентка-активистка, лысенковка, ходила, собирала подписи. Письмо с этими подписями было опубликовано в газете. Был изгнан профессор Карпетченко, заведующий одной из кафедр биологического факультета. В биологии воцарился Лысенко. В эти годы в Ленинградском университете училась миловидная молодая девушка, Нина…

…Она была настоящей комсомолкой, хотя формально в рядах комсомола не состояла, но я хотел бы видеть всех комсомольцев такими, какой была она. Она была человеком очень сознательным.

Что же такое сознательность, с моей точки зрения? Я позволю себе сформулировать. Это можно очень точно определить, хотя многие, употребляя это слово, не дают себе труда подумать, что это такое точно. Сознательный поступок – это такой поступок, когда человек предвидит последствия своих действий. Если же человек не предвидит последствий того, что он совершает, то он совершает поступок несознательно. Вот я кручу какую-то ручку на заводе и толком не знаю, для чего это делается, но я отлично знаю, что за 24 оборота получу рубль, значит, в этом отношении действую сознательно.

Еще один важный момент. Нужно не только предвидеть, но и желать наступления последствий. Если вы предвидите и относитесь индифферентно, то ваш поступок несознательный.

Нина Александровна Лебедева была настоящим сознательным человеком: она размышляла над своими поступками и предвидела их последствия. И была человеком неравнодушным. Поэтому она не могла спокойно воспринимать сожжение учебников во дворе университета и поход на профессора Карпетченко и других преподавателей. Она отказалась подписать бумагу, за которую агитировала лысенковка. И не только отказалась – вслух высказала свои возражения.

(Жена. Эту картину могут представить себе лишь те, кто встречался с Ниной Александровной. Видел ее ясное лицо, слышал женственный, грудной, певучий голос. А в те давние годы… Думаю, что тогда ее устами в защиту генетики говорила сама весна…)

Что же касается сжигания учебников, то она глубоко задумалась над этим фактом. Она подумала примерно так: не зря я проходила марксизм-ленинизм. Видно, я проходила его, чтобы он стал не просто отметкой в зачетке, а инструментом анализа. Поэтому, поскольку я достаточно тверда в своих познаниях, я вполне могу разобраться в этих учебниках, которые сжигают. И если я увижу, что вейсманизм-морганизм действительно вредная наука, идеализм и прочее, то что, буду обязана принять активное участие в сжигании этих книжек? Нет, и в этом случае их не следовало бы сжигать, это был бы прекрасный материал для критического разбора. Ведь сжигает тот, кто боится. А если у меня будет иная точка зрения?.. И она стала приносить запрещенные книжки к себе домой, в Мучной переулок, и читать их, и проходить всю эту науку для того, чтобы получить твердое убеждение в ее нужности или вредности. И пришла к выводу, что сжигается, уничтожается наука настоящая, которая приближает нас к материальной истине, что сжигается наука, целиком основанная на экспериментах, на познании окружающей действительности, подтвержденная в теории и практике.

А что ей, этой науке, противостоит? А ей противостоит какая-то странная, я бы сказал, вульгарно-идеалистическая помесь социологии с какими-то средневековыми представлениями о живой природе.

Обо всем этом я говорю опять-таки из желания разобраться. В самом деле, мы с Лебедевой очень много беседовали по этому вопросу и пришли к такой точке зрения: в самом деле, вейсманизм-морганизм, который критиковал Лысенко, оперирует понятиями о веществе на современном уровне. Он говорит о молекулах, об атомах, клетках, хромосомах и т. д. И он стремится еще дальше разобраться, войти вглубь этих материальных структур, чтобы понять закономерности. Это первое.

Второе – вейсманизм-морганизм – сплошное движение. Усилиями чешского монаха Иоганна-Грегора Менделя (Грегором его нарекли в монастыре) были открыты некоторые материальные закономерности, на основе которых он построил свои выводы.

Я считаю, говорит Лебедева, – и я с ней согласен, – что можно простить менделистам их заблуждения, когда они отсекали сому от наследственного вещества, потому что в их руках не было материальных фактов, позволявших объединить эти два элемента живого тела, а поскольку наука в то время стояла на определенном уровне и не было столь требовательных ученых, как Трофим Денисович Лысенко, никто не удержал их, и они, не зная того, что последует, в форме гипотезы говорили об отсечении сомы тела от наследственного вещества. Они поступили, как викинги, которые открыли Америку до Колумба за 300 лет и нарекли Америку островом, но они коснулись материка и нанесли его на карту. А то, что они назвали его островом, мы не можем поставить им в вину. Для мореплавательских средств того времени они сделали колоссальное открытие, и мы можем им только поклониться за их огромное мужество и пытливость, за то, что они смогли преодолеть бушующий океан и господствующие в обществе предрассудки, и устремиться на край света, и открыть эту новую сушу.

Наука, которую называли вейсманизм-морганизм, – сплошное движение, сплошная серия новых открытий, отказов от каких-то старых ошибок. Они все время открывают, сами себя поправляя, отказываются от старого и по-настоящему научно подходят к реальным фактам, по-настоящему проявляя осторожность в вынесении последнего приговора. Меня удивляет, как Лысенко мог объявить науку, основанную на эксперименте, на исследовании вещества, идеалистической, а науку, отрицающую вещество как носителя наследственности, – материалистической, оперируя применительно к веществу таким термином, как крупинка, как говорят о лимонной кислоте, панировочных сухарях или черной икре. Крупинки, – он говорил. Я это слышал сам. Так бабки, знахари говорили: болезнь кинулась на печень. Говоря о жирности молока, он заявлял, что у этой коровы наследственность пошла по отцовской линии, а у этой – по материнской. А как она пошла? Это все равно, как болезнь кинулась на печень. Или он говорил: в живом теле зарождаются крупинки другого живого тела и начинают развиваться диалектически, скачкообразно, – и все. Я слушал его лекции и был потрясен. Ведь его слушали люди в академических шапочках, и никто не возражал. Вот что было.

Вы скажете: все это в прошлом, но следы долго еще будут проявляться, мешать истине. С «оборотнем» Лысенко покончено в биологической науке. Но навсегда ли? К сожалению, наше сознание всегда готово скорее воспринять байку, чем научный факт. Стоит только почитать объявления в газетах: «Госпожа Лика восстановит семейное счастье», «Приворожу с гарантией» ужас!

Но вернемся к нашей истории. Нина Александровна Лебедева убедилась в том, что сжигают науку, приближающую нас к материальной истине, а торжествует псевдонаука, уводящая нас в сторону, в туман. И она решила действовать. Что она могла сделать? Она не растерялась, назвалась лысенковкой и поступила в самое их пекло – Всесоюзный институт растениеводства, и сумела там несколько лет проработать. Зачем, спрашивается, она так покривила душой? Кроме естественного ответа о хлебе насущном, есть еще вот что: занятия естественной наукой, как известно, требуют создания специальных условий – лабораторий, приборов, – а это обычному человеку не под силу. И вот в течение нескольких лет она брала на работе реактивы, химические препараты, уносила их домой, в свою маленькую квартирку, где она со своим мужем, инвалидом Отечественной войны, тоже биологом, кандидатом наук, задернув занавески, занималась настоящей наукой. Она не могла энергично включиться в основные процессы, но она сделала великое дело.

К этому времени во всем мире очень остро стоял вопрос о картошке. Как стало известно, ей угрожала гибель, полная деградация и исчезновение с наших столов. Почему так получилось?

Известно, что пионерами в деле разведения картофеля были индейцы. Они собирали и, естественно, отбирали самые вкусные клубни, проходя мимо 150 типов картофеля, и отобрали один солянум-туберозум. Этот вид картофеля и привез Колумб, и картошка пришлась ко двору, стала захватывать посевные площади, которые первые 100 лет разрастались, а потом стали сокращаться, потому что все то, что паразитировало на европейских растениях, стало набрасываться на беззащитную картошку и ее уничтожать. Только в нашей умеренной полосе картошка живет нормально. Но и здесь развивается грибок, который, по подсчетам ученых, в скором времени должен свести на нет всю картошку. Уже в 30-40-х годах ученые мира стояли перед проблемой, как спасти картошку, как повысить иммунитет, устойчивость против вредителей, и теоретически нашли путь скрестить дикий простейший вид картошки с солянум-туберозум и получить гибрид. Но эти два вида картофеля оказались биологически несовместимыми. Скрещивание не удавалось.

Нина Александровна у себя на квартире в Мучном переулке, пользуясь допотопным микроскопом и руководствуясь только страстностью ученого, любовью к Родине и наукой, которую Лысенко окрестил вейсманизмом-морганизмом, первой в мире сумела получить продуктивный гибрид. Она решила задачу, которую не решили нобелевские лауреаты, группа ученых, финансируемая Рокфеллером, в лабораториях, оснащенных новейшими приборами.

Когда она это сделала, то принесла полученный гибрид в горшочке во Всесоюзный институт растениеводства, где к тому времени она проходила свой второй год аспирантуры. Она не афишировала своей преданности генетике, так сказать, крестилась тремя перстами, с отличием закончила институт, и ее взяли в аспирантуру.

Институт был основан Вавиловым. Когда Вавилов был арестован, его место занял Сизов. И вот Нина Александровна принесла полученный ею гибрид и показала академику. Он сразу же по листве распознал, что это такое: кто отец, а кто мать, погрозил ей пальцем и спросил, как она могла это получить.

Я недавно читал рассказ о католическом священнике. Когда он читал проповеди в церкви, женщины падали, рыдали, их выносили – так он умел донести до сердца слово божье. Однажды к нему пришла прихожанка со своим слепым сыном и говорит ему: «Святой отец, я не знаю другого человека в мире, кроме вас, который мог бы по чистоте своей и по силе веры своей быть так близок к господу. Поэтому я прошу вас: возложите руку на этого несчастного слепца и помолитесь богу, чтобы он выздоровел и прозрел». В полном смятении преподобный начал отказываться: «Как я могу взять на себя цель, которую мог бы осуществить только Христос. Это было бы страшным грехом, это просто невозможно!» Женщина продолжала умолять его, и он, повернувшись к алтарю, стал взывать к господу, чтобы простил ему грех, так как женщина очень верит в бога и он не может поступить иначе, как возложить руку на несчастного слепца. После такого длительного объяснения с богом он возложил руку на голову слепца, произнес слова молитвы, и вдруг слепец открыл глаза и воскликнул: «Свет! Свет!» В эту минуту преподобный утратил дар речи… Он отступил на шаг и почувствовал, что в нем что-то ломается… Оказывается, говоря каждый день о чудесах, сам он в них не верил. И когда пред ним свершилось чудо, он не мог понять, как это произошло. И с этой минуты он перестал читать проповеди. Эта история проявила в нем отсутствие веры и наличие тончайшего фарисейства, которого он сам не замечал.

Точно так и этот академик, который многие годы преподавал лысенковскую биологию и знал ее бесплодность, погрозил Нине Александровне пальцем и сказал: «Я знаю, как вы это сделали. Так и продолжайте». Как будто она получила результат, используя методы науки, официально поддерживаемой государством.

Нина Александровна на защите продемонстрировала то, что ею было сделано, и мгновенно получила ученую степень. Ее ожидала блестящая карьера. Но Нина Александровна опубликовала небольшую статью, в которой рассказала, как в действительности был получен гибрид. Ее немедленно отлучили, выгнали с работы и 10 лет она была на иждивении мужа, инвалида Отечественной войны. За это время она провела 27 скрещиваний, которые прославили ее и нашу биологическую науку на весь мир. И что любопытно: в этом же самом институте создалась очередь; со всего мира туда ехали ученые за гибридным материалом, за помощью, чтобы спасти мексиканскую, английскую, скандинавскую, германскую картошку. Когда приезжал очередной иностранец, не стесняясь, призывали Нину Александровну и говорили ей: «Приоденьтесь получше. Приехал господин Густавсон, или господин Штубе, или еще кто-то». И когда этот господин приходил, ему представляли Нину Александровну и говорили: «Вот наша фрау доктор. Мы с ней коллеги. На основе достижений нашей науки ею сделано то-то и то-то. Нина Александровна, передайте, пожалуйста, господину такому-то набор ваших гибридов». И Нина Александровна должна была это делать… А потом иностранец уезжал, и она уходила к себе домой. Так длилось десять лет.

Однажды я был на конференции вейсманистов-морганистов, похожей на тайное собрание первых христиан из «Quo vadis» Сенкевича. И вот вышла женщина, у которой был какой-то не от мира сего вид. Она начала говорить и захватила всех, и весь зал встал и, как древние христиане пели свои гимны стоя, так и они, встав, несколько минут аплодировали ей. Я видел, что это настоящие люди, советские люди, в первую очередь достойные носить это звание: принципиальные, готовые ради сохранения своих рубежей ни перед чем не склонить головы. Они ей аплодировали в течение нескольких минут. И вот выступил какой-то лысенковский сатрап с протестом. Дело было в том, что она выступала от Всесоюзного института растениеводства, в котором официально не числилась: одно дело, когда приезжали иностранцы, а другое дело – теперь: «Прошу огласить из президиума, что была допущена ошибка. Если не огласите, примем надлежащие меры и обратимся к надлежащим органам». У меня такой документ есть. С этого и началось мое знакомство с Н. А. Лебедевой.

Я написал в ее защиту большую статью под заголовком: «Нет, истина неприкосновенна», и отнес ее в «Литературную газету». Там коммунисты, комсомольцы – весь коллектив – признали, что статья нужная и правильная. Она действительно была глубоко обоснована, и нельзя было подкопаться ни с какой стороны, так как у меня была целая папка документов. Но, как полагается, всегда темное начало находит свое место, и это темное начало выступило в лице одного члена редколлегии, который, поправ мнение коллектива, один в ночи понес эту статью в ЦК. Кому же он показал ее? Не кому-нибудь, а человеку, симпатизирующему Лысенко. Это был секретарь Поляков, который до этого был редактором «Сельской жизни», и он моментально запретил печатать статью. Тогда я понес ее в «Известия», в «Комсомольскую правду». В «Комсомольской правде» более смелые люди. Они стали бороться за то, чтобы статью опубликовать, но ничего не смогли сделать, так как Лысенко был под эгидой Никиты Сергеевича. Как только Никита Сергеевич ушел в отставку, немедленно, как это бывает с автомобильным счетчиком, когда он доходит до 100 тысяч километров, сразу все колесики начинают крутиться и наступает чудесное превращение – сплошные нули, так и здесь: сразу после ухода Никиты Сергеевича и снятия Полякова все редакции, куда я обращался, затребовали у меня статью. Я ответил, что статья находится в «Комсомольской правде». И тут произошла борьба между «Литературной газетой» и «Комсомольской правдой», каждый начал статью тащить к себе. Статья была напечатана в «Комсомольской правде». Это произошло через полтора года после того, как я принес ее в «Литературную газету».

Как же так? Ведь это Родина, это страна наша, это ее достижения, ее приоритет, ее завоевания. Тут все, что хотите, масса высоких вещей, и это все какими-то маленькими людишками может попираться. Как это ужасно!

Потом, когда была опубликована статья и стало ясно, что товарищ Лебедева права, она защитила докторскую диссертацию и стала знаменитым человеком по картофелю. А если бы счетчик не повернулся? А сколько гибло до тех пор, пока счетчик не повернулся, пока не дошел до 100 тысяч километров, сколько младенцев погибло еще в утробе! Не может настоящий человек, у которого еще сохранились остатки живого, не может он проходить мимо таких вещей!

Как сложилась дальше судьба Нины Александровны Лебедевой? Мы с нею стали друзьями. Она всегда заходила к нам, когда приезжала в Москву в Институт генетики, который возглавлял Дубинин. Ее опытный участок в селе Донцо под Ленинградом, где она высаживала свою картошку, стал теперь филиалом этого института, и были запланированы какие-то суммы на содержание штата, закупку необходимых удобрений, инвентаря, на транспорт… К сожалению, Нина Александровна не только не получала этих сумм сполна, но и свою докторскую зарплату отдавала на содержание опытного участка. Трудились втроем: она, ее верный соратник и муж, кандидат биологических наук Александр Алексеевич и дочь Вера. Иногда удавалось заполучить в помощники аспирантку или аспиранта. Приезжая к нам, Нина Александровна радостно рассказывала о новых, выведенных ею сортах, устойчивых к фитофторе и прочим болезням, о том, сколько запросов присылают к ним со всех концов страны, как они по осени закладывают картошку в ящики и рассылают ее по адресам. О том, какие трения терпит, приезжая в институт за материальной поддержкой, всегда рассказывала со смехом. Смеялась и над тем, что, отказывая в средствах, обращаются опять же к ней, Лебедевой, когда надо отчитаться в успехах института, – помните, как при Лысенко!

(Жена. Так и трудились они на поле втроем: жена, муж и дочка. Есть даже телевизионный фильм, где Нина Александровна и Верочка в резиновых сапогах и телогрейках копают в поле картошку. Писались о Лебедевой статьи и в перестроенное время. Взывали авторы к разным руководителям: картошку копать могут с успехом рабочие, а время ученого, да еще какого, – ох как дорого! Но уже умер Александр Алексеевич, муж и соратник. Это подкосило Нину Александровну, вскоре не стало и ее. Дочке Верочке достался богатый опыт – и научный, и жизненный. Она тоже работает над проблемами картошки вместе с мужем, но дочку свою на поле не пускает…)

Глава 32 Друзья-биологи

Рассказывает жена

Владимир Дмитриевич намеревался рассказать и о других ученых-биологах, которые обогатили его своим опытом. Многие из них стали нашими друзьями. Но жизнь распорядилась иначе… Считаю своим долгом хоть упомянуть их имена. Первым появился Эфроимсон Владимир Павлович. Он прислал свой труд: если не ошибаюсь, «Генетика этики». Владимир Дмитриевич с головой ушел в изучение рукописи: «Этот человек – глубокий философ; вот побеседуем-то с ним!». И беседовали долгими вечерами за полночь… Появился у нас молодой ученый Жорес Медведев. Он познакомил нас с академиком Майсуряном и его женой, доктором биологии Зинаидой Иосифовной Атабековой. Это она пригласила Володю на конференцию вейсманистов-морганистов, где он познакомился с Лебедевой. Майсуряны иногда приглашали нас к своему, по какому-нибудь случаю, застолью. Там Владимир Дмитриевич сошелся с академиком Борисом Львовичем Астауровым. Однажды во время такого заседания позвонили в дверь – кто-то пришел вроде бы со списком. Оказалось, Майсуряны с коллегами подняли кампанию в защиту Тимирязевской академии, которую намеревались закрыть. Борьба продолжалась.

Помню и наше замечательное застолье. У нас собрались ученые – цвет биологической науки. Накрыли большой Т-образный стол. Тут были и Раппопорт с Эфроимсоном – они донимали Алиханяна: тот когда-то вроде бы отступился от генетики в период особенно жестоких гонений. Близнецы Медведевы: биолог Жорес и историк Рой мистифицировали прибывающих гостей – кто есть кто? Антон Романович Жебрак с корзинкой розовобоких яблок из своего сада. Был тут и Астауров, к которому Володя ездил в университетское шелковичное хозяйство. На тутовых деревьях (в нашей полосе!) размножались шелковичные гусеницы, плели свои коконы. Из Ленинграда приехал Лобашов, тоже генетик, и, конечно, Нина Александровна с Александром Алексеевичем. Замечательный, незабываемый был вечер, вечер друзей-единомышленников.

Особо хочу сказать о Жоресе Медведеве. Как он появился у нас, не помню. Кажется, будто он всегда был с нами. Жорес – наш большой друг и удивительный человек. С ним всегда легко и интересно. Да и он сам всегда находил интерес во всем, что его окружало.

Жорес – ученый-геронтолог с мировым именем и известный публицист. В советское время он бесстрашно предавал гласности некоторые моменты, для того не предназначенные: например, перлюстрацию писем, приходящих из-за границы, за что и был ненавидим бюрократией. Она, бюрократия, как водится, всячески мешала своему врагу – так что порой ему приходилось идти на хитрость даже для того, чтобы встретиться со своими зарубежными коллегами-геронтологами. Например, «случай в душе». В начале 70-х годов в Киеве собралась конференция геронтологов. Жорес заблаговременно получил приглашение от международного оргкомитета. Однако, приехав на место, был остановлен какими-то товарищами: «Медведев в списках не значится», – строго сказали ему. Расстроенный – ведь у него стоял в программе доклад, Жорес оставил вещи у друзей и пошел бродить по городу. Погулял немного и решил принять душ. Рассудив, что в третьеразрядную гостиницу проникнуть несложно, он нашел таковую невдалеке. Это была гостиница «Театральная». Там оказался очень подходящий к случаю общий душ. Душ был без кабинок, и несколько обнаженных джентльменов невинно плескались на глазах друг у друга. Жорес обратился за чем-то к человеку, мывшемуся под соседней струей, и услышал в ответ: «Извините, я не понимаю по-русски», – сказанное на английском языке. Наш герой тоже перешел на английский и продолжил беседу. Сосед оказался – о чудо! – доктором Давидом Гершеном, ученым-геронтологом из Израиля. Он тоже приехал на конференцию. Но поскольку тогда отношения с Израилем были натянутые, эту делегацию поселили в плохонькой гостинице – вот, мол, как мы вам! После душа поднялись в номер, где доктор Гершен жил еще с пятью коллегами. Тут явилась выпивка. Проговорили до рассвета. Коллеги предложили гостю прийти на следующий день к началу заседания, а уж они скажут, кому надо, и устроят так, что доктора Медведева пропустят. Однако вышло иначе. При входе в здание, где проходила конференция, Жорес был подхвачен под руки двумя товарищами в штатском, а затем препровожден в Обнинск – под конвоем. «Не вздумайте приехать снова, – сказали ему, – будет то же!» Своим коллегам в Киев Жорес отправил телеграмму – по-английски: «После встречи с профессором Киднапером оказался дома и приехать не могу!» Доктор Гершен понял, конечно, «эзопов язык» телеграммы и оповестил всех участников конференции о том, что случилось с доктором Медведевым, выступление которого стоит в программе. Ученые возмутились и заявили, что сорвут конференцию, если их коллега не будет выступать. Так Жорес все-таки попал на конференцию.

А чего стоит нашумевшая история с попыткой заключить неудобного гражданина в психиатрическую лечебницу! Тогда В. Д. с Роем помчались на нашем «Москвиче» спасать его. А потом и другие – писатели и ученые. И в психушке Жорес оставался самим собой. С интересом разговаривал с врачами. Отсутствие страха у «пациента» было воспринято ими как признак болезни. В общем, пришлось ему провести в лечебнице несколько дней.

В конце концов его лишили советского гражданства, когда после многих отказов со стороны властей он все-таки поехал на конференцию в Лондон.

Итак, Жорес… Он часто заходил к нам, когда бывал в Москве. Жил он с семьей в Обнинске. Придет, допустим, а нас с Володей нет. Дети встречают радостно. А он: «Ну-ка, посмотрим, что у вас есть в холодильнике… Ай-яй, пусто…» Выдает сумму – бегите в магазин. И к перечню продуктов всегда кофе… День Жореса Александровича бывал очень насыщен, удивительно много он успевал – и в своей научной работе, и в раскрытии бюрократических тайн, и в посещении друзей. Приходил иногда с большим рюкзаком. Вытаскивает, например, джинсы (тогда – вожделенный предмет): это – Ване. А у него этих джинсов – полный рюкзак: всем знакомым ребятишкам. Это значит, Жорес Александрович получил какой-то гонорар!

Ну вот, принесли дети провизию, устроились уютно за столом, поели с аппетитом, поговорили.

– А теперь, – заявляет Жорес, – я посплю до прихода родителей.

Ложился обычно на мою постель – в кабинете не заснешь: кругом навалены пирамиды толстых книг, рукописи, – одну подушку под ухо, другую – на ухо. Поспал полчаса и опять готов действовать. Это я для чего рассказываю? Для нас с Володей Жорес был как бы образцом: без мелочных условностей, мешающих общению, очень простой, а в то же время – глубокий, серьезный, и очень отзывчивый человек. Он обладал удивительным качеством, которого, пожалуй, я не встречала больше ни у кого: умел быть на равных с любым, независимо от возраста и положения. Придешь, бывало, домой, а он на кухне с детворой общается – и с большим удовольствием. Не с позиций «взрослого», а с искренним живым интересом. Оттого его все любили.

Недаром, когда уезжал в Лондон, на перроне собралась целая толпа – и не только друзья, сослуживцы-биологи, но и рабочие, уборщицы… Всем он был нужен. Все горевали, чувствовали, что расстаемся очень надолго.

Между прочим, именно он надоумил Володю послать письмо издателям, когда «Международная книга» дала ему, так сказать, «от ворот поворот». Он и потом следил за перепиской Дудинцева с заграничными издателями. И после смерти Володи Жорес и Рита, его жена, остаются нашими друзьями.

Глава 33 «Белые одежды»

Замысел романа формировался задолго до начала собственно работы. Но, как было и с первым романом, я скрывал этот замысел, и даже более того: и в дальнейшем не открывал никому, о чем пишу.

В начале 60-х годов в «Новом мире» было объявлено о том, что я для этого журнала пишу новый роман «Неизвестный солдат». Здесь необходимо кое-что пояснить. В то время я еще не знал, что за книгу напишу; мое участие в составлении этого анонса объясняется главным образом тем, что единственно таким путем я мог бы заключить с этим журналом договор и, соответственно, получить аванс, в котором, как водится, чрезвычайно нуждался.

В самом названии «Неизвестный солдат» скрывался эмбрион основной мысли нового романа: мне уже тогда было ясно, что речь в новом сочинении не будет идти буквально о солдате, который погиб, оставшись неизвестным. Отнюдь нет. Задумано было таким образом, чтобы рассказать о человеке, работавшем в какой-то точке общества, делающем какое-то дело, которое он рассматривает как важное и нужное для общества, – и делает его не ради наград и орденов, в противоположность иным карьеристам, но по внутреннему зову, некоему моральному императиву, обязывающему человека создать нечто полезное… Это, так сказать, первый, ясно видный слой будущего повествования. А под ним второй, для пытливых умов… Вот когда роман уже был написан, я порою слышал: что же, речь ведь все-таки шла о картошке… Неужели за это стоило отдавать жизни? Это относилось к первому слою романа. А для пытливых умов скажу: служение истине, в какой бы области она ни находилась, – самое дорогое, что есть у человека. Когда тебе указывают, как мыслить, – это наступление на ум и сердце. В таких условиях служение истине становится тайным и порой действительно стоит жизни.

В заголовке «Неизвестный солдат» можно видеть, как в окружающем меня тогда тумане прорезался луч света: идея романа «Белые одежды», в котором его герой, Федор Иванович, именно гонится не за наградой: он испытывает настоятельную потребность бороться против Зла во имя торжества Добрых начал и готов для этого торжества пожертвовать всеми своими благами и удобствами.

Но потом, почувствовав остроту создаваемой книги, я, как и в случае с первым романом, начал прятаться, скрывать как саму работу, так и ее содержание.

Прошло немало времени, и я думал уже, что о том анонсе давно позабыли, тем более что аванс был давно списан… Говорят, однажды Твардовский спросил у ответственного секретаря «Нового мира» Натальи Павловны Бианки: «Чем можем помочь Дудинцеву?» И, услышав, что за ним числится аванс за ненаписанный роман, предложил поразмыслить, как бы списать. И поразмыслили – в мою пользу… Так вот, думал я, что о том анонсе забыли – ан нет. Оказалось, что толковые люди из «Нового мира» помнят объявление двадцатилетней давности. Однажды на пляже в Пицунде Диана Варкесовна Тевекелян, член редколлегии, спросила: «Когда же вы дадите нам ваш новый роман? Вы ведь обещали отдать его в «Новый мир». К тому времени у меня была закончена первая часть романа. Я давал читать рукопись некоторым писателям, находившимся в Пицунде, и очень ждал такого разговора с издателем. По приезде в Москву недели через полторы был заключен договор.

Мне было понятно, какую ответственность брала на себя Тевекелян, способствуя заключению договора на произведение, в котором автор выступал в защиту генетиков, «очерняя» Лысенко, лысенковцев, а заодно и КГБ… Аванс, при моем хроническом безденежье, был в то время для меня живительным кислородом, – и я вдохнул его с удовольствием, подписав договор. В ноябре 1985 года я принес в журнал уже законченный роман – весь целиком. И тут… (Тевекелян уже не работала в журнале…)

Редколлегия прочитала и призадумалась. И вот они, посовещавшись, видимо, между собой, решили, что такое печатать нельзя – плохо будет всем, без исключения, в том числе и главному редактору, В. Карпову, Герою Советского Союза…

Откровенно говоря, я удивился, когда журнал заключил со мною договор. И сразу замолчал – не подавал виду о своем удивлении. Но все время ждал: вот прочтут они роман целиком и сейчас же начнут расторгать договор. И действительно, всё так и получилось… Кому-то пришла блестящая идея: послать роман на рецензию в КГБ, что и сделали… «Печатать нельзя!» – был приговор.

Итак, редколлегия «Нового мира» добилась отрицательного заключения на роман, с облегчением вздохнула и постановила: расторгнуть договор. Не успел я получить телеграмму о расторжении договора, не успел её как следует оплакать и всласть погоревать над всем этим, не успел подумать, что-де вот тебе еще один так называемый крутой революционный поворот – времена-то возвращаются: говорят одно, а делают другое, – не успел я в полной мере пережить эти чувства, как раздался телефонный звонок:

«Владимир Дмитриевич?» – «Да, я…» – «Говорит Никольский Борис Николаевич, главный редактор журнала «Нева». – «Слушаю вас, Борис Николаевич». – «Мы тут с редколлегией решили напечатать ваш роман. Слыхали, у вас вроде бы нелады с «Новым миром». Так как вы посмотрите на наше предложение?» – «Я готов вступить в деловые переговоры. Приезжайте». – «А я уже приехал, звоню вам прямо с вокзала». Тут я положил трубку и говорю своей Наталье Федоровне: «Ну, Наталочка, ставь в духовку пироги!»

Уже по тону редактора, такому веселому и чрезвычайно ободряющему (конечно, Никольский прекрасно всё знал и понимал, в каком я нахожусь положении), я почувствовал, какой поворот намечается в моей судьбе…

Гость подоспел прямо к горячим пирогам… За чаем мы основательно переговорили, и вскоре «Нева» заключила со мной договор. Как же такое могло случиться? А произошло так потому, что социум, для которого я исполнил социальный заказ, решил, в свою очередь, выполнить условия нашего негласного договора, в которых он обязался – в случае неблагоприятного поворота – меня поддержать. А именно: роман был к тому времени размножен неизвестными руками на ксероксе и гулял по стране. Так он и попал впервые в редколлегию ленинградского журнала «Нева». Прочитав рукопись, члены редколлегии решили, что роман надо печатать и – отстаивать. Первой ласточкой был Даниил Гранин, который звонил мне ещё до Никольского.

У каждой редакции, надо сказать, есть в Москве свой приверженец, «шпион», который сообщает данной редакции, что собирается печатать тот или иной журнал. И в этом нет ничего предосудительного; на месте каждого редактора я бы, например, завел себе пятерых информаторов, которые бы помогали мне ориентироваться в этом океане литературного процесса.

Очевидно, был такой информатор и у «Невы», который сообщил, что роман «Белые одежды» находится в «Новом мире» и что с ним происходит. Кстати, я сам однажды присутствовал в некоей редакции при телефонном разговоре, из которого я понял, что у печатания романа есть закулисная сторона.

Не только «Нева» держала мой роман в сфере своего внимания – за ним наблюдало еще несколько журналов. Но их редакторы, прочитав рукопись и похвалив ее, заключили: «Не пойдет!» Однако один нашелся… Помню, когда вопрос о печатании в «Неве» был решен окончательно, к нам с Никольским на пляже в Пицунде подсел очень уважаемый мною редактор одного толстого журнала и так осторожненько дал понять, что в случае чего готов напечатать этот роман. Как бы там ни было, а роман «Белые одежды» перешел в «Неву», и, надо сказать, там ему оказалось очень удобно.

Между тем его начали готовить в набор, и мой небосклон поголубел, дни стали солнечными. Я получил аванс, причем из расчета полного объема романа – тридцать семь печатных листов, – и, как говорится, «раб судьбу благословил…» Как вдруг – снова потянуло серой. Понимаете ли, старики-консерваторы, от которых во многих учреждениях многое зависит, не приняли моего романа. Этакий, понимаете, корпус стариков, возросших при Сталине, набравших силу при Брежневе и получивших в обе эпохи свои ордена, свои звания и генеральские папахи, усвоившие сталинскую «табель о рангах», вписавшихся в нее.

Не так давно был в Гамбурге. Мой знакомый бизнесмен прокатил меня на своем «мерседесе» в курортный городишко Травемюнде на побережье Балтийского моря. Там мы осмотрели места, где отдыхает и развлекается буржуазия, пообедали в хорошем ресторане, где я мог наблюдать этих воротил, как говорится, in vivo – в жизни. А потом мы пошли знаете куда? В казино. Там за игорными столами я воочию увидел людей, являющихся порождением того самого порядка жизни. Там сидели старушки, шевелящие пальцами свои гроши в ридикюлях и ставящие на «зеро», на «красное» и «черное», какие-то жалкие пять марочек; иные просто сидели, лихорадочно наблюдая за рулеточной вертушкой, за бегом ее шарика. Видел я там людей и побогаче, выкладывавших на какую-нибудь цифру сто марок… Мой бизнесмен, не долго думая, бросил на «зеро» две тысячи – и тут же их проиграл, нисколько не изменившись при этом в лице. Поставил и я свои десять марок. Выиграл, но не удержался – поставил снова, и все проиграл.

Так я вкусил все стороны этого явления, которое имел возможность наблюдать…

Пресловутая «табель о рангах» – это бюрократическое казино, в котором сидят старики и с бешеным огоньком в глазах следят за тем, как крутится бюрократическая вертушка карьеризма: кого пора отправлять в послы, кого снять «в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья», а кого – в связи с переходом на таинственную другую работу. Это упоительная карусель! Это рулетка, от которой невозможно игроку добровольно оторваться! Тем более если в том орехе, где должны быть мозги, у него совершенно пусто.

Однако «Нева» продолжала работать. Мне посчастливилось видеть этих людей – редакцию журнала – в настоящей, отчаянной борьбе. Не помогало и то, что против публикации романа вроде бы не возражал и Ленинградский обком партии. И вот к концу года подошел такой момент, когда надо было срочно решать что-то. Цензура, скромно именовавшая себя Главлитом или Горлитом, все не давала «добро», и первые четыре номера журнала могли выйти в новом году с пустыми страницами: редколлегия «Невы» принципиально не готовила другого материала на место романа «Белые одежды». Одну за другой отправляли телеграммы Александру Яковлеву, Горбачеву Михаилу Сергеевичу, за подписями всей редколлегии во главе с Борисом Николаевичем Никольским, Граниным, Дудиным – ответа все не было. Борьба продолжалась. Однако время на дворе было уже иное… И наконец лед все-таки тронулся. 31 декабря 1986 года журнал был подписан к печати. Первый номер «Невы» с романом «Белые одежды» вышел 12 февраля 1987 года.

Content

Дудинцев Владимир
Между двумя романами

Несколько предварительных строк

Глава 1 Знаменательный день в моей жизни

Глава 2 Социальный заказ

Глава 3 Несколько строк о себе

Глава 4 Мои учителя

Глава 5 Социальный заказ (истинный)

Глава 6 Переезды

Глава 7 Проталкивание романа в журнальных редакциях. «Полированное хождение»

Глава 8 Обсуждение в университете

Глава 9 О Ленинградском обсуждении романа

Глава 10 История с «Международной книгой» (часть I)

Глава 11 Мильграм и любка

Глава 12 История печатания романа книгой. Несколько эпизодов

Глава 13 Как я покупал автомобиль

Глава 14 Разгромный пленум

Глава 15 Взлеты и падения

Глава 16 Размышления о жизни (Записки 87–89 годов)

Глава 17 Нападки продолжаются

Глава 18 О художественности

Глава 19 Я – в КГБ

Глава 20 Второй визит в КГБ

Глава 21 Гость из Франции

Глава 22 «Лежачего не бьют»

Глава 23 К вам едет герр Наннен!

Глава 24 Руки друзей

Глава 25 Строим дом на Волге

Глава 26 «Органы» не дремлют

Глава 27 История с «Международной книгой» (часть II)

Глава 28 Цунами революции

Глава 29 Обыск на даче

Глава 30 Замысел романа «Белые одежды». Биологи

Глава 31 Нина Александровна Лебедева

Глава 32 Друзья-биологи

Глава 33 «Белые одежды»