Шаран Ньюман

Подлинная история тамплиеров

Художник — П. Бем

Перевод с английского В.И. Генкина

Благодарности

Я благодарю:

профессора Малкольма Барбера — за ту щедрость, с которой он на протяжении нескольких лет делился со мной своими глубокими познаниями в истории тамплиеров, и бесконечное терпение, с которым он отвечал на мои бесчисленные вопросы, посылаемые ему по электронной почте;

профессора Пола Кроуфорда из Калифорнийского университета Пенсильвании[1] — за помощь в разработке темы «Тамплиеры, Филипп Красивый и Парижский университет»;

доктора Розанну Элдер из Цистерцианского института[2] — за сведения из последних изысканий о Бернаре Клервоском;

Нормана Хинтона, заслуженного профессора в отставке (Иллинойский университет в Спрингфилде), — за помощь в работе с источниками о тамплиерах на среднеанглийском языке;

профессора Иануса Меллера Иенсена из Университета Южной Дании — за сведения об отражении идеалов Ордена тамплиеров в датских сказаниях;

профессора Курта Вилладса Йенсена из Университета Южной Дании — за сведения о том, насколько вероятным было пребывание тамплиеров в Дании;

Кортни де Майо из Университета Райса — за день, потраченный на копирование для меня текстов маркиза д’Альбона;

профессора Брайана Патрика Макгира из Роскилдского университета — за проверку сведений, приведенных мною в разделе о цистерцианцах в Дании;

профессора Хелен Николсон из Кардиффского университета — за сведения о тамплиерах и госпитальерах и за помощь в поисках иных источников информации;

Джеффри Рассела, заслуженного профессора в отставке (Калифорнийский университет в Санта-Барбаре), — за проверку точности моих переводов с латыни и советы по средневековой теологии;

г-жу Алессандре Черник — за проверку моих переводов с итальянского;

Кайла Уолфли из Университета Болла (шт. Индиана) — за копирование книг, которые я не смогла найти в своей библиотеке;

а также всех членов научного сообщества медиевистов, которые обсуждали вопрос, в чем состоит «отлучение», когда я сама не могла найти исчерпывающий ответ.

Эти люди с готовностью и тщанием помогали мне в моих исследованиях. Таким образом, все ошибочные утверждения, которые могут встретиться в этой книге, — всецело на моей совести.

Введение

Как-то раз мне случилось выступать во Франции перед читателями книги Дэна Брауна «Код да Винчи». Я разъясняла те места в романе, где авторский вымысел разошелся с историческими фактами. На одном из выступлений ко мне на прекрасном английском обратился юноша из Нидерландов. Он спросил меня о тамплиерах. В ответ я заговорила о том, как литература связывает тамплиеров со Святым Граалем, и о легендах, окружающих исчезновение ордена в 1312 году. Какое-то время юноша вежливо слушал, а потом прервал меня вопросом: «Они что, существовали на самом деле?»

Слова замерли у меня на губах. Восприняв роман как вымысел, этот молодой человек предположил, что и тамплиеров автор просто придумал.

По размышлении я усмотрела в этом определенную логику. Ведь читая, скажем, научную фантастику, мы не можем точно определить, что в ней основано на строгих научных данных, а что является авторским вымыслом. Следует ли в таком случае ожидать, что читатели исторических романов непременно знают, какие персонажи этих произведений существовали в действительности?

А ведь история тамплиеров, или храмовников, стала расхожей темой рыцарских романов. С момента возникновения ордена его окружало великое множество легенд — некоторые из них создавались самими тамплиерами, а другие появились в летописях конца двенадцатого и начала тринадцатого веков. За годы своего существования Орден тамплиеров вызывал восхищение и навлекал на себя проклятия, его рыцарей почитали — и ненавидели. Одни считали, что тамплиер являет собой образец воина, в наибольшей степени приблизившегося к спасению души, другие видели в них лишь корыстолюбивых стяжателей. Массовые аресты тамплиеров 13 октября 1307 года вызвали потрясение в Западном мире. Кто-то поднимал голос в их защиту, кто-то поверил в их причастность к ереси, но даже многие из тех, кто допускал, что выдвинутые против тамплиеров обвинения несправедливы, все же считали, что они получили по заслугам.

С той поры, как орден рыцарей Храма прекратил свое существование, легенды о них множились и видоизменялись до полной неузнаваемости своих первоначальных героев. Впрочем, за триста лет, прошедших после уничтожения ордена, о тамплиерах почти забыли, а если и вспоминали, то лишь как об анахронизме, который продолжал свое бессмысленное существование слишком долгое время после того, как в нем отпала всякая надобность. Другие же рыцарские ордена выжили благодаря тому, что смогли измениться и приспособиться к новым условиям.

Позже интерес к тамплиерам возрождался дважды. В первый раз это произошло в конце восемнадцатого века, когда орден вновь открыла для себя протестантская Европа и храмовники стали для нее символом сопротивления папской тирании, а во Франции — еще и тирании монархии. Католики не отставали — они напомнили, что тамплиеры были последней защитой Святой земли от врагов Христа.

В конце восемнадцатого века связанное с тамплиерами мифотворчество сделало огромный скачок. В Европе набирало силу общество вольных каменщиков, или масонов. Благодаря энергичным усилиям барона Карла фон Хунда история тамплиеров была привита к масонским ритуалам. Это обстоятельство открыло дверь для возникновения множества мнимых теорий, которые в значительно большей степени были связаны с политической ситуацией в Европе того времени, чем с истинной историей рыцарей Храма.

Второй раз мифы о тамплиерах возродились уже в двадцатом веке. Авторы конца викторианской эпохи, такие как Джесси Уэстон, вплели историю тамплиеров в европейский фольклор. Однако теории, связывающие тамплиеров со всем чем угодно, начиная со Святого Грааля и заканчивая ересью катаров и современными тайными обществами, стали привлекать внимание широкой публики значительно позже. В настоящее время эти теории расплодились в таком количестве, что я потеряла возможность следить за ними. Похоже, тамплиеры оказались замешаны во все события, кроме разве что убийства Кеннеди, хотя я не исключаю, что завтра их след будет найден и в этом преступлении.

Эта книга — попытка представить известные факты о рыцарях Храма с момента возникновения ордена в 1119 или 1120 году до прекращения его деятельности в 1312 году, а также заглянуть за рамки этого периода. Я надеюсь, что моя работа поможет читателю очередного издания о тамплиерах, будь то роман или историческое сочинение, отделить действительность от вымысла и снабдит его неким фундаментом, опираясь на который, он сможет оценить идеи автора. Излагаемый материал я расположила в хронологическом порядке, при этом одни главы дают общее представление о событиях, а другие концентрируются на отдельных темах и исторических персонажах. Выделение полужирным шрифтом означает, что этой теме посвящен отдельный раздел. Некоторые разделы частично совпадают по тематике, представляя события и людей под различными углами зрения.

Мне нередко приходилось слышать, что сноски отпугивают читателей. Прошу вас, не надо бояться! Вы вовсе не обязаны их читать. Они лишь призваны показать, с каким старанием и тщательностью я собирала информацию для книги. А еще они позволяют всем желающим обратиться к указанным источникам и решить, права ли я в своих выводах. Но если вы удостаиваете меня доверием, то просто-напросто не обращайте на эти сноски внимания. Этим вы мне только польстите. Историку приходится быть отчасти ученым, отчасти детективом и отчасти психологом. Собранные свидетельства не всегда полны, и поэтому историк, делая свои заключения, непременно сообщает людям, на какие источники он опирался.

Так что пусть мои сноски и ссылки не тревожат вас. Я буду рада, если вы просто получите удовольствие от чтения моей книги.

Часть первая. Бедные рыцари Христовы

Глава первая. Рождение Ордена тамплиеров

Как обычно начинается легенда?

В случае рыцарей иерусалимского Храма Соломона начало легенды погружено во мрак. Ни один летописец не пишет о них. Нам лишь известно, что к 1125 году храмовники уже существовали, поскольку сохранилась грамота, датированная этим годом и заверенная подписью Гуго де Пейна, где последний назван «Магистром Храма»[3].

Последующие поколения станут рассказывать историю первых тамплиеров — каждый раз чуть-чуть иначе:

«В начале правления Балдвина II из Рима в Иерусалим приехал некий француз, чтобы вознести молитвы. Он дал обет не возвращаться на родину, а три года помогать королю в войне, после чего стать монахом. Он и еще тридцать рыцарей, прибывших с ним, решили закончить свои дни в Иерусалиме. Когда король и его бароны увидели, сколь успешно бьются эти рыцари… они дали ему совет остаться на воинской службе вместе с его тридцатью рыцарями и защищать город от разбойников, вместо того чтобы становиться монахом в надежде обрести спасение собственной души»[4].

Так говорит о возникновении Ордена тамплиеров Михаил Сирийский, патриарх Антиохийский, приблизительно в 1190 году. Примерно в то же время англичанин Уолтер Man дает несколько иную версию:

«Рыцарь по имени Пейн, родом из местности с тем же названием в Бургундии, прибыл в Иерусалим как паломник. Услышав же, что на христиан, которые поят лошадей у колодца неподалеку от ворот Иерусалима, часто нападают притаившиеся в засаде язычники и что многие его единоверцы при этом погибают, он преисполнился жалости и… пытался защищать их, как только мог. Он часто бросался им на помощь из искусно выбранного укрытия и убил множество врагов»[5].

Уолтер описывает основателя ордена как одинокого рейнджера, который со временем сплотил вокруг себя других рыцарей-единомышленников. Такая версия вполне пригодна для сценария вестерна, но вряд ли подобный воин мог прожить достаточно долго, чтобы основать рыцарский орден.

Более поздний автор, монах из Корби по имени Бернар, поведал историю первых тамплиеров по-другому. Его сочинение написано в 1232 году, через сто с лишним лет после возникновения ордена, но Бернар опирался на ныне утерянный текст некоего Ернула, человека благородного происхождения, который жил в Иерусалиме примерно в то же время, что и предыдущие авторы. Вот что пишет Бернар:

«Когда христиане завоевали Иерусалим, они расположились у Храма Гроба Господня, и многие другие пришли к ним со всех концов. И они повиновались настоятелю храма. Добрые рыцари посовещались меж собой и сказали: „Мы оставили свои земли и своих друзей и пришли сюда, дабы возвеличить и восславить власть Господа. Если мы останемся здесь и будем есть, пить и проводить время в праздности, то без пользы мы носим наши мечи. Меж тем эта земля нуждается в нашем оружии… Так соединим же наши силы и выберем одного из нас предводителем… чтобы он вел нас в сраженье, когда таковое случится“.»[6].

Таким образом, Бернар полагает, что эти воины вначале были паломниками, которые стояли лагерем у церкви Гроба Господня и подчинялись священнослужителю, и в боевой отряд они объединились исключительно от безделья.

Наконец, в нашем распоряжении есть документ, излагающий точку зрения Вильгельма, архиепископа Тирского. Его цитируют чаще других — эта версия считается общепринятой. Поскольку Вильгельм родился в Иерусалиме и получил образование в Европе, он, с одной стороны, имел доступ к местным письменным источникам, а с другой — владел изысканным стилем, дабы изложить свою историю должным образом.

«В том же (1119) году несколько благородных рыцарей, любящих Господа всей душою, благочестивых и богобоязненных, предали себя в руки патриарха для службы Иисусу Христу, изъявив желание до конца своих дней жить, соблюдая целомудрие, проявляя покорность и послушание и отказавшись от владения каким-либо имуществом. Выделялись же из них более всего достопочтенные Гуго из Пейна и Годфруа из Сент-Омера. Поскольку у них не было ни церкви, ни постоянного жилища, король дал им временное пристанище в своем дворце, что размещался с южной стороны от Храма Господня… Служба же этих рыцарей, вмененная им патриархом и другими епископами для отпущения грехов, состояла в наилучшей защите дорог и троп, по коим шли паломники, от нападений разбойников и грабителей»[7].

Эти версии имеют кое-что общее. Все они предполагают, что Гуго де Пейн был первым тамплиером и что король Иерусалима Балдвин II признал тамплиеров либо как рыцарей, считавших своим долгом защищать паломников, либо как группу религиозных людей, которые желали использовать свой военный опыт для охраны христианских поселений. Версии единодушно утверждают, что храмовники сначала жили на том месте, где, по мнению крестоносцев, находился Храм Гроба Господня, то есть там, где был погребен Иисус Христос. Только объединившись в орден, эти люди заняли часть королевского дворца — где, как предполагали, находился Храм Соломона. Не исключено, что поначалу они делили это помещение с госпитальерами, чей орден существовал на Святой земле с 1070 года.

Летописи не дают ясного представления, кому принадлежала идея создать орден, членам которого надлежало жить подобно монахам и сражаться подобно воинам. Монахи-воины? Это звучало абсурдно. Воинам приходилось проливать кровь, а кровопролитие было грехом. Монахи молились за спасение душ воинов, сетуя на их вынужденную жестокость. Воины представлялись необходимым злом, которое допускалось для защиты общества от тех, кто попирал закон. Некоторые из них приходили к религии, отказывались от прежней, полной насилия жизни и становились монахами, но о монашеском ордене, чьим предназначением было бы участие в сражениях, прежде не слышал никто.

Идея эта родилась от безысходности. Успехи первых крестоносцев снова сделали доступными для христианских паломников Иерусалим и библейские святыни. И толпы людей стали прибывать туда из всех уголков христианского мира.

Однако, хотя такие города, как Иерусалим, Триполи, Антиохия и Акра, были захвачены крестоносцами, большая часть дорог, их соединяющих, оставалась в руках мусульман. Не удалось захватить и кое-какие небольшие города. Паломники становились легкой добычей. На Пасху 1119 года около семисот паломников подверглись нападению на пути из Иерусалима к реке Иордан. Триста человек были убиты, еще шестьдесят — захвачены и проданы в рабство.

Вполне возможно, что источником рассказа Уолтера Мапа о том, как Гуго де Пейн в одиночку охранял колодец, были не тамплиеры, а некий русский по имени Даниил, настоятель монастыря. Примерно в 1107 году он описал место между Яффой и Иерусалимом, где паломники могли брать воду. Они проводили там ночь «в великом страхе», поскольку поблизости был мусульманский город Аскалон, «откуда сарацины совершали свои набеги и убивали паломников»[8].

Однако, несмотря на опасность, христиане оставались непреклонными в своем желании совершить путешествие на Святую землю. Ведь сделать Иерусалим вновь доступным для паломников как раз и было первоначальной целью крестоносцев. Следовало принять меры для защиты людей, но у короля Балдвина и других предводителей крестоносного воинства не было ни людей, ни средств для охраны всех дорог к библейским святыням. Не важно, кому пришла в голову идея создать Орден тамплиеров, в любом случае она была встречена местной знатью с энтузиазмом. В конце концов было решено, что Гуго и его соратники могут наилучшим образом послужить Господу, обеспечивая безопасность Его паломников.

Первоначально тамплиеры представляли собой изолированную группу, никак не связанную с папским престолом. Они получили благословение Гармунда[9], патриарха Иерусалимского, и вполне могли оказаться среди участников церковного собора в Наблусе 23 января 1120 года.

Собор был созван не с целью утвердить создание Ордена рыцарей Храма, а чтобы обсудить проблемы, накопившиеся за двадцать лет, прошедших с момента образования латинских королевств. Наибольшее беспокойство вызывала саранча, уничтожившая урожаи последних четырех лет. Высказывалось единодушное мнение, что это несчастье было Божьим наказанием за падение нравов со времени, прошедшего после завоевания Иерусалима. Поэтому в большей части из двадцати пяти принятых собором деклараций речь шла о грехах плоти.

Любопытно отметить, что в этом — церковном — соборе приняло участие не меньше представителей светской знати, чем церковных иерархов. Это обстоятельство указывает на то, что озабоченность сложившимся положением распространялась на все общество и решать возникшие проблемы были призваны все власть имущие.

Собор в Наблусе вызвал мой интерес потому, что ряд ученых, изучающих историю храмовников, полагают его существенным для создания этого ордена. Однако, обратившись к первоисточникам, я убедилась, что в документах собора тамплиеры вообще не упоминаются. Принятые в Наблусе каноны в основном выражают точку зрения церковников и светской знати на то, какие грехи следует считать наиболее тяжкими. Семь канонов запрещают супружескую измену, или бигамию, четыре касаются мужеложества. Еще пять канонов относятся к сексуальным и иным связям между христианами и сарацинами — контакты допускались только после крещения последних. Похоже, участники собора полагали, что, прекрати люди заниматься всеми этими безобразиями, следующий урожай был бы богаче.

Мы не имеем официальных свидетельств, были ли выполнены решения собора и удалось ли сохранить урожай следующего года. Но из различных источников становится ясно, что грехи плоти совершались в прежних масштабах.

Единственным каноном, который можно связать с тамплиерами, только-только возникшей общностью, был канон под номером двадцать: «Если священнослужитель берет в руки оружие для защиты, то он этим не совершает греха»[10]. О рыцарях, ставших военными-священнослужителями, в каноне ничего не говорится.

Тем не менее и это упоминание означало существенный отход от общепризнанной точки зрения. Несмотря на некоторое ослабление строгости правил для тех, кто сражается за Господа, священникам и монахам всегда запрещалось участвовать в битвах.

Однако за год до собора в Наблусе у стен Антиохии, на месте, которое по сю пору известно под названием Кровавое поле, состоялась битва, в которой пали граф Рожер и большая часть его воинов. Дабы спасти город, патриарх Бернар повелел раздать оружие всем, кто способен сражаться, включая монахов и священников. К счастью, им не пришлось вступить в схватку, но прецедент был создан.

Такова была атмосфера, в которой рождался Орден тамплиеров.

Одна из легенд о возникновении ордена, которую распространяли сами храмовники, гласит о том, что в течение первых девяти лет существования ордена в нем было только девять рыцарей. Впервые это число упоминает Вильгельм Тирский, и затем оно неоднократно повторялось более поздними летописцами.

Неужели их было только девять? Вряд ли. Хотя сколько-нибудь заметного роста ордена в первые годы его существования не отмечалось, он все же не смог бы сохраниться, будь в его рядах так мало членов. Возможно, число девять было выбрано творцами легенды потому, что именно девять лет прошло с момента возникновения ордена до собора в Труа, на котором он получил официальное признание.

Некоторые историки полагают, что на тамплиерах сказалось влияние средневекового числового символизма. Девять — «круговое число»: при умножении на любое число оно дает результат, сумма составляющих цифр которого или равна девяти или делится на девять, «а потому его можно считать нетленным»[11]. Через много лет после основания ордена Данте предположил, что число девять было выбрано потому, что «девять — святая цифра ангельского чина, утроенная святая цифра Троицы»[12].

Я не думаю, что первые тамплиеры были достаточно образованны, чтобы использовать подобные эзотерические знания. Однако Вильгельм Тирский такими знаниями владел, и эту мысль мы впервые нашли именно в его тексте. Вполне возможно, что число девять как раз и является изобретением Вильгельма, а затем тамплиеры позаимствовали его, добавили в свою версию легенды, и со временем оно стало непреложно связываться с орденом. Так или иначе, число девять вошло в символику тамплиеров и присутствует на орнаментах в некоторых часовнях ордена.

Мы располагаем весьма скудными сведениями о первых годах существования рыцарей Храма. Сохранилось несколько грамот, написанных в Иерусалиме и Антиохии, на которых есть подписи первых тамплиеров. Однако в них не отражены какие-либо пожалования членам ордена — мы просто имеем свидетельства, что эти люди действительно существовали и находились на Святой земле. Нет также никаких сведений о пожертвованиях ордену, сделанных до 1124 года.

Людям свойственно стремление заполнять пробелы, будь то белые пятна на карте или пропуски, делающие историю или легенду незавершенной. Именно это и случилось с историей возникновения Ордена рыцарей Храма. Летописцы не сочли это событие достойным упоминания, но спустя шестьдесят с небольшим лет, когда орден уже играл заметную роль в обществе, люди возымели желание узнать, как это все начиналось.

Так стали рождаться и множиться легенды. И этот процесс продолжается в наши дни.

Глава вторая. Гуго де Пейн

Во всех версиях возникновения Ордена тамплиеров есть одна общая черта: основателем ордена неизменно называется некий рыцарь Гуго де Пейн.

Одни утверждают, что этот рыцарь и несколько его товарищей первыми обратились к патриарху Иерусалима с просьбой разрешить им жить в этом городе по монашескому закону. Другие сообщают, что эти рыцари пришли к иерусалимскому королю Балдвину II. Третьи считают, что сам Балдвин попросил Гуго и его сподвижников взять на себя защиту пилигримов, во множестве прибывающих в Иерусалим с запада.

Так или иначе, но Гуго присутствует во всех утверждениях и предположениях.

Так кем же он был, этот Гуго? И где находится Пейн? Кем этот рыцарь был в прошлом, из какой семьи вышел? Что могло подвигнуть этого человека посвятить жизнь сражениям во славу Божью?

Несмотря на всю важность этой фигуры, признанную и в те годы, жизнеописания Гуго де Пейна, выполненного его современниками, обнаружить не удалось. Более того, ни один средневековый автор не упомянул, что ему довелось читать такой труд. Это обстоятельство кажется мне интересным, поскольку оно указывает на определенные сомнения, которые пробуждала в людях идея монахов-воинов. Биографии иных основателей орденов, например Франциска Ассизского или Робера из Арбрисселя[13], появились сразу же после их кончины. Главной целью таких жизнеописаний было запечатлеть живые свидетельства их святости на тот случай, если встанет вопрос о канонизации. В том немногом, что было написано о Гуго, не содержалось никакой хулы, но не оказалось и намеков на возможное причисление его к лику святых.

Так как же нам отыскать какие-либо сведения о человеке, который все это начал?

Первую подсказку дает летописец Вильгельм Тирский. По его словам, Гуго прибыл из местечка Пейн, расположенного в графстве Шампань неподалеку от Труа. Вильгельм также упоминает спутника Гуго, некоего Годфруа из Сент-Омера, что в Пикардии. Согласно Вильгельму, эти двое совместно основали Орден тамплиеров, но первым Великим магистром ордена стал Гуго. Возможно, в этом проявился его характер предводителя, хотя нельзя исключить, что просто Гуго де Пейн имел хорошие связи.

Пейн — городок близ Труа, в самом центре графем ва Шампань. Он расположен среди возделываемых плодородных земель, которые и в то далекое время славились виноделием. О дате появления на свет и о родителях Гуго не сохранилось никаких сведений. Первое письменное упоминание о нем относится к периоду с 1085 по 1090 год, когда «Hugo de Pedano, Montiniaci dominus», то есть Гуго из Пейна, владелец Монтиньи, засвидетельствовал своей подписью грамоту, согласно которой Гуго, граф Шампаньский, жаловал землю монастырю в Молесме. Чтобы иметь право оставить на грамоте свидетельскую подпись, Гуго де Пейн должен был к тому времени достичь возраста шестнадцати лет. Следовательно, можно считать, что родился он около 1070 года.

В течение последующих нескольких лет свидетельские подписи «Hugo de Peanz» или «Hugo de Pedans» появились еще на нескольких грамотах. Название места каждый раз писалось немного иначе. Иногда слегка изменялось и написание имени — в те времена орфография допускала подобное творчество. Однако не вызывает сомнений, что эти подписи принадлежали одному человеку. Таким образом, мы получаем свидетельство, что Гуго принадлежал ко двору графа Шампаньского, а возможно, и состоял с ним в родстве. Последняя из этих грамот, написанных в Шампани, датирована 1113 годом. В следующий раз мы встречаем имя Гуго де Пейна уже в Иерусалиме в 1120 году, причем в этом случае его свидетельская подпись дает богатую пищу для размышлений, поскольку Гуго оставил ее на грамоте, подтверждающей право собственности Ордена Святого Иоанна (госпитальеров). Таким образом, уже не опираясь на более поздние источники, мы получаем подтверждение версии, что в 1119–1120 годах Гуго находился в Иерусалиме. Однако лишь пятью годами позже Гуго засвидетельствовал грамоту в качестве «Магистра рыцарей Храма».[14] В промежутке между этими датами, в 1123 году, он оставляет свидетельскую подпись на грамоте Гармунда, патриарха Иерусалимского, о пожертвовании в пользу монастыря Святой Марии в Иосафатской долине. На этот раз указывается только имя — «Hugonis de Peans», и какое-либо упоминание о тамплиерах отсутствует. Подпись Гуго располагается ближе к концу списка свидетелей, а это означает, что он не принадлежал к наиболее влиятельным персонам из числа подписавших.

Как же Гуго попал в Иерусалим? Что произошло за те пять лет, которые разделяют его подпись как мирянина на грамоте в Шампани и подпись магистра рыцарей Храма? Об этом можно только гадать, но нельзя утверждать что-либо с полной уверенностью, пока у нас не появятся новые сведения.

Наиболее вероятным представляется появление Гуго на Святой земле в свите графа Шампаньского. Граф совершил свое второе паломничество в Иерусалим в 1114 году. У нас нет списка сопровождавших его лиц, но вполне возможно, что Гуго де Пейн был одним из них. Гуго к тому времени достаточно часто бывал при дворе графа, чтобы оставлять свидетельские подписи на жалованных грамотах, а следовательно, был его вассалом. Однако граф, возможно, освободил Гуго де Пейна от обязательств перед сеньором, поскольку сам вернулся домой, а Гуго остался в Иерусалиме.

Возникает вопрос: почему?

Гуго не оставил нам никаких свидетельств и на этот счет. Было ли это епитимьей за его грехи? Паломничества почти всегда совершались ради того, чтобы заслужить Божье прощение. В то же время многие полагали, что рыцари отправлялись на Святую землю исключительно из корыстных побуждений, дабы завладеть отвоеванными землями и добром, отнятым у побежденных. Однако Гуго, оставшись в Иерусалиме, преисполнился решимости жить как монах, отказавшись от обладания каким-либо имуществом.

Это вызывает еще большее удивление, если мы примем во внимание, что у Гуго на родине остались жена и по меньшей мере один ребенок. Елизавета, супруга Гуго, происходила из семейства владельцев Шаппе, поместья, расположенного неподалеку от Пейна. Их сын Тибо стал настоятелем монастыря Ла Коломб. Существует предположение, что у Гуго было еще двое детей, Гибуин и Изабелла, но убедительных доказательств этого я не нашла.

В те времена женатый мужчина или замужняя женщина, пожелавшие вступить в духовный орден, были обязаны получить разрешение своей супруги (своего супруга), причем эта супруга (или супруг) были также обязаны уйти в монастырь, соответственно женский или мужской. На практике, однако, такое случалось нечасто, особенно среди знати. Когда Сибилла Анжуйская, графиня Фландрская, в 1151 году осталась в Иерусалиме и стала монахиней Вифанской обители, ее муж Тьерри вернулся во Фландрию и продолжил жизнь мирянина. Случалось, что оставшийся в миру супруг вступал в новый брак. Как сложилась судьбы Елизаветы, остается неизвестным. Не исключено, что она умерла еще до того, как Гуго уехал из Шампани.

Однако Гуго не порвал связи со своей родиной. Вернувшись в Европу, чтобы добиться поддержки своего ордена, он смог заручиться наиболее сильной поддержкой именно в Шампани. На соборе в Труа, всего в нескольких километрах к югу от Пейна, Орден рыцарей Храма получил официальное признание папского престола.

Вблизи Пейна находилось и несколько командорств тамплиеров, причем по крайней мере одно из них было основано Гуго. Пожертвования поступали туда вплоть до начала четырнадцатого столетия и прекратились накануне ареста тамплиеров. Некоторые из таких пожертвований по сути являлись продажами. Так, в 1213 году некий рыцарь Генрих де Сен-Месмен передал тамплиерам Пейна два поля близ владений ордена и получил от них четырнадцать ливров. В другом случае Одо из Труа «отдал» храмовникам несколько мельниц. Одо собирался в крестовый поход, и тамплиеры снабдили его сорока ливрами, а также пообещали дать еще двадцать, когда (и если) он вернется.

Однако, учредив командорство, Гуго, похоже, оставил его без своей опеки. Примерно в 1130 году он вернулся в Иерусалим, а в 1136-м умер (как принято считать, 24 мая).

Тексты, датированные первой половиной двенадцатого века, более ничего не говорят о Гуго де Пейне. Некоторые документы тамплиеров в Европе были уничтожены после Вьеннского собора, положившего конец существованию ордена. Вряд ли это стало следствием секретности или еретичности содержавшейся в них информации — просто исчезла надобность в этих бумагах, и дорогостоящий пергамент можно было очистить и использовать для других целей.

Впрочем, основные хранилища документов ордена, в которых могли содержаться дополнительные сведения о Гуго, находились не в Европе, а в Иерусалиме. Их перевезли сначала в Акру, а затем на Кипр, где они и оставались до 1312 года. Война и поражение крестоносцев привели к тому, что все еще уцелевшие архивы были рассеяны и уничтожены.

Среди этих бумаг могло оказаться и жизнеописание Гуго де Пейна. Мне представляется вполне вероятным, что кому-то приходила в голову мысль поведать миру о нем. Окидывая взглядом его деяния, мы можем сделать вывод, что Гуго де Пейн был человеком сильной воли, весьма набожным и способным убеждать других и вести их за собой. При этом он вряд ли получил хорошее образование. Ничто в жизни Гуго не указывает на его склонность к мистике или на то, что он учредил Орден тамплиеров для защиты каких-либо вновь обретенных сокровищ или сохранения тайны, как утверждают некоторые современные легенды.

Скорее всего, Гуго де Пейн был очень благочестивым мирянином, который возжелал служить Господу, защищая Его паломников и Его землю. Все свое имущество, семью, все свои связи он использовал во имя этой цели.

Вот и все, что мы можем сказать о Гуго де Пейне.

Глава третья. Балдвин II, король Иерусалимский

Балдвин из Ле Бурка воплотил в жизнь мечту многих рыцарей Первого крестового похода. Всего лишь дальний родственник предводителей крестоносцев Готфрида Бульонского и его брата Балдвина I, он по праву стал королем, женился на принцессе и правил своим королевством, завоеванным во славу Господа.

Он же стал первым, кто передал Гуго де Пейну и его рыцарям Храм Соломона, положив этим начало реальной деятельности ордена и легендам, с ним связанным.

Балдвин был сыном Гуго, графа Ретельского, и приходился кузеном братьям Эсташу, Готфриду и Балдвину Бульонским. С ними он отправился в Первый крестовый поход и остался на Святой земле. Когда Эсташ вернулся домой и стал графом Бульонским, Готфрид, «Защитник Гроба Господня», скончался, а Балдвин стал королем Иерусалима, их кузен получил под свою руку графство Эдесское.

До появления крестоносцев Эдесса находилась под властью мусульман лишь короткое время, при этом три четверти ее населения составляли христиане. Большинство из них относились к армянским монофизитам[15], которых греческая православная церковь считала еретиками. Вскоре после прихода крестоносцев Торос, прежний владетель Эдессы, был низложен своими же подданными. Армяне не возражали против правления явившихся из Европы крестоносцев при условии, что те позволят им исповедовать прежнюю форму христианства.

В отличие от многих завоевателей своего времени Балдвин был склонен с уважением относиться к обычаям и традициям своей новой страны. Он принял армянского патриарха «с великим почетом, каковой положен был высокому церковному чину, пожаловал ему поместья, преподнес дары и выказал дружеские чувства»[16]. Различным христианским сектам графства дозволялось соблюдать собственные формы религиозной практики, насильственного обращения в католичество не происходило.

Желая сблизиться со своими новыми подданными, Балдвин взял себе армянскую невесту. Морфия, так звали девушку, была дочерью армянского князя Гавриила, правителя Мелитены[17]. Хотя этот шаг диктовался политическими соображениями и к тому же за невестой было хорошее приданое, похоже, что Морфия и Балдвин искренне любили друг друга. Как правило, перед описанием нравов знати латинских королевств бледнеют самые эротичные сцены из мыльных опер, но Балдвин и Морфия ни разу не дали повода для скандальных слухов или разговоров о разводе. Поскольку у супругов рождались только дочери, Балдвин не видел никаких препятствий к тому, чтобы старшая из них унаследовала Эдессу.

Скончавшийся в 1118 году Балдвин I, король Иерусалимский, не оставил наследника или каких-либо указаний о порядке наследования престола[18]. Иерусалимский патриарх Арнульф созвал на совет представителей знатных семейств, дабы решить, как поступить в сложившемся положении. Некоторые участники встречи предлагали призвать на трон Эсташа Бульонского, последнего из братьев короля. Другие высказывали мысль, что дожидаться приезда Эсташа небезопасно — на время, необходимое для того, чтобы гонец добрался до Европы и вернулся с ответом, королевство останется без власти и может подвергнуться нападению.

Жослен де Куртенэ, один из первых крестоносцев, предложил кандидатуру Балдвина де Бурка. Балдвин состоял в родстве с покойным королем, он успешно правил Эдессой и, хотя у него до сих пор рождались только девочки, доказал, что может иметь детей. Сохранялась надежда, что у него еще родится сын.

Совершенно случайно (а возможно, и нет) как раз в это время Балдвин де Бурк находился в Иерусалиме. Он принял предложение и без промедления был коронован.

Как оказалось, Эсташ вовсе не стремился сесть на престол Иерусалима. Правда, услышав о смерти брата, он отправился в путь к Святой земле, но, едва добравшись до Италии, получил известие о коронации Балдвина. Не особенно огорчившись, он вернулся домой в Булонь.

Возможно, Эсташ понимал, что такое приобретение, как Иерусалимское королевство, доставит ему немало хлопот. А может быть, он припомнил, как обжигает летнее солнце Ближнего Востока нежную кожу северянина. Так Балдвин без сколько-нибудь серьезных усилий стал вторым королем Иерусалима, а Эдессу отдал своему приверженцу Жослену де Куртенэ.

Перед новым королем возникло великое множество проблем — экономических и военных. Сама столица королевства была очищена от нехристиан еще первыми крестоносцами, но при этом европейцы не проявляли большого желания там селиться. Город стал местом для паломников — они осматривали святыни, покупали сувениры и возвращались домой. Балдвин предлагал любому католику на льготных условиях строить дома и открывать лавки в Иерусалиме. Право свободно торговать в городе, особенно продуктами питания, получили также сирийцы, греки и армяне — все, кроме сарацин и евреев. В какой-то степени эти меры увенчались успехом, но значение Иерусалима определялось прежде всего историческими и духовными связями, а не торговлей. Что касается контроля крестоносцев над страной, то для него были важны портовые города, и большинство европейцев селилось вдоль побережья.

Впрочем, за стенами городов власть короля почти утрачивала силу. Надежно охранять пространство между Иерусалимом и портами было невозможно — для этого у Балдвина не хватало воинов. Паломников, которые прибывали на Святую землю с деньгами, на дорогах подстерегали грабители. Многие из них не понимали, что без должной охраны нельзя отправиться на денек в Вифлеем или освежиться в Иордане. В то же время их постоянный приток был необходим для существования Иерусалимского королевства.

У нас нет сведений, кто — Балдвин или Гуго де Пейн — первым предложил, чтобы группа рыцарей взяла на себя обязанность пасти паломников[19]. В любом случае Балдвин загорелся идеей использовать новый рыцарский орден для решения этой проблемы. В Иерусалиме к тому времени уже давно действовали госпитальеры, которые давали паломникам пристанище и заботились о них, — ведь многие прибывали на Святую землю с намерением там и умереть. Но в 1119 году, когда был учрежден Орден тамплиеров, госпитальеры не несли никаких воинских обязанностей. Существовала определенная ниша, которую рыцарям Храма предстояло заполнить.

Балдвин отдал им часть королевского дворца, на месте которой, как полагали, находился Храм Соломона, и позволил использовать эти помещения по своему усмотрению.

Последующие несколько лет Балдвин провел вне Иерусалима. Ему пришлось расхлебывать кашу, которую заварил Рожер Антиохийский, когда решил, не дожидаясь подкреплений, выйти за стены города и сразиться с туркменскими воинами Ильгази ибн Артука. Место, где Рожер убедился в том, что совершил непоправимую ошибку, с тех пор носит название Кровавое поле.

После гибели Рожера Балдвин возложил на себя бремя правления Антиохией — до той поры, пока не достиг положенного возраста и не приехал из Апулии Боэмунд, наследник Рожера. Кроме того, он присматривал и за Эдессой, и когда в 1123 году Балак, племянник Ильгази, захватил в плен графа Жослена, Балдвин спешно двинулся на север, чтобы навести порядок в городе. К несчастью, он попал в ту же западню, что и Жослен, и в апреле 1123 года стал пленником Балака.

Бароны Иерусалима выбрали регентом Эсташа де Гарнье, владетеля Сидона и Кесарии. Тот вполне управлялся с делами, пока в 1124 году после уплаты огромного выкупа Балдвин не вышел на свободу. В заложницах у Балака осталась его пятилетняя дочь Ивета.

Пока Балдвин находился в заточении, франки в союзе с венецианцами отбили у турок город Тир. Последовавший за этим событием договор подписали патриарх Иерусалимский, архиепископ Кесарийский, еще три епископа, настоятель монастыря Святой Марии Иосафатской и приоры Храма Гроба Господня, Храма Господня и храма Горы Сионской. Подпись магистра тамплиеров отсутствовала даже среди свидетельских, что указывает на весьма скромную роль, которую играл Орден рыцарей Храма в то время.

Получив свободу, Балдвин должен был заново продемонстрировать свою силу. Он безотлагательно собрал армию и двинулся на мусульман в северной Сирии. Затем он предпринял попытку захватить Дамаск, но, как и все другие крестоносцы после него, потерпел неудачу.

В перерыве между боевыми походами Балдвин выдал свою дочь Алису замуж за Боэмунда II, графа Антиохийского, теперь уже достаточно взрослого, чтобы принять на себя обязанности правителя. Свою третью дочь Годиерну он впоследствии выдал за графа Триполийского. Кроме того, Балдвин направил в Европу делегацию, предлагая руку старшей дочери Мелисанды овдовевшему Фулку, графу Анжуйскому. И хотя до той поры тамплиеры были мало известны в Иерусалиме, два рыцаря этого ордена, Гуго де Пейн и Годфруа де Сент-Омер, вошли в состав этой делегации.

Поездка в Европу стала для храмовников поворотным пунктом. Гуго и Годфруа вернулись в Иерусалим во главе отряда рыцарей, с деньгами и одобрением ордена папским престолом. Последнее обстоятельство дозволяло тамплиерам собирать пожертвования и учреждать удаленные от боевых действий филиалы для управления своим имуществом. Такие филиалы, получившие название командорств, или прецепторий, обеспечивали текущие нужды ордена в лошадях, фураже, провизии, а также наличных деньгах.

Делегация сослужила также добрую службу Балдвину и всему Иерусалимскому королевству. Гуго и Годфруа напомнили людям о целях крестоносцев. Рыцари Храма не стремились стяжать богатства, захватывать земли для себя лично и утвердиться во власти. В конечном счете они все это обрели, но в 1125 году никто не мог предвидеть подобное развитие событий. Европа увидела благородных воинов, которые покинули свои дома и семьи для того лишь, чтобы защищать святые места, где Иисус Христос некогда жил и умер ради всех людей. Пример тамплиеров был укором для тех, кто в свое время не присоединился к крестоносцам.

В августе 1131 года Балдвин II умер, оставив Иерусалимское королевство в надежном положении. Дочь и зять родили ему внука, будущего Балдвина III, который продолжал линию престолонаследия. Началось строительство нового храма Гроба Господня. Балдвин, по всей видимости, понимал, что создал прочное основание для дальнейшего расширения пределов королевства.

Он мог и не относить создание Ордена тамплиеров к наиболее важным достижениям своего правления, но вышло так, что рыцари Храма пережили латинский Иерусалим более чем на сотню лет, а легенда о тамплиерах будет жива и через многие годы после того, как неприступные замки крестоносцев обратятся в никчемные груды камней.

Глава четвертая. Гуго, граф Шампаньский

Один из первых тамплиеров был также одним из немногих представителей высшей знати, когда-либо примкнувших к рыцарям Храма. Гуго Шампаньский принадлежит к числу наиболее загадочных членов этого ордена на ранней стадии его существования.

История Гуго, первого графа Шампаньского, как это свойственно политической жизни одиннадцатого-двенадцатого веков, представляет собой, по сути дела, историю семейных связей. Когда он родился, графства Шампань еще не существовало. Большую часть жизни Гуго именовал себя графом Труа — по названию главного владения своих предков.

Гуго был младшим сыном Тибо I, графа Блуа, Мо и Труа, и Адели де Бар-сюр-Об. Свои владения Тибо расширил, прибрав к рукам земли, принадлежавшие его племяннику, и таким образом получил возможность выделить долю в наследстве своему последнему отпрыску. Стефан-Генрих, старший брат Гуго, получил лучшие земли — Блуа и Мо, а Гуго унаследовал Труа и кое-что от своей матери, а также имущество среднего брата Одо, который умер молодым.

Гуго, в отличие от Стефана-Генриха, не присоединился к Первому крестовому походу в 1096 году: то ли не проявил интереса, то ли был слишком поглощен наведением порядка в своих обширных землях. В их числе был и городок Пейн близ Труа. Сын владельца этой местности Гуго де Пейн стал одним из сподвижников Гуго и вошел в число его придворных.

В 1094 году Гуго удачно женился на Констанции, дочери французского короля Филиппа I, и в качестве приданого получил Аттиньи — местность к северу от своих владений.

На порог нового, двенадцатого столетия Гуго вступил многообещающим молодым вельможей с обширными владениями и связями с особами королевской крови.

В 1102 году в Палестине был убит Стефан-Генрих. После его смерти остались юные сыновья и беспощадная супруга Адель, дочь английского короля Генриха I. Эта была вторая поездка Стефана на Святую землю. По слухам, Адель выказала недовольство незначительностью военных подвигов мужа во время его первого похода, когда он оставил свои войска, не достигнув Антиохии. Она заставила Стефана-Генриха снова отправиться в Палестину, чтобы проявить должное мужество в сражениях, а уж только потом возвращаться домой. По всей видимости, гибель мужа в бою ее удовлетворила.

Примерно в то же время, в 1103 году, с Гуго случилась странная история. Когда он проезжал по долине реки Сюипп, ему встретился вернувшийся со Святой земли паломник по имени Александр. Найденный в женском монастыре Авенэ документ рассказывает, что произошло далее. «Гуго… нередко платил выкуп за пленников и помогал неимущим. Среди таких был и некто Александр, вернувшийся из дальних странствий и впавший в крайнюю бедность. Граф оставил его в своем доме. Высокородный рыцарь и его семья так благосклонно относились к этому человеку, что тот даже ел и нередко спал в личных покоях графа»[20].

Однако Александр отплатил своему благодетелю черной неблагодарностью. Однажды ночью «сочтя время и место подходящими, он попытался перерезать горло спящему графу»[21].

В манускрипте нет объяснения подобного поведения пилигрима, об этом человеке вообще больше ничего не сказано. Увы, такие разочарования нередки при чтении исторических документов.

После этого нападения Гуго выжил только благодаря тому, что его слуги доставили господина в расположенную поблизости обитель Авенэ, где он оставался несколько месяцев до полного выздоровления. Гуго щедро отблагодарил монахинь, чьи заботы и молитвы, по мнению графа, совершили то, чего не смогли сделать врачи, — спасли его от смерти.

Не исключено, что смерть брата в сочетании с тем обстоятельством, что ему самому едва удалось избежать конца, привели Гуго к решению совершить паломничество на Святую землю. Он отправился в путь в 1104-м и вернулся, по всей видимости, в 1107 году. Остается неясным, участвовал ли Гуго вместе с сопровождавшими его рыцарями в сражениях с сарацинами или же он просто посетил обычные для паломника места.

Пока Гуго отсутствовал, его супруга Констанция решила, что с нее хватит. Они состояли в браке уже одиннадцать лет, однако детей у них не было. Поскольку большинство знатных семей Франции состояли в родстве, Констанция смогла добиться расторжения брака на том основании, что муж приходится ей двоюродным братом. Такой способ обойти запрет на развод применялся в Средневековье сплошь и рядом. Впоследствии Констанция вышла за Боэмунда I, правителя Антиохии, где и закончила свои дни. Ее потомки, особенно женщины, играли видную роль в истории латинских королевств.

Таким образом, по возвращении в Шампань в 1107 году Гуго оказался холостяком. Вскоре он снова женился, на этот раз на Елизавете де Варэ, дочери Стефана Бургундского, прозванного Храбрым. Елизавета состояла в родстве с некоторыми весьма влиятельными дамами того времени. Она приходилась племянницей Клемане, графине Фландрской, и Матильде, герцогине Бургундской, а Аделаида, супруга французского короля Людовика IV, была ее двоюродной сестрой.

В октябре 1115 года граф Гуго встретился с папой Каликстом II[22] во время церковного собора в Реймсе, куда вместе со своими рыцарями сопровождал епископа Майнца. Папа, кстати, приходился Елизавете дядей.

Однако семейная жизнь графа Шампаньского вновь не удалась. Гуго публично отказался признать своим рожденного Елизаветой сына. Точная дата его появления на свет неизвестна, но предположительно ребенок родился в 1117 году, через четырнадцать месяцев после того, как Гуго отправился в свое второе паломничество в Иерусалим. Жена пыталась уверить его, что ее беременность длилась все это время. Однако Гуго сослался на мнение своих врачей, которые в один голос заявляли, что граф вообще не может иметь детей. Так или иначе, но ребенок, получивший имя Эд, а заодно и мать были отвергнуты.

По всей видимости, сомнения в том, что младенец законнорожденный, разделяли и другие члены семьи, поскольку протестующих голосов граф не услышал. Хотя со временем Эд приобрел друзей, он так и не смог заручиться достаточной поддержкой, чтобы оспаривать титул следующего графа Шампаньского у Тибо, племянника Гуго. Сын Елизаветы получил в лен небольшое поместье, где и жил в мире и тишине.

Гуго не захотел жениться в третий раз. В 1125 году он отказался от своего титула и вернулся в Иерусалим, где вступил в недавно созданный Орден тамплиеров. Там он и скончался, предположительно в 1130 году.

История Гуго, графа Шампани и Труа, — одна из самых загадочных в ряду многочисленных историй, связанных с храмовниками. Согласно легенде, орден был учрежден в 1119 году, когда Гуго де Пейн решил остаться в Иерусалиме, а граф Гуго вернулся в Труа. Повлиял ли граф на решение будущего основателя ордена не покидать Святую землю? Как произошло, что сюзерен Гуго де Пейна граф Гуго дал своему вассалу соизволение оставить службу? Значит ли это, что граф участвовал в первоначально разработанном плане создания ордена монахов-рыцарей?

Этого мы не знаем. Ни один летописец не оставил подобных сведений. Упоминается лишь, что Гуго закончил свои дни как тамплиер. Быть может, летописцы посчитали неловким свидетельствовать, что граф Шампаньский подчинился человеку, который некогда был его вассалом? По всей видимости, граф Шампаньский был прекрасным воином. Большую часть жизни он провел в сражениях или в паломничестве. Он гораздо больше подходит для роли основателя Ордена тамплиеров, чем Гуго де Пейн.

Но он таковым не стал. И умер рядовым тамплиером. Шампань отошла к Тибо, правнуку Вильгельма Завоевателя и сыну графа Стефана-Генриха, павшего как воин Господа. А Гуго остался в памяти лишь как примечание на полях грандиозной истории тамплиеров.

Глава пятая. Бернар Клервоский

Он называл себя химерой своего века. Он был весь соткан из противоречий. Монах, которого редко видели в его обители, церковный служитель, вечно втянутый в политические дела, мирный человек, убеждавший тысячи других в необходимости сражаться и умирать за веру, — таким предстает перед нами Бернар, настоятель Клервоского монастыря.

Бернар появляется на исторической сцене в 1113 году. Он стучит в ворота монастыря Сито и выражает желание стать монахом. В сущности, обычный сюжет из жизнеописания средневековых святых. Однако история Бернара имеет свои особенности. Вместо того чтобы бежать от мира, он берет его с собой: убеждает тридцать своих друзей и родственников вступить в монастырь вместе с ним.

Родился Бернар в 1090 году. Он был третьим сыном Тесцелина де Труа Фонтен и его супруги Алеты де Монбар, довольно знатной семьи, владевшей землями неподалеку от Дижона. Братья Бернара состояли на военной службе у герцога Бургундского. Детство его ничем не омрачалось. Бернар искренне любил своих родителей, особенно мать, которая скончалась, когда он был еще подростком.

В начале двенадцатого века в больших семьях существовала традиция хотя бы одного отпрыска предназначать для церковного служения. Такую судьбу отец и определил для Бернара. Однако, когда он прибыл в цистерцианский монастырь Сито, его братья Ги, Жерар, Варфоломей, Андре и Нивар, а также его дядя Годри решили стать монахами вместе с ним. Ги к тому времени успел жениться, и у него были малютки-дочери, однако Бернар убедил брата оставить семью и присоединиться к нему. Мало того, он убедил жену Ги дать на это согласие и самой уйти в монастырь[23]. Такому энтузиазму было тесно в стенах одной обители. Через три года Бернар оставил Сито и основал свой собственный цистерцианский монастырь в Клерво, к северу от Дижона.

Не приходится сомневаться, что Бернар с юных лет обладал невероятным даром убеждения. Но как случилось, что этот глубоко набожный монах оказался вовлеченным в дела тамплиеров? На первый взгляд такая связь кажется довольно странной.

Однако, если присмотреться внимательней, дистанция, разделяющая Бернара Клервоского и рыцарей Храма, не столь уж и велика. Основатель Ордена тамплиеров Гуго де Пейн был родом из мест, расположенных неподалеку от владений семейства Бернара. Не исключено, что они были знакомы еще до того, как Бернар ушел в монастырь Сито. Не вызывает сомнений, что Бернар знал Гуго Шампаньского, который отказался от своего титула, чтобы вступить в Орден тамплиеров в Иерусалиме. В письме графу, датированном 1125 годом, Бернар сокрушается по поводу того, что Гуго решил ехать так далеко, чтобы посвятить себя служению Господу. Хотя такова, конечно же, воля Всевышнего, продолжает Бернар, ему будет не хватать графа, который всегда проявлял щедрость к цистерцианцам.

Первых храмовников и Бернара сильнейшим образом связывала общая принадлежность к миру нетитулованной родовой знати. Мужчины их круга обычно состояли на военной службе у своих сюзеренов. Они не отличались хорошим образованием: умели читать по-французски, но не знали латыни. При этом многие чувствовали неудовлетворенность той ролью, которую им приходилось играть в обществе. Церковь посылала им противоречивые сигналы: с одной стороны, запрещала убивать других христиан, с другой — чтила рыцарей как защитников слабых. К тому же литература того времени превозносила доблестных воинов, которым сопутствует удача. Рыцари знали, что успех в ратном деле служит ключом для продвижения в обществе.

Все это казалось справедливым для земной жизни — но тогда как быть с жизнью вечной?

Бернар понимал, что, как бы он этого ни хотел, все мужчины не станут монахами. А вот рыцарский орден, члены которого сражаются за Христа, может приблизиться к такому идеалу. Не исключено, что именно граф Гуго натолкнул Балдвина II, короля Иерусалима, на мысль, что тамплиерам следует обратиться к Бернару, чтобы тот, в свою очередь, убедил папу Иннокентия II[24] и высшую знать Европы в необходимости поддержать новый орден.

Бернар, если за что-то брался, никогда не останавливался на полпути. В 1129 году он присутствовал на соборе в Труа, где и состоялось официальное признание тамплиеров. Но еще до этого события он со свойственной ему страстностью выступил в защиту тамплиеров в своем сочинении «Похвала новому рыцарству»[25].

Сочинение это написано в форме послания Гуго де Пейну в ответ на его просьбу выступить с проповедью перед членами ордена. Оно вызывает некоторое замешательство у ученых: Бернар пишет подобно римскому военачальнику, который посылает своих центурионов на битву с варварами.

Вначале Бернар сравнивает рыцарей Храма с обычными, светскими рыцарями. Обычный рыцарь сражается и убивает ради собственного блага и славы. Он одевается как щеголь, носит длинные локоны и остроносые туфли, рукава модных одежд влачатся за ним, и сам он украшен золотом и каменьями. Бернар противопоставляет все это простому и удобному одеянию тамплиеров. Пышность одежды осуждается в обоих вариантах (на французском языке и на латыни) устава ордена, в чем можно усмотреть определенное влияние Бернара.

Но рассуждениями об одеянии Бернар еще только разогревается. Он идет дальше идеи крестоносцев о том, что сражение за Господа есть занятие, заслуживающее похвалы. Несколько раз в своем послании Бернар утверждает, что убийство врагов Господа — дело благое и смерть в битве с противниками христианской веры служит безусловным пропуском в рай. «Ибо смерть за Христа не есть грех, убиваешь ли ты или погибаешь сам, но добродетель великая и славная, — говорит Бернар и добавляет: — Если он убивает злодея, то не человекоубийство совершает, а, если можно так сказать, злоубийство»[26].

Мы видим здесь не только классический пример превращения врага в нечто нечеловеческое — Бернар еще высказывается и в том смысле, что смерть в бою открывает прямой путь в Царство небесное. «Если блаженны те, кто умирает во Господе, то насколько более велики те, кто умирает за Него?»[27] Даже те, кто совершил тяжелейшие преступления, могут обрести спасение — «нечестивцы, грабители святынь, насильники, убийцы, клятвопреступники и прелюбодеи». Бернар добавляет, что вступление в ряды тамплиеров — дело для всех выгодное. Европа будет рада избавиться от подобных людей, а защитники Святой земли с радостью их примут.[28]

Вряд ли из этих слов можно составить лестное мнение о той среде, из которой производился набор в Орден рыцарей Храма.

Воздав хвалу образу жизни и целям рыцарей, Бернар затем приглашает читателя в путешествие по главным святыням, посещаемым паломниками, среди которых Храм Соломона, Вифлеем, Назарет, Масличная гора, Иосафатская долина, Иордан, Голгофа, Гроб Господень и Вифания.

Итак, монах уверяет рыцарей, что убийство язычников не только позволительное, но и благое дело. Правда, в одном месте своего послания Бернар счел нужным умерить свой пыл — он замечает, что неверных не следует уничтожать, если под рукой имеется какой-нибудь другой способ предотвратить их нападения на паломников, однако все же будет лучше, если погибнет язычник, чем христианин[29].

Нет сомнения, что «Похвала новому рыцарству» вполне соответствует традициям крестоносцев. Еще за триста лет до Первого крестового похода Карл Великий завоевывал земли саксов под предлогом «обращения» язычников. Но Бернар не упоминает о возможности убеждения, когда ведет речь о сарацинах. Он недвусмысленно восхваляет их уничтожение.

Неужели это послание было призвано подбодрить храмовников, придать им твердости? Может быть, рыцари не были уверены в справедливости своего дела? Или слова Бернара предназначались для всего христианского мира, в том числе для тех, в ком сочетание рыцаря и монаха в одном лице вызывало тревогу? Бернар свидетельствует, что сочинил «Похвалу новому рыцарству» по настоянию Гуго де Пейна. Но кому же оно было адресовано на самом деле?

Не вызывает сомнений, что таким образом Бернар пытался обеспечить благожелательное отношение к ордену в Европе. Его сочинение очень напоминает призыв к вступлению в ряды рыцарей Храма. Сначала Бернар подчеркивает, насколько тамплиеры благороднее тех хлыщей, которые шатаются от замка к замку и причиняют кучу хлопот. Затем он сообщает, что Орден рыцарей Храма способен наставить на путь истинный даже отъявленных преступников — причем делает это вдали от Европы. И наконец, проводит читателя по местам паломничества, которых сам никогда не видел, но которые хорошо знакомы храмовникам. Так, он напоминает о том, почему рыцари-монахи столь необходимы. Ведь не хочет же христианский мир, чтобы библейские святыни оставались в руках язычников?

Зададим теперь себе вопрос: почему было важно, чтобы подобное обращение исходило от аббата Бернара? Почему бы с ним не выступить папе или хотя бы архиепископу?

Один из ответов на этот вопрос заключается в том, что с 1120 по 1147 год Бернар, настоятель монастыря Клерво, был, пожалуй, самым влиятельным человеком в христианском мире. Неистощимая страсть, с которой он некогда убедил своих друзей и родственников оставить мирскую жизнь ради строгого монашеского устава, теперь была обращена Бернаром на всю Европу. Он писал много и никогда не смягчал слов. К его советам прислушивались многие правители, он распекал других аббатов за отсутствие строгости и своими речами заставлял беспутных парижских школяров покидать очаги разврата и принимать монашество.

Вот уже тридцать с лишним лет я пытаюсь найти разгадку Бернара, но она ускользает от меня. Это была в высшей степени харизматическая личность. Он владел словом так, что перевод не способен передать воздействие его сочинений во всей полноте. Чтобы оценить его игру с языком, стоит изучить латынь. Его частная жизнь безупречна.

Но с другой стороны, он был чудовищно нетерпим. В свои письма он вкладывал столько недовольства, что люди цепенели от ужаса, увидев его печать на послании. В служении делу, которое он полагал правым, он шел до конца. Пример этого — назидательное послание тамплиерам. Еще один пример деяния, которого я не могу ему простить, — твердо выраженное Бернаром убеждение, что труд философа Пьера Абеляра надлежит осудить без всякой пощады.

Этот неумеренный энтузиазм в конце концов обратился против него самого в 1149 году, после неудачи Второго крестового похода, к которому он призывал. Первым признаком того, что события развиваются не так, как ему хотелось бы, стало известие о том, что некий монах по имени Радульф побуждал крестоносцев уничтожить всех евреев в Рейнланде. Бернар пришел в ужас и поспешил на место кровавых событий, чтобы остановить убийц. В значительной степени это ему удалось. Эфраим, еврей из Бонна, в то время еще ребенок, писал позднее: «Господь услышал наш плач, и обратил к нам Свой лик, и одарил нас милосердием Своим… Он послал доброго священника, чтимого всем духовенством Франции, имя которому Бернар Клервоский, дабы укротить злодеев. Вот что сказал им Бернар: „Хорошо, что вы выступаете против исмаилитов. Но тот из вас, кто захочет убить еврея, уподобится человеку, поднявшему руку на самого Иисуса“»[30].

Что же это был за человек? При жизни одни его считали святым, другие — наглецом, который повсюду сует свой нос. Как бы то ни было, вскоре после смерти Бернар Клервоский был канонизирован.

Многие порицали его за восхваление крестоносцев и нетерпимость к Пьеру Абеляру и другим философам. Одним из самых яростных хулителей Бернара был английский автор Уолтер Maп. В 1153 году, когда Бернар скончался, Maпy исполнилось только тринадцать лет; впоследствии связи с цистерцианскими монахами и восторженное отношение к Абеляру сделали его убежденным критиком аббата. Он называл Бернара Люцифером, сияющим ярче иных звезд на ночном небе, и сочинял истории о неудачных попытках настоятеля монастыря Клерво творить чудеса, в частности описал, как тот пытался воскресить умершего ребенка: «Магистр Бернар приказал принести тело в комнату, а затем удалил всех, и возлег на мальчика, и молился, а потом встал; но мальчик не восстал, он остался лежать, ибо был мертв. После чего я (Maп) заметил: „Он был самым злополучным монахом, ибо не доводилось мне прежде слышать, чтобы какой-то монах возлег на мальчика, и тот бы не встал сразу же после монаха“»[31].

Уолтер Maп нападал на тамплиеров, госпитальеров, евреев и еретиков, но наиболее ядовитые замечания он приберегал для цистерцианцев и их почитаемого настоятеля. Больше всего он сетовал не на испорченность или кощунственное поведение Бернара и — если брать шире — тамплиеров, а на их гордыню и жадность. Впрочем, такая характеристика сопровождала рыцарей Храма весь период существования ордена.

Бернар, возможно, не задумывался о своей славе и доходах — его гордыня заключалась в абсолютной убежденности в собственной правоте. Последовавшие за ним цистерцианцы смогли добиться больших успехов в накоплении ценностей и сбережении земель; впрочем, в этом они уже ничем не отличались от других монашеских орденов.

Какое бы мнение мы ни составили о Бернаре Клервоском, он был слишком сложной фигурой, чтобы подходить к нему упрощенно. В первой половине двенадцатого столетия он оказал сильнейшее влияние на общество, и, по моему убеждению, его личность до сей поры, несмотря на усилия многих исследователей, не получила удовлетворительного объяснения. Это весьма прискорбное обстоятельство, ибо без учета роли Бернара Клервоского невозможно понять и оценить первые годы существования Ордена тамплиеров и поразительный рост его мощи.

Глава шестая. Гуго де Пейн и его сподвижники пускаются в путь

В 1127 году рыцари Храма прочно утвердились на Святой земле. Уже на первом этапе своего существования орден произвел такое сильное впечатление на Фулка Анжуйского, что в 1124 году он пожаловал рыцарям тридцать тысяч ливров из доходов со своих земель. Пожертвования поступали ордену и от других знатных семейств — причем в наибольшем количестве из Шампани, откуда был родом Гуго де Пейн.

В то же время число рыцарей, решивших посвятить свою жизнь Ордену тамплиеров, было по-прежнему невелико. Поэтому Гуго и его сподвижники — Годфруа де Сент-Омер, Пейн де Мондидье и Робер де Краон — отправились в путешествие по Европе с целью привлечь в орден новых людей. Гуго Шампаньский, который в это время еще был жив, к экспедиции не присоединился.

Стоит заметить, что выбранные для поездки рыцари были выходцами из разных частей Европы: Годфруа был родом из Пикардии, то есть с севера, а Робер — из Бургундии. Не исключено, что они сделали остановку в Риме, хотя каких-либо документов, указывающих на это обстоятельство или на их встречу с папой Гонорием II, не сохранилось. Затем их путь лежал в Труа, где находилась резиденция графов Шампаньских. Племянник tyro Шампаньского — Тибо, который правил Шампанью, приветствовал рыцарей в своих владениях. Гуго де Пейн смог наконец впервые за десять с лишним лет увидеть семью и сделать соответствующие распоряжения по управлению своими землями.

В начале 1128 года рыцари прибыли в Анжу, где их старый друг граф Фулк сделал новые пожертвования ордену. Эти дары были поделены между тамплиерами, епископом Шартрским, обителью Святой Троицы в Вандоме и монастырем Фонтевро. Не исключено, что именно тогда Фулк получил послание короля Балдвина, в котором тот предлагал графу руку своей старшей дочери Мелисанды. На Вознесение (28 мая) 1128 года Фулк решил присоединиться к ордену, то есть «принять крест» (вместе с королевством). На церемонии присутствовали Гуго де Пейн и коннетабль Иерусалима Готье де Бур, посланный к Фулку специально для того, чтобы передать предложение Балдвина.

Затем рыцари отправились в графство Пуату, к северо-западу от Анжу, и собрали щедрые дары ордену от тамошних владетельных особ. Можно предположить, что там Гуго видел юную Алиенору Аквитанскую, которая в будущем, во время Второго крестового похода, совершит паломничество на Святую землю в качестве супруги французского короля Людовика VII. Однако в нашем распоряжении нет никаких документов, которые могли бы подтвердить, что Алиенора или ее отец, граф Пуату, встречались с храмовниками.

Затем Гуго нанес визит английскому королю Генриху I, двор которого находился в Нормандии, после чего отплыл в Англию и Шотландию. Генрих, по всей видимости, оделил тамплиеров «золотом и серебром» и в дальнейшем ежегодно снабжал их «оружием и другими припасами»[32].

Хроники монастыря Ваверли в Англии сообщают, что Гуго прибыл «с двумя рыцарями Храма и двумя священниками». Рыцари объехали всю Англию и добрались до Шотландии, «и многие в тот год стали крестоносцами и отправились на Святую землю»[33].

Гуго был уверен, что в следующем пункте маршрута их ждет хороший прием. Тьерри, граф Фландрский, был сам весьма расположен к тамплиерам и побуждал к щедрости своих баронов. 13 сентября 1128 года граф Тьерри на торжественном собрании в присутствии епископа Теруанского признал справедливыми пожертвования в пользу тамплиеров, сделанные его предшественником Вильгельмом Клито. Засвидетельствовали это заявление Гуго, Годфруа де Сент-Омер, Пейн де Мондидье «и многие другие братья»[34]. Не имея тому подтверждения, я все же думаю, что этими «другими братьями» были новобранцы, в которых так нуждался орден. На публичных собраниях обыкновенно произносились воодушевляющие речи, и захваченные торжественностью обстановки молодые люди частенько приносили клятву верности, от которой уже не могли отказаться.

Приблизительно в январе 1129 года рыцари наконец вернулись в Труа, где некий Рауль Красс и его супруга Элен подарили им дом с пристройками, службами и участком земли, а также поля неподалеку от Прейза. Этот дар, по всей вероятности, и стал командорством Труа. Засвидетельствовали акт дарения Гуго, Годфруа, Пейн де Мондидье и еще два рыцаря — Ральф и Иоанн. Похоже, экспедиция тамплиеров увенчалась успехом.

Теперь лишь одно препятствие мешало Гуго де Пейну считать положение Ордена рыцарей Храма незыблемым. И он был намерен это препятствие устранить.

Глава седьмая. Церковный собор в Труа

В конце 1128 года Гуго де Пейн возвратился из поездки по Северной Франции, Англии и Фландрии в родную Шампань. Здесь он наконец добился официального признания тамплиеров в качестве духовного ордена.

В январе 1129 года в городе Труа[35] состоялся церковный собор. Папа Гонорий II в соборе не участвовал. Он послал туда своего легата, кардинала-епископа Матфея Альбанского, который некогда был священником в Париже. В Труа прибыли также архиепископ Реймсский Рено де Мартинье и архиепископ Сансский Анри Санглиер. Среди присутствовавших было несколько аббатов, в том числе четверо цистерцианцев и среди них Бернар Клервоский, а также десять епископов и два «мэтра», то есть ученых-клирика, Обри из Реймса и Фуше.

Бернар Клервоский поддерживал тамплиеров, но желания присутствовать на соборе не выказывал, ссылаясь на жестокую лихорадку. Все же ему пришлось явиться в Труа. В 1128 году Бернар уже славился своей мудростью и набожностью, и его участие в соборе было крайне важно для тамплиеров. Он и после собора продолжал помогать ордену.

Гуго рассказал участникам собора, как и с какой целью он создал Орден рыцарей Храма. Он просил святых отцов дозволить членам ордена носить монашеское облачение, дабы видно было, что храмовники — это рыцари-монахи, и дать им устав, чтобы жили они, как подобает монахам. Посовещавшись, члены собора решили, что тамплиерам надлежит носить белое облачение, как это делали цистерцианцы. Они также вручили Гуго монашеский устав, написанный на латыни по образу и подобию уставов других духовных орденов.

Однако святые отцы оказались не готовы сочинить монашеский устав для людей, желавших посвятить себя главным образом сражениям, а не молитвам. Проявив благоразумие, они обратились за советом к мужам, которые знали толк в активной жизни, — прибывшим на собор Тибо, графу Шампани, племяннику и наследнику Гуго Шампаньского, и Вильгельму, графу Неверскому. Секретарь собора Матвей объяснил присутствие этих «невежд» тем обстоятельством, что они из любви к Истине внимательно изучили устав тамплиеров и исключили из него все, что представлялось им неразумным. «Именно поэтому они предстали перед собором»[36].

Латинский устав предусматривал удовлетворение потребностей рыцарей. В отличие от других монахов, которые употребляли в пищу рыбу и яйца, тамплиерам дозволялось трижды в неделю есть мясо. Переутомившийся рыцарь мог не подниматься среди ночи для молитвы. Устав также разрешал рыцарям иметь лошадей и слуг для ухода за ними.

Священники воспользовались случаем, чтобы решительно выступить против тогдашней моды. Вводился запрет на чересчур длинные волосы, туфли с длинными изогнутыми носами, излишне длинное и украшенное кружевами платье. По всей видимости, в те времена встретить на дороге щегольски одетого рыцаря было обычным явлением.

Благородное увлечение охотой с собаками и соколами было также поставлено под запрет — единственным исключением стала охота на львов, «поскольку он (лев) все время бродит в поисках жертвы, чтобы насытиться, и сила его направлена против всех, а потому и сила всех может быть направлена против него»[37]. Это положение устава показывает, что опасность для паломников исходила не только от разбойников в человеческом обличье. Впрочем, не исключено, что участники собора усматривали тут библейскую аналогию — лев терзает христолюбивых паломников.

Прочие разделы устава касаются правил поведения за трапезой, заботы о недужных братьях и других обычаев монашеской жизни; например, все имущество рыцарей становилось общим, им надлежало семь раз в день возносить молитвы и т. д. Поскольку никто не предполагал, что храмовники понимают латынь, им было велено просто повторять в нужное время «Отче наш».

В одном пункте собор не допустил никаких послаблений. Это касалось отношений с женщинами. Поскольку за рыцарями утвердилась репутация сердцеедов и волокит, регламентации этой сферы жизни были посвящены целых два раздела устава. Члену ордена не дозволялось целовать даже собственную мать или сестру. «Мы полагаем опасным для любого слуги церкви обращать чересчур много внимания на женские лица, а потому ни один брат не имеет права целовать вдову, или деву, или свою мать, или свою сестру, или подругу, или какую-либо другую женщину»[38]. Для большинства монастырей, где монахи большую часть времени проводили, не видя женщин и не ведая искушения, такой запрет был обычным делом. Однако в случае с тамплиерами у членов собора были определенные опасения: после жаркой схватки с сарацинами рыцарь Храма мог и позабыть, что, хотя грабить побежденных ему не возбраняется, насиловать их женщин уже нельзя.

Вскоре выяснилось, что устав нуждается в некоторых уточнениях и дополнениях, но Гуго де Пейн результатами собора был вполне удовлетворен. В 1131 году он вернулся в Иерусалим со свежим пополнением, пожертвованиями и официальным уставом, по которому следовало жить рыцарям Храма. Теперь деятельность Ордена тамплиеров стала частью религиозной жизни как Востока, так и Запада.

Глава восьмая. Плодитесь и размножайтесь!

Путь, проделанный Гуго и его товарищами, можно проследить по свидетельствам о пожертвованиях, которые они получили. Владетельные сеньоры и знать помельче выстраивались в очередь, чтобы принести тамплиерам свои дары. Дело было не только в том, что все они верили в благую миссию ордена: как это случается и в наши дни, помощь, оказанная тамплиерам важными персонами, побуждала их вассалов одаривать рыцарей Храма, дабы их имена звучали в связи с благотворительными деяниями правителей.

После собора в Труа Гуго де Пейн вернулся в Иерусалим, но другие храмовники продолжили путешествие по Европе в надежде получить дополнительную поддержку. На юге агитацией за Орден тамплиеров ретиво занимался рыцарь Гуго Риго. Ранее, в 1128 году, он был в Тулузе, где некто Пьер Бернар и его жена Борелла отдали рыцарям Храма все свое имущество, оговорив одно условие: если их дети пожелают вступить в орден, это будет им дозволено. Несколько последующих лет Риго провел в сборах различных пожертвований для ордена — от земельных угодий и виноградников до «рубахи и штанов», подаренных бедной женщиной, которая также отписала тамплиерам в завещании «свой лучший плащ»[39]. По разным свидетельствам, Гуго Риго в 1130-е годы собирал пожертвования на юге Франции и севере Испании.

Однако, в отличие от других монашеских орденов, тамплиеры не создали стройной системы по сбору пожертвований и их сохранению[40]. Ведь дарили обычно не деньги, а различное имущество. Конечно, неплохо получать в дар поля, дома, вина, лошадей, одежду и даже рабов, но все это богатство невозможно быстро обратить в наличные. Иногда дар представлял собой определенную долю ежегодного урожая или обозначенное количество сыров. Кроме того, многие пожертвования поступали в распоряжение тамплиеров только после смерти дарителя.

Особенности приносимых ордену подарков привели к необходимости обустраивать специальные пункты для приема передаваемого в дар имущества и пересылки его из Европы в Палестину. Такие крупные монастыри, как Клюни или Сито, открывали подчиненные им филиалы — приораты, в которых постоянно находилось лишь несколько монахов. При этом Орден тамплиеров для ведения боевых действий отчаянно нуждался в мужчинах, способных носить оружие, а потому вновь принятых членов всячески побуждали как можно скорее отправляться в Иерусалим. Таким образом, заниматься подаренным имуществом было просто-напросто некому.

Сравнительно слабая организация тамплиеров на первых порах существования ордена видна хотя бы по многообразию титулов, которыми именовался в грамотах Гуго Риго. Иногда его называли «братом общества», иногда указывали только имя, а то и величали «прокуратором»[41] — последнее слово неплохо отражало смысл его работы, но эта должность не нашла отражения в уставе.

Со временем храмовники, по-видимому, смогли открыть местные резиденции на манер тех, которые госпитальеры основали еще раньше — в основном в Испании, Италии и на юге Франции, начав получать пожертвования с Запада сразу же после Первого крестового похода (ок. 1100 года).

Мало-помалу стали возникать и множиться местные отделения ордена, в которых рыцари группировались по языку. В основном это были французские, испанские и английские отделения, реже — итальянские и немецкие. В Скандинавию тамплиеры не проникали, но несколько командорств появилось в Венгрии и Хорватии.

Окситания

В этой книге Окситания определяется как южная часть Франции, протянувшаяся вдоль Пиренеев от Атлантического океана на западе до Марселя на востоке. Большая точность мне здесь не нужна: в двенадцатом и тринадцатом веках тамошние жители привыкли к изменчивым границам. Западная часть Окситании была поделена между различными графствами и владениями прочих титулованных персон, а восточная находилась под не слишком строгой властью Священной Римской империи. Окситанский (или провансальский) язык был ближе к тому, на котором говорили жители Северной Испании, чем к французскому.

Первый документально подтвержденный дар тамплиерам поступил из Марселя. Мы не знаем, каким образом даритель Гийом Марсельский узнал о существовании ордена, но в начале 1120-х годов он передал рыцарям Храма церковь на Лазурном берегу. Однако в 1124 году тамплиеры вернули этот дар — еще одно свидетельство их глубокого убеждения, что мирная жизнь на морском побережье не для них. Не исключено также, что расходы на содержание церкви превышали стоимость самого подарка.

После того как Гуго де Пейн добился признания ордена папским престолом, дары тамплиерам в Окситании хлынули потоком. В значительной степени орден обязан этим энергичной рекламной деятельности двух своих членов — Гуго Риго и Раймунда Бернара. После собора в Труа они провели несколько лет в поездках, собирая пожертвования. Гуго действовал к северу от Пиренеев, а Раймунд сосредоточил свои усилия на Испании и Португалии.

Создается впечатление, что за период с 1130 по 1136 год Гуго Риго объездил весь юг Франции. Сам и с помощью других братьев ордена он принимал подношения, скупал земли и открывал новые командорства, продемонстрировав блестящие организаторские способности.

В 1132 году Гуго Риго присутствовал на церемонии, во время которой самое могущественное в Окситании семейство де Тренкавель отправило на службу тамплиерам некоего Понса Гасконского с его домочадцами. Понс имел дом и иное имущество близ Каркасона, на которое Тренкавели обещали не покушаться.

Члены этого семейства энергично поддерживали орден на раннем этапе его существования, а их влияние в Окситании побуждало и других делать пожертвования храмовникам. В 1133 году семьи Бернара де Кане и Аймерика де Барбера подарили ордену замок Дузен, которому суждено было стать главным командорством ордена в Окситании. Более того, Аймерик и его брат Вильгельм Ксаверий сами решили примкнуть к тамплиерам. Правда, они не захотели немедленно приступить к несению службы, а наметили определенную дату в будущем, оговорив, что если по какой-то причине не смогут влиться в ряды рыцарей, то выплатят ордену сто су.

Эти семьи продолжали дарить тамплиерам земельные наделы еще на протяжении двадцати лет, а возможно, и дольше.

Упоминания о Гуго де Риго в документах прекращаются с 1136 года — возможно, по причине его смерти. Его преемником стал Арнольд де Бедочьо. Он приехал из Каталонии и не испытывал проблем с окситанским языком. Постоянной резиденцией Арнольда был Дузен, но пожертвования он собирал по всей Окситании. От Гуго Бурбутона он принял в дар Ришеренд, который со временем стал вторым крупным командорством в Окситании.

Как и в других районах, большинство тамплиеров, живших в этих командорствах, происходило из близлежащих мест. Молодых мужчин обычно вскоре отправляли на Восток, а пожилые и немощные оставались, чтобы снабжать боеспособных членов ордена провиантом.

Хорватия и Венгрия

В Хорватии первые командорства ордена стали появляться через несколько лет после Второго крестового похода (1148–1150)[42] (тогда же там обосновались и первые госпитальеры). Причины этого до конца остаются неясными, однако вполне возможно, что магистр тамплиеров во Франции Эверар де Барр[43], который сопровождал армию Людовика VII, принял такое решение, чтобы защищать паломников, идущих на Святую землю через Хорватию.

К 1169 году папа даровал ордену старый монастырь бенедиктинцев во Вране. Однако этот дар сопровождало одно условие: храмовники должны были давать приют всем папским легатам и их свите, иногда весьма многочисленной. Загребский епископ Продан также оделил тамплиеров участками земли со строениями в городе и вокруг него, причем без указанных выше обременительных условий, поскольку у него уже было где приклонить голову[44].

В 1173 году королем Хорватии и Венгрии стал Бела III. В отличие от прежних королей, он не стал связывать себя прочным союзом с Византийской империей, а обратил свои взгляды на запад. Бела выступил решительным сторонником Третьего крестового похода (1189–1192) и поклялся сам принять в нем участие (чего, впрочем, не сделал). В 1185 году он отправил к французскому королю Филиппу II своих посланников, прося руки Маргариты, сестры Филиппа. Бела «почитал за честь породниться с древним королевским родом и был много наслышан об уме и набожности принцессы»[45]. Маргарита была вдовой Генриха Плантагенета, «Молодого короля»[46], смерть которого привела на английский трон Ричарда Львиное Сердце. Филипп и Маргарита приняли предложение, и вместе с посланниками Белы III она отправилась в Венгрию.

Бела III умер в 1192 году. Корона перешла к Эмериху, его сыну от предыдущего брака[47]. Вновь овдовевшая и бездетная Маргарита продала свою часть наследства, «присоединилась к крестоносцам и во главе отряда славных рыцарей вместе с германцами пришла в Тир»[48]. Вскоре после этого Маргарита умерла, по всей видимости, не в сражении. Хотя в летописях не упоминается, что среди рыцарей, пришедших с нею на Святую землю, были тамплиеры, их присутствие в отряде Маргариты более чем вероятно.

Примером величайшего доверия, оказанного Ордену рыцарей Храма, явилось решение, принятое в 1217 году королем Андреем II: отправляясь в крестовый поход, он не взял с собой тамплиеров, а вверил их попечению свое королевство. Магистр Венгрии и Хорватии Понтий де Крус управлял обеими странами из командорства во Вране.

Любопытно отметить, что, хотя в Хорватии было немало своих тамплиеров и госпитальеров, начальственные должности в местных отделениях этих орденов занимали, как правило, французы и итальянцы. При этом хорватские храмовники несли службу и в других странах — недаром на церемонии приема в члены ордена новичка предупреждали, что рыцари Храма обязаны идти туда, куда их пошлют.

Британские острова

Английский король Генрих I, как уже говорилось, одаривал тамплиеров «золотом и серебром», а первые земельные наделы в Англии пожаловал ордену его племянник Стефан, сменивший Генриха на престоле. Стефан был сыном Стефана-Генриха, графа Шампаньского, погибшего во время своего второго похода в Палестину[49]. Матильда, супруга Стефана, приходилась племянницей героям Первого крестового похода Готфриду Бульонскому и Балдвину I. Уже по этой причине король и королева были готовы сделать все возможное, чтобы оказать самую горячую поддержку защитникам Святой земли. Первое пожертвование Матильды датируется 1135 годом. Она посвятила этот дар своему отцу Эсташу Бульонскому, который после смерти своего брата Балдвина едва не стал королем Иерусалима. Стефан же, одобрив подношения ордену своих вассалов, затем и сам пожаловал тамплиерам земли и имущество.

Хотя тамплиеры появились в Англии в 1135 году, если не ранее, первая запись о магистре ордена в этой стране Гуго Аржентене датируется 1140 годом.

В 1185 году тамплиеры составили перечень своих владений в Англии. Документ сохранился до наших дней, и он свидетельствует, что в этом отношении Орден рыцарей Храма мало отличался от других монашеских орденов. В имущество тамплиеров входят земельные наделы и отары овец, десятины от церковных владений и плата за аренду земли и домов. Тамплиеры были частью христианского сообщества в той же мере, что монахи и монахини традиционных духовных орденов. В Бристоле, например, гильдия ткачей даже имела свою часовню в церкви тамплиеров.

Тамплиеры сохранили большую часть своих владений на востоке Ирландии после покорения этой страны английским королем Генрихом II. Здесь Генрих впервые одарил орден землей в 1185 году. Англо-норманнские поселенцы в Ирландии последовали его примеру, и к 1308 году «ирландские земли составляли треть наиболее ценных владений тамплиеров и приносили доход, превышающий 400 фунтов в год»[50].

Магистром тамплиеров в Ирландии был один из высших чиновников ирландского казначейства. Хотя местное население и связывало присутствие храмовников с нашествием англичан, магистр время от времени играл роль посредника между ирландцами и англичанами.

Тамплиеры не только собирали десятину и арендную плату за принадлежавшие им в Ирландии земли, но и разводили там лошадей для рыцарей Храма.

Во времена первых командорств тамплиеров Шотландия была независимой страной, хотя брачные узы тесно связывали ее королевскую семью с английской короной. Король Давид I (1124–1153) пожаловал ордену десятину от доходов церкви в Ренфрюшире. Скорее всего, этим его щедрость не ограничилась, но дарственные грамоты не сохранились. Похоже, что в те годы в Шотландии не было магистра и все управление имуществом тамплиеров осуществлялось из Англии.

Наиболее важным командорством ордена в Шотландии был Балантродоч, расположенный к югу от Эдинбурга. Община была небогатой, большую часть ее дохода давали овцы и водяная мельница, которой владели тамплиеры. В найденном неполном перечне настоятелей командорства значились только норманнские имена.

Ивлин Лорд замечает: «О шотландских тамплиерах нам известно меньше, чем о рыцарях этого ордена где-либо еще на Британских островах… Возможно, именно поэтому деяния ордена здесь окружены легендами, которые затемняют истину и окутывают жизнь тамплиеров тайной»[51].

Мы еще вернемся к этим легендам и этой тайне.

Испания и Португалия

На раннем этапе существования тамплиеров множество весьма крупных пожертвований поступило в их адрес с Пиренейского полуострова. В этом нет ничего удивительного. Правители Арагона, Наварры, Кастилии и земли, которая вскоре станет называться Португалией, отвоевывали эти территории у мусульман на протяжении более четырехсот лет. Яростное стремление крестоносного воинства овладеть Святой землей сопровождалось желанием побороться за более близкие к дому земли. Один из первых иберийских даров тамплиерам поступил от португальской королевы Терезы, дочери Альфонсо Кастильского. Она преподнесла им замок Заур с прилегающими к нему землями. Возможно, Тереза хотела, чтобы орден снабжал ее воинами для борьбы с маврами.

В 1122 году, когда о тамплиерах мало кто знал, Альфонсо I, король Арагона, основал военное братство в Белчите. Порядки там отличались от принятых у тамплиеров и в других военных орденах, и подчинялось это братство не епископу, а королю. Членство в этой организации могло быть временным и не обязывало братьев, взыскующих только духовной близости, еще и сражаться.

«Братство в Белчите, без сомнения, является военно-духовной организацией, которая объединяла монахов, решивших защищать христианский мир от врагов-мусульман. Любой человек, пожелавший принять участие в этом достойном деле лично или помочь богоугодному делу в иной форме — паломничеством, подаянием, передачей в дар лошадей и оружия, пожертвованиями семьям плененных воинов, — получал отпущение грехов. Кроме того, члены братства могли оставлять за собой те земли, которые они захватили у мусульман»[52].

Трудно предположить, что, создавая свой орден, Альфонсо уже слышал о тамплиерах. Его действия указывают на то, что идея крестоносцев посвятить жизнь сражению во имя Господа приводила к возникновению военных монашеских орденов не только в Иерусалиме. Тамплиеры стали столь популярны и послужили примером многим другим потому, что необходимость в таких братствах давно и остро ощущалась.

В отличие от других частей Европы, где дары тамплиерам предназначались для создания запасов, необходимых, чтобы создать сносные условия для жизни в Палестине, в Испании и Португалии им часто жертвовали укрепленные замки, расположенные, как правило, на границе с мусульманскими территориями, а иногда и на самих этих территориях. Местные правители надеялись, что храмовники ста нут сражаться с сарацинами на месте, а не в далекой Палестине.

В 1130 году граф Барселонский даровал ордену замок Граньена, «на моей границе с сарацинами». Со всей очевидностью, граф хотел, чтобы тамплиеры защищали замок и, следовательно, участвовали в реконкисте. Все это происходило за много лет до того, как тамплиеры были призваны защищать пограничные замки латинских королевств.

Орден не выказывал особого желания вести войну на два фронта. Однако рыцарей постепенно втягивали в нее — так, Альфонсо Арагонский завещал свое королевство госпитальерам, Храму Гроба Господня и тамплиерам, разделив его между ними. Все эти три наследника в конечном счете отказались от управления Арагоном, удовольствовавшись щедрыми пожертвованиями.

Последними такое решение приняли тамплиеры. По соглашению с новым правителем Раймундом Беренгаром, графом Барселонским и «властителем Арагона», они получили несколько замков в Испании; кроме того, ордену перечислялась десятая часть доходов короны от налогов и судебных сборов и ежегодно выплачивалась тысяча солидов. Граф Раймунд обещал передать ордену пятую часть всех отвоеванных у мавров земель, если тамплиеры примут участие в боевых действиях. Он призывал их строить новые замки и обещал не заключать договоров с маврами без одобрения ордена.

С этого времени Орден рыцарей Храма был прочно связан с испанской реконкистой.

Глава девятая. Жизнь тамплиера согласно уставу ордена

На раннем этапе существования ордена, когда число тамплиеров было невелико, рыцари жили по тем же правилам, что и причт церкви Гроба Господня, где они нашли себе пристанище на первых порах. Однако на соборе в Труа, помимо признания их статуса квазимонашеского ордена, тамплиеры получили список из семидесяти девяти правил, которые подробно предписывали, как им надлежит жить. Собрание этих правил было названо уставом.

Первый устав был написан на латыни, однако большинство монахов не могли читать на этом языке. Более того, лишь малая их часть вообще могла читать. Поэтому почти сразу после собора устав перевели на французский. Не успел появиться этот перевод, как в жизни ордена начали возникать проблемы, не находившие разъяснений в первоначальном своде правил, и устав пришлось расширить. Так продолжалось до тех пор, пока — к середине тринадцатого века — он не стал включать в себя почти семьсот наставлении, касающихся всех аспектов жизни[53].

Запомнить все правила не представлялось возможным, да никто и не ожидал этого от рыцарей. Начальники командорств (командоры) имели в своем распоряжении полный перечень наставлений, а большинство рыцарей, сержантов и слуг знали лишь то, что было необходимо для службы и каждодневной жизни.

Многие разделы устава тамплиеров ничем не отличались от уставов других монашеских братств. В обязанности членов ордена входило участвовать в уставных молитвах — заутренях, службах первого часа, службах третьего часа, службах девятого часа, вечерних и ночных богослужениях. Храмовники вкушали трапезу молча, слушая благочестивую молитву. Раз в неделю они сходились на общее собрание, где всем раздавали задания, а провинившимся назначали епитимьи. Монахам надлежало исповедоваться в своих прегрешениях, просить прощения и покорно принимать наказания. Если братья обвиняли монаха в нарушении устава, а тот не признавал своей вины, то обычно учиняли подобие суда. Диапазон прегрешений был весьма широк — от умышленно порванного облачения или оплеухи брату-тамплиеру до посещения борделя и перехода в ислам. Соответственно и наказания варьировались от неурочных постных дней и приема пищи на полу в отдельной келье до исключения из ордена.

Тамплиеры не имели права владеть каким-либо личным имуществом и могли носить при себе только ту сумму денег, которая была необходима для поездок и иных действий, совершаемых по заданию ордена. Если после смерти тамплиера у него находили припрятанное золото или серебро, «его не хоронили на кладбище, а выбрасывали собакам». Если же тайник обнаруживали при жизни тамплиера, его немедленно изгоняли из ордена.

Только «истинные» рыцари, то есть люди благородного происхождения, ставшие пожизненными членами ордена, могли носить белые плащи. У сержантов, слуг и рыцарей, которые вступили в орден на ограниченный период, плащи были либо черные, либо коричневые. Из-за жаркого климата Восточного Средиземноморья храмовникам дозволялось от Пасхи до Дня всех святых (1 ноября) носить полотняные рубахи. Кроме того, в отличие от других монахов, члены ордена могли трижды в неделю есть мясо, но не в пятницу, когда они получали «постное мясо» — рыбу или яйца.

Особое внимание уделялось вооружению тамплиеров. Каждому рыцарю надлежало иметь трех лошадей и одного оруженосца, который за ними ухаживал. Если оруженосец не получал платы, то рыцарь не имел права его бить, какие бы оплошности тот ни совершал. Рыцари должны были лично проверять состояние своих лошадей и вооружения не менее двух раз в день.

Все это, разумеется, выполнялось в те периоды, когда рыцари находились в командорстве, то есть в месте постоянного пребывания. Однако значительное время тамплиеры жили походной жизнью. К преступлениям, за которые следовало немедленное изгнание из ордена, относились бегство с поля боя или утрата знамени. Здесь правила для рыцарей и иных воинов различались. Если простой воин или слуга потерял оружие, ему дозволялось отступить без позора. Однако устав гласил, что рыцарь, «вооруженный или безоружный, не должен покидать свое знамя, но обязан оставаться при нем, даже будучи раненным, пока не получит дозволения».

И тамплиеры жили согласно этим правилам. Они первыми шли в сражение и последними отступали. Сколько бы укоров ни прозвучало в их адрес за многие годы, никто не поставил под сомнение храбрость рыцарей Храма. Число тамплиеров, павших в боях, было огромным.

Возможно, это обстоятельство и привело к тому, что в устав было введено изменение. Латинская версия устава запрещала вступать в орден мужчинам, отлученным от церкви. Но во французском варианте устава говорилось, что если преступление было невелико и за него провинившемуся всего лишь воспрещалось слушать обедню, то с разрешения командора он может быть прощен. Вступление в орден могло быть и мерой наказания за убийство. В этом смысле орден напоминает средневековый вариант иностранного легиона.

Еще одно отличие тамплиеров от большинства других монашеских братств состояло в том, что испытательный срок для новобранцев ордена был очень коротким. Срок между подачей прошения и приемом кандидата в члены ордена первоначально зависел от воли начальника командорства или магистра и других братьев. Но на каком-то этапе испытательный период вообще исчез. Скорее всего, это произошло из-за острой нехватки воинов на Востоке. Для проверки понимания новобранцами целей ордена и их способности жить по его уставу просто не оставалось времени.

Это означало, что для многих храмовников единственным руководством оказывался перечень правил, которые им зачитывали при приеме в члены ордена. На различных судах над тамплиерами, состоявшихся в начале четырнадцатого века, важную роль сыграло то обстоятельство, что каждый человек проходил свою, несколько отличную от другого, процедуру вступления в орден. Возможно, конечно, что какой-нибудь тамплиер или даже удаленное командорство в полном составе не выполняли или не знали всех правил устава. Но как бы то ни было, о существовании устава знали все, и новобранцы в том числе, — во многих командорствах он был одной из тех книг, что читали вслух во время трапез. Таким образом, со временем храмовники приобщались к общим правилам поведения.

Братья, умевшие читать, получали устав для тщательного изучения. А потому, если какой-нибудь начальник просил тамплиера сделать нечто идущее вразрез с благочестием, тамплиер неминуемо понимал, что просьба эта носит неофициальный характер. Двумя преступлениями, которые влекли за собой немедленное изгнание из ордена, были ересь и мужеложество, и тем не менее наиболее тяжкие обвинения, выдвинутые против тамплиеров в 1307 году, касались именно этих грехов.

Подробнее об этом будет идти речь в других разделах книги, но здесь нам важно отметить, что устав тамплиеров категорически запрещал указанные деяния, наряду с убийством лошади или оставлением знамени. Так неужели весь орден мог пойти наперекор этим основополагающим предписаниям? Возможно ли, чтобы подобное вершилось тамплиерами год за годом, рыцари Храма ездили по всей Европе и никто не распознал в них скрытых еретиков? О жизни рыцарей хорошо знали их сержанты и слуги, многие из которых не состояли членами ордена, а были просто наняты за определенную плату.

В тогдашнем обществе человек мог избежать вмешательства в свою жизнь и насладиться уединением, только став отшельником и живя в пустыне (впрочем, и это не всегда удавалось). Если бы устав тамплиеров оказался столь грубо нарушен, кто-нибудь непременно обнаружил бы это и сделал всеобщим достоянием намного раньше того дня, когда Филипп Красивый решил выдвинуть против ордена свои обвинения.

Глава десятая. Мелисанда, королева Иерусалима

Балдвин II, второй король Иерусалимский, предусмотрительно женился не на невесте из Европы, а на армянской принцессе Морфии, которую приметил в бытность свою правителем армянского города Эдесса. Брак оказался удачным во всех отношениях, кроме одного — у супругов рождались только дочери. Всего их было четыре. Не лишним будет заметить, что женщины унаследовали престолы многих государств, образованных крестоносцами. По счастью, все они оказались умными и сильными, а окружающим их мужчинам хватило мудрости не мешать им править.

Старшая дочь Балдвина, Мелисанда, стала первой из нового поколения правителей, которые родились в латинских королевствах, образованных на Святой земле. Она знала лишь одну родину — Иерусалим. С материнской стороны она унаследовала богатую восточно-христианскую культуру. От отца ей достались обширные семейные связи с королевскими домами Святой земли и Европы. Нам особенно приятно отметить, что в мире, где верность своему роду нередко уступала предательству, Мелисанда и три ее сестры сохранили взаимную преданность. Все четверо прожили бурную жизнь, полную тревог, но всегда могли опереться друг на друга.

Вторая дочь Балдвина, Алиса (или Алике), вышла замуж за Боэмунда II, сына Боэмунда Антиохийского и Констанции, сестры французского короля Людовика VI[54]. Боэмунду, высокому красивому блондину, в это время было около восемнадцати. Казалось, Алису ждет счастливая жизнь, но Боэмунд вскоре погибает в бою, оставив супругу с маленькой дочкой на руках. Девочку назвали Констанцией в честь бабушки. Хотя это и не относится к истории тамплиеров, хочу отметить, что Алиса, радея о ребенке, не хотела уступать кому-либо правление страной. На протяжении последующих лет она несколько раз пыталась вернуть себе власть над Антиохией, не оставляя этих усилий и после того, как юная Констанция вышла замуж за Раймунда Пуатье.

Третья сестра, Годиерна, в 1133 году сочеталась браком с Раймундом, графом Триполийским. У нее родились дочь Мелисанда и сын Раймунд. Какое-то время супруги жили мирно, но граф, по всей видимости, был крайне ревнив и своими подозрениями доводил Годиерну до бешенства. В 1152 году Мелисанде пришлось отправиться в Триполи, чтобы примирить сестру с мужем. Вскоре Раймунд Триполийский стал первым христианином, павшим жертвой ассасина, и Годиерна сделалась регентшей при своем сыне, которому в то время исполнилось двенадцать лет. Она правила Триполи еще долгие годы.

Самое тяжелое детство досталось Ивете, младшей дочери Балдвина. Пятилетней девочкой ее отослали Ба-лаку ибн Артуку в качестве заложницы в обмен на освобождение отца. Турки держали ребенка у себя, пока Балдвин не собрал необходимую для выкупа сумму. Это печальное событие или какие-то семейные неурядицы стали причиной того, что Ивета решила стать монахиней. Впрочем, это не означало, что она совершенно устранилась от мирской жизни. Ее старшая сестра Мелисанда построила для Иветы монастырь в Вифании — на том месте, где, как предполагается, Иисус воскресил Лазаря из мертвых. Аббатиса Ивета приобрела большое влияние в церковных кругах и при дворе Иерусалимского королевства.

В то время как браки младших дочерей к вящему удовольствию Балдвина укрепляли связи между латинскими королевствами, его старшая дочь Мелисанда должна была унаследовать иерусалимский трон, и Балдвин хотел, чтобы ее мужем стал не просто один из предводителей крестоносцев, но человек, стоящий в стороне от постоянных свар между местными властителями. Он остановил свой выбор на Фулке Анжуйском.

В 1120 году граф Анжуйский совершил паломничество в Иерусалим и произвел на Балдвина большое впечатление. К 1127 году, когда Мелисанда достигла брачного возраста, Фулк уже овдовел — его дети были ее ровесниками. Балдвин послал в Анжу своего коннетабля Готье де Бура с предложением руки Мелисанды и трона. В состав депутации входил и Гуго де Пейн, совершавший поездку по Европе в поисках новобранцев для Ордена тамплиеров.

Фулку предложение пришлось по душе, и он отправился с Готье в Иерусалим. К тому времени графу было немногим более сорока, а Мелисанде около восемнадцати. Приземистый и рыжий, он вряд ли походил на суженого, который являлся юной принцессе в мечтах. Надо полагать, Мелисанда не пришла в восторг от этого брака, особенно после того, как увидела молодого красавца, которого заполучила в мужья ее сестра Алиса. Однако она извлекла из этого союза все возможное.

Король Балдвин II скончался двумя годами позже, 21 августа 1131 года. Почувствовав близкий конец, он велел отнести себя в дом патриарха при церкви Гроба Господня, чтобы умереть по возможности ближе к тому месту, где был погребен Христос. Перед тем как отойти в мир иной, он призвал к себе Мелисанду и Фулка с их годовалым сыном и официально передал им власть над королевством.

В отличие от ситуации, возникшей в Англии несколькими годами позже, никто не оспорил права Мелисанды на власть. Трудно не удивиться этому — ведь она была женщиной, да еще очень молодой. До этого судьба короны Иерусалима обычно решалась баронами и епископами путем голосования, причем выбор всегда падал на родственника завоевавшего город Готфрида Бульонского, но не самого близкого. Балдвина II предпочли последнему из живых братьев Готфрида — Эсташу Бульонскому. Не исключено, что Мелисанда столь легко заняла место на троне благодаря тому, что за Фулком стояла военная сила.

Это вовсе не означает, что Мелисанда затем передала бразды правления мужу. Фулк, разумеется, заботился о защите королевства, а Мелисанда отправляла правосудие, выслушивая доводы сторон и вынося решения. Она разрешала споры по земельному праву между знатными семьями и церковью, разбирала дела насильников, убийц, изменников.

Мелисанда и Фулк были коронованы 14 сентября 1131 года. Вскоре после этого только что овдовевшая Алиса решила, что ее зять, пусть он и правитель Иерусалима, не может быть регентом Антиохии при ее дочери Констанции. Она бросила вызов Фулку и поставила Мелисанду в положение, когда та вынуждена была выбирать между сестрой и мужем. Мелисанда не решилась пожертвовать стабильностью государства в угоду сестринской любви. После нескольких стычек Алиса со своими воинами отступила в Латакию, однако мы еще о ней услышим.

Впрочем, Мелисанда далеко не во всем соглашалась с Фулком. Вильгельм Тирский излагает историю любовной связи королевы с ее двоюродным братом Гуго де Ле Пюизе. Согласно его рассказу, как-то раз за обедом пасынок Гуго обвинил отчима в том, что тот является любовником Мелисанды и замышляет убийство короля. Молодой человек предложил Гуго доказать свою невиновность в поединке. В назначенный для поединка день Гуго исчез и был признан виновным. Его земли конфисковали.

Кстати, во время описываемых событий Вильгельму было всего три года, так что эти сведения он почерпнул из слухов через много лет после смерти всех героев этой истории. Как бы то ни было, Гуго действительно потерял свои владения и отправился на Сицилию.

Но пусть даже история с обвинением в измене и правдива, Мелисанде, похоже, удалось выйти из нее без малейшего пятнышка на своей репутации. Не имея иных источников, мы никогда не докопаемся до правды. Так или иначе, но после этой истории Фулк окончательно подчинился воле своей супруги. Мелисанда и ее друзья воспользовались этим эпизодом, чтобы показать ему, кто в доме хозяин.

Фулк умер в результате несчастного случая на охоте в 1143 году, оставив двух сыновей — тринадцатилетнего, ставшего королем Балдвином III, и девятилетнего Альмариха.

Мелисанда не стала выходить замуж вторично и сохранила власть над Иерусалимом. Она дала ясно понять, что является не регентшей, а полноправной королевой, которая правит вместе со своим сыном. Вильгельм Тирский, вообще говоря, недолюбливающий женщин во власти, тем не менее был высокого мнения о ней как королеве. По его словам, Мелисанда правила успешно и на законных основаниях.

Мелисанда с успехом правила за себя и сына, пока Балдвин не перешагнул порог двадцатилетия. Тогда ему надоело лишь формально называться королем, и он восстал против матери. В результате они было договорились о разделе Иерусалимского королевства, но не прошло и нескольких недель, как Балдвин решил захватить власть целиком. Он осадил Иерусалим и вынудил Мелисанду к сдаче. Потерпев поражение, она удалилась в свое поместье близ Наблуса.

Вскоре она вернулась, но вела себя уже более покорно. Со временем мать и сын примирились, и в известной степени власть к Мелисанде вернулась — во всяком случае, она подписывала грамоты о пожертвованиях различным религиозным организациям.

Мелисанда выступала за возвращение земель, отнятых у местных христиан вторгшимися из Европы крестоносцами. Ее армянские корни обусловили сочувственное отношение к правам монофизитов, чьи предки никогда не покидали Святой земли. Она преподнесла щедрые дары греко-сирийскому странноприимному дому Святого Саввы в Иерусалиме.

В 1161 году у Мелисанды случился удар, и по прошествии нескольких месяцев, 11 сентября, она скончалась. В последние дни рядом с нею были ее сестры Годиерна и Ивета.

Для большинства людей история тамплиеров и королевств, основанных крестоносцами, связана исключительно с мужчинами. Действительно, если какое-нибудь латинское королевство и не воевало в какой-то момент, то оно определенно находилось в ожидании очередной войны. И все-таки это не был только мужской мир. Так случилось, что в то время на Святой земле выживало больше младенцев женского пола, чем мужского. И уж конечно, количество молодых мужчин, павших в сражениях, значительно превышало средние потери в Западной Европе. Как бы то ни было, в течение двух веков эти королевства очень часто попадали в женские руки.

Большинство женщин-правительниц выходили замуж за мужчин, которые хорошо владели мечом и могли возглавить армию. И очень часто они становились молодыми вдовами с малыми детьми на руках — вернувшись с полей сражений, тамплиеры оказывались в мире, которым управляли женщины. А нам, чтобы лучше понять этот орден, необходимо знать не только о громких военных победах рыцарей Храма, но и об обществе, частью которого они были.

Интересная иллюстрация сложившегося положения — история Филиппа Наблусского. Филипп был сыном Ги де Милли и, подобно Мелисанде, родился на Востоке. Его имя впервые появляется в документах в 1138 году. Большую часть жизни Филипп был воином, он сыграл заметную роль в защите Иерусалимского королевства. Во время противоборства Мелисанды со своим сыном Филипп в числе немногих принял ее сторону. Он был женат и имел троих детей. В 1166 году Филипп вступил в Орден рыцарей Храма и передал тамплиерам значительную часть своих земель около границы с Египтом. В августе 1169 году Филипп стал Великим магистром[55].

Но и в качестве Великого магистра тамплиеров Филипп Наблусский был больше привязан к своей родине, чем к интернациональному ордену. В 1171 году он отказался от своего поста, чтобы отправиться в Константинополь по поручению короля Альмариха. Умер Филипп 3 апреля 1171 года.

Изучая тамплиеров как изолированную группу людей, которые связаны со страной проживания лишь военными и финансовыми узами, мы никогда не получим полной картины. Филипп Наблусский, прежде чем стать членом ордена, прожил долгую жизнь как военачальник и королевский советник и играл заметную роль в политической жизни Иерусалимского королевства. Его история показывает, что вступление в ряды тамплиеров было естественным решением для человека, который достиг преклонных лет и, возможно, испытывает тревогу за свою душу, но не хочет поворачиваться спиной к обществу.

Не имея представления об этом обществе, мы никогда не поймем тамплиеров.

Одно из сокровищ, оставшихся от времени правления Мелисанды, — ее псалтырь. Он был изготовлен монахами церкви Гроба Господня приблизительно в 1140 году. Книга богато иллюстрирована. В ней есть не только виды Иерусалима того времени, но и портрет Мелисанды и Фулка, по которому можно судить о разнице в возрасте супругов. Интересно отметить, что облачение короля и королевы выполнено скорее в византийском стиле — не так, как это было принято в Европе.

Глава одиннадцатая. Фулк Анжуйский, супруг королевы

Фулк, граф Анжуйский, происходил из семьи, представители которой славилась как воинскими подвигами, так и эксцентричностью. Его отец Фулк Решен был графом Анжу и Турени. Его мать Бертрада стала позором христианского мира. Бросив маленьких детей, она сбежала к французскому королю Филиппу I, который ради нее оставил свою первую жену. Никакие угрозы, даже угроза церковного отлучения, не смогли принудить их расстаться. У них родилось трое детей, в том числе дочь Цецилия, которая вышла замуж за Танкреда, графа Триполийского, и неоднократно встречалась со своим единоутробным братом, когда тот сел на иерусалимский трон.

В отличие от своих родителей, Фулк был вполне благопристойно и, по-видимому, счастливо женат первым браком на Эремберге, унаследовавшей графство Мен. У них родилось четверо детей: Жоффруа, Хелия, Сибилла и Матильда. Еще до своего отъезда в Иерусалим Фулк устроил брак Жоффруа и дочери английского короля Генриха I. Сибилла к тому времени уже была замужем за Тьерри, графом Фландрским. Матильда вышла за английского кронпринца Генриха, но вскоре овдовела (Генрих утонул во время крушения «Белого корабля»[56]) и ушла в монастырь Фонтевро. Хелия, по-видимому, умерла молодой. В течение последующих трех поколений эти семейные связи будут играть важную роль в жизни латинских королевств.

Фулк овдовел, когда ему было тридцать с небольшим. С храмовниками он впервые встретился, когда совершил паломничество в Иерусалим, и они произвели на него неизгладимое впечатление.

«Фулк, граф Анжуйский… жаждал обрести путь к Господу, дабы спасти свою душу. Посвятив себя искуплению совершенных им грехов и злодеяний… он отправился в Иерусалим, где и оставался какое-то время, примкнув к рыцарям Храма. По возвращении же домой и с их согласия стал он добровольным данником ордена и платил ему по тридцать ливров в год анжуйской монетой. Так, следуя Божьему побуждению, сей благородный властитель выплачивал ежегодное содержание достославным рыцарям, которые жизни свои положили на алтарь духовного и телесного служения Господу нашему и, все мирские соблазны отринувши, каждодневно страдания принимают»[57].

Фулку еще не было сорока, когда к нему явилась делегация от Балдвина II и предложила оставить родной дом и детей ради иерусалимского трона и руки его восемнадцатилетней наследницы.

Сколько времени понадобилось Фулку для решения, остается неизвестным до сих пор. Он оставил графство на своего сына Жоффруа, который был на год младше его новой невесты. Матильда, жена Жоффруа, восемью годами старше своего супруга, в прошлом уже была императрицей. Так что юный граф мог позавидовать удаче отца.

В числе рыцарей, которые привезли графу приглашение Балдвина, был Гуго де Пейн, с которым Фулк, по всей видимости, близко познакомился, когда жил с тамплиерами в Иерусалиме. Гуго как раз начал свое путешествие по Англии, Фландрии и Франции с целью добиться поддержки нового ордена, и сознание того, что будущий король Иерусалима благорасположен к рыцарям Храма, придавало ему оптимизма. Еще до отъезда в Иерусалим для вступления в брак с Мелисандой Фулк подтвердил свое намерение выплачивать содержание тамплиерам.

Мелисанда, скорее всего, помнила Фулка, хотя ей едва исполнилось десять лет, когда он жил в Иерусалиме. Какими бы ни были ее чувства, она, похоже, не возражала против замужества. Вильгельм Тирский пишет: «Фулк был рыжеволос… Он отличался верностью, мягким характером и, в отличие от многих рыжих мужчин, был обходителен, добр и милосерден»[58]. Брак был заключен немедленно по прибытии Фулка в Иерусалим. В качестве свадебного подарка Балдвин пожаловал молодым города Тир и Акру. Они же отблагодарили короля, незамедлительно родив сына[59].

Фулк был, по-видимому, вполне удовлетворен титулом графа, который сохранялся за ним до кончины Балдвина, последовавшей 21 августа 1131 года. Через три недели он и Мелисанда были коронованы в церкви Гроба Господня и провозглашены королем и королевой Иерусалима.

Одной из первых задач нового короля стала необходимость разобраться со свояченицей Алисой, которая желала править Антиохией в качестве регентши при своей малолетней дочери. В этом намерении Алису поддерживал граф Понс Триполийский, который был женат на Цецилии, единоутробной сестре Фулка, рожденной от французского короля Филиппа. Так что в первой битве королю противостояли не сарацины, а члены его семьи. Алиса не принадлежала к числу женщин, которые изъявляют покорность, но Фулк вышел победителем из этой истории, сумел помириться с графом и уладить дела в Антиохии, посадив туда своего коменданта.

В 1133 году Фулк получил известие, что на Антиохию напали вторгнувшиеся из Персии мусульмане. Король устремился на выручку единоверцам, но в этот момент к нему обратилась Цецилия. Она умоляла Фулка помочь ее мужу, осажденному в замке Монферран воинами Зенги, атабека[60] Алеппо. Фулк, по всей видимости, не держал зла на сестру за враждебные действия двухлетней давности и решил сделать круг, чтобы подойти к замку Понса. Как пишет Вильгельм Тирский, Зенги, узнав о приближении Фулка, снял осаду. Однако Ибн аль-Каланиси[61] утверждает, что Зенги повел свои войска навстречу Фулку и почти разбил его армию, заставив ее отступить. Но так или иначе Понс и его войны были спасены. Есть сведения, что в их числе были и тамплиеры, хотя о какой-нибудь особой роли рыцарей Храма в обороне замка ничего не говорится.

В течение следующего года Фулк неоднократно отражал нападения на Антиохию, но знатные семейства Антиохии желали иметь собственного правителя. Законной наследнице Констанции в то время было только девять лет, но отчаянные времена требовали отчаянных действий.

После многочисленных встреч короля, представителей антиохийской знати и патриарха Антиохии было решено послать за Раймундом, братом Вильгельма, герцога Аквитанского. Раймунду было около двадцати лет, и он был свободен. К нему отправился госпитальер Йевер с предложением жениться на юной Констанции и стать правителем Антиохии.

Раймунд, похоже, был не прочь. Согласно закону, брачные отношения не могли осуществляться в полном объеме, пока Констанции не исполнится двенадцати, но Раймунд, по-видимому, счел, что титул искупает эти неудобства. Чтобы Алиса, мать Констанции, не проведала об этом плане, патриарх убедил ее, что Раймунд прибывает для вступления в брак с самой Алисой[62]. Можете представить, какие чувства овладели ею, когда Раймунд наконец приехал и тут же женился на малышке Констанции.

Фулк, впрочем, с удовольствием переложил труды по защите Антиохии на чужие плечи. Он уже понимал, что политика на Святой земле ведется теми же методами, что в Европе. Фулк также осознал, что не все мусульманские государства одинаковы и что они разобщены. В 1129 году он заполучил город Баниас у ассасинов, которые согласились платить дань пришельцам из Европы, чтобы не оставаться во власти Зенги[63]. Кроме того, Фулк заключил договор с Дамаском для совместной защиты от того же Зенги, который явился из Мосула, чтобы править Алеппо, и быстро принялся захватывать земли как латинских королевств, так и враждебных ему мусульманских сект.

Почти все время Фулк проводил в сражениях — с мусульманами, греками или своими родственниками. Почти наверняка тамплиеры помогали ему в ратных трудах, но в сохранившихся источниках упоминания об этом очень скудны. Мы даже не знаем, как умер Гуго де Пейн, хотя известно, что произошло это в мае 1135 или 1136 года.

Преемник Гуго — Робер де Краон — в Анжу состоял в свите Фулка. В 1127 году в Турени он поставил свидетельскую подпись на грамоте Фулка. По всей видимости, он остался в Европе, чтобы участвовать в основании местных командорств. В 1133 году он находился во Франции на посту сенешаля тамплиеров. К моменту избрания Великим магистром Робер де Краон все еще не покидал Франции, поскольку в 1136 году принимал там пожертвования ордену, но в 1139 году он уже был на Святой земле. В 1148 году, спустя много лет после смерти Фулка, он участвовал в военном совете, состоявшемся близ Акры.

По всей видимости, в 1140-е годы количество храмовников все еще было невелико. Хотя после собора в Труа число членов ордена выросло, не так уж много людей стремилось стать одновременно воинами и монахами. Разумеется, до нас дошли далеко не все сведения о деятельности ордена во времена правления Фулка — время и войны уничтожили множество дворцовых хроник, а также документов, хранимых тамплиерами в латинских королевствах.

Свидетельством того, что тамплиеры пользовались уважением в военной среде, служат записи о некой осаде, имевшей место в 1139 году. Робер, магистр ордена, сражался в отряде под командованием Бернара Вашера, одного из королевских рыцарей. Они преследовали мусульман, которые совершили нападение на деревню. Решив, что враг уже обратился в бегство, воины «разбрелись по окрестностям, самым позорным образом грабя местных жителей, вместо того чтобы преследовать неприятеля»[64]. Вражеские воины воспользовались этим для нового нападения. Несколько рыцарей попытались спешно организовать оборону, но им не удалось сплотить ряды. Мусульмане преследовали христиан по суровой скалистой местности вблизи Хеврона. Среди убитых был «достойнейший воин, рыцарь Храма Одо Монфокон. Гибель его исторгла горестные слезы у всех»[65].

Эта история, конечно, не говорит в пользу крестоносцев; впрочем, члены ордена не упомянуты в числе мародеров. А то обстоятельство, что Одо назван достойнейшим рыцарем Храма, говорит о возросшей известности тамплиеров.

Из сказанного мы можем заключить, что король Фулк доверял своему прежнему сподвижнику Роберу, ставшему Великим магистром ордена. Ему была крайне важна помощь для поддержания хотя бы подобия порядка в том хаосе, который царил в королевстве.

Фулк погиб не в сражении, как этого можно было ожидать. Погожим осенним днем неподалеку от Акры он совершал верховую прогулку с Мелисандой, когда кто-то заметил бегущего по полю кролика. Преисполнившись мальчишеского задора, король присоединился к погоне, но не удержался на лошади. Падая, он ударился головой. Пролежав четыре дня без памяти, король скончался.

Фулк оставил после себя Иерусалим под надежной защитой, не последнюю роль в которой играл Орден рыцарей Храма. Двое детей продолжат его род и станут участниками невероятно сложной паутины семейных связей, чреватых конфликтами, которых не удастся избежать и тамплиерам.

Глава двенадцатая. Храм Соломона в Иерусалиме

Завоевав Иерусалим, первые крестоносцы преисполнились желания отыскать и восстановить все святыни, связанные с жизнью Иисуса Христа, а также важные места, упомянутые в Ветхом Завете. Однако у них было довольно туманное представление о том, где эти места находятся. Отчасти опираясь на традицию, отчасти гадая, они решили, что мечеть Купол Скалы была некогда Храмом Гроба Господня или Храмом Господним, а соседняя мечеть Аль-Акса стоит на развалинах Храма Соломона, хотя это мог быть и дворец Соломона. Это «нечто Соломона» было поблизости. В тринадцатом веке Жак де Витри, французский летописец и участник Пятого крестового похода, предположил, что название «Храм Соломона» дали этим развалинам просто для того, чтобы как-то отличить их от других сооружений[66].

Балдвин I, король Иерусалимский, был первым латинским королем, сделавшим мечеть Аль-Акса своей резиденцией. Судя по всему, постоялец он был нерадивый. Летописец Первого крестового похода Фульхерий Шартрский был обескуражен состоянием здания. «К большому сожалению, кровля пришла в плачевное состояние и нуждается в починке с тех пор, как здание перешло в руки короля Балдвина и наших людей»[67]. К 1119 году, когда король Балдвин II предложил тамплиерам расположиться здесь, сооружение буквально разваливалось и отдельные его фрагменты использовались для других зданий, в том числе при перестройке Храма Гроба Господня.

Новые правители Иерусалима развернули широкое строительство. Причт Гроба Господня соорудил храм Вознесения на Масличной горе. Подобно многим церквам на Святой земле и на Западе, он по примеру Купола Скалы имел восьмиугольную форму.

Храмовники приступили к перестройке мечети, как только у них появились средства для приобретения материалов и найма рабочих. Они построили новое монастырское здание, новую церковь, а также сооружения общего пользования — складские помещения, зернохранилища и баню.

Однако тамплиерам не пришлось тратиться на конюшни. За них это сделали мусульмане, когда Иерусалимом правили халифы из династии Фатимидов. По крайней мере, Фатимиды очистили подземные сводчатые галереи древнего дворца. Построил ли эти помещения Соломон, или царь Ирод, или кто-нибудь еще — как бы то ни было, они стали превосходным местом для содержания необходимого тамплиерам числа боевых коней, вьючных лошадей и верблюдов. Примерно в 1170 году еврейский паломник Вениамин из Туделы писал, что в Храме Соломона живут триста рыцарей. Упомянул он и о конюшнях, оставшихся, по его мнению, со времен Соломона.

На протяжении многих лет тамплиеры постоянно ремонтировали свои строения. Они сделали все возможное, чтобы мечеть Аль-Акса не обрушилась на их головы. Они приступили к строительству новой церкви по соседству со своей штаб-квартирой. Кроме того, они укрепляли внешние стены Храмовой горы и Одинарные ворота, ведущие к конюшням, а также ворота Хульды[68], через которые можно было попасть в подземные помещения мечети.

Один из пилигримов так описывал Храмовую гору в тринадцатом веке: «Вошед в ворота, по правую руку ты видел Храм Соломона, где жили братья из Ордена Храма. Меж Драгоценными и Золотыми воротами была церковь Храма Господня, и все это наверху, куда вели крутые ступени. Поднявшись же по ним, ты попадал на площадь… всю мощенную мрамором, и посередине стояла эта церковь. Была она совершенно круглой»[69].

Есть предположения, что тамплиеры пытались вести раскопки в помещениях, которые, по их мнению, были внутренними тайными покоями Храма Соломона, но никаких следов этого не осталось. Если Соломон и хранил там какие-то сокровища, то их во время своих раскопок нашли Фатимиды.

Хотя многие из сохранившихся в Европе церквей тамплиеров и госпитальеров имеют круглую или восьмигранную форму, оба эти ордена возводили и вполне традиционные церковные сооружения. В замках Тортоса и Кастель Блан в Сирии часовни были прямоугольными, как и целый ряд других церквей тамплиеров в Англии и Франции.

Когда в 1187 году Саладин завоевал Иерусалим, он первым делом постарался уничтожить все следы храмовников. По его приказу только что построенная орденом церковь была разрушена, а все пространство внутри и вокруг мечети Аль-Акса очищено для повторного использования. «К востоку от киблы они построили большой дом и еще одну церковь. Саладин же повелел оба здания разрушить и открыть прекрасный лик михраба[70]. Еще повелел он убрать стену перед мечетью и расчистить двор вокруг нее, дабы людям, приходящим туда по пятницам, не приходилось тесниться»[71].

Я не исключаю, что предположение, будто тамплиеры нашли в Иерусалиме артефакты прежних времен, возникло в результате заблуждения: за них приняли находки, сделанные во время постройки замка Шато Пелерен[72]. Закладывая фундамент для церкви, строители нашли несколько финикийских монет. Летописца тех времен озадачили незнакомые изображения на этих монетах. Сама же церковь имела форму двенадцатигранника[73].

Рыцари Храма Соломона располагались в этом храме всего лишь шестьдесят восемь лет. После падения Иерусалима они перевели свою главную резиденцию в Акру.

Глава тринадцатая. Папы не остаются в стороне (кто бы сомневался!)

В основе множества теорий о заговоре тамплиеров и некоторых современных претензий к ордену лежит утверждение, что рыцари Храма не подчинялись никаким местным светским или церковным властям, а их действия направлялись исключительно папским престолом. Они якобы появились на свет как некая папская мафия, предназначенная для выполнения тайных заданий и содействия претворению в жизнь темных планов Ватикана.

Действительно, местные епископы не имели власти над тамплиерами. Но точно так же обстояло дело с орденом госпитальеров. Да и многие другие крупные монашеские братства — например, цистерцианцы, францисканцы, клюнийцы — подчинялись только папе. Резиденции орденов были разбросаны по разным территориям, и их независимость от местной церковной власти помогала оградить монахов от вовлечения в местные политические споры. Это не всегда удавалось, но таков, по крайней мере, был план.

Рассмотрим теперь привилегии, дарованные папами тамплиерам и другим монашеским орденам.

Первая папская булла, подтверждающая привилегии тамплиеров, была издана Иннокентием II 29 марта 1139 года, то есть через десять лет после того, как собор в Труа утвердил устав ордена. Такая задержка объясняется только одним — отсутствием интереса к тамплиерам. Большую часть своего пребывания на престоле Иннокентий провел во Франции, переезжая из одного места в другое, поскольку римляне избрали папой другого человека, Анаклета II, и не пустили Иннокентия в Рим. Лишь после смерти Анаклета Иннокентий смог вернуться. Храмовники все это время не особенно занимали мысли папы.

По традиции, папские буллы получают название по своим первым словам. Булла 1139 года известна как «Omne Datum Optimum», то есть «каждый благой дар». В данном случае даром были сами тамплиеры, которых Господь отвратил от мирского насилия и наставил на путь защиты христианства.

Обычно подобные папские декларации по поводу духовного ордена содержат пункты, освобождающие от выплаты десятины местным епископам, дающие монахам право самим выбирать настоятеля, а также прочие указания, обеспечивающие независимость ордена от местных властей. Такая свобода была очень важна, поскольку множество монастырей, мужских и женских, находились в зависимости от местной знати и их имущество нередко использовалось во благо светского сеньора, а не церкви.

Однако булла «Omne Datum Optimum» отличалась от текста, который обычно сопровождал дарование льгот монашескому братству. Большинству монахов не адресуют подобных слов: «Труд ваш в том состоит, чтобы, не ведая страха, сражаться с врагами Господа… Добытое же у них имущество вы можете без всякого колебания обращать в свою пользу, и да не посмеет никто отторгнуть у вас и малую толику добытого против вашей воли»[74]. По сути, это означало, что тамплиеры могли оставить у себя все, что им удалось отнять у сарацин. В отличие от них, европейские монахи никогда не собирали армий и не разграбляли городов.

Добыча служила прекрасным стимулом для воинов и весьма удобным способом заполучить необходимые средства для текущих расходов, однако в дальнейшем неумеренные грабежи вызывали отпор населения. Тамплиеров обвиняли в том, что их жажда наживы нередко берет верх над здравым смыслом. Классический пример — укор Вильгельма Тирского в адрес Великого магистра Бернара де Тремле, который первым ворвался в Аскалон и не дал никому, кроме тамплиеров, войти в город, поскольку не желал делиться добычей. Оценка этой истории самим Бернаром неизвестна, поскольку он сам и все его воины были в том бою убиты.

Остальные привилегии тамплиеров выглядели вполне обычно. Ватикан брал орден под свое покровительство. За вменяемые храмовникам преступления их мог судить только сам папа[75]. Члены ордена были обязаны вести монашескую жизнь, «соблюдая целомудрие и отказавшись от личного имущества», и повиноваться магистру. Только магистр имел право вносить изменения в устав. Тамплиер не мог оставить орден и перейти в другое монашеское братство[76]. Подобные правила распространялись и на прочие духовные ордена.

В знак личной поддержки тамплиеров Иннокентий пообещал выплачивать ордену ежегодно одну марку[77] золота.

В то же время тамплиерам не было дозволено проповедовать. Это должно было утешить местный причт и епископов. Орден мог иметь свои часовни, но при этом предполагалось, что службу в них ведут местные священники. Исключения допускались, когда тамплиеры отправлялись в поездки для набора новых членов. Существует множество документальных свидетельств о проповедях рыцарей Храма, в которых они убеждали слушателей вступать в свои ряды.

Госпитальерам подобная грамота была пожалована ранее, в 1113 году, но в ней не было пункта о добытых трофеях. Папа даровал им свою защиту и право выбирать магистра, а также освободил от выплаты десятины местным властям.

Право выбирать магистров командорств было очень важным. Папы и светские правители Европы в течение многих лет оспаривали друг у друга эту привилегию. Настоятелями монастырей и епископами местные властители хотели видеть своих кандидатов. Нередко эти посты занимали их родственники или люди, оказавшие государю какие-то услуги. Папы и церковники на местах возражали против такого положения вещей по целому ряду причин, в том числе и потому, что репутация и интеллектуальный уровень назначенных правителями иерархов оставляли желать лучшего. Предполагалось, что епископов избирает народ и причт общины и что таким же образом происходят выборы папы. В действительности все происходило иначе, и папам никогда не удавалось оградить выборы епископа от влияния светской власти. Однако в случае многонациональных монашеских орденов, таких как цистерцианцы, францисканцы, госпитальеры и тамплиеры, успехи папского престола в этом отношении были куда заметнее[78].

Из-за привилегий все эти ордена в разное время испытали на себе неприязнь священнослужителей на местах. Но в 1144 году храмовники получили еще одну привилегию, которая привела просто-таки в бешенство местных епископов и прочих священников.

Очередная булла называлась «Milites Templi» («Рыцари Храма»). Она признавала, что содержание монаха с лошадью и вооружением обходится гораздо дороже, чем монаха в рясе и сандалиях. А потому папа Целестин II призывал всех верующих жертвовать кто сколько может в пользу ордена тамплиеров. Более того, тем, кто изъявлял желание выплачивать тамплиерам ежегодно определенную сумму, папа дозволял на одну седьмую сократить любой платеж, вмененный церковью за какую-нибудь провинность[79].

Эта часть буллы не наносила заметного ущерба епископам и священникам, которые при желании могли на одну седьмую увеличить указанный платеж. А вот нижеследующее было чревато серьезными проблемами: «Когда братья ордена, посланные собрать пожертвования, вступают в город, замок или деревню, которые находятся под интердиктом, там надлежит раз в году открывать церкви, дабы встретить посланных с радушием и изъявлением уважения к ордену и его рыцарям, и проводить божественные службы, но в отсутствие отлученных»[80].

У пап и епископов было два инструмента, чтобы побудить паству соблюдать церковные законы. Первый из них — отлучение от церкви. Отлучение означало, что лицу, нарушившему церковный закон, воспрещалось входить в храм и причащаться. Кроме того, с отлученным не имел права общаться ни один христианин. Подобная мера до такой степени осложняла жизнь, что должна была заставить провинившегося образумиться.

Второй мерой являлся интердикт. Это было особенно эффективное средство против королей и иных правителей, которым простое отлучение казалось мелкой неприятностью. Смысл интердикта заключался в том, что за грехи правителя наказанию подвергались все жители данной местности. Там не проводились церковные службы, никто не мог обвенчаться, исповедаться или причаститься. Запрет не распространялся только на крещение и — для тех, кто лично не был отлучен, — соборование перед смертью.

Слова Целестина означали, что жители города, находящегося под интердиктом, могли один раз в году поспешить в церковь и приобщиться святых тайн. Это также означало, что в благодарность за такую возможность тамплиеры будут получать подношения — те, которые обычно шли в карманы местных священников и которых эти священники лишились после закрытия церквей.

Легко понять, что подобное решение папы не способствовало дружеским отношениям между тамплиерами и местным духовенством. Взаимная неприязнь только усилилась, когда тамплиеры стали открывать собственные церкви, вступив тем самым в прямую конкуренцию с местными священнослужителями.

Право на строительство собственных церквей было даровано ордену папой Евгением III. В 1145 году он издал буллу «Militia Dei» («Рыцарство Господне»). Понимая, что духовенство на местах будет недовольно, он постарался подсластить пилюлю:

«Мы верим, что от внимания вашей общины не сокрылось то, насколько полезным для восточной церкви… и угодным Богу оказалось рыцарство Господне, которое наречено Орденом Храма… А поскольку живут эти рыцари по монашеским законам и со всем жаром стремятся посещать божественные службы, мы даруем им право набирать священников для своих церквей из числа посвященных в сан и получивших на это дозволение от своего епископа. Дабы содействовать им в этом стремлении, но ни в коей мере не желая ущемишь ваши права в отношении своей паствы или уменьшить десятину или поступления от погребальных служб, мы дозволяем этим братьям строить молельни, прилегающие к Храму, где они живут, чтобы они могли там слушать богослужения, ибо пагубно для душ этих братьев при посещении церкви смешиваться с толпами людей и встречаться с женщинами»[81]. (Курсив мой. — Ш.Н.)

Эти три буллы стали главными дарами папского престола тамплиерам. В основном в них содержались те же привилегии, которые получали и другие ордена. В двенадцатом веке действия пап в отношении латинских королевств сосредоточились на главной задаче: собрать побольше воинов и денег для защиты завоеванных крестоносцами земель. Папы ясно давали понять, что деятельность храмовников направлена на сохранение христианских государств на Святой земле.

Разумеется, и тамплиеры, и госпитальеры извлекли свою выгоду из полученных привилегий. На Третьем Латеранском соборе в 1179 году, где присутствовал папа Александр III, прозвучали жалобы духовенства в адрес рыцарствующих монахов. В вину обоим орденам вменялось то, что они допускают в церкви отлученных и позволяют им причащаться, разрешают хоронить отлученных от церкви на своих кладбищах, нанимают и увольняют священников без согласия местных епископов.

Собор постановил, что тамплиеры и госпитальеры должны немедленно прекратить эту порочную практику под угрозой интердикта. И это был далеко не последний случай, когда рыцарский орден подвергался критике за использование в своих интересах предоставленных ему папским престолом возможностей. Причем если в 1179 году жалобы звучали в адрес обоих орденов — госпитальеров и тамплиеров, то в 1207 году папа Иннокентий III направил послание уже только тамплиерам, указав в нем, что они «так далеко зашли в своей гордыне, что ничтоже сумняшеся искажают облик своей матери, Римской церкви, которая в доброте своей по-прежнему печется о братьях из Ордена рыцарей Храма»[82].

В некоторых художественных произведениях, а то и в изданиях, претендующих на научность и документальность, содержится предположение, что тамплиеры имели определенное влияние на пап, а потому им многое сходило с рук. На самом деле таких свидетельств нет. Тамплиеры были всего лишь одним из нескольких монашеских орденов, которые подчинялись непосредственно папе. И, как показывают папские указы и процитированное письмо Иннокентия III, злоупотребивших своими привилегиями тамплиеров быстро ставили на место.

Конечно же храмовники извлекали выгоду из дозволения открывать церкви в местах, находящихся под интердиктом. Они вообще не пропускали ни одного удобного случая пополнить свою казну[83]. Гордыня и алчность — в таких грехах наиболее часто обвиняли тамплиеров и госпитальеров. Эта проблема коренится в тех благах, которыми оделял их папский престол в стремлении обеспечить безопасность паломников, пришедших на Святую землю.

Что касается каких-то тайных союзов между папами и тамплиерами, то за два века существования ордена до суда, на самом суде и даже после суда не удалось обнаружить даже намека на них. Источником этого мифа, по всей видимости, стали авторы двадцатого века.

Глава четырнадцатая. Второй крестовый поход

В течение определенного времени правители латинских королевств не уставали говорить всем, кто выказывал желание их слушать, что им нужна помощь, причем не только деньгами, но и воинами. Реакция на это была довольно вялой до 1144 года, когда сельджукский атабек Зенги захватил Эдессу. Эдесса была первым государством, основанным крестоносцами. Она всегда была христианским городом, и в описываемое время ее население состояло в основном из восточных христиан. Но защищать этот самый восточный город крестоносцев, удаленный от других латинских королевств, было очень трудно.

Известие о падении Эдессы подвигло французского короля Людовика VII, которому тогда было двадцать с небольшим лет, заявить о своем намерении отправиться в крестовый поход. Двумя годами раньше, повздорив с Тибо, графом Шампаньским, Людовик в юношеском азарте поджег церковь в городке Витри. Такой поступок и сам по себе достоин осуждения, но церковь к тому же была полна людей, искавших убежища, и около тысячи трехсот человек сгорели заживо.

Людовик чувствовал угрызения совести, и в конце концов «движимый состраданием, проливающий слезы король… вскоре решил совершить паломничество в Иерусалим»[84]. Разумеется, он не сразу воплотил в жизнь свое намерение. Но когда мусульмане захватили Эдессу и папа Евгений III издал буллу, призывающую Запад прийти на помощь латинским королевствам, французский король первым заявил о своем согласии, объявив об этом своим соратникам на Рождество 1145 года в городе Бурж.

Соратники выслушали его и вернулись к праздничным развлечениям. Людовик не обладал даром убеждения, он не смог уговорить своих друзей оставить уютные дома и отправиться в полное опасностей путешествие на Восток. Чтобы зажечь воинов энтузиазмом, нужен был кто-то другой.

Эту роль взял на себя папа Евгений, надумавший отправиться во Францию и проповедями призвать к крестовому походу, как это сделал его предшественник Урбан II в 1095 году. Однако в это время у папы начались проблемы в Риме, которые позже закончились его изгнанием и восстановлением власти сената. И тогда Евгений обратился к своему наставнику Бернару Клервоскому.

И вот на Пасху 1146 года Людовик и его двор собрались у церкви Марии Магдалины во французском городе Везлэ, чтобы послушать аббата Бернара, призывающего к крестовому походу. Папа Евгений прислал необходимые для данного случая письма, в которых обещал отпущение грехов всем воинам, которые последуют за своим королем, и защиту их семьям, остающимся дома.

Дар убеждения, которым славился Бернар Клервоский, сделал свое дело. Толпа у церкви была столь велика, что люди перевернули трибуну, на которой стояли король и аббат. Каким-то чудом никто не пострадал. Охвативший присутствующих энтузиазм был так велик, что даже королева, Алиенора Аквитанская, присоединилась к крестоносцам, а с ней жены многих знатных рыцарей и по меньшей мере одна незамужняя двоюродная сестра Людовика.

Пока шли приготовления к великому походу, Бернару стало известно об очередном проявлении освященной веками традиции крестоносцев — резне евреев в Рейнланде. Он поспешил в Германию, чтобы остановить кровопролитие. Заодно ему удалось убедить императора Священной Римской империи Конрада III возглавить свой собственный поход в Палестину. Конрад, которому в то время было за пятьдесят, первоначально не проявлял интереса к этому предприятию, тем более что он уже успел побывать в Иерусалиме. У императора хватало забот в своих владениях. Но Бернар проявил настойчивость, и она принесла плоды.

Эверара де Барра, магистра Ордена тамплиеров в Париже, убедили помочь в организации похода — связи храмовников и французских крестоносцев были достаточно крепки. К апрелю 1147 года, как раз перед выступлением короля и его армии, Эверар собрал 130 рыцарей Храма, «носивших белый плащ», которые должны были сопровождать короля и королеву. Это значит, что в то время в Париже находилось еще по крайней мере в три раза больше сержантов и слуг тамплиеров, которые вместе с упомянутыми рыцарями составляли самый большой отряд ордена за пределами латинских королевств. Зрелище, по-видимому, было впечатляющим.

Пожертвования, которые в этот период получали тамплиеры, были не так уж и велики, как можно подумать. Правда, в одной из грамот говорится, что Бернар де Байоль подарил ордену земельный надел в Англии, который сам получил от Генриха I, — и это был неплохой куш. Но, кроме этой, известны лишь две грамоты, имеющие отношение к пожертвованиям: настоятель собора Парижской Богоматери Варфоломей жертвует в пользу ордена шестьдесят су, а дама по имени Гента передает тамплиерам мельницу, но только после своей смерти. А прожила Гента долго…

Рожер Сицилийский предложил французам свои корабли, чтобы доставить их на Святую землю, но Людовик решил избрать сухопутный маршрут по примеру Первого крестового похода. Армия вышла из Парижа 11 июня 1147 года и несколькими днями позже прибыла в Мец, где состоялся общий смотр войск.

Тамплиеры и французская армия

Германские войска под предводительством Конрада опередили французских крестоносцев, что создало известные сложности для продвижения Людовика и его армии: им приходилось идти по землям, где явно не хватало продовольствия и фуража, а население не выказывало доброжелательности. Одо Дейльский, монах из Сен-Дени, который сопровождал Людовика, с возмущением писал, что менялы их обманывали, а местные жители не желали продавать товары по справедливой цене. «А потому паломники, не желая терпеть лишения среди изобилия, добывали себе необходимые съестные припасы грабежом и разбоем»[85].

Магистр Эверар де Барр при этом не присутствовал. Опережая армию, он отправился в Константинополь вместе с другими послами, чтобы облегчить продвижение крестоносцев, столь нуждавшихся в провианте.

Задача послов была не из легких. Одо обвинял греков в скаредности и вероломстве, но я думаю, что и читателям того времени было нетрудно представить, как поступили бы они сами, если бы к ним нагрянули толпы вооруженных «паломников», взбешенных тем, что не получили пищи и крова за цену, которую они сочли справедливой.

Однако Эверару удалось разрядить острую ситуацию, когда подошедшие к Константинополю французы подверглись нападениям греков. Император Мануил был достаточно предусмотрителен, чтобы не впустить крестоносцев в город, он позволил им расположиться лагерем у стен Константинополя и организовал для них торговлю продовольствием. Людовика, Алиенору и нескольких знатных рыцарей император принял во дворце, однако, когда крестоносное воинство отправилось дальше, он, надо полагать, вздохнул с облегчением.

Путь к Антиохии

Когда французы покинули Константинополь, тамплиеры образовали авангард и арьергард армии. Похоже, Эверар чувствовал уязвимость войска, которое сопровождал. Дело было не только в присутствии королевы Алиеноры и ее дам, хотя летописец позже порицал их за участие в походе. «Жены не могли обходиться без служанок, а потому в этом христианском войске, где надлежало царить целомудрию, постоянно толклись толпы женщин»[86].

В рядах французской армии было немало паломников, торговцев, членов семей, увязавшихся за воинами, и прочего люда. Все они, включая молодых и беспутных рыцарей, не имели понятия о дисциплине. Многие страдали от болезней, холода и дождей — приближалась зима.

Самое тяжелое поражение в начальной стадии похода крестоносцы потерпели в январе 1147 года у Кадмской горы. Головной отряд французов перевалил через гору и принялся устраивать лагерь на противоположном склоне. В это время большая часть армии еще находилась на марше — она двигалась медленно из-за вьючных животных и множества тех самых невооруженных людей. Когда крестоносцы взбирались по узкому гребню, который с одной стороны круто обрывался вниз, на них напали. Вот как описывает это Одо Дейльский:

«В этом месте люди теснились, продвигаясь вперед, затем сгрудились в плотную толпу и остановились. Не заботясь о лошадях, они пытались удержаться на месте, вместо того чтобы продолжать подъем. Вьючные лошади срывались с крутых утесов, увлекая в бездну тех, с кем поневоле сталкивались… Стрелы мусульман и греков не давали упавшим подняться, толпы врагов торжествовали… Они набросились на нас без страха, поскольку им больше не угрожал наш передовой отряд (он был на другой стороне горы), а арьергарда они не видели. Они кололи и рубили, и беззащитные люди сотнями падали, как овцы под ножом мясника»[87].

Можно себе представить весь ужас того, что происходило на склоне в тусклом свете январского дня. Тропа размокла от дождя и стала скользкой, люди сталкивались и срывались в бездну, воздух оглашали крики несчастных и ржание гибнущих лошадей. Прибавьте к этому разящие вражеские стрелы. Одо отправили к королю — сообщить о происходящем. Людовик со своими воинами бросился на помощь, но путь им преградил неприятель. Король потерял лошадь и едва спасся. Это был печальный день для французов.

Считается, что виновником несчастья был Жоффруа де Ранком, командовавший авангардом и нарушивший приказ не переваливать через гору, а защищать основную часть движущейся армии. Жоффруа входил в свиту королевы, а потому Алиеноре досталось тоже. Некоторые утверждали, что она-то и велела Жоффруа не дожидаться других, а двигаться вперед, чтобы королева и ее дамы могли с удобствами устроиться на ночлег. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как все было на самом деле. По-видимому, каждый делал то, что считал в данный момент разумным, не отдавая себе отчета в возможных последствиях.

Так или иначе, но тамплиеры и Эверар де Барр оказались единственными, кто не заслуживал упрека. «Тамплиеры и магистр ордена Эверар де Барр, рыцарь, почитаемый за благочестие и явивший пример для всей армии… защищали людей с достойной восхищения храбростью»[88]. На самом деле в это время Эверар был лишь магистром ордена в Париже, а Великим магистром на Святой земле по-прежнему оставался Робер де Краон. Однако для Одо воплощением власти в ордене был именно Эверар.

На следующий день было решено, что дальше армию поведут храмовники, а потому все, включая короля, должны были им повиноваться. Решение оказалось действенным, и 20 января 1148 года французы достигли Адалин. Чтобы выжить, крестоносцы пустили на мясо множество лошадей. Однако тамплиеры предпочли голодать, но сохранить жизнь своим боевым коням и только благодаря этому смогли устоять против очередной атаки мусульман. Тем самым они вселили в неприятеля уверенность, что крестоносное воинство сильнее, чем оно было на самом деле.

После этих событий Людовик решил продолжить путь к Антиохии по морю.

Антиохийская интерлюдия

Пребывание Людовика и Алиеноры в Антиохии не имеет прямого отношения к тамплиерам, но оно оказалось важным эпизодом крестового похода и косвенным путем повлияло на будущее Франции. В Антиохию их пригласил Раймунд, дядя Алиеноры, который за десять лет до этого приехал сюда из Пуатье, чтобы жениться на Констанции, наследнице антиохийского престола, в то время девятилетней девочке[89]. Констанция, кстати, приходилась Людовику троюродной сестрой.

К нашему разочарованию, Одо Дейльский не сообщает никаких сведений о дальнейших событиях — его записи обрываются до прибытия крестоносцев в Антиохию. Но вот что пишет Иоанн Солсберийский[90], находившийся в то время в Риме: «Король заподозрил принца (Раймунда) в чересчур близких отношениях с королевой, ему не понравились их слишком частые беседы»[91]. Вскоре Людовик решил, что уже достаточно погостил у Раймунда, и приготовился следовать дальше, в Иерусалим. Однако Алиеноре тяготы пути порядком надоели, и она заявила мужу, что будет дожидаться его возвращения в Антиохии. Людовик, известный своим буйным нравом, заставил королеву ехать вместе с ним.

Хотя доказательств того, что королева изменила Людовику, не существует, эта история стала частью легенды об Алиеноре Аквитанской, а количество мифов об этой женщине не уступает количеству мифов и легенд о тамплиерах. Лично я не верю в ее измену. Алиенора, разумеется, могла флиртовать со своим дядей, но ей вряд ли удалось пойти дальше. Почти все время она находилась в окружении слуг и сопровождавших ее дам. Кроме того, этот эпизод не упоминался при ее разводе с Людовиком, который последовал спустя три года. В свою очередь, Раймунд наверняка хорошо помнил, что он правит Антиохией только благодаря своей жене, и вряд ли хотел рисковать своим положением. Впрочем, гормоны нередко заглушают голос здравого смысла, а значит, такая любовная связь была возможна, хотя доказательств ее не существует. При этом отсутствие доказательств не является помехой слухам и сплетням — секс служит хорошей приправой для любой истории. Это нашло подтверждение и в истории суда над тамплиерами.

Полагая, что теперь все складывается благополучно, Эверар де Барр оставил короля и его войско и отправился в Акру, чтобы собрать деньги для Людовика. Король не рассчитывал потерять столько воинов, лошадей, оружия и иного имущества и ощущал немалую нужду в наличных деньгах. Ему пришлось написать домой настоятелю Сен-Дени Сюже, облаченному полномочиями регента на время отсутствия короля и королевы. Послания Людовика напоминают жалобы студента, который только-только узнал цены на книги и пиво. «Я и представить себе не мог, сколько мне придется потратить за такой короткий срок», — писал король[92].

У тамплиеров Людовик взял в долг тридцать тысяч су, что составляло около половины его годового дохода, и этим его долги не ограничивались. Для обеспечения похода был введен специальный налог, но за прошедшее с тех пор время предводителям крестоносцев стало ясно, что войны никогда не считаются с бюджетом, особенно в тех случаях, когда армия терпит поражение. Так король Франции впервые заключил финансовое соглашение с Орденом тамплиеров, и это стало началом долгих взаимоотношений, приведших в конце концов к фатальному исходу.

Катастрофа в Дамаске

Пока Людовик переживал неприятности в Антиохии, император Конрад оправлялся от болезни в Константинополе, а Альфонс Иордан, граф Тулузский, рожденный на Святой земле, приплыл со своим войском в Акру.

Излечившись от недуга, Конрад прибыл в Иерусалим раньше других крестоносцев и остановился «в покоях тамплиеров, там, где некогда был возведен царский дворец, он же Храм Соломона»[93]. Поиграв какое-то время в туриста, Конрад отправился в Акру, где попытался уговорить своих рыцарей, досыта наевшихся Палестиной, побыть здесь еще немного и напасть на Дамаск. «Ибо он условился с королем этой страны (Балдвином III), и патриархом, и рыцарями Храма взять Дамаск»[94].

О том, что произошло в дальнейшем, мы знаем как из христианских летописей, так и от Ибн аль-Каланиси, который в это время был в Дамаске. Обе стороны утверждают, что между Иерусалимом и Дамаском существовал договор о перемирии. Захвативший Эдессу Нур ад-Дин, преемник Зенги, был суннитом и подчинялся халифу Багдада, в то время как большинство жителей Дамаска были шиитами и сторонниками египетских халифов из династии Фатимидов. Население Дамаска боялось Нур ад-Дина не меньше, чем крестоносцев. Поэтому не совсем понятно, зачем Людовику и Конраду понадобилось захватывать город.

Поход на Дамаск начался в погожий день в конце мая 1148 года. Впереди двигался со своими воинами Балдвин III, который знал дорогу, за ним следовал Людовик с французами, замыкали колонну Конрад и его рыцари. На много миль к западу и северу от городских стен Дамаска простирались фруктовые сады. По ним и решили идти крестоносцы, чтобы взять город в осаду. Вильгельм Тирский, который во время этих событий проходил курс наук во Франции, пишет, что они выбрали такой маршрут, «чтобы воины не испытывали нужды в воде и фруктах»[95].

Однако устроить пикник крестоносцам не удалось. Сначала на них напали крестьяне, которые ухаживали за плодовыми деревьями, а затем и отряды всадников из города. Несмотря на эти атаки, они вышли к реке и разбили лагерь, а уже на следующий день сошлись в жаркой битве с мусульманами. Исход ее поначалу предсказать было трудно, но, похоже, удача сопутствовала жителям Дамаска.

Летописцы расходятся в описаниях. По словам Ибн аль-Каланиси, христиане укрылись в своем лагере и оставались там весь день или около того: попытки крестоносцев выйти за лагерные укрепления защитники Дамаска пресекали, обрушивая на них град камней и стрел. Затем, получив известие, что Нур ад-Дин движется на выручку городу, христиане двинулись восвояси.

Вильгельм дает более сложное объяснение исходу осады. Он утверждает, что жители Дамаска подкупили «некоторых знатных рыцарей», чтобы те убедили своих предводителей переместить армию к другой стороне крепостной стены, где деревья не мешали коннице, да и стены казались пониже. Короли и император согласились на этот маневр. Однако на пустынной равнине не оказалось воды и еды, а когда воины попытались вернуться на прежнее место, выяснилось, что дороги к садам надежно перекрыты. Под угрозой голода крестоносцы были вынуждены вернуться в Иерусалим.

Обе версии заканчивались одинаково: крестоносцам не удалось взять Дамаск. По моему мнению, описание этих событий мусульманской стороной ближе к истине. Услышав о войсках, идущих на помощь защитникам города, Балдвин, Людовик и Конрад поняли, что для победы у них не хватит сил. История с подкупом больше похожа на попытку оправдаться. К тому же я не нашла свидетельств, что некие рыцари, якобы давшие королям заведомо дурной совет, подверглись после этого наказанию.

Кто-то в армии — Вильгельм не называет имен — в поисках виновников неудачи обвинил в поражении тамплиеров. Иоанн Солсберийский пишет: «Кто-то возлагал вину на тамплиеров, другие — на тех, кто захотел поскорее вернуться домой, король, однако, неизменно ограждал братьев Ордена Храма от обвинений»[96].

В 1147 году, за год до поражения французского короля и германского императора под Дамаском, английские и фламандские крестоносцы высадились на Пиренейском полуострове и захватили Лиссабон. Храмовники сражались вместе с королем Альфонсо, удостоились почестей и получили все церковное имущество города Сантарем. Немецкие армии успешно двигались на восток, неся крест и меч в земли язычников. Таким образом, два эпизода Второго крестового похода завершились для крестоносцев благополучно, и границы христианского мира были расширены. Однако в памяти людей осталась именно неудача двух великих правителей Европы, которые вернулись со Святой земли, не достигнув поставленной цели.

Поскольку поход закончился печальным провалом, нужно было найти виновного. По мнению Одо Дейльского, королей предали греки. Другие хронисты, в частности Вильгельм Ньюбургский[97], писавшие через много лет после этих событий, полагали, что крестоносцы были слишком обременены грехами, чтобы Господь даровал им победу. Генрих Хантингтонский[98], который также не был очевидцем похода, согласен с этой точкой зрения. Крестоносцы, по его мнению, «погрязли в блуде и прелюбодеяниях… а также повинны в грабежах и иных злодействах»[99].

Однако желание найти виновных на стороне, не покидало неудачливых крестоносцев. Конрад был убежден, что причиной беды была измена. Среди возможных предателей он упоминал тамплиеров, а также Балдвина III и правителей Сирии.

В людской памяти ярче всего запечатлелись как раз тамплиеры. Упреки в их адрес не утихали, несмотря на все их заслуги и успешные действия в Испании. Я думаю, в какой-то степени в этом повинна чересчур активная пропаганда ордена самими тамплиерами и Бернаром Клервоским. Их называли рыцарями Христа, безупречными и непобедимыми. Им надлежало преодолевать любые преграды, в том числе хаос и неурядицы в армии, пришедшей из Европы, и междоусобицы среди правителей латинских королевств.

У героев одна беда — нельзя взять отпуск.

Часть вторая. Годы славы

Глава первая. Великие магистры (1136–1191)

Робер Бургундец (де Краон). 1136-1149

Робера де Краона, преемника Гуго де Пейна, называли также Робером Бургундцем, однако, похоже, ему пришлось немало поездить по свету. Определенно известно, что в 1120-е годы он жил при дворе Фулка Анжуйского, а графство Анжу никогда не было частью Бургундии. Некоторые хронисты утверждают, что Робер был женат, но оставил жену, чтобы вступить в Орден рыцарей Храма. Не исключено, что он какое-то время жил в Бургундии до того, как отправился в Палестину, и вернулся туда в 1133 году, чтобы от имени ордена принять подаренную тамплиерам деревню близ командорства Бур. В то время он значился в документах сенешалем ордена. Великим магистром Робер стал в 1136 году. Какое-то время спустя он все еще находился во Франции, поскольку известно, что он принял в орден несколько человек по рекомендации Бертрана де Бальма.

Как вы могли заметить, жизнь большинства тамплиеров до их вступления в орден редко представляла настолько большой интерес, чтобы о ней сохранились надежные сведения. Источником той малости, которая до нас дошла, как правило, служат грамоты более значительных персон, где будущие тамплиеры оставляли свидетельские подписи.

Робер был на посту магистра в тот период, когда тамплиеры получили от папского престола много важных привилегий, поэтому годы, проведенные им в Европе, можно полагать успешными. В 1139 году папа Иннокентий II в булле «Omne Datum Optimum» поставил в известность епископов, что Орден тамплиеров находится под его защитой. В том же году Робер участвовал «в безрассудном и пагубном налете под Хевроном» — первой известной нам схватке с мусульманами, в которой принимали участие тамплиеры.

Судя по всему, именно Робер в качестве магистра вел согласительные переговоры по завещанию Альфонсо I, короля Арагона и Наварры, который разделил свои владения между тамплиерами, госпитальерами и братьями Храма Гроба Господня в Иерусалиме[100]. Можно сказать, что Робер де Краон, хотя его военные способности и оставляли желать лучшего, был тем руководителем, в котором орден нуждался в первые годы своего роста.

Эверар де Барр. 1149-1152

Невезучему Эверару де Барру случилось быть магистром парижских тамплиеров в 1147 году, когда Людовик VII решил отправиться во Второй крестовый поход. О том, что он там пережил, вы уже прочитали в четырнадцатой главе первой части.

Эверара избрали магистром, поскольку он безупречно выполнял свой долг по защите паломников, в том числе короля Людовика и королевы Алиеноры. В военном деле, в дипломатии, в усердном служении Господу он проявил себя образцовым тамплиером.

Став магистром, он вместе с Людовиком вернулся во Францию. Однако вскоре Эверар понял, что не создан для жизни тамплиера. Возможно, ему надоела политика. Мы нигде не нашли изложения мотивов, которые понудили Эверара вскоре после прибытия в Париж покинуть орден. По слухам, он со временем стал цистерцианцем, но я не смогла найти этому подтверждения.

Имя Эверара неожиданно всплыло на страницах эпического произведения, написанного через триста лет после его смерти. В поэме «Саладин», появившейся в середине пятнадцатого века, Вильгельм де Барр, сын Эверара, в 1191 году едет в Иерусалим с королем Филиппом II и там встречается с отцом, магистром Ордена тамплиеров. Тут следует иметь в виду два обстоятельства: во-первых, к указанному времени Эверар давно лежал в могиле, а во-вторых, нет сведений о том, что у него был сын по имени Вильгельм. Однако сам факт появления в литературном сочинении весьма загадочной фигуры Великого магистра довольно интересен.

Бернар де Тремле. 1153

Бернар де Тремле, по всей видимости, был родом из Бургундии, точнее, из Доля. Этим исчерпываются сведения о его происхождении. Когда Эверар де Барр решил покинуть орден, Бернара избрали Великим магистром. Нам неведома точная дата его избрания, как неизвестно, находился ли он в это время на Святой земле. Однако к битве при Аскалоне он приехать туда успел, хотя лучше бы этого не случилось[101]. Ночью 15 августа 1153 года король Иерусалима попытался отбить крепость Аскалон у египтян. Его воинам удалось проделать брешь в стене, и Бернар увлек своих храмовников через этот пролом в город.

Вильгельм Тирский пишет, что ворвавшиеся в Аскалон рыцари ордена не позволили другим воинам последовать за ними, чтобы ни с кем не делить добычу. Этим воспользовались мусульмане, чтобы отрезать тамплиерам обратный путь к пролому. Оказавшихся в ловушке рыцарей перебили, и на следующий день их тела висели на башнях города. Вильгельм не был очевидцем этого эпизода, а Ибн аль-Каланиси, который излагал точку зрения защитников Аскалона, упоминает только о бреши в стене: «Наконец путь для них открылся, и христиане смогли нанести удар в этом месте городской стены. Обрушив ее, они ворвались в город, и великое множество воинов пало с обеих сторон»[102]. Разумеется, аль-Каланиси также не видел этих событий собственными глазами. Поэтому единственным достоверным для нас фактом является смерть Бернара в этом бою. Так тамплиеры снова остались без Великого магистра.

Андре де Монбар. 1154-1156

Пятый Великий магистр тамплиеров славен не так своими свершениями, как родственной связью с одним из самых известных людей двенадцатого столетия.

У нас нет точных сведений о месте рождения Андре де Монбара, но мы знаем, что он был шестым ребенком Бернара де Монбара и его супруги Гумберги. Два его старших брата, Миль и Годри, ушли в обитель, которую основал их племянник Бернар Клервоский. Не исключено, что Андре был моложе своего знаменитого племянника.

Вызывает удивление, каким образом Андре удавалось так долго сопротивляться давлению семьи и не уходить в монастырь. Бернар убедил стать монахами своего монастыря в Клерво всех его братьев, за исключением одного, и большую часть дядьев и кузенов. Со временем тягу к религиозной жизни ощутил и Андре, но монастырскому уединению и дням, проведенным в молитвах, он предпочел Орден рыцарей Храма. Принял ли он такое решение самостоятельно, или в этом ему помог Бернар, остается тайной. Однако мы знаем, что между ними были близкие отношения и что Бернар одобрил выбор своего дяди[103].

Существуют разногласия относительно того, когда Андре появился в Иерусалиме. Еще до 1126 года Балдвин II, король Иерусалимский, отправил к Бернару Клервоскому двух своих посланников. В письме король сообщал, что это братья Храма, которые хотят получить от папы одобрение их ордена и устав для него. Балдвин просил Бернара употребить свое влияние на папу и «правителей христианского мира», дабы помочь тамплиерам. Посланцев короля звали Андре и Гундемар. Это произошло еще до поездки Гуго де Пейна.

Некоторые авторы полагают, что упомянутым Андре и был Андре де Монбар. Однако на этот счет есть серьезные сомнения. Во-первых, у дяди Бернара не было нужды в рекомендательном письме к своему племяннику. Во-вторых, мы нигде не встречаем упоминания о связи Андре де Монбара с тамплиерами до 1140-х годов. В 1148 году «Андреас де Мунбар», сенешаль Ордена тамплиеров, засвидетельствовал получение Орденом Святого Лазаря дара от Барисана д’Ибелина[104]. Это первое упоминание Андре де Монбара, которое мне удалось найти.

Я склоняюсь к мнению, что Андре поспешил вступить в орден вместе со многими другими после собора в Труа и к концу 1140-х годов продвинулся до поста сенешаля.

По всей видимости, Андре сообщал своему племяннику свежие новости из Иерусалима. Доказательства этому мы находим в двух письмах Бернара королеве Мелисанде. В первом, написанном в 1140-е годы, Бернар обращает к Мелисанде такие слова: «И если сии похвалы моего дражайшего дяди Андре справедливы, а я верю ему всем сердцем, то вам суждено милостью Божьей править как здесь, так и в жизни вечной»[105].

Во втором письме Бернар выражает беспокойство по поводу некоторых дошедших до него слухов о поведении Мелисанды. Речь, по-видимому, шла о нежелании королевы отказаться от власти, когда ее сын Балдвин III достиг совершеннолетия. Однако Андре написал Бернару, что эти слухи ложны. «Мой дядя Андре, к счастью, держит меня в курсе дела, и слова его не вызывают у меня сомнений. Он отвергает хулу в ваш адрес и пишет, что вы исполнены миролюбия. Вы правите мудро и следуете разумным советам, вы расположены к братьям Храма и питаете к ним любовь»[106].

В то же время Бернар писал и самому Андре, горько сожалея по поводу внутренних проблем, от которых страдало Иерусалимское королевство. Пребывая в уверенности, что влияние и личное обаяние Бернара могут прекратить распри между кланами крестоносцев, Андре просил своего племянника приехать в Иерусалим. Поколебавшись, Бернар все же решает, что такое путешествие ему не под силу.

Таким образом, встрече дяди и племянника не суждено было состояться. Бернар скончался в Клерво в 1153 году, за год до того, как Андре стал Великим магистром.

С 1148 по 1150 год Андре был участником Второго крестового похода, к концу которого он занял пост сенешаля ордена. Около 1150 года он отправляет письмо Великому магистру Эверару де Барру, который вернулся во Францию с королем Людовиком VII. В письме он сетует на состояние дел на Святой земле: «Нам остро не хватает рыцарей и сержантов, велика наша нужда в деньгах, и мы умоляем вас о скорейшем возвращении»[107].

Андре, без сомнения, пользовался доверием королевы и, как и Филипп Наблусский, который еще не вступил в орден, принадлежал к ее сторонникам. В 1150 и 1151 годах они оба, Андре и Филипп, скрепляли свидетельскими подписями грамоты Мелисанды о пожертвованиях Ордену Святого Лазаря.

В борьбе между Мелисандой и ее сыном Балдвином Андре принял сторону королевы и ее младшего сына Альмариха. Это не помешало ему в дальнейшем наладить хорошие отношения и с Балдвином III. В 1155 году Андре засвидетельствовал одну из жалованных грамот короля монастырю Святой Марии Иосафатской, а позже он заверял своей подписью другие грамоты Балдвина III.

Его черед занять место Великого магистра настал в 1154 году, после героической, но бессмысленной гибели Бернара де Тремле при осаде Аскалона.

Бертран де Бланфор. 1156-1169

О жизни Бертрана де Бланфора до его вступления в Орден рыцарей Храма ничего не известно — обычное дело для многих Великих магистров. Существует версия, что он принадлежал к тому же семейству, которое подарило тамплиерам замок Дузен в долине Од, неподалеку от города Лиму на юге Франции (в двадцати пяти милях к северу от Пиренеев). Этот дар был сделан управляющим Бланфоров от их имени и с согласия.

Но Бертран не упомянут ни в одной из семи грамот семейства Бланфор (или Бланшфор) о пожалованиях храмовникам[108]. Тем не менее именно неправильное прочтение этих грамот натолкнуло некоторых людей (но не историков) на мысль причислить Бертрана к семейству Бланфор. Увидев имя «Бернар де Бланшфор» на грамотах Дузена, они решили, что имеют дело с ошибочным написанием «Бертран». Однако имена Бернар и Бертран никогда не были взаимозаменяемыми. В общем, происхождение Бертрана остается неясным.

Пробыв на посту Великого магистра всего лишь около года, Бертран вместе с Одо де Сент-Аманом, также будущим тамплиером и Великим магистром, был в июне 1157 года при осаде Баниаса захвачен в плен Нур ад-Дином. Освободился он только в конце мая 1159 года. Таким образом, два года предводитель тамплиеров провел в неволе.

В качестве Великого магистра Бертран посылал письма в Европу, сообщая о состоянии дел и прося оказать ордену помощь в его деяниях. Сохранилось несколько таких писем.

Самое драматическое событие, связанное с пребыванием Бертрана на посту Великого магистра, произошло в 1168 году, когда тамплиеры отказались помочь королю Альмариху в его походе на Египет. Альмарих полагал, что контроль над Египтом, в частности над портом Александрии, чрезвычайно важен для безопасности Иерусалимского королевства. Но королевство было связано мирным договором с правителем Египта Шаваром, и Бертран решил воздержаться от участия в военных действиях[109]. Кампания закончилась неудачей, поскольку Шавар обратился за помощью к своему сопернику Нур ад-Дину. Бернар оказался прав, но — как бы то ни было — отношения между королем и орденом разладились.

Бертран де Бланфор умер в 1169 году. Его преемник охотно поддерживал короля — главным образом потому, что начинал свою карьеру при его дворе.

Филипп Наблусский. 1169-1171

Филипп Наблусский родился на Святой земле в семье Ги де Милли и его жены Стефании Фламандки, по всей видимости, выходцев из Нормандии. С начала 1100-х годов они владели Наблусом. У Филиппа было два брата — Ги и Генрих Буйвол[110].

Еще молодым человеком Филипп приобрел вес при дворе Мелисанды, королевы Иерусалима. Он поддерживал королеву в период ее регентства. Когда же повзрослевший Балдвин решил править самостоятельно и между ним и матерью возник конфликт, Филипп остался на стороне Мелисанды. Именно в Наблус, вотчину Филиппа, удалилась королева, когда Балдвин захватил Иерусалим.

После примирения Балдвина и Мелисанды имя Филиппа стало появляться на королевских грамотах, и это свидетельствует о том, что он вновь обрел достойное место при дворе. По-видимому, ему удалось в известной мере умилостивить Балдвина III и войти к нему в доверие. В 1153 году, когда Аскалон наконец был отбит у египтян, Филипп находился среди рыцарей, воевавших на стороне короля. Скорее всего, он был и участником печального для христиан сражения, в котором пал Великий магистр тамплиеров Бернар де Тремле.

Еще до 1144 года Филипп вступил в брак с женщиной по имени Изабелла. У супругов родилось трое детей: Ранье, Хелена и Стефания[111]. Ранье, единственный сын, не пережил отца; но в 1168 году он еще здравствовал, поскольку поставил свидетельскую подпись на грамоте в обители Святой Марии Иосафатской.

В 1148 году Барисан д’Ибелин засвидетельствовал пожертвование монастырю Святого Лазаря, расположенному у стен Иерусалима, которое сделал дед Филиппа по материнской линии Ранье Рамский. Самого Филиппа среди свидетелей не было. Однако подписание грамоты происходило в часовне тамплиеров, и несколько братьев ордена принимали участие в церемонии. В 1150 году Филипп, все еще мирянин, засвидетельствовал жалованную грамоту Мелисанды прокаженным, опекаемым Орденом Святого Лазаря.

Самые ранние свидетельства его связи с храмовниками датируются только 1155 годом. Именно в этом году принц Альмарих подтвердил дар Филиппа, его братьев, супруги и детей, передаваемый все тому же Ордену Святого Лазаря. Церемония совершалась в Иерусалиме — по всей видимости, в той самой часовне тамплиеров, в которой подписывалась жалованная грамота в 1148 году. Свои свидетельские подписи на грамоте поставили Великий магистр Андре де Монбар и еще несколько тамплиеров.

Все это еще не указывало на то, что Филипп предполагал вступить в орден, — резиденция тамплиеров в Иерусалиме часто служила местом для самых разных деловых акций. Но можно с уверенностью сказать, что Филипп и тамплиеры поддерживали знакомство.

В 1161 году умерла Мелисанда, и примерно в это же время Балдвин III договорился с Филиппом о включении Наблуса в Иерусалимское королевство. В обмен Филипп становился правителем Трансиордании. Трудно сказать, было это для него повышением или, напротив, понижением статуса. Трансиорданией называется территория к востоку и югу от Мертвого моря. Значительная ее часть входит в современную Иорданию. Владения Филиппа могли включать местность, где сейчас находится город Амман, и простирались до Красного моря. Эта территория была больше Наблуса, и по ней проходил караванный путь между Александрией и Багдадом. Но король Балдвин решил, что сборы с караванов и бедуинов за безопасное пересечение этих владений будут слишком жирным кушем для Филиппа, и оставил их себе. Филипп, впрочем, получил все остальное, включая и ответственность за оборону населения этой территории от возможных нападений.

Таким образом, Филипп Наблусский превратился в Филиппа Трансиорданского — по крайней мере на какое-то время.

Через два года Балдвин III умер. Поскольку детей у короля не было, на трон взошел его брат Альмарих. В борьбе Мелисанды за престол он принял сторону матери и был весьма дружески расположен к человеку, который не оставил ее в трудное время. Такое отношение, по всей видимости, распространялось на всю семью Филиппа, поскольку его брат Ги занял пост сенешаля королевства. Спешу ответить на возможный вопрос: что стало с Генрихом Буйволом, мне неведомо.

В Орден тамплиеров Филипп вступил 17 января 1166 года, «возможно, после смерти жены»[112]. Сразу же после этого он передал ордену северную часть Трансиордании, включая Амман и прилегающую к нему территорию. Филиппу, должно быть, пришлось нелегко, когда магистр тамплиеров Бертран де Бланфор отказался участвовать в походе Альмариха на Египет в 1168 году, — ведь земли Филиппа граничили с областью, которую Альмарих замыслил завоевать. Филипп все-таки принял участие в египетской кампании и участвовал в сражениях против курда Ширкуха и его племянника Саладина.

Примерно в это время умерла Хелена, дочь Филиппа. И, продолжая служить королю, он своими молитвами, своей жертвенной жизнью словно помогал душам жены и дочери. Скрупулезное исполнение обязанностей члена ордена было очень важно для человека, потерявшего так много близких ему людей.

Когда Бертран де Бланфор умер, Филипп был избран Великим магистром тамплиеров — по-видимому, не без влияния Альмариха. С другой стороны, братья ордена и сами могли прийти к мысли избрать своим предводителем человека, который хорошо ладит с королем. Нам неизвестно, как в действительности обстояло дело.

Впрочем, Филипп недолго пробыл Великим магистром. Его верность королю оказалась сильнее преданности ордену. В 1171 году он отказался от своего поста и вернулся на королевскую службу в качестве посла в Константинополе. В апреле того же года Филипп умер.

Семья Филиппа продолжала помогать Ордену Святого Лазаря. В 1183 году Онфруа Торонский, внук Филиппа, решил выплачивать прокаженным по двадцать византинов[113] ежегодно в память о деде и во благо его души. Среди тех, кто заверил свидетельской подписью этот дар, не было тамплиеров, но в церемонии принимал участие госпитальер брат Гвидо.

Карьера Филиппа не так уж уникальна для Великого магистра, хотя, кроме него, орден покинул только Эверар де Барр. Зато он оказался далеко не единственным, кто был избран на этот пост благодаря добрым отношениям со светскими правителями.

Одо де Сент-Аман. 1171-1179

Одо (Эд) де Сент-Аман начал свою карьеру при дворе короля Балдвина III. В июне 1157 года при осаде Баниаса он (тогда королевский маршал) оказался в числе других приближенных короля и рыцарей Храма, которые попали в плен к Нур ад-Дину.

25 апреля 1164 года, когда Одо де Сент-Аман вместе с Филиппом Наблусским и другими свидетелями поставил свою подпись на одной из грамот короля Альмариха, он еще не был членом ордена. Вскоре после этого он в качестве королевского представителя высокого ранга — Одо занимал должность главного придворного виночерпия — отправился в Константинополь, чтобы сопровождать на пути в Иерусалим невесту Альмариха принцессу Марию, внучатую племянницу императора. К 1165 году Одо, без сомнения, стал одним из доверенных лиц короля.

У нас нет точных сведений о том, когда же Одо вступил в Орден рыцарей Храма. По всей видимости, это произошло после женитьбы Альмариха. Я не исключаю, что король прочил его в Великие магистры еще до того, как Одо стал тамплиером. Если мое предположение справедливо, то последствия этого решения были печальны, как и в случае с назначением Генрихом II на пост архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, которое состоялось приблизительно в то же время.

Так или иначе, после добровольной отставки Филиппа Наблусского Великим магистром становится Одо де Сент-Аман. Первым вызов новому магистру бросил «тамплиер-изменник» Малик, брат царя Киликийской Армении[114]. Переменив веру (Малик перешел из восточного христианства в западное), он вступил в Орден рыцарей Храма. Я не знаю другого примера, когда местный христианин стал храмовником. Впрочем, в ордене Малик не задержался. Когда его брат умер, Малик захотел сесть на киликийский трон и обратился к Нур ад-Дину за помощью. Получив таковую, он отбил престол у своего племянника и изгнал из Киликийского царства тамплиеров.

Не очень хорошее начало для новоиспеченного Великого магистра. Но дальше дела пошли еще хуже.

Вскоре в Иерусалим прибыл посол секты ассасинов. Он сообщил королю Альмариху, что ассасинам надоело платить дань тамплиерам и госпитальерам. Вместо этого они хотели бы стать христианами. Вильгельм Тирский писал: «Король принял посланцев с открытым сердцем и удовлетворил их просьбу, поступив весьма мудро»[115]. Не берусь комментировать сказанное, но, согласно тому же Вильгельму Тирскому, на обратном пути на посла напали тамплиеры и убили его.

Получив известие, что тамплиеры нарушили договор, король Альмарих пришел в ярость. Он отправился к своему старому другу Одо де Сент-Аману и потребовал, чтобы виновных привели на королевский суд.

Одо, однако, отказался, заметив, что члены ордена подсудны только магистру и папе. Он сообщил Альмариху, что наложил епитимью на Вальтера де Месниля, предводителя отряда, напавшего на ассасина, и тот будет отправлен к папе для решения его судьбы. Альмариха это не удовлетворило, и король силой взял командорство тамплиеров в Сидоне, где содержался Вальтер. Тамплиера заковали в цепи и отвезли в Тир. Там он, очевидно, и умер.

Этот эпизод положил конец дружбе между Одо и королем Альмарихом.

Эта история представляется мне довольно странной. Некоторые авторы полагают, что она хотя бы частично соответствует действительности, поскольку примерно в то же время в Англии ее описал Уолтер Maп. Однако в 1179 году, всего лишь через два или три года после якобы происшедшего убийства посла ассасинов, в Риме состоялся церковный собор, среди участников которого были Вильгельм Тирский и Уолтер Maп. И хотя Уолтер никогда не говорил, что услышал эту историю от Вильгельма, когда они беседовали за кружкой пива, я вполне допускаю, что Вильгельм мог излить свою неприязнь к Одо де Сент-Аману такому благодарному слушателю, как Уолтер Maп.

После ссоры с королем у Одо могли возникнуть весьма серьезные неприятности, но Альмарих вскоре умер, оставив решать эту проблему своему сыну Балдвину IV, болезненному подростку тринадцати лет.

Поскольку Вильгельм, архиепископ Тирский, был автором чуть ли не единственной летописи того времени, нам приходится часто сталкиваться с его предубеждениями. Вильгельм решительно не принадлежал к числу почитателей Одо. Он считал магистра тамплиеров человеком заносчивым и высокомерным и даже не пытался взглянуть на него объективно. Впрочем, я не думаю, что он сочинил все, что известно об Одо. Мне просто трудно определить, какие истории правдивы, а какие нет.

В 1179 году в битве с Саладином «Одо и ведомые им рыцари во время атаки действовали таким образом, что ряды христиан оказались рассеченными, что привело к их поражению»[116]. Вильгельм пишет: «Среди наших воинов, захваченных в плен, был Одо де Сент-Аман, Великий магистр рыцарей Храма. Был он человек скверный, высокомерный, заносчивый, и ярость клубилась в ноздрях его. Он не боялся гнева Божьего и не радел о людях»[117]. Не без удовольствия Вильгельм добавляет, что годом позже в Египте Одо умер, так и не выйдя на свободу.

Да уж, с летописцами лучше сохранять добрые отношения.

Арно де Ла Тур Руж. 1181-1184

Опытный храмовник, «магистр Прованса и отдельных частей Испании» с 1167 года[118], Арно был родом из Каталонии, где, скорее всего, и вступил в орден, но все сведения о нем начинаются с периода, когда он оказался в Провансе.

Еще до вступления в орден Арно передал в дар тамплиерам виноградники и иные земли из своих фамильных владений близ Лериды. Его брат Раймунд также покровительствовал ордену, хотя и не стал его членом. В 1173 году Арно принимал от имени тамплиеров дар Понса де Молье, состоявший из двух сервов, лесных угодий и доли в доходе от поместья. В грамоте имя Арно стоит первым, но он все еще назван просто «рыцарем Храма», без указания на какую-либо должность в ордене. В 1179 году в булле папы Александра III, которая подтверждала права тамплиеров на собственность в Провансе и Испании, он именуется магистром ордена на этих территориях.

Булла датирована мартом 1179 года, что наводит меня на мысль, не был ли Арно представителем тамплиеров на Третьем Латеранском соборе, который проходил как раз в это время. Одо де Сент-Аман в это время был занят войной с Саладином. Не исключено, что и другие предводители тамплиеров не могли приехать со Святой земли. На соборе присутствовали Вильгельм Тирский и епископы Вифлеема и Кесарии. Одно из решений собора касалось жалоб этих епископов на тамплиеров, госпитальеров и другие ордена, не подчинявшиеся местному духовенству; им вменялось в вину злоупотребление привилегиями, дарованными папским престолом.

Не исключено, что в поисках Великого магистра, не связанного с королевским двором Иерусалима, орден мог остановиться на кандидатуре Арно. Он хорошо проявил себя на другой территории, где тоже шла война, и к тому же умел ладить с властями.

Так или иначе, Арно был избран Великим магистром.

Одной из его первых — и весьма неприятных — обязанностей стало участие в депутации, отправившейся в Антиохию предположительно в 1181 году, чтобы убедить правителя города Боэмунда оставить свою любовницу и вернуться к законной супруге. В группу увещевателей входили также магистр госпитальеров, иерусалимский патриарх и несколько представителей знатных родов. Боэмунд пообещал выполнить все, о чем его просили, но как только посольство покинуло Антиохию, вернулся к своей возлюбленной, а промедливших с уходом представителей знати вышвырнул из города. В ответ он был отлучен от церкви, а Антиохия объявлена территорией под интердиктом. Но и страх перед муками ада не укротил Боэмунда.

Какие бы надежды ни возлагали на Арно тамплиеры, сведений о его деяниях как Великого магистра очень мало. В те три года, которые он находился на этом посту, Саладин продолжал набеги на латинские королевства, а несчастный Балдвин IV становился все менее дееспособным из-за поразившей его проказы. Положение становилось угрожающим, и Арно вместе с иерусалимским патриархом Ираклием и магистром госпитальеров Рожером де Муленом отправился в поездку по Италии, Франции и Англии, дабы найти там поддержку.

В Иерусалим Арно не вернулся. Он умер в Вероне в 1184 году.

Жерар де Ридефор. 1185-1191

После Арно, который, судя по всему, был человеком сведущим, храмовники в поисках нового магистра обратились к личности яркой, но не отличавшейся рассудительностью — таково, во всяком случае, мое мнение. Жерар де Ридефор был либо фламандцем, либо англо-норманном. В поисках удачи он приехал в Иерусалим и к 1179 году стал маршалом королевства.

По одной из версий, Жерар поначалу служил Раймунду, графу Триполийскому. В награду за службу он хотел получить в жены некую богатую наследницу. Однако Раймунд решил выдать эту девицу за купца из Пизы, который, по всей видимости, был кредитором графа[119]. Жерар почувствовал себя уязвленным, к тому же пизанский купец не имел общественного статуса безземельного рыцаря, что делало оскорбление еще более тяжким. По прошествии времени Жерар, отказавшись от мысли о женитьбе, вступил в Орден тамплиеров. Возможно, эта история и не соответствует действительности, но к Раймунду Триполийскому Жерар относился с явной антипатией.

Новообращенный тамплиер незамедлительно окунулся в местные политические интриги. В это время Раймунд Триполийский был объявлен опекуном малолетнего короля Балдвина V, преемника пораженного проказой Балдвина IV. Но ребенок умер, не дожив до семи лет. Наследницей трона многие признавали его мать Сибиллу, дочь короля Альмариха. Другие полагали более подходящей для престола кандидатуру Раймунда Триполийского, да и сам он придерживался того же мнения. А теперь догадайтесь, на чью сторону встал Жерар? Тщанием Жерара и патриарха Иерусалимского Сибилла и ее муж Ги де Лузиньян были коронованы.

Латинские королевства оказались разобщены. Жерар стал убеждать короля Ги послать войска в Триполи и заставить Раймунда покориться иерусалимской короне. Возобладала более разумная точка зрения, но в опасении возможного нападения Раймунд успел заключить договор с Саладином, сила которого с каждым днем возрастала[120].

Весной 1186 года Ги и Сибилла пожелали примириться с Раймундом. Для переговоров были посланы Жерар, магистр госпитальеров Рожер и еще несколько человек. В это же время, воспользовавшись договором о перемирии с Раймундом, в Триполи со своими людьми прибыл старший сын Саладина Аль-Афдаль. Существует несколько версий происшедшего, в зависимости от того, кому эти версии принадлежат. Узнав о появлении мусульман, Жерар отправился в ближайшее командорство тамплиеров и собрал около восьмидесяти рыцарей, к которым присоединились десять госпитальеров и сорок воинов королевского гарнизона. Как утверждают летописи, магистр госпитальеров и маршал тамплиеров пытались отговорить Жерара от нападения на мусульман, но тот был непреклонен.

Это столкновение с мусульманами известно как битва при Крессонском источнике. В ней был убит магистр госпитальеров Рожер де Мулен, погибли все воины короля и большинство тамплиеров. Но Жерар де Ридефор уцелел.

На следующий день несколько человек, включая Жерара и архиепископа Тирского, отправились на место сражения, чтобы позаботиться о погребении павших воинов. Но на полпути Жерар повернул своего коня обратно — «так тяжелы были полученные им раны»[121].

Графу Раймонду пришлось самому участвовать в погребении, и был он «весьма опечален и раздосадован по причине несчастья, свершившегося накануне из-за гордыни магистра тамплиеров»[122].

Единственным положительным следствием этого эпизода стало примирение короля Ги и графа Раймунда. Ни один из них не выказал порицания Жерару.

Когда Саладин прознал, что граф Раймунд помирился с иерусалимским королем, он напал на его главный город — Тиверию. Жена Раймунда Эшива сообщила мужу о том, что из последних сил удерживает цитадель города.

Читая мусульманские и христианские источники, в которых говорится об этих событиях, я была поражена тем, что все они (по крайней мере, все авторы того времени) приводят одни и те же причины начала военных действий короля Ги и Саладина. Королю советовали «изгнать Саладина из королевства при первой же возможности, (поскольку) он только начинает свое правление, а если сарацины примут его за нерешительного глупца, Саладин этим непременно воспользуется к своему благу»[123]. Советники Саладина, в свою очередь, убеждали его «грабить земли крестоносцев и вступать в сражение с любой армией христиан, которая вздумает ему помешать… Жители Востока проклинают нас, — продолжали советники. — Они говорят, что мы теперь не бьемся с неверными, а вместо этого стали сражаться с мусульманами. Нам следует сделать что-то, дабы оправдаться перед ними и заглушить голоса хулителей»[124].

В общем, как истинные мужчины, они вывели на бой армии, чтобы не потерять лица.

Сражение, известное как битва при Хаттине, развернулось 4 июля 1187 года. Крестоносцы были разбиты за шесть часов. Король Ги, Жерар де Ридефор и множество других рыцарей были захвачены в плен. Животворящий Крест, который всегда брали с собой в сражение, оказался то ли потерян, то ли также захвачен Саладином. Саладин велел отрубить головы всем плененным в этой битве тамплиерам, за исключением Жерара де Ридефора. Великий магистр оставался в неволе около года. За это время армии Саладина прокатились по всей Святой земле, захватили Иерусалим и многие прибрежные города. Говорили, что Жерар заплатил за свою свободу крепостью храмовников в Газе, которую ее защитники сдали по его приказу.

Освободившись из плена, Жерар присоединился к королю Ги в попытке отбить у мусульман Акру, и на этот раз он не уцелел. В октябре 1191 года Жерар де Ридефор пал в битве[125].

Следует ли признать, что опрометчивые действия Великого магистра и его скверные советы королю стали причиной неразумных решений, которые привели к падению Иерусалима? Трудно сказать. Упомянутый нами анонимный летописец считает Жерара де Ридефора виновным. Но в этом случае возникает вопрос: почему король продолжал доверять ему? И почему тамплиеры продолжали ему повиноваться? Может быть, магистра оклеветали? Или он обладал таким влиянием на людей, так завораживал их, что все сходило ему с рук?

Однако настало время переключить наше внимание с Великих магистров на двух других персонажей, которые по сей день неизменно ассоциируются в умах большинства людей с историей крестовых походов. Но сначала опишем сцену, на которой происходило действие.

Глава вторая. Между Вторым и Третьим крестовыми походами (1150–1191)

В 1149 году Людовик VII и его армия вернулись во Францию. Они не добились ровным счетом ничего — только разрушили перемирие между Иерусалимом и Дамаском да придали храбрости мусульманам, которым стало ясно, что европейские воины не так уж и страшны.

Положение крестоносцев ухудшилось. 29 июля 1149 года лихой Раймунд Антиохийский, очаровавший свою племянницу Алиенору Аквитанскую, пал в сражении. Нур ад-Дин отправил его голову и правую руку в Багдад, а тело отвезли в Антиохию для погребения. После смерти Раймунда остались его жена Констанция и четверо малолетних детей. Подобно Мелисанде, Констанция была наследницей антиохийского престола и по праву могла править Антиохией. Ее кузен Балдвин III должен был приехать и помочь Констанции занять положенное ей место. В мае 1150 года Нур ад-Дин захватил в плен жившего в изгнании графа Эдессы Жослена. Через девять лет граф умер в неволе. Его жена Беатриса провела некоторое время в заточении в крепости Тель-Башир. В конце концов ее убедили отдать свои земли грекам, но и те не смогли их удержать. Вильям Тирский писал по этому поводу: «Итак, за грехи наши графства оказались обреченными — ими управляли женщины, лишенные источников добрых и мудрых советов»[126].

В результате Второго крестового похода победа досталась атабеку Нур ад-Дину. Возмущенные нападением на город крестоносцев, жители Дамаска в 1154 году добровольно согласились, чтобы ими управлял Нур ад-Дин. Теперь он был достаточно силен, чтобы подчинить себе всю мусульманскую Сирию.

Поскольку север Святой земли находился под жестким контролем Нур ад-Дина, король Балдвин обратил свой взор на юг. Поблизости от покинутой жителями Газы выросла крепость, запиравшая южный торговый путь к прибрежному Аскалону, который находился под управлением халифов из династии Фатимидов и имел большое значение для торговли между Египтом и Ближним Востоком. Когда строительство крепости было завершено, ее передали тамплиерам. Вильгельм Тирский, далеко не всегда находивший добрые слова в адрес ордена, тем не менее писал: «Эти сильные и бесстрашные воины до последнего дня честно и искусно исполняли порученное им дело»[127]. Поскольку занимавший в то время пост Великого магистра Эверар де Барр находился в Европе, трудно сказать, кто на самом деле руководил тамплиерами. Мы располагаем весьма скудными сведениями на этот счет.

К 1153 году стало ясно, что Эверар не собирается возвращаться на Святую землю, и Великим магистром был избран Бернар де Тремле. О нем почти ничего не известно, а пребывание Бернара на посту Великого магистра оказалось столь кратким, что у нас нет никаких свидетельств его административной деятельности. Впрочем, своей смертью этот человек явил нам пример храмовника, в котором сочетаются положительные и отрицательные черты.

Если верить Вильгельму Тирскому, король Балдвин не строил планов по захвату Аскалона. Город был великолепно укреплен, и Балдвин собирался лишь досадить его обитателям, опустошив окружавшие Аскалон сады[128]. Но дела складывались удачно, и он решил взять город в осаду.

Поскольку планы короля изменились, он запросил подкрепления. Местные правители, а также патриарх Иерусалимский, епископы, архиепископы, тамплиеры и госпитальеры в едином порыве ответили на призыв Балдвина. С собой они несли Животворящий Крест, самую важную христианскую святыню, которая сопровождала крестоносцев при всех крупных столкновениях с неприятелем. Защита этой святыни обычно возлагалась на тамплиеров.

Осада длилась несколько месяцев. В какой-то момент даже группу паломников из Европы силой обратили в наемных воинов. В конце концов осаждавшим удалось проделать брешь в одной из стен города, и Бернар де Тремле с тамплиерами первыми ринулись в пролом. По причине, споры о которой не утихают до сих пор, другие воины не последовали за рыцарями Храма, и оказавшиеся в ловушке тамплиеры погибли[129]. Несмотря на эту неудачу, осада продолжалась, и в июне 1153 года Аскалон пал. Жителям позволили покинуть город[130].

Взятие Аскалона ознаменовало достижение цели, к которой тщетно стремились крестоносцы Франции и Германии. Латинские королевства обрели контроль над всем Средиземноморским побережьем от Египта до территории, ныне принадлежащей Турции. Казалось, все идет хорошо.

Однако удача сопутствовала христианам недолго. В начале 1157 года их отряд столкнулся с группой туркмен близ города Баниас и, несмотря на действующий договор о перемирии, напал на них. В ответ Нур ад-Дин немедленно осадил город. Разгорелась битва, в которой мусульмане одержали победу. Несколько предводителей христианской армии были взяты в заложники, в том числе королевский маршал и будущий тамплиер Одо де Сент-Аман и Великий магистр ордена Бертран де Бланфор. Король Балдвин едва избежал плена.

Несколько последующих лет Балдвин III укреплял границы своих владений и заключал союзы, которые помогли бы ему защитить Иерусалим от Нур ад-Дина. Труд этот, однако, был прерван внезапной смертью короля в 1163 году. Вильгельм Тирский убежден, что Балдвина отравил придворный врач, который дал ему укрепляющее средство, якобы полезное при наступающей зиме. Летописец осуждает бытующую на Востоке традицию доверять «евреям, самаритянам, сирийцам и сарацинам», которые, по его мнению, «отличаются крайним невежеством в медицине»[131].

Поскольку у Балдвина не было детей, трон перешел к его брату Альмариху (Амори). Правда, возникло небольшое затруднение: оказалось, что Альмарих женат на своей четвероюродной сестре Агнес, а это считалось инцестом. (Приходись Агнес ему пятиюродной сестрой, проблем бы не возникло.) Но Альмарих согласился расторгнуть свой брак, поставив условие, что его дети, Сибилла и Балдвин, будут признаны законными. Кстати, и Агнес не нуждается в нашем сочувствии — она незамедлительно вышла замуж за Гуго д’Ибелина, которого любила с детства.

Вильгельм Тирский хорошо знал Альмариха и оставил нам весьма интересный портрет этого короля. Как и большинство монархов Святой земли европейского происхождения, он был блондином. Рост имел чуть выше среднего, скажем, от пяти футов шести дюймов до пяти футов восьми дюймов. Альмарих слегка заикался, а потому не любил произносить речи. Сдержанный в питье и еде, он тем не менее отличался тучностью, да такой, что «груди его походили на женские и свисали чуть ли не до пояса»[132]. А ведь Альмариху тогда не было и тридцати! Вильгельм также замечает, что король был скуп, неприятен в общении и склонен совращать замужних дам. Вот такому человеку Вильгельм служил, и такой человек ему — как можно предположить — нравился.

Как бы то ни было, Альмарих был сильным властителем, который стремился к справедливому правлению своим королевством. Наиболее важным его достижением стало правило «опоры на вассала» (assise sur liege), согласно которому все мелкие землевладельцы и представители знати не самого высокого ранга должны были подчиняться непосредственно королю. При конфликте интересов нужды короля перевешивали нужды его вассалов.

Вполне возможно, что мнение храмовников об Альмарихе не было столь высоким, как мнение Вильгельма Тирского, хотя их точка зрения и не нашла документального подтверждения. Большая часть периода правления Альмариха прошла в попытках завоевать Египет и не впустить Ширкуха, эмира Нур ад-Дина, в пределы своего королевства. В 1165 году Ширкух овладел замком, который находился под охраной тамплиеров. Альмарих решил, что защитники замка вступили в сговор с сарацинами, и повелел повесить двенадцать членов ордена. Поскольку наказание тамплиеров было прерогативой Великого магистра и папы, Бертран де Бланфор возмутился.

В это время с суннитом Ширкухом повздорил правитель Египта шиит Шавар[133], и Альмарих направил в Каир посольство с предложением заключить договор против общего врага. Во главе делегации был Гуго Кесарийский, владевший арабским языком, и тамплиер Жоффруа Фуше, бывший прокуратором ордена (нечто вроде юридического советника Великого магистра). Кроме того, он имел дипломатический опыт, поскольку поддерживал постоянные контакты с правителями Европы.

Договор был подписан, и Шавар с Альмарихом объединили свои силы. Однако в 1168 году Альмарих снова решил вторгнуться в Египет. Предлогом для такого шага послужило то ли соглашение Шавара с Нур ад-Дином, то ли слухи о таком соглашении. Предводитель тамплиеров Бертран де Бланфор отказался присоединиться к походу на Египет и послать туда своих рыцарей, ибо счел невозможным нарушить договор, заключенный при содействии члена ордена. По мнению Великого магистра, тамплиерам негоже было нападать на дружественное государство, которое им доверяет. Это, считал Бертран, противоречит не только пунктам договора, но и религиозным законам. Вильгельм Тирский полагает, впрочем, что истинная причина, по которой Бертран отказался идти на Египет, заключалась в том, что инициатором похода был командор госпитальеров Жильбер д’Ассайи. Как бы то ни было, отношения между тамплиерами и королем испортились.

Поход Альмариха закончился неудачей, а вскоре Дамаск и Египет объединились под властью одного правителя, имя которому Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, или Саладин. Крестоносцам стало не до Египта — их королевства начали междоусобные войны, а на престоле Иерусалима оказался Балдвин IV, совсем юный и к тому же пораженный проказой.

Судьба Балдвина IV, единственного сына Альмариха, сына Мелисанды, принадлежит, пожалуй, к самым печальным страницам истории Иерусалимского королевства. Первые признаки проказы у ребенка заметил его учитель Вильгельм Тирский, когда мальчику было девять лет. Вильгельм увидел, что во время игр с другими детьми, когда мальчишки пинали и щипали друг друга, Балдвин ведет себе необычайно смело. И тогда учитель понял, что ребенок просто-напросто не ощущает боли.

Балдвин IV правил королевством и возглавлял военные походы, пока болезнь не довела его до полной беспомощности. В 1185 году «прокаженный король» умер и на престол вступил сын его сестры Сибиллы Балдвин V. Новому королю было около шести лет; после смерти дяди ему довелось «править» лишь несколько месяцев. В 1186 году он скончался.

После смерти Балдвина V его мать Сибилла стала законной наследницей иерусалимского трона. Однако определенная часть знати предпочитала видеть своим королем Раймунда Триполийского. Сибиллу поддержал Жерар де Ридефор, бывший в то время Великим магистром тамплиеров. У тамплиеров и госпитальеров, а также у иерусалимского патриарха были ключи от ларя, в котором хранились королевские короны. Жерар убедил магистра госпитальеров помочь ему открыть ларь, чтобы официально короновать Сибиллу.

Восхождению Сибиллы на престол препятствовали враги ее мужа Ги де Лузиньяна. И тогда в обмен на поддержку Раймунда Сибилла пообещала развестись с Ги, если ей позволят самой выбрать другого супруга. Раймунд и его сторонники согласились на эти условия. Сибилла развелась с Ги де Лузиньяном и после коронации вышла замуж за него же.

Так Ги стал королем Иерусалима. При его царствовании королевство распалось на части, а Иерусалим пал.

Существует множество летописных сведений о Третьем крестовом походе, причем большая часть записей сделана в течение пятидесяти лет после этих событий. В результате до нас дошли разные точки зрения на происшедшее как христианских, так и мусульманских хронистов. Естественно, роль храмовников в этих событиях также представлена с различных позиций. Весь фокус в том, чтобы решить, какая из этих точек зрения достаточно близка к истине — если такая вообще существует.

Один из авторов весьма впечатлен отвагой тамплиеров в период, предшествовавший походу. Он пишет, что в битве при Крессонском источнике, которая произошла за два месяца до падения Иерусалима, «некий тамплиер… по имени Жакелен де Мейи принял на себя удары всех вражеских воинов, проявив невиданное мужество. Остальные рыцари, его братья по оружию, были пленены или пали в бою, и сей воитель за дело Господа нашего бился один, покрыв себя неувядаемой славой»[134]. Безымянный летописец представляет дело так, будто в этой битве магистры тамплиеров и госпитальеров с горсткой своих рыцарей противостояли тысячам вражеских воинов, которые пришли грабить и опустошать Святую землю.

Однако другой хронист рисует нам иную картину этого сражения. По его словам, Саладин и Раймунд, граф Триполийский, были связаны мирным договором. Сарацины под командой сына Саладина пришли на землю графа, где никому не причинили вреда; они уже покидали владения Раймунда, когда магистр Жерар де Ридефор приказал тамплиерам напасть на них. Что касается графа, то он запретил нарушать перемирие. «Магистр тамплиеров был славным рыцарем и сильным воином, но он не считался с другими, и дерзость его не знала границ»[135]. Согласно летописцу, Жерар побудил остальных рыцарей атаковать мусульман, и последствия этого были катастрофическими. Захваченным в плен магистру госпитальеров Рожеру де Мулену и всем тамплиерам отрубили головы. В живых остался только магистр Жерар де Ридефор.

Как это ни странно, Жерар и в дальнейшем выступал советником короля Ги де Лузиньяна. Его следующая рекомендация привела к очередному бедствию — битве у Хаттина, или Рогов Хаттина (так называлась местность с двумя остроконечными скалами на берегу Тивериадского озера) и захвату Иерусалима Саладином.

Глава третья. Кто же такие эти сарацины?

В первом пункте латинского устава тамплиеров цель ордена определялась как «защита бедных и церквей» Святой земли. И хотя устав не указывал, от кого же следует все это защищать, все понимали, что наибольшая опасность для «бедных и церквей» исходила от сарацин.

Но кем же были эти сарацины? Происхождение слова остается неясным, но еще римляне называли так жителей Аравийского полуострова, а затем оно стало означать всех мусульман. Крестоносцам было удобно употреблять общее название, поскольку они имели смутное представление о различиях в верованиях и происхождении различных народов Ближнего Востока.

Население этой территории было (и остается) очень пестрым, ибо по ней проходили самые различные народы. На Ближнем Востоке пересекаются пути, соединяющие Европу, Африку и Азию, — армии, идущие для завоевания совсем иных мест, не могли, двигаясь к желанной цели, миновать эту землю. Первые люди, решившиеся покинуть Африку, прошли, прежде чем расселились по всему миру, именно здесь. Этой территорией правили хетты, финикийцы, греки, персы, евреи, римляне, арабы. К концу одиннадцатого столетия на полоске земли от Суэца до Константинополя сосуществовали армяне-христиане, якобиты[136], православные греки, ортодоксальные иудеи, караимы, самаритяне, арабские мусульмане, персидские сунниты, друзы, египетские шииты, а также недавно пришедшие сюда турки — ультраортодоксальные сунниты. И это только то, что касается религии. Появление здесь европейцев всего лишь добавило новый ингредиент в богатейшую смесь.

Западные пришельцы столкнулись с серьезной проблемой: они совершенно не разбирались во взаимоотношениях многочисленных религиозных течений. Европейцы не понимали, что гонителями якобитов были не столько мусульмане, сколько византийцы; или что шиитский город Дамаск предпочитал иметь дело с христианами, чтобы не оказаться во власти суннитских халифов Багдада.

В известном смысле храмовники скорее и лучше сориентировались в этих хитросплетениях, чем новоявленные правители королевств и графств, основанных крестоносцами. Усама ибн Мункыз, эмир Шайзара, оставил запись о своих посещениях церкви, выстроенной рядом с Храмом Соломона в Иерусалиме, где находилась резиденция тамплиеров, а до и после крестоносцев — мечеть Аль-Акса. «Когда бы я ни приходил в мечеть, которая была в руках тамплиеров, моих друзей, они предоставляли в мое распоряжение небольшую молельню, чтобы я мог вознести там свои молитвы»[137]. Усама не был в восторге от европейцев, но среди них, в том числе и среди тамплиеров, были его друзья.

Некоторые группы мусульман были данниками тамплиеров и госпитальеров. Например, ассасины ежегодно платили каждому из этих орденов по две тысячи византинов. В 1230 году эти ордена объединили свои усилия, чтобы взыскать долг с города Хамы, жители которого уклонялись от платежа.

Однако чаще всего тамплиеры и сарацины встречались на поле битвы. Среди главных противников храмовников были три мусульманских предводителя — Зенги, Нур ад-Дин и Саладин.

Зенги (атабек Имад аль-Дин)

Первым из мусульманских врагов крестоносцев был атабек из Мосула, известный им под именем Зенги (Занги, Занки). На раннем этапе своей карьеры Зенги состоял на службе у суннитских халифов Багдада и воевал с шиитскими правителями Египта и Дамаска. Его первая встреча с тамплиерами состоялась в 1137 году близ Монферрана в графстве Триполи.

Перед этим у стен мусульманской крепости Хомс Зенги нанес поражение войску Понса Триполийского. После этого на север двинулась армия короля Фулка, в составе которой были и тамплиеры. Норманнский историк Ордерик Виталий так описывает дальнейшие события:

«Многие тысячи язычников пали, но по воле Господа, чья кара всегда справедлива и неотвратима, христиане потерпели поражение, и почти все воины, за исключением тридцати рыцарей, были убиты. Лишь королю удалось бежать с десятью своими рыцарями и еще восемнадцатью рыцарями Храма и достигнуть замка… Монферран, где они упорно оборонялись от осадившего замок неприятеля… Зенги же, хотя и потерял великое множество своих воинов, павших под мечами христиан, ликовал, празднуя долгожданную победу»[138].

Вообще говоря, в это время Зенги был настроен скорее на захват шиитских городов, чем на схватку с христианами. Но, поскольку те оказались рядом, было бы глупо не воспользоваться удобным случаем. Победа над Фулком принесла Зенги особенное удовлетворение. Он осадил Монферран, где укрылись остатки армии христиан, и тем пришлось есть лошадей и собак, пока наконец осада не была снята.

Арабский летописец полагает, что Зенги, хотя и снял осаду, все же остался победителем: «При сложившемся положении ему пришлось даровать осажденным свободу, и он заключил с ними соглашение, по которому они признали его власть как сюзерена и обязались выплатить пятьдесят тысяч динаров»[139].

Ордерик не упоминает ни об этой дани, ни о том, что король Фулк признал в Зенги своего сюзерена. По его версии, Фулк и Зенги договорились обменяться пленными, а Фулк, не зная, что помощь уже на подходе, сдал замок в обмен на свободу.

Мне показалось интересным, что Зенги и Фулк воюют по одинаковым правилам: пеших воинов убивают, предводителей и знатных рыцарей берут в плен, чтобы получить выкуп. Как бы далеки ни казались миры этих людей, культура ведения войны у них одна и та же. Все они — часть общей традиции, созданной римлянами, греками и персами, которые вторгались на территории друг друга на протяжении многих веков. И хотя Фулк был по крови германцем, а Зенги — тюрком, они выросли в обществах, которые придерживались сходных законов ведения войны.

После победы над Фулком Зенги вновь сосредоточился на своей главной цели — покорении шиитских городов. В 1139 году он начал подготовку к осаде Дамаска. После нескольких кровопролитных сражений у стен города правители Дамаска отправили гонцов к Фулку с просьбой о помощи. Фулк согласился и заключил договор с Дамаском. Узнав об этом, Зенги отступил от города и стал утешать себя нападениями на небольшие города и селения, как мусульманские, так и христианские, грабя жителей и присваивая «лошадей без числа, овец, коз, коров и прочее добро»[140]. После расправы Зенги с шестью монахами, жившими в церкви на берегу Иордана, тамплиеры построили там замок.

Зенги так и не удалось захватить Дамаск, а потому самой его крупной победой стало взятие Эдессы в канун Рождества 1144 года. Именно это событие привело к тому, что состоялся Второй крестовый поход.

Нур ад-Дин

Сын Зенги — Нур ад-Дин (Нур аль-Дин, Нуретдин) стал достойным преемником отца. Так же, как и Зенги, он наводил страх на латинские королевства. «Высокий, смуглый, при бороде, но без усов, с приятными чертами лица и мягким взглядом красивых глаз» — так описывает его внешность хронист[141].

В отличие от Зенги, который стремился к подчинению шиитов и христиан, Нур ад-Дин видел свое призвание в том, чтобы вообще ликвидировать латинские королевства и вернуть Иерусалим под власть мусульман. Эта мысль прослеживается в ряде надписей на общественных сооружениях, оставленных Нур ад-Дином. То, что эти надписи выполнены по-арабски, а не на персидском или одном из тюркских языков, как то было при его отце, — один из признаков его решимости вернуться к чистой форме ислама. Нур ад-Дину приписывают возвращение в исламский мир идеи джихада — религиозной войны.

Самым выдающимся достижением Нур ад-Дина считается овладение Дамаском в 1154 году посредством правильной пропаганды, а не с помощью силы. Правители Дамаска заключили союз с европейцами, но их подданные предпочли слушать рассказы об «истинном моджахеде» Нур ад-Дине, который единственный может обеспечить победу исламу. Они предпочли низложить своих предводителей и пригласить в город Нур ад-Дина.

Умер Нур ад-Дин в Дамаске 15 мая 1174 года. Вильгельм Тирский писал с уважением, что «это был человек знаменитый, справедливый государь, гонитель христиан, коварный, осторожный и верующий сообразно традициям своего народа»[142].

Преемником Нур ад-Дина стал не его сын, а другой правитель, сделавшийся для Запада символом сарацин, — курд по имени Саладин.

Глава четвертая. Саладин

Согласно средневековой (да и современной) легенде, это был образцовый рыцарь эпохи крестовых походов. Сильный и милосердный, мудрый и отважный. Именно он уничтожил мечту о христианском Иерусалиме и положил начало постепенному исчезновению латинских королевств с исторической сцены.

На Западе его называют Саладином.

Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб родился в 1138 году в семье, происходившей из курдского племени равадия и состоявшей на службе у багдадских халифов. Все члены семьи были ревностными суннитами, и Юсуф, то есть Саладин, тоже стал примером идеального воина для правоверного мусульманина.

Отец Саладина — Айюб правил сирийским городом Баальбек. Сам Саладин родился в Тикрите, что севернее Багдада, а детские годы провел в Мосуле. В 1152 году четырнадцатилетним юношей он поступил на службу к сыну Зенги — Нур ад-Дину, взявшему, как уже упоминалось, Эдессу и тем самым приблизившему начало Второго крестового похода.

Шиитский Дамаск нередко становился вынужденным союзником иерусалимских королей перед лицом угрозы со стороны новообращенных суннитов. После того как в 1157 году Нур ад-Дин взял этот город, единственной шиитской твердыней остался Египет. Эта страна была в значительной мере ослаблена внутренними раздорами. Шиитская династия Фатимидов теряла власть. После дворцового переворота (ок. 1162 года) визирь Шавар лишился своего поста и бежал в Сирию, где убедил Нур ад-Дина помочь ему вернуть свой пост в Египте. Нур ад-Дин послал в Египет войско под началом Асада аль-Дина Ширкуха, который взял в поход своего племянника Саладина.

В 1164 году Шавар снова обрел власть над Египтом, а Ширкух и Саладин вернулись в Сирию. Шавар, надо сказать, все время опасался вторжения бывших союзников. Не доверяя суннитам, он обратился к Альмариху, королю Иерусалима, который в течение некоторого времени уже вел переговоры с египтянами, и попросил у него защиты от Ширкуха, если таковая понадобится. Представителями короля на этих переговорах были Гуго Кесарийский и тамплиер Жоффруа Фуше.

Альмарих согласился выступить единым фронтом с Шаваром. Их объединенная армия вполне могла выбить Ширкуха из Бальбиса — города, который тот успел захватить. Однако, пока Альмарих со своими воинами был в Египте, Нур ад-Дин воспользовался удобным моментом, чтобы напасть на латинский город Баниас[143]. Такая ситуация складывалась довольно часто — латинским королевствам приходилось обороняться сразу на многих фронтах.

В 1167 году Альмарих и Шавар вновь сошлись в битве с Ширкухом. В этом сражении Саладин отличился, пленив королевского посланника Гуго Кесарийского и многих других рыцарей. Он долго защищал осажденную Альмарихом Александрию, но все же был вынужден уйти из Египта вместе со своим дядей.

Наконец, в 1168 году Альмарих получил сообщение, что Шавар шлет послания Нур ад-Дину с просьбой помочь удержать власть. У нас нет уверенности в том, что это сообщение соответствовало истине. Вильгельм Тирский писал, что храмовники отказались участвовать в походе на Египет, поскольку не верили, будто Шавар нарушил договор с христианами. Впрочем, согласно ему же, тамплиеры отказались от похода из-за того, что его инициатором выступил магистр госпитальеров Жильбер д’Ассайи.

Так или иначе, Шавар потерпел значительный урон от нападения христиан. Но после заключения очередного перемирия Альмарих вернулся в Иерусалим, открыв тем самым путь Ширкуху и Саладину.

Шавар приветствовал их как спасителей, но Ширкух более не питал доверия к человеку, который заключал договоры с неверными против мусульман. Он полагал, что причиной такого поведения была принадлежность египетских халифов к шиитам — в его представлении, еретикам. А потому Ширкух решил свергнуть Шавара и отправил Саладина арестовать визиря.

Шавар был схвачен и обезглавлен, его голову Саладин отправил в Каир[144]. Визирем Египта стал Ширкух, а Фатимиды какое-то время оставались марионеточными халифами.

Биографы Саладина пишут, что Ширкух «был большой чревоугодник, более всего любивший жирное мясо, и постоянно страдал несварением желудка»[145]. 22 марта 1169 года Ширкух умер (возможно, после обильной трапезы), и визирем Египта стал Саладин. В 1170 году он захватил Газу, пограничный город, долгое время удерживаемый тамплиерами.

Подобно Нур ад-Дину, Саладин был фанатичным мусульманином, считавшим своим долгом изгнание всех неверных со Святой земли. Он также полагал необходимым либо усмирить еретиков внутри ислама, к которым он относил шиитов, либо обратить их в истинную веру. Одной из первоочередных его задач в Египте было «усиление суннитской веры, наставление местного населения на путь истинного благочестия, привития ему сокровенных знаний суфизма»[146]. Во исполнение этой задачи он, в частности, повелел в 1180 году распять еретика суфия Сухравади[147], поскольку тот «отвергал Божественный закон и полагал его не имеющим силы»[148].

В 1171 году, когда последний халиф из династии Фатимидов умер, Саладин занял его место, положив начало династии Айюбидов (по имени отца Саладина).

Обосновавшись в Египте, Саладин обратил свою энергию на изгнание христиан и обретение независимости от Нур ад-Дина, не желая при этом напрочь порывать с ним отношения. В достижении обеих этих целей ему помогли смерти Нур ад-Дина (15 мая 1174 года) и короля Альмариха (11 июля того же года). Наследником Нур ад-Дина стал неопытный подросток, наследником Альмариха — тринадцатилетний Балдвин IV, который к тому же с девяти лет страдал проказой. Ни один из них не мог стать сильным правителем, хотя Балдвин и прикладывал к этому старания.

Саладин чувствовал себя духовным преемником Нур ад-Дина. Он захватил Дамаск и женился на вдове его правителя. Объединив под своей властью Египет и Дамаск, он мог угрожать латинским королевствам как с востока, так и с запада. Иерусалим жил в ожидании удара. Но вместо этого, к огромному облегчению христиан, Саладин обратился к востоку, чтобы завершить покорение земель, которые Нур ад-Дин оставил своему юному сыну, — в том числе Мосула и Алеппо.

В 1180 году Саладин заключил союз с сельджукским султаном Анатолии Кылыч-Арсланом II, чтобы совместно идти на Мосул. Он выдал одну из своих дочерей за сына султана. Новый зять отстранил своего отца от власти и в дальнейшем сделался верным союзником Саладина.

Мосул, однако, не думал сдаваться, и в 1185 году Саладин заключил четырехлетнее перемирие с юным Балдвином, хотя сам раньше осуждал тех, кто вступает в союз с неверными, дабы воевать с другими мусульманами. Тогда же Саладин захватил Алеппо и посадил там правителем своего брата Аль-Адила.

То, что произошло в дальнейшем, можно оценивать по-разному. Как бы то ни было, судьба Иерусалима оказалась в зависимости от действий одного-единственного человека, да еще необузданного нрава.

Жил на свете рыцарь Рейнальд Шатильонский. Был он хорош собой, обаятелен и смел до безрассудства, но при этом беден и… глуп. Наслушавшись рыцарских романов, столь популярных во Франции, он в 1150-х годах явился в Антиохию в поисках счастья. Как это ни удивительно, но он на самом деле обрел там счастье в лице Констанции, принцессы Антиохийской. Еще девятилетней девочкой ее выдали за Раймунда Пуатье. Когда Раймунд умер, Констанция не захотела, чтобы ее следующий брак также диктовался государственными интересами, и сама выбрала себе в мужья Рейнальда[149].

Родственники Констанции не были в восторге от этого выбора. Когда в 1160 году Рейнальда захватил в плен Нур ад-Дин, никто и пальцем не пошевелил, чтобы предложить за него выкуп. Освободился он только в 1176 году, когда Констанция уже была в могиле. Она была наследницей антиохийского трона, но Рейнальд не стал испытывать судьбу, заявляя свои права на имущество покойной. Он снова стал солдатом удачи, наемником без гроша в кармане.

Годы, проведенные в неволе, не убавили его внешней привлекательности, и вскоре Рейнальд женился на Стефании де Милли, дочери и наследнице тамплиера Филиппа Наблусского. По условиям брака он получил власть над Трансиорданией.

Рейнальд вел себя точно так же, как действовали мусульманские разбойники в первой половине двенадцатого века, — грабил паломников, идущих в Мекку, сжигал города и селения; последней каплей стало его нападение на мусульманский караван, который шел из Каира в Багдад. «Рейнальд вероломно захватил его, жестоко пытал людей… а когда те напомнили ему о договоре, ответил: „Просите своего Мухаммеда, чтоб освободил вас!“»[150].

Это переполнило чашу терпения Саладина.

К 1187 году Балдвин IV был уже мертв. Иерусалимом правили его сестра Сибилла и ее муж Ги де Лузиньян. Ги тоже был склонен к авантюрам и далеко не у всех вызывал дружеские чувства. В частности, у Ги и его единомышленника Великого магистра тамплиеров Жерара де Ридефора случился столь серьезный конфликт с Раймундом Триполийским, что последний предпочел заключить отдельный договор с Саладином. Но даже Ги уговаривал Рейнальда вернуть добро, захваченное им при нападении на караван. Рейнальд наотрез отказался, и всем стало ясно, что у Саладина появилась веская причина для удара.

Закончилось все разгромом христиан у Рогов Хаттина 4 июля 1187 года. Среди захваченных в плен у Хаттина были король Ги, магистр Жерар де Ридефор, множество храмовников и госпитальеров, а также Рейнальд Шатильонский. Однако самым тяжким испытанием для христиан стала потеря Животворящего Креста, который выносили на поле битвы в золотом ковчеге.

Саладин приказал привести знатных пленников в свой шатер. Королю Ги он протянул чашу с водой. Утолив жажду, король протянул чашу Рейнальду. Саладин пришел в ярость. «Я не дозволял пить этому нечестивцу! — вскричал он. — И я не сохраню ему жизнь»[151]. С этими словами Саладин обнажил меч и собственноручно отсек голову Рейнальду Шатильонскому[152].

Думаю, Саладин испытал чувство глубокого удовлетворения, хотя наверняка испортил ковры.

Короля Ги и Жерара де Ридефора победитель отпустил, получив за них выкуп, а всех остальных тамплиеров и госпитальеров приказал обезглавить. «Он повелел казнить этих людей, ибо они слыли самыми жестокими из всех христианских воинов, и таким образом он освободил от них всех мусульман»[153].

После этой победы Саладин мог разгуливать по Святой земле практически свободно. 10 июля он взял Акру, 4 сентября — Аскалон. Королева Сибилла как могла защищала Иерусалим, но воинов у нее было мало. Город пал 2 октября 1187 года. Саладин потребовал у жителей выкуп. Патриарх Иерусалима попросил у госпитальеров тридцать тысяч византинов, чтобы заплатить выкуп за семь тысяч бедняков. Деньги были предоставлены, но их не хватило, чтобы выкупить всех. Тогда к тамплиерам, госпитальерам и всем состоятельным горожанам были обращены просьбы о дополнительных пожертвованиях, но «дали они все же меньше, чем следовало»[154].

Даже христианские хронисты отмечают милосердие Саладина и его семьи по отношению к жителям Иерусалима. Саиф аль-Дин, брат Саладина, освободил тысячу человек, а сам Саладин даровал свободу нескольким тысячам[155]. Однако многие жители заплатить выкуп не смогли и были проданы в рабство. Один мусульманский летописец не без удовольствия рассказывает о судьбе женщин Иерусалима: «Множество порядочных женщин было опозорено… скаредницы были вынуждены предлагать себя, попрятавшихся находили и обнажали то, что те стыдливо скрывали, над серьезными насмехались… девственниц лишали чести, гордячек насиловали… строптивых укрощали, а счастливых заставляли рыдать!»[156].

Тут уж никуда не денешься — рыцарское благородство имеет свои пределы.

Затем Саладин занялся очищением города от скверны. «Тамплиеры соорудили себе жилье у мечети Аль-Акса, их кладовые, уборные и другие необходимые помещения располагались в самой мечети. Все здесь было возвращено в прежнее состояние»[157].

Когда в Европе стало известно о падении Иерусалима, папа Урбан IV[158] скончался — как говорили, не выдержав тяжести удара. Английский король Генрих II и французский король Филипп И, вечно враждовавшие между собой, согласились заключить перемирие и ввести в своих странах особый налог, получивший известность как «Саладинова десятина», чтобы собрать средства для похода с целью отбить город.

Отвоевывать Святую землю отправились император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса, король Франции Филипп Август и король Англии Ричард Львиное Сердце. В европейских летописях Саладин предстает опасным, но великодушным правителем. В мусульманских хрониках Ричард, в свою очередь, описан как опасный, но вместе с тем образованный государь. По всей вероятности, обе стороны ощущали, что их герои заслуживают достойных противников, и каждый герой получал больше похвал со стороны врага, чем от своих хронистов.

Я не раз слышала и читала, что великодушный Саладин, прознав о болезни Ричарда, послал к нему своего врача. Однако, изучая первоисточники, как христианские, так и мусульманские, я не нашла подтверждения этой истории. Правда, у Бахи аль-Дина я встретила упоминание об эпизоде, когда Ричард попросил Саладина прислать ему фруктов и мороженого, до которых король был особенно охоч. Султан «послал ему просимое, в то же время надеясь, что его посыльные по пути туда и обратно смогут получить полезные сведения»[159].

Во время крестового похода Саладину было пятьдесят с небольшим, в его бороде появилась седина. Ричарду едва перевалило за тридцать, а Филипп был еще лет на десять моложе. Султану могло казаться, что он воюет со школьниками. Однако Ричард удивил его военным и дипломатическим искусством. Читая хроники, особенно описания бесконечных — перемежающихся стычками — переговоров, которые вели государи через своих посланников, я пришла к заключению, что то было соперничество равных. Оба правителя сражались во имя веры, каждый — своей. Они следовали одинаковым правилам и применяли сходную тактику боевых действий.

А были ли они истинными джентльменами или просто варварами — это зависит от выбранной точки зрения.

В конечном счете Саладин смирился с разделением страны и позволил христианским паломником вновь приходить в Иерусалим. Сам он вернулся в Дамаск, откуда продолжал управлять своими обширными владениями. В конце февраля 1193 года Саладин заболел и, несмотря на усилия докторов, скончался 3 марта в возрасте пятидесяти пяти лет. Он оставил многочисленных детей и внуков, однако его династия просуществовала только три поколения. Без его направляющей руки братья и сестры враждовали друг с другом, пока власть не захватили мамелюки — военная каста, из членов которой состояла египетская дворцовая стража.

Саладин был настолько крупной фигурой, что на Западе его и уважали, и боялись. В отличие от тамплиеров, он стал героем рыцарских романов. К пятнадцатому веку о нем сложили несколько легенд. Согласно одной из них в юные годы Саладин приезжал во Францию, где стал возлюбленным французской королевы.

Кому-то казалось немыслимым, что человек, наделенный подобными достоинствами, принадлежит к совершенно иной культуре. Автор рыцарского романа тринадцатого века «Дочь графа де Понтье» решил, что Саладину пристало иметь каких-нибудь европейских предков. Героиню романа похищает некий сарацинский владыка, который полон добрых чувств к своей пленнице. Но даже родив ему детей, она мечтает вернуться в христианский мир, и в конце концов ей удается бежать. Одна из ее покинутых дочерей со временем становится бабушкой «благородного Саладина»[160]. Прямо скажем, история не слишком правдоподобная, но она показывает, что легенда о «благородном Саладине» проникла даже в стан его врагов.

И легенда эта дожила до наших дней.

Глава пятая. Ричард Львиное Сердце

«Был он статен, высок и строен, с волосами скорее рыжими, чем желтыми, прямыми ногами и мягкими движениями рук. Руки были длинными, и это давало ему преимущество перед соперниками во владении мечом. Длинные же ноги гармонично сочетались со всей его фигурой… Силою своей, как и учтивостью, он превосходил других мужчин»[161].

Ричард I, граф Пуату и король Англии, прозванный Ричард Львиное Сердце, — это еще один персонаж, истинную историю которого затмила легенда. Как и в случае с храмовниками, легенда о Ричарде родилась при его жизни и продолжала изменяться и распространяться еще долгое время после его смерти.

Родился Ричард в Оксфорде 8 сентября 1157 года. Его мать Алиенора, графиня Пуату и герцогиня Аквитанская по праву рождения, была еще и королевой Франции, прежде чем заняла английский престол[162]. Отец Ричарда Генрих Плантагенет со стороны матери, Матильды, вел свой род от Вильгельма Завоевателя, а со стороны отца, Жоффруа Анжуйского, — от самого дьявола.

Легенда гласит, что среди дальних предков Ричарда была жена графа Анжуйского Мелузина, под личиной которой укрылся демон. Мелузина казалась самой обычной женщиной, но всегда покидала церковь посреди службы. Как-то раз вассалы, заподозрившие неладное, силой принудили ее остаться в церкви на освящение тела Христова, и в момент службы Мелузина издала громкий вопль и исчезла навсегда, оставив пораженных мужа и детей. Плантагенеты, похоже, всегда гордились ею. Впрочем, эту историю рассказывали и о других средневековых семьях, она стала расхожей темой в литературе, так что Плантагенеты не были единственным родом, который мог похвастать столь необычным предком. Тем не менее, как свидетельствует современник Ричарда, тот однажды сказал: «Нет ничего необычного в том, что дети, выросшие в семье с такой историей, то и дело нападают друг на друга и на своих родителей, — ведь все они произошли от дьявола, и к дьяволу они вернутся»[163].

Ричард состоял в прочном родстве с первыми крестоносцами и правителями латинских королевств. Его прадед Фулк Анжуйский начал свою вторую жизнь в качестве короля Иерусалима, заключив брак с наследницей иерусалимского престола Мелисандой, а дядя его матери Раймунд Пуатье получил трон, женившись на наследнице Антиохии[164]. И сама его мать Алиенора вызвала пересуды половины Европы своими приключениями во время Второго крестового похода, в который отправилась с первым мужем, королем Франции Людовиком VII.

Ричард был третьим сыном Генриха и Алиеноры. Первый, Вильгельм, умер во младенчестве. Второго, Генриха, готовили к тому, что он станет следующим английским королем. Ричарду предстояло унаследовать земли матери, а потому он проводил большую часть времени в Пуату и Аквитании. Земли эти были не только обширнее владений английской короны, но и богаче, да и вино там производили превосходное. Так что я далека от мысли укорять Ричарда в пристрастии к нему.

Нередко приходится слышать, что Ричард за всю свою жизнь провел в Англии меньше года. Это не совсем точно. Будучи королем, он действительно прожил в Англии менее года, но в юные годы он неоднократно переплывал Ла-Манш в обоих направлениях. По всей вероятности, родители часто оставляли его на попечение няни Годиерны, которая родом была из окрестностей Оксфорда. Ричард очень любил ее и, став королем, пожаловал Годиерне хорошую пенсию, которая позволила ей уйти на покой и безбедно жить в Уилтшире.

Как и большинство англо-норманнских аристократов, Ричард так и не научился говорить по-английски. В то же время он читал и писал по-французски и по-провансальски и «знал латынь в достаточной степени, чтобы отпустить на этом языке шутку, посрамив не столь образованного архиепископа Кентерберийского»[165].

Ричард стал королем в июле 1189 года, когда ему было двадцать два года. Его старший брат Генрих к тому времени умер. Сам Ричард находился в состоянии войны с отцом и в натянутых отношениях с младшими братьями Жоффруа и Иоанном. Мать же Ричарда к тому времени уже несколько лет содержалась в заключении по приказу своего мужа за участие в заговоре. Решительно в этой истории ощущается связь с демонами.

За год до восхождения на престол Ричард был среди первых, кто откликнулся на призыв папы Григория VII[166] к участию в Третьем крестовом походе. Став королем, он должен был не только выполнить свою клятву, но и проявить уважение к обязательствам своего отца Генриха II, также обещавшего присоединиться к крестоносцам.

Однако, прежде чем двинуться в поход, Ричард явился в Вестминстер для официальной церемонии помазания и коронации. 13 сентября 1189 года он стал Ричардом I, королем Англии, и немедленно приступил к сбору средств для финансирования похода на Святую землю. Английский хронист Роджер Хауденский писал: «Он выставил на продажу всё, чем владел и распоряжался: титулы лордов и графов, должности шерифов, замки, города, земли — всё». Он также продолжил собирать налог, начало которому положил Генрих II, — так называемую «Саладинову десятину» (из этого названия становится ясно, что население Европы знало, кто отвоевал у крестоносцев Иерусалим). Нельзя утверждать, что все платили подать охотно, менее всего проявляло энтузиазм духовенство, но Ричард умел убеждать. Как и его отец, он возложил сбор десятины на тамплиеров, что, разумеется, не прибавило рыцарям Храма популярности.

Требование все новых и новых платежей от населения наряду с привычным религиозным пылом, сопровождавшим подготовку крестоносного воинства к походу, привели к вспышке в Англии насилия по отношению к евреям. Все началось с того, что прибывших на коронацию Ричарда евреев, которые хотели вручить королю свои дары, на церемонию не пустили. Запрет касался женщин и евреев. Собравшаяся на улице толпа, которую, видимо, тоже не впустили, напала на евреев и убила несколько человек. В Лондоне началось всеобщее буйство. Люди грабили и поджигали еврейские дома, убивали их обитателей.

Ричард не отличался любовью к евреям, но, с тех пор как они впервые прибыли в страну при Вильгельме Завоевателе, все еврейское население Англии находилось под особым покровительством короны. Кроме того, евреи были источником крупных поступлений в казну. Разгневанный Ричард попытался остановить убийства, но за несколько месяцев бесчинства распространились и на другие английские города.

Кульминацией насилия стала жуткая резня в пятницу, 16 марта 1190 года, на шабат а-гадоль[167] во время которой в Йорке были убиты сто пятьдесят человек, пытавшихся найти убежище в одной из башен города. Хронист Вильгельм Ньюбургский, который жил поблизости от этого места, писал: «И в этой толпе было немало священников, а один из них, по виду отшельник, неистовствовал пуще иных… то и дело возглашая, что враги Христовы смерти достойны»[168]. Подстрекателями беспорядков были Ричард Малебис и Вильгельм Перси, друзья епископа Дарема. Король наложил на них пеню и отобрал земли. Помочь восстановить свои дома евреям не предложил никто.

Сам Ричард к этому времени уже покинул Англию.

По пути к Восточному Средиземноморью Ричард решил заключить союз с Санчо VI, королем Наварры, и обручился с его дочерью Беренгарией[169]. Этот шаг немедленно осложнил его отношения с королем Франции Филиппом II. Дело в том, что Ричард еще в юности был помолвлен с Алисой, сестрой Филиппа, росшей при английском дворе. Но, встретившись на Сицилии, английский и французский короли разногласия устранили — Ричард попросту откупился.

Королева Алиенора, которой в то время было около семидесяти, привезла Беренгарию к Ричарду, и 12 мая 1191 года на Кипре состоялось венчание. Похоже, что все время до свадьбы король посвятил завоеванию этого острова. Позже выяснилось, что удерживать его слишком хлопотно, и Ричард продал остров тамплиерам. Те тоже сочли Кипр не слишком удобным владением, и он перешел к Ги де Лузиньяну, вдовцу Сибиллы, королевы Иерусалима.

Наконец короли Франции и Англии прибыли к стенам Акры, которая четыре года назад была захвачена Саладином. Они совместными усилиями осадили город, и после долгой и трудной зимы осада увенчалась успехом — Акра пала.

Здесь произошли два события, о которых в дальнейшем Ричард часто вспоминал. Одно из них в то время казалось малозначительным. Австрийский герцог Леопольд сражался у Акры дольше, чем подошедшие позже короли Франции и Англии. Когда же город пал, он велел поднять свои знамена вместе со знаменами Ричарда и Филиппа. Ричард, подумав, что Леопольд намеревается присвоить третью часть добычи, приказал сорвать их: он уже договорился с Филиппом поделить все пополам. Оскорбленный Леопольд решил увести своих воинов домой и, уходя, затаил злобу против Ричарда.

Второе событие нанесло ущерб репутации Ричарда сразу же. Он захватил около трех тысяч мусульман, населявших город, и потребовал за них выкуп в сто тысяч византинов. В какой-то момент ему показалось, что Саладин платить этот выкуп не расположен. Ричард хотел покинуть Акру, но не мог этого сделать, не избавившись от пленников. Однажды утром он вывел мусульман за городские стены и всех умертвил. Это подтверждают и арабские, и христианские источники. Вот что пишет арабский летописец:

«Называют множество причин этого жестокого деяния. По одной из них, это было возмездие за ранее убитых мусульманами христианских пленников. По другой — король Англии собирался идти на Аскалон и захватить его, но при этом не хотел оставлять у себя в тылу город с большим числом (вражеских воинов). Истинную причину знает только Бог»[170].

Какой бы ни была причина случившегося в Акре, Ричард не выиграл от этого ни в глазах мусульман, ни в глазах своего народа. Даже королевский летописец поэт Амбруаз, почитавший Ричарда совершенным рыцарем, не смог найти нужных слов; вот как он объяснил этот эпизод: «Ричард, король Английский, уже предавший смерти великое множество мусульман, не хотел, чтобы те досаждали ему, и дабы проучить их за гордыню и сломить в них веру, а также жаждая отмщения за христиан…»[171]. Думаю, звучит не слишком убедительно.

Вскоре Ричард понял, что, даже захватив Иерусалим, он не сможет его удержать. В 1191 году он заключает с Саладином перемирие на три года и отправляется домой. Хотя он и добился определенных успехов, захватив прибрежные города, Святая земля, цель крестового похода, осталась под властью мусульман.

Из-за кораблекрушения на обратном пути Ричард был вынужден идти через земли Леопольда Австрийского. Как и его спутники, он шел под видом простого паломника, возвращающегося со Святой земли. Однако их маскировка оказалась не очень искусной. Ричард и его спутники были куда богаче обычных паломников и на постоялых дворах требовали самого лучшего обслуживания. В результате Ричарда узнали люди Леопольда, и король был схвачен. Полтора года он провел в неволе, удерживаемый сначала Леопольдом, а затем императором Священной Римской империи Генрихом VI. Папа немедленно отлучил Леопольда, но, похоже, это никого не взволновало.

Поведение самого Ричарда в этот период поразило и его врагов, и его друзей. Он сочинял стихи, шутил с приставленными к нему стражниками и очаровал всех и каждого.

Генрих VI потребовал за Ричарда выкуп. Такое не было принято среди христианских государей, но ни папа, ни тем более кто-либо другой не смогли воспрепятствовать императору. Поскольку Иоанн, младший брат Ричарда, не был заинтересован в его возвращении, бремя поиска денег — ста тысяч фунтов — пало на Алиенору. Эта сумма превышала годовой доход короля, да еще собирать ее приходилось в стране, которая только что отдала последнее на крестовый поход.

На что только не способна мать в стремлении освободить из заточения любимого сына! Алиенора тут же засыпала письмами папу Климента III, в которых напоминала понтифику, что король Англии был еще и «воином Христовым, помазанником Божьим, паломником креста»[172]. Она же приняла на себя труды по сбору денег. Двадцатипятипроцентным налогом обложили все движимое имущество. Церквам было предписано сдать все золото и серебро. Цистерцианцы и гильбертинцы[173] надеялись, что их сие не касается, поскольку в церквах этих орденов не было излишеств и они обходились простым орнаментом. Алиенора, со своей стороны, предложила им сдать вместо золота годовой настриг шерсти.

Захватив сокровища и заложников, которых также потребовал Генрих VI, она отправилась в Германию и 17 января 1194 года прибыла в Шпейер, к месту заточения Ричарда. Алиеноре в это время минул семьдесят один год. Ричарда освободили через месяц. Алиенора с сыном вернулись в Англию, где он в рамках специальной церемонии возложил на себя корону, чтобы напомнить всем, кто в доме хозяин. Как это ни странно, но его жена Беренгария (помните?) на церемонии отсутствовала. Она осталась на континенте. Триумфальное возвращение Ричарда разделила с ним мать.

Оставшиеся годы правления Ричард расхлебывал кашу, которую заварили его младший брат Иоанн и король Франции Филипп. Во время отсутствия Ричарда они постарались урвать от его владений кто сколько смог. Братец даже утверждая в какой-то момент, что Ричард мертв и королем Англии должен стать он, Иоанн. Алиенора положила конец этим притязаниям, но тем не менее в южных владениях Ричарда начались мятежи, и он вскоре покинул Англию. Вернуться назад ему было не суждено.

История смерти Ричарда также стала темой легенды. Голые факты сводятся к тому, что во время осады замка Шалю-Шаброль в Лимузене на юге Франции королю прострелили плечо арбалетной стрелой. Через двенадцать дней Ричард умер от осложнений после ранения. Это произошло б апреля 1199 года. Королю не исполнилось и сорока двух лет.

Не успели короля похоронить (в обители Фонтевро, где проводила свои последние годы его мать), как по стране поползли слухи. Говорили, что Ричард осадил замок Шалю-Шаброль, прослышав о неком спрятанном там сокровище и желая его заполучить. К тому же был Великий пост, а церковь запрещала вести военные действия в предпасхальные дни и на Пасху[174], и это делало действия короля еще более предосудительными.

Речь могла идти или о золотых статуях, оставшихся от римлян, или о спрятанных в замке золотых монетах, или о других изделиях из золота и серебра. Согласия в этом вопросе нет. К тому же ни одна из дошедших до нас версий ничего не говорит о судьбе, которая постигла это «сокровище» после того, как Ричард умер, пытаясь им завладеть.

Хотя Ричард действительно погиб, ведя войну во время Великого поста и тем заслужив гнев Божий, история о сокровище представляется скорее выдумкой, более похожей на рассказы о сокровищах тамплиеров. Ричард усмирял мятеж виконта Лиможа, а Шалю-Шаброль был всего лишь одним из замков, которые он осаждал. Во всем этом нет ничего необычного. Ричард пал в бою подобно многим другим королям, стоявшим во главе своих армий.

Его вспоминают как героя и как варвара, как защитника бедноты и как скареда, как вечно отсутствующего государя и как отважного рыцаря. Подобно многим, я впервые узнала о Ричарде Львиное Сердце из финала истории о Робине Гуде, где добрый король Ричард возвращается на родину, чтобы освободить ее от злого принца Иоанна[175]. Нелегко расстаться с таким светлым образом.

Но, увы, это всего лишь образ. Как и сам Робин Гуд, Ричард из этой истории — всего лишь герой легенды. Его звездным часом стал крестовый поход, хотя ему и не удалось отвоевать Иерусалим. Конечно, он был личностью, привлекавшей к себе людей. Его сподвижники любили своего предводителя, враги испытывали к нему уважение.

Живой интерес вызывает вопрос, был ли Ричард гомосексуалистом. Я, право, не уверена, что это так уж важно, да к тому же у нас нет достаточных сведений на этот счет. По всей видимости, у Ричарда был внебрачный сын, которого звали Филипп. Это имя не было дано в честь кого-либо, как в случае Эдуарда II[176]. Ричард и Беренгария очень мало времени проводили вместе, и детей у них не было, хотя этот брак длился восемь лет. Однако для этого могли существовать и другие причины, помимо равнодушия короля к женщинам. Не исключено, что королева была бесплодна. Или Ричард не находил ее привлекательной. Тот факт, что он не оставил наследника, привел к серьезной угрозе стабильности в королевстве. Надо признать, что даже короли с гомосексуальными наклонностями (как и королевы, я полагаю) исполняли свой долг перед короной и производили на свет потомство.

Но имеет ли все это отношение к перечню свершений и неудач короля Ричарда? На самом деле единственным человеком, для которого это имело значение, была Беренгария. После смерти Ричарда она удалилась в Ле Мане, что в Нормандии, и основала там обитель. В этой обители она и умерла в 1230 году.

Жена Ричарда не играла сколько-нибудь заметной роли в его жизни, не вошла она и в легенду о нем. Ричард был тем, кого принято называть «настоящим мужчиной» — мужественным воином, блестящим стратегом, человеком, который не боялся испачкать руки, и вместе с тем утонченным любителем музыки и поэзии. Его деяния во время Третьего крестового похода, достойное поведение в неволе и драматическая смерть — все это послужило материалом для легенды о короле Ричарде Львиное Сердце.

Как и в случае тамплиеров, вымышленная жизнь Ричарда кажется нам гораздо привлекательнее, нежели реальная.

Глава шестая. Ассасины

К сожалению, слово «ассасин» стало сейчас настолько распространенным[177], что мы редко задаем себе вопрос, как, почему и когда оно возникло. Профессия наемного убийцы стара как мир, но первые люди, получившие название «ассасины», жили в конце одиннадцатого века на территории современного Ирана. Сами они вовсе не называли себя ассасинами. Этим именем их нарекли сирийцы, когда в том же одиннадцатом веке они стали селиться в горной части Сирии.

Основал секту ассасинов Хасан ибн Саббах. Этот мусульманин-шиит родился в 1060 году в персидском городе Кум и еще ребенком переехал в город Рей (современный Тегеран). Семья Хасана принадлежала к шиитам-двунадесятникам[178], а не к доминирующей шиитской группе, но это не мешало членам семьи занимать уважаемое место в обществе. В своем жизнеописании Хасан пишет, как он встал на путь более радикальной веры: «С самого детства, с семи лет, я ощутил любовь к постижению различных наук и пожелал стать ученым-богословом; до семнадцати лет я искал тропу знаний, но оставался в лоне двунадесятников — веры моих предков»[179]. Затем Хасан встретил человека, который увлек его исмаилитской ересью, разновидностью шиитского ислама, которую исповедуют приверженцы потомков Исмаила, сына имама Джафара ас-Садика, жившего в восьмом веке. За несколько веков исмаилиты развили философию и мировоззрение, существенно отличающиеся от основного направления ислама.

После углубленных занятий и духовных поисков Хасан наконец был обращен в новое вероучение. Это произошло во время серьезной болезни. «Я подумал: не может быть сомнений в истинности этой веры, только великий страх мешал мне принять ее. Теперь мой час пробил, и я умру, если не прикоснусь к истине»[180].

Чтобы понять место ассасинов в исламском мире в те времена и сейчас, нужно иметь представление о различных течениях внутри ислама.

Две главные ветви ислама — это шиизм и суннизм. Разделение на эти направления произошло почти сразу после смерти пророка Мухаммеда. Первое разногласие касалось вопроса, кто должен стать преемником пророка. Сторонники Абу Бакра, дяди Мухаммеда, стали суннитами. Шииты взяли сторону Али, двоюродного брата и зятя Мухаммеда, женатого на его дочери Фатиме. Вскоре между этими направлениями обозначились фундаментальные различия, причем религиозную практику они затрагивали мало. Шииты полагали, что мусульманину надлежит иметь учителя (имама) и не следует пытаться самостоятельно толковать текст Корана. В то же время сунниты считали, что мусульманская община может сама выбрать себе главу и что, следуя главным заповедям Корана, мусульманин сохраняет определенную свободу в выборе типа поведения.

Позже шииты разделились, поскольку не смогли прийти к единому мнению, кто был самым главным и почитаемым имамом. Сначала имама выбирали из потомков Али и Фатимы. Затем шииты раскололись на последователей Хасана и Хусейна, внуков пророка. Те, кто полагал, что истинным имамом был Хусейн, видели в его потомках своих имамов вплоть до середины восьмого века.

Сложности начались, когда имам Джафар назначил своим наследником не старшего сына Исмаила (возможно, из-за пристрастия последнего к вину), а более молодого Мусу. Большая часть общины признала Мусу имамом, но нашлись и такие, кто с этим не согласился.

Исмаил умер прежде своего отца, и это должно было положить конец разногласиям. Однако исмаилиты отказались присоединиться к последователям Мусы. Вместо этого они выдвинули идею, согласно которой, хотя «видимый» имам уже покинул землю, существуют «скрытые» имамы, которые посылают своих представителей, чтобы продолжать наставление правоверных. Когда же наступает подходящий момент, скрытый имам появляется среди людей и встает во главе мира, где воцаряется справедливость[181].

Тем временем последователи Мусы и его потомков стали жить по законам суннитов. Когда двенадцатый имам Мухаммед аль-Махди исчез (приблизительно в 874 году), его последователи решили, что он вернется «в конце времен», а другие им не нужны. Они принялись ожидать возвращения имама, не особенно заботясь о земных делах. Так появилось движение двунадесятников, представители которого считали исмаилитов еретиками и вообще не мусульманами.

Можете себе представить, какой прыжок пришлось сделать Хасану ибн Саббаху, чтобы перейти из двунадесятников в исмаилиты. Он покинул родную семью и провел несколько лет в странствиях, посвящая себя изучению исмаилизма, а затем и проповеди этого вероучения.

В это время значительная часть исламского мира находилась под властью сельджуков. Сельджуки были ярыми суннитами ортодоксального толка, лишенными — в отличие от последователей традиционного ислама — терпимости к христианам и евреям. Более того, они были полны решимости силой вернуть всех шиитов на путь суннизма. Неудивительно, что в шиитских общинах к ним испытывали крайнюю неприязнь.

Секта исмаилитов Хасана претерпела изменение, теперь ее члены стали низаритами, по имени человека, которого они считали истинным имамом. В большинстве мусульманских документов ассасинов как раз и называют низаритами. Они обосновались в замке Аламут, на севере Ирана, примерно в 1090 году. С этого времени и пошла по свету легенда об ассасинах.

На первых порах низариты хотели сокрушить мощь сельджукских завоевателей. Они проникали в окружение сельджукских султанов и старались продвинуться по службе, пока не занимали посты, позволявшие приблизиться к султану достаточно близко, чтобы совершить убийство. Подойти вплотную к хорошо охраняемой жертве было делом чести для низарита. В сущности, убийство одновременно означало осознанное самоубийство.

Благодаря скрытности и внезапности своих ударов низариты внушали ужас и ненависть сельджукам и другим суннитам. «Убивать их так же законно, как утолять жажду, — говорили сельджуки. — Пролить кровь еретика — дело более похвальное, чем умертвить семь десятков неверных греков»[182]. Нередко убийство одной важной персоны приводило к массовому уничтожению местных исмаилитов, хотя те и не были низаритами. Сунниты, двунадесятники и исмаилиты отдалялись друг от друга все дальше и дальше.

Низариты становятся ассасинами

Крестоносцы обратили внимание на низаритов лишь в конце двенадцатого века. К этому времени они получили известность как хашшишины, или ассасины — так называли их сирийцы. Вот что писал о них в 1180-х годах Вильгельм Тирский: «Неподалеку от Тира… живет некий народ, владеющий десятью замками и землей вокруг этих замков, и числом он, как мы часто слышали, шестьдесят тысяч или более того… И мы, и сарацины называем этих людей ассасинами, но откуда взялось это название, мне неведомо»[183].

Только в начале девятнадцатого века французский историк Сильвестр де Саси определил, что слово «ассасин» произошло от слова «гашиш». Это открытие породило несколько мифов. Согласно одному из них, молодые низариты под воздействием наркотиков проникались верой, что побывали в раю и смогут вернуться туда, лишь приняв мученичество. Другая легенда, повторяемая и современными историками, утверждает, что гашиш придавал низаритам смелости для совершения убийства.

Впервые я услышала это объяснение еще студенткой, но и тогда оно показалось мне довольно странным. Во-первых, гашиш обычно не усиливает агрессивность, скорее, он оказывает обратное действие. Я представляла себе хихикающих мужчин в черных плащах, которые крадутся по дворцовым покоям в поисках жертвы, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться тут роскошным фонтаном, там — игрой красок в залитом солнечным светом саду. Однако большинство современных историков полагают, что это название выражает презрение к низаритам, представляя их такими же жалкими и ничтожными, как тех, кто пристрастился к наркотикам.

Интересно отметить, что, как и в случае тамплиеров, легенды об ассасинах затмили их реальную историю.

Ассасины и тамплиеры

Вильгельма Тирского ассасины интересовали мало, поскольку они редко нападали на христиан. Более того, сирийские ассасины время от времени заключали союз с крестоносцами, чтобы противостоять общим врагам. В 1128 году ассасинам Баниаса угрожал Дамаск. Их предводитель и еще несколько человек были распяты на стенах Дамаска, «дабы все видели, как Бог поступает с гонителями истинных мусульман и примерно наказывает неверных»[184]. Не желая покоряться Дамаску, ассасины предпочли сдать Баниас Балдвину II, королю Иерусалима.

Начиная примерно с 1152 года сирийские ассасины платили храмовникам ежегодную дань в размере двух тысяч византинов. Предположительно, это было наказанием за убийство графа Раймунда Триполийского, совершенное как раз в 1152 году, но точных данных на этот счет у нас нет. Вскоре такой же платы потребовали и госпитальеры, обосновавшиеся в крепости Крак-де-Шевалье на границе с землями ассасинов.

В связи с этим Вильгельм Тирский рассказывает нам еще одну поразительную историю о тамплиерах.

Предводитель ассасинов (Вильгельм называет его «Старец Горы») изъявил желание заключить союз с крестоносцами. Он прислал к Альмариху, королю Иерусалимскому, своего представителя по имени Боабдил и его устами попросил наставлений по обращению в христианство. Загвоздка состояла в том, что условием такого обращения ставилось освобождение ассасинов от ежегодной уплаты тамплиерам двух тысяч византинов. Альмариху идея понравилась, но Орден рыцарей Храма был против. Когда посланец ассасинов возвращался в Сирию, тамплиеры подстерегли его и убили.

Далее Вильгельм описывает, в какую ярость пришел король. Альмарих попытался арестовать предводителя отряда, напавшего на ассасина, Вальтера де Месниля, но тамплиеры возмутились и обратились к папе. Трудно сказать, куда бы зашло это дело, но король Альмарих вскоре умер[185]. Одним из регентов при его сыне Балдвине IV стал Раймунд, сын убитого графа Триполийского, который вовсе не был заинтересован в наказании тех, кто убивал ассасинов. Так ассасины, оставшись мусульманами, продолжили платить дань тамплиерам.

Все это вызывает недоумение историков. Некоторые полагают, что Вильгельм просто-напросто выдумал этот эпизод. К тому же описанные им события не подтверждаются другими источниками того времени. Представляется странным, что ассасины вдруг пожелали принять христианство просто для того, чтобы сэкономить деньги. В той же мере странно, что тамплиеры, рыцари Господа, пренебрегли случаем обратить в истинную веру сразу так много душ. Вильгельм Тирский полагал, что алчность рыцарей взяла верх над их благочестием, и использовал описанный эпизод как доказательство того, сколь низко пал орден за время, прошедшее с его основания, когда он славился смирением своих членов.

Мы вряд ли узнаем истину, если не будут найдены какие-либо новые документы. Однако современники Вильгельма верили в рассказанную им историю, и это показывает, что отношение к храмовникам становилось все более противоречивым.

Ассасины продолжали платить дань ордену и в середине тринадцатого столетия, когда они предприняли еще одну попытку положить этому конец, направив своего посланника к французскому королю Людовику IX, который в то время прибыл в Акру во главе крестового похода.

Возникает вопрос: почему ассасины покорно платили эту дань, вместо того чтобы сражаться? Одно из объяснений заключается в том, что их обычные способы избавляться от неугодных правителей не подходили для рыцарских орденов. Жан де Жуанвиль, биограф Людовика, пишет, что «ни тамплиеры, ни госпитальеры не боялись ассасинов, поскольку их предводитель прекрасно знал: прикажи он убить магистра одного из этих орденов, на место убитого встанет другой, ничуть не хуже, а потому он ничего не выиграет от этой смерти. По этой причине он не желал приносить своих ассасинов в жертву ради деяния, которое не даст ему никаких преимуществ»[186].

Король Людовик отказался отменить дань, а магистры тамплиеров и госпитальеров[187] высказали угрозы в адрес посланника, который вскоре снова вернулся с дарами для короля и сделал еще одну попытку примирения. Людовик, в свою очередь, послал к ассасинам говорящего по-арабски священника Ива ле Бретона с ответными дарами, дабы склонить их к принятию христианства, но миссия ле Бретона не удалась.

Через восемьдесят лет после Вильгельма Тирского Жуанвиль, оценивая отношение ордена к ассасинам, увидел в тамплиерах героев и защитников веры.

Христиане, похоже, полагали, что ассасины не являются мусульманами. Жуанвиль пишет, что они считают себя последователями не Мухаммеда, а его дяди Али. Испанский еврей Вениамин из Туделы также относил ассасинов к отдельной группе. Путешествуя по Ближнему Востоку в 1169 году, Вениамин пишет в путевых заметках: «Отсюда четыре дня пути до земли Мулахид. Ее населяют люди, которые не исповедует веры Мухаммеда. Высоко в горах дома их, и поклоняются они Старцу из страны хашшишимов. Есть среди них и четыре общины Израиля, которые идут с ними во время войны. Они не подчиняются персидскому царю, но живут высоко в горах и спускаются с них, только чтобы захватить добычу и снова вернуться в горы, и никто не может справиться с этим народом»[188].

Христианские авторы также называли территорию, где жили ассасины, словом «Мулахид», переняв его у мусульман. Слово это означает «еретик».

Вера в то, что ассасины способны нанести удар в любом месте, была широко распространена среди христиан и мусульман. Французский летописец Гийом де Нанжи рассказывает, как Старец Горы послал ассасина во Францию, чтобы тот убил короля Людовика IX (Людовика Святого). «Но в пути Господь смягчил его сердце, побудив ассасина думать о мире и согласии, а не об убийстве»[189].

Ассасины прекратили платить дань только после падения крепости госпитальеров Крак-де-Шевалье в 1271 году.

В четырнадцатом столетии во время монгольского нашествия все твердыни ассасинов пали, а сами они рассеялись. Однако в течение некоторого времени им удавалось держать в страхе весь исламский мир. Никто не ведал, где и когда они нанесут удар. О фанатизме ассасинов и об их пороках ходили легенды. Наиболее часто повторялась история о матери, которая узнала, что отряд ее сына преуспел в убийстве некоего султана, и возликовала — ведь теперь, подумала она, он стал мучеником. Узнав же, что сын остался жив, мать предалась скорби.

На протяжении всей истории существовали люди, которые пытались изменить мир, убирая ключевых лидеров. Хороший пример тому — убийство эрцгерцога Фердинанда и его жены, которое привело к Первой мировой войне. Нам, разумеется, неизвестно, подобную ли цель преследовали ассасины.

Следует заметить, что ассасины, хотя и были готовы принять смерть, исполняя свой долг, не убивали кого придется, наугад, но уничтожали только заранее выбранную жертву из числа важных фигур. Такая стратегия была предметом их гордости. История этой секты — это сложное переплетение веры, самоотверженности, фанатизма, мистицизма и прагматизма.

Во многих отношениях они были сродни тамплиерам.

Глава седьмая. Госпитальеры

Как и предполагает его имя, Орден рыцарей Святого Иоанна, или госпитальеры, начинал как благотворительное общество, которое помогало бедным паломникам, пришедшим на Святую землю, найти пищу и кров. Основан он был, по всей видимости, в конце одиннадцатого века купцами из итальянского города Амальфи. Я написала «по всей видимости», поскольку записи об основании этого ордена в хрониках отсутствуют, а сами госпитальеры, подобно тамплиерам, создали легенду, в одной из версий которой утверждается, что орден появился еще до Иисуса Христа и с ним были связаны родители Иоанна Крестителя.

В 70-е годы одиннадцатого века (а орден возник с наибольшей вероятностью именно в этот период) Иерусалимом правил египетский халиф из династии Фатимидов. Халиф позволял европейским паломникам приходить в город, чтобы поклониться местам, связанным с жизнью Иисуса. В Храме Гроба Господня служили представители Сирийской православной церкви, подчинявшиеся православному патриарху Иерусалима. В то же время паломники из Италии нуждались в приюте и иной помощи, которую могли получить от людей, исповедующих их веру и говорящих на их родном языке.

Военный аспект в деятельности ордена появился как дополнительная услуга паломникам — в особенности тем, кто шел к Иордану, чтобы войти в воды реки, в которой принял крещение Иисус Христос. Госпитальеры построили странноприимный дом, получивший название «Красная чаша», где паломники, направлявшиеся к Иордану, могли бы утолить жажду и переночевать, не опасаясь за свою жизнь. Дом этот, естественно, следовало охранять от возможных набегов — так через какое-то время в составе ордена появился отряд рыцарей. Однако традиция оказания гостеприимства паломникам не была забыта, более того, как часто подчеркивалось, эта сторона деятельности госпитальеров оставалась наиглавнейшей.

К концу двенадцатого столетия ордена тамплиеров и госпитальеров стали часто упоминаться в паре, как будто они заменяли друг друга. Правители имели обыкновение включать в делегации для ведения дипломатических переговоров по одному представителю от каждого из этих орденов. С первых лет существования обоих братств в тамплиеры обычно шли представители франкоязычных территорий, причем этот орден был исключительно военным, а госпитальеры набирались из итало- и испаноговорящих областей Европы, и сферой их особого внимания оставалась забота о больных паломниках и их защита. Однако по мере роста ордена госпитальеров в нем также стали преобладать французы.

Не вызывает сомнения, что военная составляющая все же присутствовала в жизни госпитальеров уже на ранней стадии. В 1144 году Раймунд Триполийский передал ордену крепость Крак-де-Шевалье. И мало-помалу в собственности госпитальеров оказалось больше земель латинских королевств, чем было у тамплиеров.

Нередко тамплиеров и госпитальеров представляют как соперников, чуть ли не врагов. Я же склонна видеть в них братьев. Иногда они прекрасно ладили и оказывали взаимную поддержку в противостоянии остальному миру. В иных случаях они оказывались по разные стороны баррикады, и им приходилось сражаться друг с другом. Когда же Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже, проявив воинскую доблесть, пал при осаде Акры, предводитель госпитальеров воскликнул в скорби: «Скончался… пронзенный копьем магистр Ордена Храма. Да смилостивится Господь над его душою!»[190]

Многие жалованные грамоты свидетельствуют о передаче земель в равной доле храмовникам и госпитальерам. Наибольшее изумление вызывает грамота Альфонсо I, короля Арагона и Наварры, подписанная им в 1131 году. Согласно этому документу, Альфонсо передавал все свое королевство тамплиерам, госпитальерам и Храму Гроба Господня[191]. Сохранить этот дар орденам не удалось — наследники Альфонсо, с которыми тот не пожелал считаться, выразили протест, и между сторонами было достигнуто соглашение. Но этот эпизод наглядно демонстрирует, что уже на ранней стадии своего существования госпитальеры и тамплиеры в общественном сознании были тесно связаны друг с другом и с Храмом Гроба Господня. Сближению их в глазах населения способствовала и традиция, согласно которой оба ордена часто строили церкви с круглым нефом, подражая архитектуре Храма Гроба Господня.

Госпитальеры, как и тамплиеры, ссужали деньгами светских властителей. Во время Второго крестового похода французский король Людовик VII взял ссуду как у магистра французских тамплиеров Эверара де Барра, так и у магистра госпитальеров Раймунда дю Пюи.

Получили госпитальеры и свою порцию критики, особенно от писавшего в конце двенадцатого века последовательного защитника белого, не монашествующего духовенства Уолтера Мапа. Мапа возмутили привилегии, дарованные Третьим Латеранским собором тамплиерам и госпитальерам. Оба этих ордена Уолтер считал глубоко и в равной степени порочными. «Многими ухищрениями они вытесняют нас из церквей»[192], — пишет Maп. Эти ордена, полагает он, заманивают к себе обедневших рыцарей, суля им деньги, но только после того, как те станут членами братства. Они препятствуют поступлению пожертвований в местные приходы. Впрочем, у нас нет доказательств, что эти обвинения имеют под собой почву.

Время от времени и папы распекали госпитальеров. В 1209 году Иннокентий выговаривал им за то, что члены братства содержат наложниц и «постыдным образом вмешиваются в светские дела, подобно обычным мирянам»[193].

Надо признать, что размолвки между орденами тоже случались — в основном они касались споров о земельных наделах, но в целом они вполне успешно существовали бок о бок. В крестовом походе Ричарда Львиное Сердце госпитальеры и тамплиеры образовывали передовой отряд и арьергард его армии, ежедневно меняясь местами. Кроме того, устав Ордена рыцарей Храма содержит ясное указание, что в случае крайней нужды рыцарь-тамплиер должен искать спасения в ближайшем укрепленном пункте госпитальеров:

«Правило 167. А если случится, что кто-либо из братьев не может направиться к своему знамени, поскольку оказался слишком далеко впереди, из страха перед сарацинами, которые находятся между ним и знаменем, либо он не ведает, что со знаменем сталось, надлежит ему следовать к первому же христианскому знамени, какое он встретит. И буде он встретит знамя госпитальеров, то пусть остается при нем и уведомит о том предводителя этого отряда»[194].

Пункты, по которым эти два ордена имели расхождения, были политического свойства. Хотя теоретически им не следовало участвовать в спорах местных лидеров, в реальной жизни они неизбежно оказывались втянутыми в эти раздоры. Самым скверным оказалось вовлечение госпитальеров и тамплиеров в длительное соперничество между итальянскими городами-государствами Генуей и Венецией. Большая часть Акры была поделена между рыцарскими орденами и итальянцами, и только небольшая территория оказалась во владении других религиозных групп и англичан. В борьбе за земли монастыря Святого Саввы, которая продолжалась с 1256 по 1258 год, госпитальеры поддерживали генуэзцев, а храмовники взяли сторону венецианцев, что привело к неоднократным схваткам между рыцарями этих орденов.

Драматические коллизии возникали и во время конфликтов, связанных с престолонаследием Иерусалима. Один из таких конфликтов разгорелся на позднем этапе истории латинских королевств, когда собственно Иерусалим уже давно был потерян европейцами. В 1277 году на корону претендовали король Кипра Гуго III, потомок Сибиллы, сестры Балдвина IV, и Карл Анжуйский, брат французского короля, купивший право на трон у Марии Антиохийской, двоюродной сестры Гуго[195]. В этом противостоянии госпитальеры поддерживали Гуго, а тамплиеры — Карла. Такая позиция тамплиеров объяснялась тем, что их Великий магистр Гийом де Боже состоял с Карлом в родстве.

У госпитальеров было одно преимущество перед тамплиерами: если критика в их адрес становилась слишком уж резкой, они могли затаиться в своих приютах и странноприимных домах. После поражения крестоносцев во Втором крестовом походе они, похоже, так и поступили, хотя их участие в военных действиях во время похода было довольно скромным.

Тамплиеров и госпитальеров довольно часто вместе упоминали в хрониках. «Итак, госпитальеры и рыцари Храма укрепили свои силы, взяв с собой великое множество туркополей»[196]. Король Ричард «приказал тамплиерам и госпитальерам приблизиться»[197]. «Граф Раймунд Триполийский пожелал, чтобы эти крепости и замки находились в руках тамплиеров и госпитальеров»[198]. Город Мессину отдали под совместный контроль обоих орденов, пока решался вопрос о его дальнейшей судьбе.

В состав многих посольств чуть ли не в обязательном порядке входило по одному тамплиеру и одному госпитальеру, призванных исполнять обязанности свидетелей, а иногда и телохранителей. Имена этих рыцарей почти никогда не упоминаются — указывается только их принадлежность к орденам. Папы, в том числе Климент V, обычно держали при своем дворе в достаточно высоком ранге одного тамплиера и одного госпитальера. Папский престол использовал братьев обоих орденов, не делая между ними различия, в качестве доверенных посланцев и брал у тамплиеров и госпитальеров ссуды для укрепления своего финансового положения.

Даже критика в адрес этих орденов звучала так, будто они суть одно и то же. Пьер Дюбуа, состоявший на службе у Филиппа Красивого, писал, что тамплиерам и госпитальерам следует жить за счет своих владений на Святой земле и на Кипре, а деньги, получаемые на Западе, надлежит отдавать на миссионерские школы и для оплаты наемных воинов.

Вполне возможно, что в 1307 году Филипп Красивый был заинтересован в осуждении госпитальеров в не меньшей степени, чем тамплиеров, но просто к Ордену рыцарей Храма в тот момент было легче подобраться. Когда Жака де Моле призвали к папе Клименту V и королю, предполагалось, что на встрече будет присутствовать и магистр госпитальеров Фулк де Вил-ларе. Но «на Родосе его задержали сарацины, и он не смог прибыть в назначенный срок. Посланцы уведомили его, что причины его отсутствия были сочтены удовлетворительными»[199]. Вот так!

Фулк избежал судьбы Жака де Моле, и госпитальеры оказались в выигрыше после роспуска Ордена тамплиеров Вьеннским собором, поскольку большая часть владений рыцарей Храма в конце концов перешла к ним, хотя для того, чтобы заполучить эти земли, госпитальерам пришлось идти на сделки с различными королями.

Пока шел суд над тамплиерами, госпитальеры занимались захватом острова Родос. 11 августа 1308 года папа Климент объявил о крестовом походе госпитальеров для защиты Кипра и Армении. Он обещал отпущение грехов тем, кто даст деньги на этот поход, и велел разместить в церквах специальные ящики для сбора пожертвований с надписью «Орден госпитальеров». Но Фулк де Вилларе решил, что остров Родос — более удобная цель, и тут же захватил его. Выбор Фулка оказался правильным: остров оказалось довольно легко удержать, и госпитальеры оставались на нем до 1522 года.

Закрепившись на Родосе, госпитальеры обратили свои взгляды на море. Они наняли пиратский флот, поручив ему грабить мусульманские торговые суда, а также корабли итальянцев, которые вели торговлю с мусульманами. Пиратская добыча послужила хорошим довеском к обычным доходам ордена.

В пятнадцатом веке с приходом на Восток турок-османов госпитальеры вновь оказались на переднем крае. К этому времени они уже помирились с прежними, знакомыми врагами — такими, как мамелюки, и теперь ордену предстояло встретиться с новой разновидностью захватчиков. Ведомые султаном Сулейманом Великолепным, турецкие полчища захлестнули Восточную Европу и напали на Родос. Последний Великий магистр на острове был вынужден сдать его туркам. Это произошло 1 января 1523 года.

Остатки госпитальеров не имели постоянного пристанища в течение семи лет. В 1530 году император Священной Римской империи, он же король Испании Карл I, передал госпитальерам острова Мальтийского архипелага — Гозо, Камино и Мальту. Оттуда христиане продолжали лелеять мечту вернуть себе Святую землю.

С той поры госпитальеры получили название мальтийских рыцарей, и это имя осталось за орденом до наших дней. В следующий раз им придется уступить уже не мусульманам, а иной силе — Наполеону Бонапарту.

В течение более двух столетий после прибытия на Мальту госпитальеры занимались пиратством. Затем французская Директория, придя в себя после революции, решила, что Мальту, по-видимому, захватили враги Франции — австрийцы и русские[200]. Для наведения порядка к острову послали Наполеона, который взял остров без боя. Магистр и братья-госпитальеры покинули Мальту 17 июня 1798 года, прихватив с собой кое-какие реликвии. Множество других реликвий, а также все письменные источники, которые госпитальеры унаследовали от тамплиеров, попали в руки французов. Значительную часть этой добычи Наполеон приказал погрузить на флагманское судно своего флота «Ориент».

После этого, желая предоставить армии возможность славно провести лето, Наполеон отплыл в Египет. «Вечером 1 августа британский флот, возглавляемый Нельсоном, догнал французов в заливе Абукир у северного побережья Египта и наголову разбил их. „Ориент“ взорвался и затонул со всеми реликвиями ордена на борту»[201]. Подумать только, сколько тайн удалось бы разгадать, если бы этот корабль нашли!

История госпитальеров в последующие годы изобиловала необычными событиями. Так, например, одним из Великих магистров ордена стал русский царь Павел I, сын Екатерины Великой. Впрочем, этот эксперимент продлился недолго.

В 1834 году папа Григорий XVI передал мальтийским рыцарям больницу, и там они вернулись к своим первоначальным обязанностям — заботе о недужных и бедных паломниках. В этом качестве орден распространился по миру и даже открыл протестантские филиалы.

Почему же госпитальеры уцелели, в то время как тамплиерам это не удалось? Насколько я понимаю, все дело в особенностях, которые отличают эти ордена друг от друга. Госпитальеры всегда подчеркивали, что их первоочередная задача — забота о бедных и недужных. Когда настали трудные времена, они вернулись к этой деятельности. Несмотря на то что госпитальеры, подобно тамплиерам, занимались банковскими операциями, среди их клиентов не было столь важных персон, а потому в сознании обычных людей этот орден не ассоциировался с несметными богатствами.

Кто знает, может быть, и тамплиеры смогли бы уцелеть, открой они десяток богаделен и лазаретов… А может быть, и нет.

Глава восьмая. Великие магистры (1191–1292/93)

Робер де Сабле. 1191–1193/94

Робер де Сабле был родом из Анжу — самой сердцевины владений Ричарда Львиное Сердце до того времени, когда тот сел на английский трон. Робер принял сторону Ричарда, когда король вместе со своим братом Генрихом, «Молодым королем», восстал против их отца, Генриха II. Он сопровождал Ричарда в крестовом походе, выполняя обязанности казначея и королевского посланника.

До избрания преемником Жерара де Ридефора, убитого при осаде Акры в 1191 году, Робер пробыл членом ордена достаточно короткое время. Хронист Ираклий пишет: «После этого тамплиеры избрали своим магистром человека знатного происхождения, который находился в их доме, и звали того человека брат Робер де Сабле»[202]. Эту фразу можно истолковать так, будто Робер просто гостил в резиденции тамплиеров, когда возникла нужда в новом Великом магистре.

На пути к Святой земле Ричард несколько дней потратил на захват Кипра, а поскольку большой нужды в еще одном острове у короля не было, он предложил своему приятелю Роберу и братьям-тамплиерам купить его. И просил за все какую-то сотню тысяч византинов, сущие пустяки. Но таких денег у храмовников не оказалось, и они передали Ричарду в счет требуемого платежа земли и имущество на сорок тысяч византинов, а тем временем послали своих людей на Кипр, чтобы сообщить тамошнему населению о заключенной сделке и собрать подати.

Как оказалось, они совершили грубую ошибку.

«Они посчитали, что смогут управляться с населением острова так же, как привыкли обходиться с сельским людом Иерусалимского королевства. Они думали, что силою двадцати братьев смогут держать в повиновении весь Кипр, дурно обращаясь с его жителями и избивая непокорных. Притесненные греки возненавидели их правление… Они подняли мятеж и осадили тамплиеров в их замке в Никосии. Увидев такое множество людей у стен замка, тамплиеры были весьма удивлены и растеряны. Они сказали осаждавшим, что тоже являются христианами, что пришли на остров не по своей воле и что охотно покинут Кипр, если им позволят это сделать»[203].

Киприоты, не забывшие обид, причиненных им армией Ричарда, захотели отыграться на тамплиерах. Однако двадцать рыцарей смогли отразить нападение и вернуться в Акру, где было принято решение, что Кипр не стоит тех усилий, которые необходимы для усмирения его жителей.

Робер де Сабле явился к Ричарду и попросил вернуть задаток и взять остров обратно. Ричард ответил, что остров, конечно, возьмет, но полученный заклад не вернет. В то время льготного периода для пересмотра сделки не существовало, и тамплиерам ничего не оставалось, как смириться.

Впоследствии Ричард продал остров Ги де Лузиньяну, который, женившись на Сибилле, унаследовавшей трон, стал королем Иерусалима. Сибилла и две ее дочери умерли в 1190 году, предположительно, во время эпидемии. Корона — номинально, ибо сам Иерусалим еще в 1187 году был захвачен Саладином, — перешла к Изабелле, сестре Сибиллы, поскольку Ги никогда не вызывал симпатии ни у кого, кроме своей жены. Тогда Ги отправился к Ричарду и изъявил желание купить у него Кипр на тех же условиях, что были ранее предложены тамплиерам. Взяв деньги в долг у триполийских купцов, Ги рассчитался с Ричардом, который таким образом умудрился дважды продать один и тот же остров.

Ги затем женился вторично, и его потомки правили Кипром на протяжении трех последующих столетий.

Мне неведомо, привели ли события, связанные с Кипром, к охлаждению некогда теплых отношений между Ричардом и Робером де Сабле. Королям многое сходит с рук. В 1192 году, когда Ричард решил вернуться в Англию, он попросил у Робера десять рыцарей и четырех сержантов для охраны в пути. Вынужденный возвращаться через земли своего врага Леопольда Австрийского, король попал в плен и провел в неволе два года, прежде чем за него заплатили выкуп.

Робер не пренебрегал и своими обязанностями организатора и управляющего. В 1191 году он добился того, чтобы новый папа Целестин III подтвердил все права, дарованные ордену прежними понтификами.

Надо сказать, что период его пребывания на посту Великого магистра оказался довольно спокойным. Робер де Сабле скончался 28 сентября 1193 (по некоторым источникам — 1194) года.

Жильбер Эраль. 1194-1200

Другим преуспевшим храмовником оказался Жильбер Эраль. В 1183 году он возглавлял командорство ордена в Иерусалиме, а затем отправился в Испанию, где и находился во время своего избрания на пост Великого магистра.

Одним из первых его достижений на этой должности стало подтверждение в 1194 году папским престолом привилегий тамплиеров[204]. Такого подтверждения приходилось добиваться каждому новому магистру, и эти привилегии становились основой финансового благополучия ордена.

5 марта 1198 года (а возможно, и раньше) Жильбер находился в Акре. Во время его правления между тамплиерами и госпитальерами велись имущественные споры, причем накал этих споров был так велик, что улаживал их папа Иннокентий III.

Когда епископ Сидона отлучил Жильбера от церкви, Иннокентию пришлось снова вмешаться и заявить, что такие действия в отношении тамплиера вправе совершать только он. Я не смогла найти сведений о том, чем же Жильбер прогневал епископа, но, думаю, он был весьма рад, что успел к тому времени добиться подтверждения закона, согласно которому только папа имел право отлучать от церкви члена ордена.

Умер Жильбер 21 декабря 1200 года. Его время на посту Великого магистра стало периодом консолидации сил после потери крестоносцами обширных земель, захваченных Саладином. Жаркие споры, которые он вел с госпитальерами, упоминаются в летописях, но лишь мимолетно — видно, хронисты не сочли их достаточно интересными.

Филипп де Плессье. 1201-1209

Филипп, как и де Сабле, был анжуйцем, он пришел на Святую землю с Ричардом I. Младший отпрыск в роду, он к тому времени был уже женат и имел сыновей. Переговорам о мире с мусульманами Филипп предпочитал сражения. Папа Иннокентий III поддерживал его, однако в посланиях укорял за грех гордыни и злоупотребления привилегиями. Филипп умер 12 ноября 1209 года.

Гийом Шартрский. 1210-1219

Гийом Шартрский, известный так же, как Гийом де Пюизе, был выходцем из рода, который традиционно поддерживал движение крестоносцев. Еще до того как стать Великим магистром, он был ранен в схватке с армянскими воинами, ведомыми киликийским принцем Львом из династии Рупенидов. В 1215 году Гийом поставил свою подпись под соглашением о разделении прав на землю между тамплиерами, госпитальерами и Орденом Сантьяго, которое было заключено при посредничестве папы Александра III[205]. Гийом оставался на посту Великого магистра в начале Пятого крестового похода, во время которого христианские армии под началом Андрея Венгерского и отлученного от церкви Фридриха II попытались завоевать Египет[206]. В том походе погибли отец Гийома граф Мильо де Бар-сюр-Сен и его брат Вальтер. Сам Гийом, находясь вместе с крестоносцами в Дамьетте, заболел и 26 августа 1219 года скончался.

Пьер де Монтегю. 1219-1231

Пьер де Монтегю был, по всей видимости, избран в срочном порядке на собрании членов ордена под Дамьеттой после смерти Гийома Шартрского. Как и его предшественник, Пьер вышел из семьи, тесно связанной с религиозной жизнью на Святой земле. Брат Пьера — Герен был Великим магистром госпитальеров; такая вот буквальная демонстрация братских уз, соединяющих эти два ордена. Дядя Пьера — Эсторж занимал пост архиепископа Никосии, другой дядя — Бернар был епископом Пюи, что во Французских Альпах. Кроме того, у Пьера был двоюродный брат, который не стал священником, а женился на киприотке и погиб, сражаясь против войск императора.

Хотя его семья происходила из Оверни, в начале своей карьеры Пьер жил в Испании, затем в Провансе и в 1206 году стал магистром тамплиеров на этой территории. Он отличился в ряде сражений в Испании.

Пятый крестовый поход закончился полным поражением, и Пьер оказался среди тех, кто пытался что-то сделать. Он отправил письмо Алану Мартелу, прецептору ордена в Англии, где описал отчаянное положение, в котором оказалась армия крестоносцев, когда египтяне открыли шлюзы в дельте Нила и тем самым отсекли все пути снабжения. «Лишенная провианта, армия Христа не могла ни наступать, ни отступать, ни вообще двигаться куда-либо… Она оказалась запертой в ловушке, как рыба в сети»[207]. Заканчивается письмо, как и большинство посланий от крестоносцев, просьбой прислать денег.

Пьер также оказался в центре борьбы между императором Священной Римской империи Фридрихом II и папским престолом. Это было застарелое соперничество светской и духовной властей. Италия была частью владений, унаследованных Фридрихом, и это привело его к конфликту с папским государством. Затем Фридрих женился на Изабелле, наследнице иерусалимского трона, и стал проявлять интерес к возможности отвоевать Иерусалим у мусульман. Несколько пап отлучали императора от церкви, и в 1250 году он умер, так и не покаявшись.

Когда после поражения под Дамьеттой Фридрих прибыл в Акру, тамплиеры и госпитальеры отказались следовать за ним, поскольку он был отлучен от церкви. Следствием этого явилась отвратительная сцена, во время которой, как пишут некоторые хронисты, Фридрих обвинил тамплиеров в попытке его убить, а тамплиеры, в свою очередь, обвинили императора в измене.

Фридрих вскоре покинул Акру и позже отомстил храмовникам и госпитальерам, конфисковав их итальянские владения и бросив в тюрьмы множество братьев. Когда в 1231 году Пьер де Монтегю умер, тамплиеры еще не вернули себе итальянские земли. Договор о примирении между Фридрихом и папой был заключен только в 1239 году, когда должность Великого магистра тамплиеров занимал Арман де Перигор. Как мы увидим, это произошло не случайно.

Арман де Перигор. 1231-1244

По всей видимости, Арман де Перигор был выходцем из Гиени, южной провинции Франции. Перед тем как занять должность Великого магистра, он был прецептором ордена на Сицилии и в Калабрии, поэтому многие считают, что на избрание Армана главой тамплиеров оказал влияние император Фридрих II, власть которого в то время распространялась и на Сицилию. Однако прямых доказательств такого влияния мы не имеем.

Пока Арман находился на посту Великого магистра, тамплиеры принимали участие в бесчисленных стычках как с мусульманами, так и с войсками императора. Фридриху путем переговоров удалось вернуть христианам большую часть Иерусалима, а также подписать с египетским султаном восьмилетний мирный договор.

Между тем Арман и не думал этот договор соблюдать. Результатом его действий явилась очередная бойня, в которой погибло множество тамплиеров. В 1237 году, не прислушавшись к совету графа Вальтера Яффского, Арман с отрядом рыцарей напал на мусульманских воинов, которые «заготавливали продовольствие в местности между Атлитом и Акрой». Тамплиеры в этом сражении потерпели сокрушительное поражение. Уцелели только девять рыцарей и сам Великий магистр.

Мало-помалу Арман все же узнавал особенности жизни в латинских королевствах — вернее, в том, что от них осталось. Он начал разбираться в сложных отношениях между потомками Саладина, которые постоянно спорили, кто из них является лучшим в династии Айюбидов и может претендовать на трон, заключали союзы против своих соплеменников и воевали друг с другом — то есть ничем не отличались от христианских правителей. Некоторые мусульманские вожди объединялись с христианами, чтобы нанести поражение своим братьям и другим родственникам. В 1237 году Арман решил, что, внеся раскол в ряды Айюбидов, их можно победить.

В ноябре 1239 года с запада в эти места пришла новая сила, так сказать, свежая кровь. Тибо, граф Шампаньский, привел с собой рыцарей, которые жаждали битвы и наживы. Осторожность, которой наделил тамплиеров и госпитальеров тяжкий опыт поражений, вызывала у вновь прибывших только досаду. Граф Генрих де Бар заявил, что он проделал весь этот путь не для того, чтобы сидеть без дела, и что он со своими людьми на следующий же день отправляется за добычей.

«Они (магистры) прекрасно знали, что их намерения и мотивы не были благими, что двигали ими лишь зависть, злоба, гордыня и жадность… Они говорили им (рыцарям), что, поддавшись своим желаниям и отправившись воевать, они рискуют потерять жизнь или попасть в неволю, чем причинят великий позор и вред христианскому миру. Те же с яростью отвечали, что ничего подобного они не сделают, что они пришли сюда сражаться с язычниками и не намерены откладывать встречу с противником»[208].

Генрих и его воины двинулись к равнине близ Газы, где, как они слышали, местные жители держат свой скот. Там они решили разбить лагерь, чтобы подкрепиться и провести ночь, а наутро тихо выйти из лагеря и захватить пасущихся лошадей. «Так велики были их гордыня и самонадеянность, что они вовсе не думали о своих врагах, на чью землю вторглись. Враги же были весьма близко. И тогда им стало ясно, что Господу нашему неугоден выбранный ими путь служения Ему»[209].

Султан Аль-Адиль Абу Бакр II оказался в это время в Газе и узнал о приближающемся отряде христиан. Он собрал всех воинов, которые были в округе, и вышел с ними навстречу грабителям. Под утро некоторые рыцари почувствовали опасность и решили вернуться. Однако Генрих де Бар и многие другие из его воинов решили биться.

Отряд окружили и разгромили. Всех, кому удалось выжить, отвезли в Каир и продали в рабство.

Хотя летописец из монастыря Ротелин считал, что эти рыцари получили по заслугам, многие в Европе придерживались иного мнения. Наоборот, тамплиеров и госпитальеров порицали за то, что они не пришли на помощь Генриху. Появилось даже стихотворение, написанное попавшим в рабство графом Монфором и дошедшее до Запада[210]:

Если бы госпитальеры,

Тамплиеры и иные братья-рыцари

Показали нашим воинам путь,

Каким следовало двигаться,

То все наши рыцари

Не томились бы в темнице.

Чтобы как-то приглушить нарекания в адрес рыцарей Храма, годом позже Арман от имени ордена пожертвовал в пользу магистра и братьев Святого Лазаря весь доход от имущества храмовников в английской части Акры.

Пять поколений переселенцев из Европы на Святую землю сменили друг друга к этому времени, и конечно же они успели как следует узнать особенности политической жизни Ближнего Востока. В 1240-х годах они были прекрасно осведомлены о перипетиях борьбы, разгоревшейся между наследниками Саладина в Египте и Дамаске. В 1244 году тамплиеры, во главе которых стоял Арман де Перигор, убедили некоторых христианских правителей оказать Дамаску военную помощь. Объединенная армия христиан двинулась к Газе и 18 октября потерпела жестокое поражение в битве при Ла Форби (Гарбии). Среди погибших был архиепископ Тира Пьер, а также епископ Рамлы. Магистр госпитальеров Гийом де Шатонеф попал в плен. На волю он выйдет только в 1250 году. Арман де Перигор также не избежал плена. Там он и умер, и дата его кончины осталась неизвестной.

Гийом де Соннак. 1247-1250

Гийом де Соннак занимал пост прецептора ордена в Аквитании, когда его избрали Великим магистром. До этого он возглавлял командорство в Аузоне. Поскольку никто не знал наверняка, жив Арман де Перигор или умер, Гийом чувствовал себя всего лишь играющим роль Великого магистра. И надо признать, что роль эта оказалась не из легких.

Гийом сопровождал короля Людовика IX в египетском походе и был вынужден принять участие в битве при Мансуре, в которой пал брат короля Робер. По общему мнению, атака христиан было непростительной ошибкой, причем главным виновником как раз считали Робера. Сенешаль графа Шампаньского Жан де Жуанвиль пишет: «Тамплиеры, как мне впоследствии рассказывал их Великий магистр, потеряли в этом сражении около двухсот восьмидесяти пеших и всех конных воинов»[211]. Сколько же отчаяния в этой простой фразе! Во все годы существования ордена общее количество рыцарей Храма на Святой земле в среднем не превышало трех сотен. Даже если принять, что многие из погибших при Мансуре были сержантами, потери тамплиеров составили не менее четверти их общего числа.

Там же в Египте 11 февраля 1250 года в очередном сражении Гийом де Соннак был тяжело ранен и вскоре умер.

Рено де Вишье. 1250-1256

Когда пришла весть о смерти Гийома де Соннака, Рено де Вишье был маршалом ордена. Для обычной процедуры избрания Великого магистра не было времени, да и самих рыцарей осталось в живых совсем немного. Рено возглавил орден временно, до возвращения из Египта в Акру, где можно было собрать достаточное количество братьев.

Когда Людовика и многих его приближенных захватили в плен и держали до выкупа, Рено взял на себя ответственность и позволил Жану де Жуанвилю взять деньги из казны ордена для освобождения короля.

Вернувшись с остатками армии в Акру, «король, взяв в соображение услугу, оказанную ему Орденом рыцарей Храма, помог Рено стать магистром тамплиеров»[212]. От остальных храмовников возражений не последовало, поскольку Рено показал себя с лучшей стороны в самых тяжелых обстоятельствах.

Людовик, по-видимому, считал, что таким образом расплатился с Рено сполна, а потому в дальнейшем никаких особых милостей Великому магистру не оказывал. В 1251 году Рено послал маршала ордена Гуго де Жуй для переговоров с султаном Дамаска о разделе одной плодородной местности между двумя странами. Когда Гуго вернулся в Акру с готовым договором, Людовик пришел в ярость из-за того, что у него не испросили разрешения на переговоры. Он заставил тамплиеров идти босиком к своему шатру, после чего Рено пришлось вернуть договор представителю султана и во всеуслышание заявить, что он сожалеет о своих действиях, на которые не получил королевского дозволения. Что касается Гуго, то он был изгнан из Иерусалимского королевства.

Рено умер 20 января 1256 года, а Людовик жил еще достаточно долго, чтобы возглавить еще один столь же неуспешный крестовый поход. О Рено де Вишье забыли. Людовика причислили к лику святых. Не поменять ли их местами?

Тома Берар. 1256-1273

Став Великим магистром, Тома Берар оказался лицом к лицу с новой страшной угрозой всем народам Ближнего Востока, а также с насущной необходимостью справляться с непрекращающимися сварами и раздорами между обитателями разных частей Акры.

Чаще всего возникали ссоры между купцами итальянских городов-государств Генуи, Пизы и Венеции. Все они имели в Акре финансовые интересы и были непримиримыми соперниками в торговых делах в Восточном Средиземноморье.

«В 1258 году во время беспорядков, получивших известность как „Война святого Саввы“, магистр тамплиеров Тома Берар нашел убежище в башне Святого Лазаря, когда его собственная крепость попала под перекрестный обстрел пизанцев, генуэзцев и венецианцев»[213].

В сущности, обычный рабочий день Великого магистра.

Тома Берар не прекращал попыток возвратить земли, потерянные христианами за последние восемьдесят лет. В 1260 году тамплиеры и семейство Ибелинов напали на крупный лагерь мусульман близ Тиверии, но были наголову разбиты. Множество тамплиеров пало в бою или было пленено. Среди захваченных мусульманами рыцарей оказались и будущие Великие магистры Гийом де Боже и Тибо Годен. Уцелевшего маршала тамплиеров Стефана де Сесси Берар заподозрил в трусости либо измене, в гневе сорвал с него облачение рыцарствующего монаха и изгнал из Святой земли. Учитывая острую нехватку воинов, можно сделать вывод, что Стефан был весьма посредственным тамплиером.

Впрочем, все эти события бледнеют в сравнении с наводящим ужас нашествием на Ближний Восток монголов. Ведомые Чингисханом полчища к этому времени уже захватили большую часть Китая и вторглись на территорию древней персидской империи. Впереди завоевателей летела молва об их жестокости. Однако церковные иерархи, считая монголов «язычниками», полагали возможным их обращение в христианство и даже надеялись, что совместными силами они смогут вновь освободить Иерусалим. С приближением монголов им навстречу отправились францисканские миссионеры.

Тома Берар считал эти надежды тщетными. В многочисленных письмах, посылаемых в Европу, он подчеркивал крайнюю серьезность положения. Одно из таких писем 1261 года, адресованных казначею тамплиеров в Англии, сохранилось. Вот что писал Тома:

«Мы уже многажды сообщали вам о внушающем великий страх приближении татар (монголов)… и вот они здесь, под нашими стенами, стучат в наши ворота, и теперь уже не время скрывать стычки с ними, а надлежит открыто признать их поражающие воображение деяния, которые потрясают христианский мир извне и грозят неисчислимыми страданиями»[214].

Далее Тома перечисляет все земли, захваченные монголами, рассказывает о том, как жители Антиохии умоляли монголов пощадить их город и ограничиться выкупом, и о том, как был полностью разрушен Алеппо. Затем Берар переходит к главной причине, побудившей его взяться за перо:

«Скудость и слабость христиан не дает нам надежды отстоять другие земли и города, если Господь не явит своей милости… Заклинаю вас не испытывать сомнений, что в отсутствие незамедлительной помощи от ваших стран наших сил для отражения столь бешеного напора этих великих полчищ совершенно недостаточно, и весь христианский мир по сю сторону моря непременно окажется в безраздельной власти татар. В довершение ко всему уведомляю, что укрепление замков наших вкупе с городом Акрой, вызванное необходимостью поправить дела, повлекло столь значительные расходы, что орден оказался в крайне тяжелом финансовом положении»[215].

Жалобы на финансовую несостоятельность ордена имели под собой основания. Тома с радостью принял бы ссуду от итальянцев, но все они покинули город. Магистр уже заложил кресты, кадила и вообще все, что еще оставалось у тамплиеров.

В ожидании помощи Тома искал любые источники для пополнения казны. В 1261 году он вел переговоры с архиепископом Никосии о выплате Кипром причитающейся храмовникам десятины. Кроме того, он продал францисканцам земли ордена в Лукке. А уж если братья Святого Франциска оказываются богаче тамплиеров, то мир, без сомнения, перевернулся.

Тома Берар умер 25 марта 1273 года. А вскоре прекратило свое существование и последнее государство крестоносцев.

Гийом де Боже. 1273-1291

Об избрании Гийома де Боже (или де Клермона) Великим магистром сообщает Гуго де Ревель, Великий магистр госпитальеров, в письме графу Фландрскому. «Добрые рыцари Храма избрали своим магистром и главой ордена брата Гийома де Боже… Посланцы ордена отправились во Францию с кошельком (несомненно пустым) и этой новостью»[216]. Магистр Гуго далее пишет, что дела на Святой земле обстоят из рук вон плохо и «средства, которые король Франции просил у папы для помощи Святой земле, можно полагать потерянными»[217].

Прямо скажем, письмо не внушает оптимизма.

Гийом родился в 1230 году, или около того, предположительно во Франции. Он имел родственные связи с семейством Боже-Форе, которое, в свою очередь, состояло в дальнем родстве с французскими монархами. Гийом стал членом Ордена рыцарей Храма еще молодым человеком. Мы не знаем точно, когда он приехал на Святую землю, но в тридцать лет Гийом участвовал в битве близ Тиверии и попал в плен к мусульманам. Несколько раньше, в 1254 году, он был командором в Ломбардии. В одном из документов 1272 года он упоминается как магистр ордена на Сицилии. Там Гийом и находился во время своего избрания Великим магистром.

Понимая, насколько скверно обстоят дела в Акре, Гийом не сразу отправился на Святую землю, а в течение двух лет «объезжал командорства тамплиеров во Франции, Англии и Испании»[218]. Его секретарь с гордостью свидетельствует, что «он собрал значительные средства и только потом приехал в Акру»[219].

Но были ли эти средства достаточны?

Как и многие другие магистры, Гийом вышел из семьи, члены которой были связаны с крестовыми походами. Один из его родственников по имени Гумберт де Боже погиб под Дамьеттой во время похода Людовика Святого в Египет. Пока Гийом пытался сохранить последний латинский город на Святой земле, его брат Луи, коннетабль Франции, пал в Испании, сражаясь в армии короля Филиппа III.

Несмотря на внешние угрозы, орден все еще активно участвовал в политической борьбе. Поскольку властитель Джубайла стал членом ордена, Гийом принял его сторону в борьбе с епископом и принцем Тортосы и послал ему на помощь тридцать своих воинов. В отместку «принц повелел разрушить до основания командорство тамплиеров в Триполи и вырубить принадлежавшие ордену леса»[220].

Несмотря на все страхи перед монгольским нашествием, конец латинским королевствам на Святой земле положил все же Египет — как и опасались многие короли и предводители крестоносцев последнего периода.

Гийом де Боже умер при осаде Акры в 1291 году. Он пал в гуще битвы, пронзенный копьем.

Тибо Годен. 1291–1292/93

Предпоследний Великий магистр ордена прожил на Святой земле много лет. Он побывал в плену у мусульман, а после освобождения возглавлял командорство тамплиеров во все сокращающейся христианской части Иерусалима. Во время осады Акры Тибо и еще горстке храмовников удалось покинуть город на корабле и добраться до принадлежавшего ордену замка в Сидоне, расположенного на побережье севернее Акры. Султан послал «одного из своих эмиров, Санжара аль-Шуяй, который осадил замок с моря, имея при себе осадные машины»[221]. Тибо «увидел грозившую опасность и решил, что ему не следует начинать свой срок пребывания в должности магистра со сдачи осажденного замка»[222].

А теперь догадайтесь, что произошло дальше. «Тибо созвал братьев на совет и с их согласия отправился на Кипр, пообещав прислать подкрепление»[223]. Я подозреваю, что анонимный «тамплиер из Тира», снабдивший нас этими сведениями, ушел из Сидона вместе с Тибо, иначе мы бы ничего не узнали. Прибыв на Кипр, Тибо не проявил особого энтузиазма в поисках подкрепления для оставшихся воинов. В конце концов другие тамплиеры, добравшиеся до острова, сообщили своим товарищам в Сидоне, что помощи ждать не следует.

Сидонский замок был сдан мамелюкам, и султан велел сровнять его с землей.

Тибо Годен остался на Кипре и направил в Европу просьбу прислать ему воинов взамен павших в Акре. Как ни странно, но он это подкрепление получил.

Трудно сказать, успел ли Тибо, сдавший врагу две крепости тамплиеров, вселить мужество в своих воинов и вдохновить их на борьбу. Уже 16 апреля 1292 года он умер.

Теперь расхлебывать кашу предстояло Жаку де Моле, последнему Великому магистру. Его судьба заслуживает отдельной главы, но сначала мы вернемся назад, чтобы составить более полную картину крестоносного движения в тринадцатом веке.

Глава девятая. Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции

Людовик IX, король Франции, известный ныне как Людовик Святой, родился в 1214 году. Он был вторым сыном Людовика VIII и его супруги Бланки Кастильской. В 1226 году Людовик VIII скончался от дизентерии, возвращаясь с юга Франции, где он усмирял еретиков. Королю было всего двадцать восемь лет, а наследнику престола Людовику IX — девять.

По счастью, регентшей при наследнике стала вдовствующая королева Бланка. В свои двадцать семь лет она состояла в браке более половины жизни и произвела на свет двенадцать детей, семеро из которых выжили. Как и ее грозная бабка Алиенора Аквитанская, Бланка знала толк в управлении государством. Кроме того, в отличие от Мелисанды, королевы Иерусалима, Бланка была любима своими детьми. Она крепко держала страну в руках, пока Людовик не достиг совершеннолетия, а затем со всеми необходимыми предосторожностями передала бразды правления сыну.

Вся королевская семья отличалась набожностью, особенно Людовик. Он добился перемещения из Константинополя в Париж священных реликвий, связанных со Страстями Господними, в том числе тернового венца, частицы Животворящего Креста и губки, смоченной уксусом, которую римский воин приложил к устам Иисуса, когда Спаситель принимал крестные муки. Для хранения этих святынь король построил церковь Сен-Шапель, которая и сейчас стоит на острове Сите в Париже.

В 1244 году Людовика поразил недуг, перед которым оказались бессильны все врачи. Думая, что его кончина близка, король «привел в порядок свои дела и обратился к своим братьям с настоятельной просьбой позаботиться о его жене и детях, в то время еще совсем маленьких и беззащитных»[224].

В какой-то момент его близкие подумали, что он умер, но Людовик очнулся. Как пишут в хрониках, первые его слова были обращены к парижскому епископу Гийому Оверньскому. «Я хочу отправиться в крестовый поход!» — прохрипел король.

Когда Людовик окончательно выздоровел, его мать Бланка и епископ попытались отговорить его от задуманного. «Вы говорили это, находясь во власти недуга… Кровь прихлынула к вашему мозгу, и вы не отдавали себе отчета в словах», — убеждали они короля[225].

Однако Людовик не дал себя разубедить. В это время до Парижа дошла весть о захвате в июле 1244 года Иерусалима туркменами из Хорезма, которых теснили на запад монголы, а также о поражении христиан у Газы. Людовик решил, что именно он призван спасти Святую землю.

Король убедил и трех своих младших братьев — Робера, Альфонса и Карла присоединиться к нему и другим представителям знатных родов королевства. За королем не последовали только Тибо, граф Шампаньский и король Наварры, — он только что вернулся со Святой земли после тяжелого поражения и решил, что с него довольно[226].

Вместе с Людовиком в поход отправилась его супруга Маргарита Прованская. Дабы не подвергать риску престолонаследие, они оставили двух своих юных сыновей на попечении их бабки[227].

Прочие члены семьи, за исключением Альфонса, отплыли из Франции в августе 1248 года. Альфонс остался, чтобы присматривать за делами в королевстве и позаботиться о жене Робера, беременность которой не позволяла ей предпринять морское путешествие. Оба они присоединятся к королю позднее.

Благоразумие заставило братьев плыть на разных кораблях, и все они благополучно добрались до цели. 17 сентября Людовик и его спутники высадились на Кипре, где их приветствовал Великий магистр тамплиеров Гийом де Соннак, прибывший на остров из Акры, чтобы присоединиться к королю.

Было решено, что армия проведет зиму на Кипре. В ожидании весны Людовик не терял время зря — он помирил между собой госпитальеров и тамплиеров.

Когда следующим летом Людовик и его армия покидали остров, Гийом сопровождал короля. Поскольку считалось, что ключи к Иерусалиму находятся в Египте, Людовик решил первым делом напасть на египетский город Дамьетту, чтобы перерезать пути снабжения продовольствием, ведущие на север.

Нельзя сказать, что высадка войск прошла гладко. Когда небольшие суда с воинами приблизились к берегу, они попали под обстрел мусульман. «Зрелище поражало великолепием, — вспоминал Жан де Жуанвиль. — Доспехи воинов султана, сплошь покрытые золотом, ослепительно сверкали в лучах солнца»[228]. Жуанвилю, который, по-видимому, состоял в родстве со всеми, включая короля, было в то время двадцать с небольшим, и этот поход стал важным событием в его очень, как оказалось, долгой жизни.

Когда французы подошли к Дамьетте, выяснилось, что ворота города распахнуты, а сам он пуст. Жители Дамьетты помнили о последней осаде их города европейцами и предпочли уйти, чтобы не испытывать судьбу снова. Даже гарнизон, которым командовал Факр ад-Дин, оставил Дамьетту. Узнав об этом, султан, который в это время находился при смерти, приказал повесить всех воинов гарнизона.

Людовик не скрывал восторга. Армия заняла город, и король с супругой устроились со всевозможными удобствами. Дамьетта оказалась превосходным местом, где можно было переждать ежегодный разлив Нила, и подходящей базой для набегов в глубь египетской территории.

С приближение зимы армия начала движение через дельту Нила к Мансуру. 7 декабря королевские войска подверглись нападению египтян. «Однако тамплиеры и другие воины нашего головного отряда не дрогнули и не потеряли мужества», — уверяет читателя Жуанвиль[229]. Следует признать, что, хотя о тамплиерах сказано многое, ни один человек, видевший этих воинов в битве, не смог упрекнуть их в трусости.

И все же довольно скоро французов постигла первая неудача, и храмовникам пришлось заплатить за нее немалую цену. 8 февраля брат короля Робер, граф Артуа, находился в передовом отряде вместе с тамплиерами. Они переправились через реку, и Людовик велел им ждать, пока к ним присоединится остальная часть войск. Однако Робер со своими воинами не пожелал медлить и напал на лагерь сарацин. Французы устроили кровавую резню, не щадя стариков, детей и женщин.

Гийом де Соннак, Великий магистр тамплиеров, «рыцарь славный и отважный, воин мудрый и дальновидный, советовал графу Артуа остановиться и удержать своих людей»[230]. Но Робер только рассмеялся ему в лицо и устремился вперед. Тамплиеры не могли допустить, чтобы графа убили, и последовали за ним, надеясь все же убедить его вернуться.

Тем временем граф Робер и его люди вошли в Мансур и вскоре оказались в переплетении узких улиц, где стали легкой мишенью для защитников города. «Эго был момент крайней опасности, но отряд мамелюков… отважных, как львы, и непревзойденных в сражении… заставил их обратиться в бегство. Французы были убиты без всякой пощады, все до одного», — пишет арабский источник[231].

По свидетельству Жуанвиля, тамплиеры потеряли в Мансуре 280 воинов.

В течение нескольких дней Людовик сохранял надежду, что его брат всего лишь попал в плен и удерживается мусульманами до выкупа, но потом пришло известие о смерти Робера. «„Все во власти Господней, нам ли роптать“, — сказал король, и крупные слезы полились из глаз его»[232].

Немногие уцелевшие тамплиеры продолжали сражаться за Людовика. Потерявший глаз еще в прежние дни, Гийом де Соннак всегда бился в первых рядах. 11 февраля он защищал баррикаду, сооруженную из обломков захваченных осадных машин неприятеля. Мусульмане принялись метать «греческий огонь», и сухое дерево баррикады вспыхнуло как факел. «Сарацины… не стали ждать, когда огонь утихнет, а бросились вперед и схватились с тамплиерами среди пламени»[233]. Гийом потерял в этой битве второй глаз (первый он потерял в схватке за несколько лет до этого) и вскоре умер от ран.

До избрания нового Великого магистра его обязанности принял на себя маршал ордена Рено де Вишье.

Однако других крупных сражений в Египте не последовало. Французы, запертые в дельте Нила, окруженные со всех сторон неприятелем, изнемогали от мух, вшей и болезней. Корабли с продовольствием, посланные к ним из Дамьетты, были перехвачены и разграблены сарацинами. Среди воинов свирепствовала цинга. Даже король не избежал этой напасти, так скудна была его пища. Людовик пытался договориться о перемирии, но поражение его армии было слишком очевидно.

Сарацины пошли в наступление 7 апреля. К этому времени Людовик страдал не только от цинги, но и от дизентерии, причем так сильно, что «пришлось отрезать нижнюю часть его исподнего»[234]. Если уж король был так плох, можно себе представить, в каком состоянии находились другие воины. Французы потерпели сокрушительное поражение. Людовик и два его оставшихся в живых брата попали в плен.

Королева Маргарита в это время находилась в Дамьетте и со дня на день должна была разрешиться от бремени. На нее и легла ответственность за дальнейшие действия. Главной задачей королевы стало освобождение пленников.

Поторговавшись, султан согласился освободить короля и других узников в обмен на возвращение Дамьетты и пятьсот тысяч ливров, или миллион золотых византинов. Позднее эту сумму удалось уменьшить до четырехсот тысяч ливров, что тем не менее превышало годовой доход короля.

К сожалению, на следующий же день после соглашения султан был убит своим телохранителем. Переговоры вернулись к исходной точке, и французы уже не чаяли сохранить жизнь, но новый правитель не стал менять условий выкупа.

В записях Жуанвиля есть любопытное место: Людовику было предложено дать клятву, что он доставит оговоренный выкуп. Текст клятвы, в частности, включал такую фразу: «Если король нарушит обещание, данное эмирам, то навлечет на себя бесчестье подобно христианину, который отрицает Бога и Божеский закон и в знак презрения к Нему плюет на крест и топчет его ногами»[235].

Подумать только — именно эти два прегрешения войдут в перечень главных обвинений против тамплиеров на суде. Король отказался приносить клятву и, вполне вероятно, с гордостью поведал об этом своим детям. Рассказ короля мог дойти и до его внука, Филиппа IV, а тот возьми да и реши, что совсем недурно было бы обвинить в этих преступлениях тамплиеров, которые так любят язычников.

С другой стороны, Жуанвиль умер только в 1317 году, то есть после ареста тамплиеров он жил еще десять лет. Писать воспоминания он начал в 1305 году, если не раньше, и продолжал это занятие вплоть до своей смерти в возрасте девяноста одного года. Не мог ли Жуанвиль перепутать текст клятвы, которую отказался произносить Людовик, с тем, что он слышал о тамплиерах во время процесса?

Ордену тамплиеров было суждено сыграть свою роль в поисках средств для выкупа короля Людовика IX. Когда все собранные в Дамьетте деньги пересчитали, оказалось, что не хватает тридцати тысяч ливров. При дворе сразу подумали, не обратиться ли за краткосрочной ссудой к тамплиерам. Поскольку Великий магистр ордена погиб, Жан де Жуанвиль, сенешаль графа Шампаньского, отправился к Этьену д’Оррикуру, который возглавлял местное командорство тамплиеров. Однако Этьен отказался дать указанную ссуду, объяснив свой отказ следующим образом: «Вам должно быть известно, что мы связаны клятвой, согласно которой все деньги, доверенные ордену, мы можем выдать только тем, от кого их получили»[236]. Собственных денег у храмовников в Дамьетте не оказалось.

Жуанвиля подобный аргумент не удовлетворил, и между ним и Этьеном завязался громкий спор. Тогда маршал ордена и исполняющий обязанности Великого магистра Рено де Вишье предложил следующий выход из положения. Тамплиеры действительно не вправе дать эту ссуду, сказал он, но если деньги будут у них похищены, тут уж ничего не поделаешь. А возместить пропажу Людовик сможет из средств, находящихся в Акре.

И вот благодаря изобретательности Рено де Вишье выкуп удалось заплатить. Людовик вернул мусульманам Дамьетту и отправился в Акру вместе с женой и новорожденным сыном[237]. Большинство его сподвижников, включая двух братьев, вернулись домой.

Сам Людовик оставался на Святой земле до 1254 года. Его поход стоил тысячи жизней, не говоря уж об уплаченном за короля выкупе. А удалось этой ценой всего лишь укрепить несколько городов Иерусалимского королевства. По всей видимости, Людовик понимал, сколь малого достиг, поскольку через десять лет он замыслил новый крестовый поход. Толчком к этому послужило прибытие ко двору тамплиера из Акры, который сообщил об угрозе нашествия монголов.

И снова с Людовиком отправились два его брата, а также сыновья Филипп, который не участвовал в предыдущем походе, и Жан-Тристан с Пьером, которые во время этого похода появились на свет. Взял с собой король и дочь Изабель с ее мужем — очередным Тибо Шампаньским. Маргарита на сей раз предпочла остаться дома. Выразил желание участвовать в походе и английский принц Эдуард, однако к отъезду Людовика он не поспел и, во исполнение данного обета, несколько позже отправился в Акру сам.

Что касается Людовика, то его целью на сей раз была не Акра и не Египет, а Тунис. Он держал это в тайне до самого отплытия. Что стояло за подобным решением, до сих пор является предметом обсуждения историков. Некоторые считают, будто Людовик верил в то, что эмир Туниса склоняется к принятию христианства, но нуждается в военной поддержке. Одно время считалось, что вторгнуться в Тунис для обретения прочной позиции в Африке предложил брат короля Карл Анжуйский, ставший к тому времени королем Сицилии. Однако позже появились доказательства, что Карл вообще не ведал о намерении Людовика высадиться в Тунисе и был вынужден менять собственные планы, чтобы действовать в согласии с королем.

Однако, какие бы причины ни побудили Людовика действовать тем или иным образом, этот поход вновь закончился полным провалом. На этот раз армия потерпела поражение не от мусульман, а от летней жары. В Северной Африке французы высадились в августе. Людям не хватало воды, негде было укрыться от солнца, в лагере свирепствовали болезни. Первым из членов королевской семьи скончался сын Людовика Жан-Тристан. Затем заболел его старший сын Филипп. Следующим недуг поразил Людовика, который так до конца и не оправился после своей болезни во время египетского похода. Почувствовав близкую смерть, король велел положить себя на пепел и раскинул руки крестом. Умер Людовик 25 августа 1270 года.

Вскоре в лагерь прибыл Карл Анжуйский. Он приказал выварить тело короля в воде и вине, дабы отделить плоть от костей, а кости отправить во Францию для погребения. Кроме того, Карл смог заключить с эмиром весьма благоприятный для Сицилии договор.

Так закончился последний значительный крестовый поход, когда-либо предпринятый европейским монархом.

Во время этого похода умерли брат Людовика Пьер и его жена и дочь и зять короля. Филипп III, сын Людовика, оправился от болезни, но его супруга Жанна скончалась после падения с лошади, успев родить мертвого ребенка. Интересно, стал бы их сын Филипп Красивый таким жестоким, если бы его мать осталась жива?

Единственный уцелевший брат короля Карл воздвиг в своем дворце усыпальницу, где были захоронены останки Людовика. Почти сразу же после этого пошли слухи о чудесах на его могиле.

Согласно всем источникам, Людовик неизменно питал приязнь к тамплиерам. Сотни рыцарей Храма были убиты или пленены во время египетского похода. Король высоко ценил их мужество и воинское искусство. Поэтому враждебность к ордену Филиппа Красивого, внука Людовика, никак нельзя связывать с памятью о деде.

Вся связь храмовников с последним походом Людовика Святого сводится к тому, что через орден совершались операции по переводу средств для армии. Однако после неудачных походов Людовика в народе укрепилось и без того распространенное мнение, что тамплиеры и госпитальеры проявили недостаточное усердие в защите Святой земли.

Глава десятая. Тамплиеры и деньги

«Целая страна на Востоке была бы уже покорена, если бы не тамплиеры, госпитальеры и прочие ордена, называющие себя духовными… Но тамплиеры, госпитальеры и их присные, жиреющие на неумеренных барышах, опасаются, что утратят власть над этой страной (Египтом}, буде она заживет по христианскому закону»[238].

Эти слова английский летописец Мэтью Пэрис вложил в уста Робера Артуа, брата Людовика IX. Мэтью написал их вскоре после завершения безуспешного и весьма дорогостоящего похода Людовика в 1250 году. Предполагается, что Робер произнес это в ответ на совет магистра тамплиеров Гийома де Соннака воздержаться от нападения на мусульман близ египетского города Мансура[239].

В действительности Робер вряд ли мог сказать что-нибудь подобное. Жан Жуанвиль, очевидец тех событий, не упоминает о таком высказывании Робера. Скорее всего, Мэтью отражает бытующее в Европе мнение о сказочных богатствах тамплиеров и госпитальеров. Сам он был монахом английского монастыря Святого Альбана и видел в храмовниках лишь соперников в получении различных даров и пожертвований от мирян.

Предполагалось, что всем и каждому известно о богатстве тамплиеров и спрятанных в надежных местах немыслимых сокровищах. А поскольку после роспуска ордена никаких сокровищ обнаружить не удалось, стало быть, они все еще хранятся в тайниках.

В подобных утверждениях очень много допущений. Тамплиеры действительно имели репутацию скупцов, но соответствует ли это действительности? Были ли они богаты? В какой форме существовало это богатство? Каково было финансовое положение ордена к 1312 году, когда он прекратил свое существование? Какова, в конце концов, истинная история тамплиеров и их денег?

Начнем, пожалуй, с конца. 13 октября 1307 года тамплиеры командорства Божи (Кальвадос, Нормандия) были арестованы вместе со всеми остальными тамплиерами Франции. В тот же день в присутствии трех членов ордена, приписанных к Божи, пять официальных королевских представителей произвели опись имущества командорства.

Как выяснилось, братьям принадлежало: четырнадцать молочных коров, пять телок, один бычок, шесть телят старше одного года, два взрослых быка, один теленок-сосунок, сотня овец, девяносто девять свиней и восемь поросят, один конь для командора и четыре упряжные лошади. Кроме того, у тамплиеров нашли солидный запас зерна — ведь урожай только что собрали и не прошло и двух недель, как орден получил положенную десятину, — а также полбочки вина и запас пива «для слуг и работников»[240]. В часовне не оказалось никаких излишеств: церковные облачения, один потир, книги и алтарный покров. В комнате командора нашли несколько серебряных и деревянных кубков, постельное белье и плащ-дождевик. Там же обнаружили голубую накидку, «принадлежавшую супруге Роже де Плана, которая хранилась в качестве залога за полученную ссуду, как сообщил командор Бертен дю Гуазель»[241]. У королевских представителей женская накидка в комнате командора вызвала было подозрения, но поскольку там же хранились кое-какие предметы одежды, принадлежавшие живущим по соседству мужчинам, они решили поверить объяснениям храмовников. В то время как в Париже и Лондоне тамплиеры ссужали деньги королям, провинциальные командорства, похоже, исполняли функции местных ломбардов.

Все, что нашли в командорстве, можно было обнаружить в любом приличном фермерском хозяйстве Нормандии. Присутствовавшие при описи три тамплиера оказались единственными членами ордена, жившими в Божи. Кроме них в командорстве обитали двадцать шесть работников, включая капеллана Гийома Дюрендена, который, по всей видимости, членом ордена не был, поскольку вместе с прочими работниками ожидал выплаты жалованья, о чем и сообщил чиновникам короля.

Все прочие описи имущества тамплиеров дали похожие результаты. Даже во влиятельном лондонском командорстве ордена обнаружилось не больше ценностей, чем в провинции. В погребе хранились кленовые кубки, двадцать две серебряные ложки, несколько полотняных скатертей и четыре большие пивные кружки. На конюшне стояло семь лошадей, три из которых предназначались для сельских работ. В имущество начальника командорства, помимо одежды, входило постельное белье, одна золотая пряжка и арбалет — правда, без стрел.

По всей видимости, тамплиеры жили очень скромно. Они не отказывали себе в еде и питье, но наличные деньги уходили на оплату счетов или отсылались в главную резиденцию ордена на Кипре. Даже в Париже у них не оказалось тайников с драгоценными камнями или монетами. Большая часть обнаруженных ценностей либо лежала у них на хранении (как в современных банках), либо была залогом за предоставленную ссуду.

Так где же находились сокровища тамплиеров, если орден в действительности был так богат?

Прежде чем размышлять о судьбе пропавших сундуков золота, было бы неплохо сделать попытку выяснить, насколько тамплиеры были богаты на самом деле.

Откуда шли деньги тамплиерам

Традиционно считается, что первым даром, который получили тамплиеры, стал сам Храм Соломона. «Поскольку у братьев не было ни своей церкви, ни постоянного пристанища, король позволил им временно жить в части своего дворца, которая находилась на южной стороне Храма Гроба Господня. Причт храма отдал им свой двор, расположенный у дворца, при условии, что тот будет использоваться для совершения церковных служб»[242].

Этим королем был Балдвин II. В то время (ок. 1120 г.) он обитал в мечети Аль-Акса и, скорее всего, предполагал, что предоставляет тамплиерам жилье только до того момента, когда те смогут обзавестись собственным помещением. Однако случилось так, что первым переехал сам король, оставив рыцарям все здание[243]. Впрочем, оно к тому времени пришло в ужасное состояние, в срочном ремонте, в частности, нуждалась кровля, поэтому дар оказался не столь щедрым, как можно подумать[244].

Король и патриарх Иерусалима назначили тамплиерам определенное содержание, а тамплиеры в ответ пообещали защищать паломников от грабителей и разбойников на дорогах. Размеры этого содержания остаются неизвестными, ибо все письменные свидетельства на этот счет утеряны, однако, по всей вероятности, тамплиеры получили самовозобновляемые источники дохода вроде ренты или десятины.

Первое пожертвование в Европе поступило от некоего Гийома Марсельского. Это случилось до 1124 года, когда Великий магистр Гуго де Пейн прибыл из Иерусалима, чтобы добиваться поддержки ордена. Гийом разделил дар, состоявший из церкви в Марселе и всего принадлежавшего ей имущества, между Орденом рыцарей Храма Соломона, церковью Святой Марии и монахами обители Святого Виктора.

Третья часть церкви была неплохим началом. Однако храмовники вскоре отдали свою долю епископу Фрежю в обмен на восемь сетье[245] пшеницы ежегодно. Такой груз может без особенного напряжения нести на себе осел. Хлеба, испеченного из этого зерна, хватило бы на неделю для одного человека.

Более основательную поддержку орден стал получать с 1127 года, когда Гуго де Пейн со товарищи вновь приехал в Европу.

Прежде всего Гуго отправился к Фулку, графу Анжуйскому, который во время своего паломничества в Иерусалим жил с тамплиерами и ежегодно платил ордену тридцать ливров[246]. Согласно некоторым источникам, английский король Генрих I встретился с Гуго и его спутниками в Нормандии, одарил их золотом и серебром и дал рекомендательные письма. Точных сведений о пожертвовании Генриха мы не имеем, но знаем наверняка, что его преемник Стефан, а точнее, супруга Стефана Матильда Бульонская пожаловала ордену земельный надел, который стал одним из первых участков земли в Англии, отошедших в собственность тамплиеров. Матильда отдала ордену поместье и церковь в Крессинге со всем, что к этому поместью относилось, включая леса, поля, пруды и реки, а также доход от мельниц и прочие местные налоги.

Знатные семейства Фландрии, Шампани, Пуату и Арагона делали подобные же подношения.

Когда Гуго де Пейн вернулся в Иерусалим, несколько тамплиеров, скорее всего новообращенных, остались в Европе, дабы распространять сведения об ордене[247]. К 1150 году орден имел владения во Франции, Арагоне, Кастилии, Фландрии, Англии, Португалии, Германии и различных графствах Прованса.

Примером типичного владения тамплиеров является основанное в 1140 году командорство в Руерге, отдаленной области близ Пиренеев. Заметим, что цистерцианцы и госпитальеры появились там раньше. Хотя храмовники организовали обширную сеть командорств и получили в дар немало земли и прочего имущества, другие ордена все еще преобладали в большинстве областей и рыцари Храма чувствовали себя стесненными. В течение ста с лишним лет цистерцианцы, тамплиеры и госпитальеры соперничали за право получать десятину от местных церквей. Дело дошло до того, что к тамплиерам стали обращаться с просьбами засвидетельствовать грамоты о пожертвованиях в пользу цистерцианцев в надежде, что рыцари Храма не станут оспаривать право на эти дары. Не исключено, что склонность тамплиеров подвергать сомнению права других орденов на различные пожертвования также способствовала распространению молвы об их скаредности.

Одной из областей, где успешно укоренился Орден тамплиеров, стала Южная Франция. Многие знатные семьи этих земель участвовали в Первом крестовом походе, а графы Тулузские и Сент-Жиль находились в родстве с графами Триполийскими. Среди переселенцев в латинские королевства Святой земли было множество выходцев из тех мест, где плодились и прекрасно себя чувствовали командорства тамплиеров, — Фландрии, Франции, Шампани, Аквитании, Прованса.

В большей части Западной Европы на землях, принадлежавших тамплиерам, процветало земледелие и животноводство. Присоединившиеся к ордену миряне, то есть братья, несущие службу, но не ставшие монахами, выполняли большую часть сельскохозяйственных работ. Кроме них, в ордене были наемные работники, а в Испании — даже мусульманские рабы. Рыцари жили в командорствах, обычно в домах, подаренных ордену; многие дома были заняты сержантами. Здоровых мужчин подходящего возраста немедленно посылали на Святую землю.

На Британских островах тамплиеры владели фермами, где выращивали пшеницу, овес, рожь и ячмень. Часть урожая использовалась для собственных нужд, остальное зерно продавали. Кроме того, они разводили овец и торговали шерстью. Храмовники имели то преимущество перед прочими торговцами шерстью, что им не приходилось платить таможенные пошлины. Однако цистерцианцы пользовались теми же привилегиями, и в их распоряжении были более крупные хозяйства, так что тамплиерам пришлось довольствоваться незначительной долей имевшегося рынка.

Кое-какие деньги поступали ордену и от сдачи земли в аренду мелким фермерам. Иногда арендатор расплачивался долей урожая, но обычно тамплиеры предпочитали получать наличные; выплата ежегодной фиксированной суммы нередко (особенно в урожайные годы) оказывалась для фермера выгодней.

Один из источников 1185 года позволяет бросить взгляд на детали жизни тамплиеров в Англии. Ордену принадлежало множество небольших земельных наделов, которые они сдавали в аренду. Арендаторы расплачивались шиллингами или натурой. В последнем случае платой могли быть не только эль и «два каплуна на Рождество» или «пятнадцать яиц на Пасху», но и обещание выступить в роли присяжного, сжать пол-акра принадлежавшего ордену поля, подковать шесть лошадей тамплиеров или вспахать участок земли[248].

Некоторые командорства занимались разведением лошадей для рыцарей и доставляли их на Святую землю. Жан Жуанвиль описывает, как таких коней грузили в трюм корабля в гавани Марселя во время Первого крестового похода Людовика IX. Это не единственное упоминание о перевозке морем лошадей для тамплиеров. Разведение и выращивание боевых коней для европейских рыцарей производилось с особым тщанием, эти животные должны были выдерживать вес тяжело вооруженного воина. Однако, поскольку большая часть таких лошадей использовалась самими храмовниками, это занятие не давало большого дохода.

Наибольшую прибыль в то время можно было получить от мельниц и пекарен. Тамплиеры нередко получали права на водяные мельницы, и одно из самых ожесточенных столкновений между госпитальерами и тамплиерами на Святой земле касалось именно прав на эксплуатацию водяных мельниц.

Другим источником дохода служило право устраивать торговые ярмарки. На этих базарах продавалось все — от продуктов местного производства до привезенных издалека предметов роскоши. Приезжающие на ярмарку купцы должны были купить себе торговое место, а также заплатить налог на предназначенный к продаже товар. Тамплиеры могли, во-первых, собирать эти платежи, а во-вторых, безвозмездно торговать своими товарами.

Разумеется, звучало немало жалоб на то, что орден злоупотребляет этой привилегией. Приблизительно в 1260 году в городе Провенс, в Шампани, местные торговцы жаловались графу, что тамплиеры собирают плату с купцов, которые привезли на базар шерсть. Купцы напомнили графу, что за одно пенни в неделю они уже получили освобождение от платежа, который, по сути, являлся налогом с оборота. Из-за требуемой тамплиерами платы торговцы шерстью отправились со своим товаром в другой город. «Государь, — обращались они к графу, — когда б вы знали, сколь велик ущерб, который вы терпите, теряя арендную плату и не получая дохода от ваших пекарен, и ваших мельниц, и ваших ткацких мануфактур, и прочих ремесел, коими вы владеете в этом городе, а также если б ведали и об убытках ваших подданных… Бога ради, помогите нам»[249]. К сожалению, нам неведомо, как граф Тибо отреагировал на эту слезную мольбу. Не знаем мы и того, сколько храмовники заработали подобным вымогательством.

Другим источником доходов для тамплиеров стали привилегии, пожалованные им различными папами. Первая из них, данная папой Иннокентием II 29 марта 1139 года, позволяла тамплиерам оставлять у себя всю захваченную добычу. О подобном благе ни бенедиктинцы, ни цистерцианцы даже мечтать не могли. Это оказалось весьма прибыльным делом, особенно в Испании, хотя орден часто получал в дар от королей те или иные земли при условии, что тамплиеры сами их завоюют. Военные трофеи давали неплохой доход — по крайней мере, на первых порах. Именно по этой причине Вильгельм Тирский обвинил Великого магистра Бернара де Тремле в том, что тот не впустил никого в Аскалон, когда туда ворвались тамплиеры. Вильгельм считал, что Бернар оказался достаточно скаредным, чтобы позволить кому-нибудь, кроме тамплиеров, разграбить город.

Папа также позволил тамплиерам строить собственные небольшие церкви и хоронить в них рыцарей ордена и членов их семей. Понятие «семья» было довольно неопределенным, оно могло включать в себя не только родственников, но и слуг, родственников этих слуг, а также всех мирян, которые становились братьями и сестрами ордена, пожертвовав ему какое-либо имущество.

Одной из главных причин раздора между орденом и местным духовенством стала привилегия, пожалованная тамплиерам 9 января 1144 года папой Целестином II. За пожертвования в пользу храмовников папа дозволял на одну седьмую сократить любой платеж, вмененный местным священником за какую-нибудь провинность. Само по себе это никому не приносило ущерба, ведь священник мог соответствующим образом изменить наложенную епитимью. Но затем папа разрешил тамплиерам раз в год приезжать в селения, находящиеся под интердиктом, и открывать там церкви. Это означало, что братья ордена получали подношения за обряды венчания и похорон, которые местные священники во время интердикта совершать не могли. Для ордена это было настоящей золотой жилой.

Самым крупным даром, полученным тамплиерами, стала треть целой страны. Удержать этот подарок орден не смог, но ему удалось его вернуть на очень выгодных условиях. В 1134 году Альфонсо I, король Арагона и Наварры, получивший прозвище Воитель, умер, не оставив прямых наследников. Вместо того чтобы оставить трон какому-нибудь дальнему родственнику, он завещал поделить Арагон между тамплиерами, госпитальерами и Храмом Гроба Господня в Иерусалиме.

Прежде чем утихли шумные празднества в командорствах по поводу такого дара, наследники поняли, что знать Арагона не согласится с подобным завещанием. Из монастыря вытащили Рамиро, брата покойного короля, быстро женили его и короновали[250]. Тем временем в Наварре трон захватил граф Гарсиа Рамирес. Папа Иннокентий II попытался настаивать на исполнении завещания, однако эти усилия с самого начала были обречены. Госпитальеры и причт Храма Гроба Господня поладили с испанской знатью в 1140 году. Тамплиеры держались до 1143 года. За отказ от своей доли наследства они получили несколько замков, десятую часть королевских доходов, ежегодную ренту в одну тысячу солидов, пятую часть отвоеванных у мавров земель и освобождение от некоторых налогов.

Итак, мы видим, что тамплиеры (как и госпитальеры) имели самые разнообразные источники дохода. Но хватало ли им этих средств?

Куда уходили деньги тамплиеров?

Критики ордена, такие как Мэтью Пэрис, полагали, что тамплиеры и госпитальеры имели более чем достаточно денег, чтобы завоевать земли сарацин от Каира до Багдада. Он, как и многие, был уверен, что храмовники тратили свои богатства на роскошную жизнь и наслаждения в восточном вкусе. Либо же они были скупцами, которые прятали свои сокровища под спуд вместо того, чтобы отдавать их на борьбу за освобождение Святой земли.

Так ли это? На что в действительности тратили деньги тамплиеры?

Прежде всего, тамплиеры жили не как обычные монахи. Каждый рыцарь имел трех лошадей с полным снаряжением и запасом ячменя, одного оруженосца и доспехи вдобавок к обычному одеянию. Ему полагались личные салфетки — для еды и другая, «чтобы обтирать голову». Среди прочего имущества у него были: котел для приготовления пищи, чаша для отмеривания ячменя, чаши для питья, две фляги, миска, ложка из рога и шатер[251].

Сержанты имели почти столько же личных вещей, что и рыцари, за исключением шатра и котла для приготовления пищи. Им полагалась одна лошадь.

Средняя цена боевого коня в двенадцатом-тринадцатом веках равнялась тридцати шести ливрам, что превышало стоимость приличной усадьбы. Известно немало историй о бедных рыцарях, которые продавали или закладывали свое родовое имение, чтобы купить хорошего коня. Большинство рыцарей вступало в орден, уже имея хотя бы одну лошадь, но лошади гибли на войне так же часто, как люди, и находить им замену было в равной степени трудно.

Тамплиеры также нанимали туркополей, воинов из числа местных христиан — сирийцев и греков. Это были всадники-лучники, что весьма характерно для восточных армий. Некоторые из них становились братьями ордена, но большинство туркополей оставались наемниками. Командовал туркополями специально назначенный тамплиер, которого называли «туркопольер». Он же становился командиром сержантов во время битвы.

Добавьте к этому затраты на доставку людей и снаряжения из Европы на Святую землю. К середине тринадцатого века у ордена появились собственные суда, но содержание флота обходилось недешево, хотя тамплиеры брали на борт и платных пассажиров.

Кроме того, не все пожертвования были свободны от дополнительных условий. Например, в апреле 1145 года две дамы из Арля, Мария и Склармандия, а также их мужья и дети передали тамплиерам землю. При этом они тщательно обговорили, в какой форме хотели бы получить ответный «дар»: 250 су Мельгье[252] новыми монетами и 150 су мелкими монетами.

Жалованные грамоты редко упоминают о подобных условиях. Большинство дарителей хотели, чтобы акт дарения выглядел как богоугодное деяние во благо души жертвующего. Так, например, в 1142 году некий человек по имени Арно сообщает, что передает тамплиерам «с готовностью и от чистого сердца все свое имущество в городе Буркафолс»[253]. Далее он указывает, что совершает этот дар «во имя любви к Господу и во искупление грехов, как своих, так и своей семьи, в чаянии получить жизнь вечную. Аминь»[254]. И только в последнем предложении упоминается, что тамплиеры уплачивают ему четырнадцать ливров и десять су, а также дают «тулузский воз» пшеницы.

Неоднократно такая плата за «подаренное» имущество называется «благотворительным взносом». В 1152 году Бернар Модюль получил от тамплиеров сорок су в качестве благотворительного взноса за подаренный его братом командорству в Дузене земельный надел — по всей видимости, у него тоже были виды на эту землю. В ответ Бернар снял свои претензии.

Читая дошедшие до наших дней жалованные грамоты, начинаешь понимать, что множество «подарков» тамплиерам на самом деле оказывались торговыми операциями купли-продажи.

Кроме того, храмовники брали на себя содержание «пансионеров». Эта практика напоминает систему домов для престарелых, где в обмен на значительную сумму, выплаченную авансом, обитатели пожизненно получают кров и пищу. Один из ранних примеров такой деятельности приходится на 1129 год. Некто Пьер Бернар с супругой поручили себя и свое имущество ордену. В ответ орден обещал кормить их и обеспечивать одеждой до конца дней. Судя по всему, Пьер и его жена отнюдь не были глубокими стариками, поскольку в соглашение с орденом была включена фраза, касающаяся заботы об их детях, «если таковые появятся»[255]. Это означало, что, получая все имущество своих подопечных, тамплиеры брали на себя обязательство содержать два поколения этой семьи.

В некоторых случаях «пансионеры» помимо крова и пищи ежегодно получали от ордена оговоренную сумму денег, им предоставлялись «одна сальная свеча каждую ночь, дрова по необходимости и слуга, оплачиваемый командорством»[256].

Устав ордена учитывал, что в определенные периоды у тамплиеров может не оказаться наличных денег. «После Пасхи, когда домам ордена приходится нести большие траты и начальники командорств говорят магистру, что у них мало мяса, магистр может обратиться к братьям за советом. И ежели братья согласятся воздерживаться от мяса по вторникам, то так тому и быть. Но когда придет пора убирать пшеницу, мясо должно вернуться на стол»[257]. И хотя тамплиеры стремились получать денежные пожертвования, основная их доля поступала в виде земельных наделов, а наличных всегда не хватало.

Банкиры королей

Наряду с военной деятельностью храмовники оставили след и как финансисты, хранившие в своих командорствах казну Англии и Франции, предоставлявшие ссуды всем знатнейшим семействам Европы и переводившие крупные денежные суммы из конца в конец континента.

Похоже, что банковским делом тамплиеры стали заниматься совершенно случайно. Все началось с французского короля Людовика VII. Стесненный в средствах во время похода на Святую землю в 1148 году, король обратился за ссудой к ордену. Он был вынужден написать своему доверенному лицу, аббату Сюже, письмо, в котором распорядился выплатить парижским тамплиерам «тридцать тысяч су в монетах Пуату»[258]. К счастью, у Сюже нашлась необходимая сумма.

Вернувшись домой, Людовик отдал королевскую казну — вернее, то, что от нее осталось, — на хранение командорству тамплиеров в Париже, а члена ордена Тьерри Галерана назначил королевским казначеем. До того Галеран много лет был на королевской службе и вместе с Людовиком участвовал в крестовом походе.

С этого момента королевское казначейство Франции находилось в ведении тамплиеров. При Филиппе-Августе, сыне Людовика, казначей ордена принимал и пересчитывал полученные королем деньги под наблюдением шести членов городского совета Парижа и некоего господина Адама. При Людовике Святом функции казначеев выполняли братья ордена Жиль и Гуго. В первые годы правления Филиппа Красивого храмовники не только ведали королевской казной, но и вели учет кредиторов и должников короля с соответствующими суммами.

Вместе с тем командорство ордена в Париже оставалось всего лишь местом, где хранились наличные деньги. Казначей ордена не был королевским чиновником. Он не принимал участия в финансовом планировании и не проводил ревизии бухгалтерских документов. Тамплиеры принимали деньги, сохраняли их и производили платы по указанию короля. Большую часть времени тамплиеры играли роль скорее хранителей, чем банкиров.

Трижды в году королю (и другим клиентам) посылались отчеты: на Сретение (2 февраля), на Вознесение (сороковой день после Пасхи) и в День всех святых (1 ноября). Сохранилось лишь несколько фрагментов таких отчетов, предоставляемых французским королям. Из одного такого фрагмента мы узнаем, что в 1202–1203 годах главы административных районов Парижа передали на хранение брату Эмару 37 000 ливров и брату Герену еще 5000 ливров. В 1292 году на Сретение в казну поступили 72 517 ливров, 19 су и 7 денариев. Расходы составили 125 000 ливров и 1 су. На Вознесение поступления составили 121 806 ливров, 18 су и 3 денария, а выплачено было 111 073 ливра, 9 су и 3 денария.

Если такое хранение денег устраивало короля Франции, то и для знати оно было удобным. Альфонс де Пуатье, брат Людовика IX, распорядился все свои доходы посылать непосредственно в парижское командорство тамплиеров[259]. Даже неочищенное серебро из своих рудников в Орсале он посылал туда же через командорство в Руерге.

Тамплиеры также отвечали за транспортировку денег вкладчиков во время крестовых походов. Когда Людовик IX отправился в свой первый поход и, к несчастью, попал в плен, Жан де Жуанвиль взломал сундуки с деньгами, принадлежавшими некоторым знатным персонам.

Доверяли свои деньги храмовникам и короли других стран. В 1203 году король Венгрии Эмерих получил от архиепископа Враны некоторое количество серебра и вверил его заботе тамплиеров. Разумеется, за подобные услуги орден получал определенное вознаграждение, но тамплиеры не могли взимать проценты за предоставленные ссуды и никогда не одалживали деньги, оставленные им для хранения.

У нас нет ясности, каков был доход ордена от банковской деятельности. Тамплиеры хранили деньги в командорствах и перемещали их повсюду, в том числе за море. Они выдавали ссуды, в основном — королевским семьям. Однако короли славились тем, что никогда не торопились возвращать долги. Основная часть денег, хранившихся в парижском и лондонском командорствах, принадлежала депозиторам. Когда Юбер де Бург, юстициар[260] английского короля Генриха III, был лишен должности, Генрих попытался присвоить деньги, которые Юбер держал у тамплиеров, но магистр ордена отказался выдать их без дозволения владельца. Впрочем, Юбера «убедили» такое дозволение дать[261].

Было также несколько случаев, когда деньги вкладчиков попросту похищали — король или какой-нибудь представитель знатного рода. В 1263 году принц Эдуард приехал в Темпл, «взломал несколько сундуков и унес с собой крупную сумму денег, ему не принадлежавших»[262]. Подобная банковская деятельность была скорее престижной, чем прибыльной, а перемещение денег и иных ценностей таило немало опасностей. У нас нет никаких свидетельств, что храмовники владели огромными сокровищами, которые могли бы обратить на собственные нужды, и уж подавно таких ценностей не было ни в парижском, ни в лондонском командорствах.

Банковское дело в современном его понимании изобрели вовсе не тамплиеры. На протяжении многих столетий такую систему, при которой деньги можно было положить в одном месте, а взять в другом, создали евреи для собственного использования. Кроме того, большинство монастырей принимали ценности и товары для хранения, а также, вопреки запретам заниматься ростовщичеством, давали ссуды под проценты. Итальянские города-государства, особенно Венеция, Генуя и Пиза, создали целую торговую империю, которая включала в себя и банковскую деятельность. Так что тамплиеры лишь последовали примеру многих других.

Отличие ордена от других банкиров состояло в том, что ему доверяли вести дела монархи, в особенности короли Англии и Франции. Командорства Лондона и Парижа выполняли функции королевских казначейств. Это означало, что хранившиеся там ценности принадлежали королям и могли быть истребованы в любое время. Орден получал вознаграждение за хранение, но не смел ссужать эти средства кому-либо или вкладывать их в какие-нибудь предприятия.

Иногда сами храмовники нуждались в перемещении денег. В 1304 году Уолтер де ла Мор, глава английских тамплиеров, столкнулся с необходимостью ехать на встречу с Великим магистром. Он внес определенную сумму в лондонскую контору группы флорентийских банкиров «Мари» и собирался получить свои деньги в парижской конторе этого банка. Однако парижские представители компании просто-напросто исчезли из города. Почему Уолтер не воспользовался для перевода денег каналами тамплиеров, осталось неизвестно — не исключено, что он не был уверен в наличии достаточной суммы в парижском командорстве ордена.

Не вызывает сомнения факт, что тамплиеры владели большими земельными угодьями в Западной Европе, но, сдавая эту землю в аренду, они, как правило, получали не наличные деньги, а продукты. Часть такой арендной платы шла на питание членов ордена и раздавалась беднякам, а треть всего, что получал орден, уходила на Восток для поддержки воюющей армии.

В течение многих лет среди людей бытует мнение, что в 1307 году все командорства Франции, прослышав о грядущих арестах, то ли спрятали, то ли увезли из страны все ценности ордена. Покончив с этим, они, видимо, спокойно легли спать в ожидании, когда за ними придут люди короля. Что-то не верится. Во-первых, такое поведение свидетельствует о полном отсутствии у рыцарей чувства самосохранения. А кроме того, трудно поверить, что вся суета со сбором и отправкой ценностей могла пройти никем не замеченной. Парижские улицы были узки и запружены людьми. Повозки, в которые могли бы поместиться предполагаемые тонны сокровищ, там бы не прошли. Ворота города закрывались каждый вечер и строго охранялись. Попытайся кто-нибудь выехать из Парижа с большим количеством вещей, его бы непременно остановили, а поклажу подвергли проверке. Если бы тамплиеры выбрали для своей цели водный путь по Сене, им бы все равно пришлось добираться до реки через город.

О таком событии услышал бы весь Париж.

И наконец, предполагаемое сокровище не только не смогли отыскать, его даже не смогли описать за все прошедшие века. Все это, взятое вместе, приводит меня к выводу, что перед арестами тамплиеры Парижа из города ничего не вывозили.

Сокровище тамплиеров, если таковое и существовало, могло находиться только в главной резиденции ордена на Кипре, но никак не в Париже или Лондоне. В день ареста рыцарей на Кипре там была проведена опись их имущества. В Никосии вместе со множеством арбалетов и запасом продовольствия нашли 120 000 белых византинов (монет из сплава серебра и небольшого количества золота). Мне и найденные деньги представляются значительной суммой, однако вскоре родились и стали распространяться легенды о невероятном богатстве тамплиеров, и по утверждению хрониста, писавшего лишь немногим позже этих событий, «никто не знал, где же они спрятали остальные ценности, и никто так и не смог этого узнать»[263].

Глава одиннадцатая. Тамплиеры в Париже

Чтобы добраться как можно ближе к тому месту, где были арестованы Жак де Моле и другие тамплиеры, следует воспользоваться парижским метро (третья линия) и выйти на станции «Тампль». Не думайте, что там вам удастся найти что-либо, оставшееся от резиденции тамплиеров Тампля. Все постройки были разрушены во время или вскоре после Французской революции. «Ни камня не осталось от внушительной группы сооружений — церкви, памятников, донжона, монастыря с прилегающими монастырскими службами, складов, лавок и прочих зданий, которые занимали обширное пространство и были окружены и защищены прочной стеной»[264].

Когда же в Париже появился первый дом тамплиеров?

Упоминание о парижских рыцарях Храма впервые появилось в период царствования Людовика VII. Женщина по имени Гента, дочь королевского лекаря, передала в дар храмовникам водяную мельницу, расположенную под Большим мостом в Париже. Это произошло между 1137 и 1147 годом, точнее, к сожалению, мы сказать не можем. Принял дар Эверар де Барр, магистр парижских тамплиеров, а впоследствии Великий магистр.

Король Людовик в 1143 году пожаловал ордену ежегодную ренту в двадцать семь ливров. Однако в жалованной грамоте не указывается, что эти деньги предназначены именно парижским тамплиерам. Так же обстояло дело в 1145 году с даром Варфоломея, настоятеля собора Парижской Богоматери[265]. Как это ни печально, но в историческом исследовании не принято что-либо принимать за истину, не имея точного подтверждения, поэтому наличие в эти годы парижского командорства можно считать вероятным, но не доказанным.

Наконец, в 1146 году появилась запись о том, что Симон, епископ Нойона, сделал пожертвование ордену, причем именно парижскому командорству. О дарении объявлено в присутствии магистра и «конвента рыцарей». Теперь мы можем с уверенностью утверждать, что в это время в Париже уже существовало здание, где жили магистр ордена во Франции и указанные рыцари. То ли это самое здание, которое позже стало центром принадлежавшего ордену комплекса в Париже, нам до сих пор неизвестно.

В августе 1147 года состоялось большое собрание рыцарей ордена. В Париже находился папа Евгений III и полным ходом шли приготовления ко Второму крестовому походу. Бернар де Байоль подарил храмовникам свои земли в Англии, что было засвидетельствовано папой, королем Людовиком VII, несколькими архиепископами и ста тридцатью братьями ордена, «носящими белые плащи»[266]. Это означает, что в парижском командорстве было столько рыцарей благородного происхождения. Поскольку на Святой земле сражалось от трехсот до шестисот рыцарей Храма, можно со всей ответственностью полагать, что упомянутые сто тридцать тамплиеров прибыли в Париж со всей Франции, а возможно, и Англии, чтобы далее следовать в Иерусалим.

Сохранись до наших дней грамоты самого ордена, мы сейчас прояснили бы множество тайн, окружавших тамплиеров. Следующий достойный внимания дар, полученный парижскими тамплиерами, поступил только в 1172 году, когда Констанция, сестра Людовика, пожаловала ордену дом в Шампо. На этот раз в грамоте фигурировали имена девяти членов командорства.

До конца двенадцатого века парижский Тампль выполнял функции королевского казначейства. Филипп II (Филипп-Август), сын Людовика VII, использовал резиденцию тамплиеров для хранения собранных налогов и иных доходов короны. Оттуда королевские чиновники брали деньги для личных нужд короля и королевской семьи[267]. Подобная практика продолжалась и при его сыне, Людовике VIII, и при внуке, Людовике IX.

Хотя у королей был собственный дворец, все члены королевской семьи, когда бывали в Париже, нередко останавливались в Тампле. Филипп III жил там с женой и детьми в 1275 году, а затем в 1283 и 1285 годах. Чтобы разместить короля и его двор, тамплиерам понадобилось возвести на территории командорства просторный дом.

Тампль также служил местом хранения королевских документов, например договоров. В 1258 году английский король Генрих III снял свои претензии на Нормандию, Мен, Анжу, Турень и Пуату, что составляет около четверти территории современной Франции. Соответствующий договор занял свое место в Тампле. В ответ Людовик IX обещал выплачивать Генриху определенную сумму, которая дважды в год должна была поступать на счет английского короля в том же парижском командорстве.

В 1254 году, приехав в Париж, Генрих III остановился в Тампле. Возможно, он просто хотел быть поближе к своим деньгам, но, похоже, Генрих вообще был в дружеских отношениях с орденом. В 1247 году Великий магистр Гийом де Соннак послал ему «хрустальную вазу, будто бы содержащую кровь Христа»[268].

Со временем система королевского правления во Франции усложнилась, и появился специальный отдел, получивший название Счетной палаты. «Члены палаты собирались трижды в год в Тампле для обсуждения вопросов, подготовленных подкомитетом, который заседал в Денежной палате в Лувре»[269]. Члены Счетной палаты не были тамплиерами, они лишь использовали помещение ордена для своих заседаний.

Тампль был центром финансовых связей между латинскими королевствами и Европой. Когда патриарх Иерусалима, который находился в изгнании в Акре, искал средства для защиты города, он написал командору тамплиеров в Париже Амори де ла Рошу. Патриарху нужны были деньги, чтобы платить арбалетчикам, рыцарям и пешим воинам. Он надеялся, что Амори сможет обеспечить соответствующую ссуду и переправить деньги на Святую землю.

В 1306 году, всего за год до ареста тамплиеров, король Филипп Красивый был до такой степени уверен в их верности, что во время мятежей, вызванных предпринятой им девальвацией денег, предпочел укрываться в Тампле. Резиденция тамплиеров была окружена прочными стенами и включала в себя множество зданий и сооружений, в том числе церковь и жилые помещения для братьев. В том же году Филипп выпустил грамоту, «исполненную в Тампле».

По слухам, Филипп даже ночь 13 октября 1307 года провел в Тампле, чтобы иметь возможность первым приступить к подсчету добычи после арестов рыцарей Храма[270]. Эффектная картина, но у нас нет доказательств, что это утверждение соответствует действительности.

После краха ордена Тампль на какое-то время перешел в собственность короны, а затем был передан госпитальерам. Невестка Филиппа Красивого Клементина жила там с 1317 года до своей кончины в 1328 году.

По иронии судьбы, один из идеологов уничтожения ордена Ангерран де Мариньи, арестованный по приказу короля Людовика X, провел короткий срок заключения в Тампле. Ангеррана обвиняли во взяточничестве и фальсификации счетов. Когда же была доказана его невиновность в этих преступлениях, его тут же обвинили в колдовстве и повесили.

Хотя Тампль до Французской революции находился в руках госпитальеров, он сохранял свое название. Время от времени он служил местом заключения. Наиболее известными узниками Тампля стали Людовик XVI и его жена Мария Антуанетта. Они были заключены в башне Тампля, и оттуда их повели на казнь.

Церковь Тампля также исчезла, но сохранился рисунок, выполненный в восемнадцатом веке. Она очень похожа на лондонскую церковь Темпла с ее круглым нефом и длинными хорами. Поскольку в середине тринадцатого века церковь достраивали, мы не можем сказать, какой она была в первозданном виде.

Кроме строений, которыми пользовались только братья ордена, на территории Тампля располагалась целая деревня, где жили работники и иные люди, зависевшие от храмовников, а позже, когда орден был распущен, — от госпитальеров. Помимо жилых домов там были огороды, сараи, амбары, мелкие лавочки. Похоже, что тамплиеры жили в своем обособленном мире внутри Парижа, но жизнь эта была наполнена деловой активностью. В Тампле постоянно толпились люди — представители знатных и богатых семей со своими спутниками и слугами, а потому ордену было трудно хранить что-либо в тайне.

Ах да, чтобы не забыть: когда прокладывали метро к станции «Тампль», никаких сокровищ обнаружить не удалось.

Глава двенадцатая. Тамплиеры в Лондоне

Одна из старейших церквей Лондона, церковь Темпла, втиснута во двор у Темпл-бара[271] на берегу Темзы. Некогда эта круглая церковь, стоявшая в окружении жилых зданий, конюшен, складских строений и помещений для деловых встреч, была центром деятельности тамплиеров в Лондоне. В наши дни любопытствующему придется пройти по узкому проходу между адвокатскими конторами, прежде чем он увидит неприметную табличку, которая указывает дорогу к церкви.

Первая церковь Темпла появилась в 1128 году, вскоре после того, как Гуго де Пейн приехал в Лондон во время своего большого тура по Европе с целью пробудить интерес к ордену. Этот старый Темпл построили в Холборне, который в то время был сельской местностью. Когда в 1595 году был обнажен фундамент Темпла, оказалось, что церковь была круглой и сложена из кайенского камня, который добывали на севере Франции. Тамплиеры почти все свои церкви строили круглыми, подобно Храму Гроба Господня в Иерусалиме, возведенному во времена императора Константина. Церкви такой же формы и по той же причине строили также госпитальеры.

На нынешний участок между Флит-стрит и набережной Темзы храмовники переместились в 1161 году и сразу начали строительство новой церкви Темпла. Она была торжественно открыта 10 февраля 1185 года иерусалимским патриархом Ираклием и посвящена Деве Марии[272]. Несколько позже был сооружен «зал священников», который соединялся с церковью хорами, а в некотором отдалении построили «зал рыцарей», где обитали братья-тамплиеры. В 1240 году появились еще прямоугольные хоры и часовня святой Анны, матери Богородицы.

Темплу суждено было стать весьма оживленным местом со своими пекарней, кузницей, конюшней и другими службами. Там рыцари могли починить свои доспехи и прочее снаряжение. Для военных упражнений в их распоряжении было поле площадью около пятнадцати акров на противоположном берегу Темзы.

Во время суда над английскими тамплиерами среди выдвинутых против них обвинений было обвинение в том, что они убили некоего ирландского члена ордена, заключив его в «камеру наказаний» в северо-западном углу хоров. Камера эта имела четыре с половиной фута в длину и два фута девять дюймов в ширину. Через две узкие прорези в стене камеры узник мог видеть круглую часть церкви и алтарь[273].

После роспуска ордена тамплиеров в 1313 году все их имущество должно было перейти в собственность госпитальеров. Но вместо этого король Эдуард II передал церковь Темпла своему двоюродному брату Томасу, графу Ланкастерскому. Однако Томас потерял голову (в буквальном смысле) в результате мятежа против короля, после чего Эдуард отдал церковь Темпла Эйлмеру де Валенсу, графу Пембруку. Темпл прошел еще через несколько рук, прежде чем госпитальеры наконец получили то, что им причиталось. Но поскольку у них уже была резиденция в Лондоне, госпитальеры сдали часть церкви в аренду группе студентов и преподавателей права. Слуги бывших храмовников оставались на своих местах во время перехода Темпла из рук в руки, причем Эдуард II платил этим людям жалованье и пенсии.

Шли годы, менялись короли и правительства, и законники мало-помалу закрепились в Темпле. В 1677 году их упорство было вознаграждено — Карл II позволил им официально приобрести Темпл у английской короны. Но и раньше, в шестнадцатом веке, в церкви Темпла адвокаты беседовали со своими клиентами, расхаживая между надгробиями и статуями, изображавшими рыцарей в полном вооружении.

В период Реформации все стены церкви побелили, а пол со временем покрылся «таким количеством земли и мусора, какое не вывезти и на сотне телег»[274]. В 1840 году церковь отреставрировали, очистили пол, восстановили надгробия. Всего в церкви десять изображений — девяти рыцарей и одного епископа. Эти скульптуры были установлены в двенадцатом и тринадцатом веках. К сожалению, мы не можем точно определить, какого рыцаря изображает та или иная фигура. За прошедшие столетия их столько раз перемещали, что атрибуция стала нереальной. К тому же статуи несколько раз реставрировали. Нам известно, что одна из фигур изображает сэра Жоффруа де Мандевиля, графа Эссекского, который умер в 1144 году и был похоронен в старом Темпле, после чего его прах перенесли в новую церковь. Среди других скульптур — изображения Уильяма Маршала, первого графа Пембрука, который был принят в сообщество тамплиеров на смертном одре, и двух его сыновей. Маршала считают образцом совершенного рыцаря, верного и отважного. Он стал героем поэм и легенд еще при жизни. Рыцари Храма, должно быть, гордились покровительством такого человека.

Большинство других фигур носят условные названия «рыцарь» или «крестоносец». Статуи изображают не самих тамплиеров, а «сочувствующих» — тех представителей знати, которые поддерживали орден, не являясь его членами. Их хоронили на кладбищах тамплиеров, а память о них была увековечена в камне. Фигуры воинов со скрещенными ногами изображают либо участников крестовых походов, либо рыцарей, давших обет такого участия.

Церковь простояла невредимой до 1941 года, когда она сильно пострадала от немецкой бомбардировки. Свод здания сохранился, но в колоннах образовались трещины, и их пришлось заменить. Так что видимое нами сейчас есть в основном результат реставрации и воссоздания разрушенного.

В наши дни трудно себе представить церковь Темпла в своем историческом окружении — теперь вокруг нее теснятся кирпичные строения. А первоначально церковь со всех сторон была окружена зеленой лужайкой, к которой примыкали прочие постройки храмовников. Рыцари сходились в Темпл на урочные молитвы как днем, так и в темное время, когда в церкви зажигали свечи. С Темзы тянуло сыростью, ветер со стороны конюшен приносил запах конского пота, особенно приятный для воинов, привыкших к седлу. Представители знатнейших родов и богатейшие купцы являлись сюда с просьбой о ссуде или приносили свои сокровища, чтобы оставить их в надежном хранилище.

Здесь царил шум, жизнь била ключом, играли яркие краски.

А сейчас Темпл — всего лишь маленькая уединенная церковь.

Глава тринадцатая. Последняя, линия обороны. Падение Акры и утрата Святой земли

К концу тринадцатого века от королевств и княжеств, основанных первыми крестоносцами, осталась кучка небольших поселений, которые жались к средиземноморскому побережью и двум крупным городам — Триполи и Акре. Титул короля Иерусалима превратился в некое воспоминание, почетный довесок к более основательным — например, король Кипра или император Германии. Правда, кое-какие торговые пути еще давали небольшой доход, который оправдывал попытки силой удержать эти места, но не более того.

Разумеется, всегда сохранялась возможность отвоевать утерянные территории, как уже происходило и с Иерусалимом, и с Акрой. Так что кое-какое значение титул короля Иерусалимского все-таки имел. В 1277 году право на иерусалимский трон заявила Мария Антиохийская. Затем ее убедили продать это право Карлу Анжуйскому[275], младшему брату Людовика Святого. После его смерти титул вернулся в семью Лузиньянов, потомков Балдвина II. Продолжая называть себя королями иерусалимскими, они, как и многие другие знатные роды латинских королевств, к тому времени обосновались на Кипре.

В 1289 году Триполи был взят султаном мамелюков Маликом аль-Мансуром. Начальник триполийского гарнизона рыцарь Храма Пьер де Монкада погиб вместе с другими тамплиерами и госпитальерами. Титул короля Иерусалима в то время принадлежал Генриху II. Покинув свой дворец на Кипре, он прибыл в Акру. Однако Генрих не привел с собой войска, чтобы отбить у неприятеля Триполи, а вступил в мирные переговоры с султаном. Договор о перемирии подписали бейлиф Акры Одо, Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже, Великий магистр госпитальеров Никола Лорнь и представитель Великого магистра тевтонских рыцарей Конрад[276].

В нашем распоряжении оказалось свидетельство очевидца дальнейших событий, который был секретарем Великого магистра тамплиеров Гийома де Боже. Его обычно называют «тамплиером из Тира», хотя на самом деле этот человек не был членом ордена и родом был скорее всего с Кипра, а не из Тира. Но коли к человеку уже приклеилось определенное имя, изменить его и при этом избежать путаницы очень трудно. Итак, вот каким образом развивались события согласно записи секретаря Гийома де Боже, пусть он и не был из Тира:

«Случилось так, что после падения Триполи и по этой самой причине папа послал двадцать галер на помощь Акре. Галеры сии были построены и оснащены в Венеции, и вел их благородный венецианец Якопо Тьеполо… Великое множество простолюдинов Италии также присоединились к крестоносному делу и приплыли в Акру.

Когда же достигли они города, мир, что был обговорен и подписан королем и султаном, соблюдался сторонами со всем тщанием. Бедные сарацинские крестьяне приносили в Акру свои товары на продажу, как и прежде было в обычае. И как-то раз случилось… что крестоносцы, кои приплыли, дабы сотворить благое дело и помочь городу, стали причиною его разрушения, ибо в один черный день они пронеслись по Акре, предавая мечу всех этих несчастных, разложивших свои товары. Убили они и некоторое число сирийцев, что носили бороды, а были те сирийцы греческой веры. (Убивали же их из-за бород, по ошибке принимая за сарацин.)

Великую пагубу навлекло сие деяние, ибо в отместку сарацины захватили Акру, как вы и узнаете»[277].

Известие о совершенном насилии быстро достигло Каира, и султан потребовал наказания убийц. Гийом де Боже предложил практичное решение проблемы. Он считал разумным отправить султану не крестоносцев, виновных в расправе над крестьянами, а приговоренных к смерти узников местных тюрем, поскольку те все равно обречены.

Однако идею Гийома отклонили, и султану сообщили правду, добавив, что это жестокое преступление совершили итальянцы, которые были неподвластны законам Акры и которых власти города вообще не могли преследовать.

Воистину, оглядываясь на прошлое, трудно утверждать, что честность всегда становится лучшим выбором.

«Султан остался весьма недоволен полученным ответом. Он собрал великое множество воинов и осадные машины»[278] — в общем, приступил к основательной подготовке похода, намереваясь окончательно изгнать христиан из Акры.

Тамплиер из Тира и различные арабские летописцы дают в основном сходные описания осады и взятия города. Пятого апреля 1291 года султан Египта привел к стенам Акры огромную армию, снабженную осадными машинами. В начале мая султану удалось сделать подкоп и уничтожить одну из главных башен города. Начавшиеся было переговоры не привели к соглашению, и «обе стороны снова принялись обстреливать друг друга из баллист и предпринимать прочие действия, обычные для воюющих сторон»[279].

Когда начался штурм города, храмовники, возглавляемые магистром Гийомом, подошли к воротам, на которые наступали мусульмане. К тамплиерам присоединились госпитальеры со своим магистром. Рыцари не выдержали напора численно превосходящего противника и обстрела «греческим огнем». Не исключено, что тамплиер из Тира видел этот бой своими глазами, ибо приводит леденящее кровь описание охваченного пламенем и заживо сгоревшего англичанина. Погиб и Гийом де Боже, хотя его смерть была не столь ужасна. Великого магистра пронзило копье, «острие проникло в промежуток между пластинами лат, и древко вошло в плоть его на глубину, равную ширине ладони»[280].

Магистр, по-видимому, какое-то время не падал и казался невредимым: когда он повернул своего коня, чтобы выехать из гущи боя, окружавшие его защитники города в испуге стали умолять его остаться. «Он же отвечал им: „Рыцари! Со мною кончено, ибо я убит — взгляните на мою рану!“… И с этими словами он выронил свое копье, и голова его упала набок»[281]. Прежде чем магистр упал с лошади, воины подхватили его и отнесли в крепость тамплиеров. Гийом де Боже скончался к вечеру того же дня. «И Господь принял душу этого рыцаря, но смерть его причинила невосполнимый ущерб!»[282]

Город готов был вот-вот пасть. Король со своими людьми спустился к кораблям и покинул Акру. Оставшиеся жители поспешили укрыться в крепости тамплиеров, самом защищенном месте в городе. Они держались еще десять дней, но затем были вынуждены начать переговоры об условиях сдачи, включая безопасный выход для женщин и детей. Однако вошедшие в крепость мусульманские воины стали тут же насиловать женщин и юношей. Тогда тамплиеры атаковали насильников, некоторых убили, остальных же вытеснили из крепости. После этого они решили сражаться до конца.

Все защитники крепости тамплиеров погибли, а оставшиеся в живых мирные жители были взяты в плен. Абу аль-Махасин пишет, что Акра пала ровно через сто лет — с точностью до дня и часа — после того, как этот город впервые завоевал Ричард Львиное Сердце, и добавляет, что это стало справедливым возмездием за кровавую расправу Ричарда над его пленниками.

Имущество тамплиеров, госпитальеров и тевтонских рыцарей стало добычей сарацин. У нас нет сведений, находились ли какие-либо ценности на борту кораблей, которые успели покинуть Акру до падения города. Несколько храмовников, включая следующего Великого магистра Тибо Годена, смогли уйти по морю. Они направились к крепости в Сидоне, а затем на Кипр. Однако утверждение некоторых псевдоисториков о том, что они могли прихватить с собой сокровища, представляется неосновательным. Все побережье кишело воинами султана, включая лучников.

Люди, у которых кроме обычной одежды и мечей был тяжелый груз, не смогли бы пробиться к судам[283].

Единственное в своем роде описание Акры накануне падения города оставил итальянский священник Риколдо де Монте-Кроче. Риколдо родился приблизительно в 1240 году во Флоренции, в двадцать пять лет вступил в орден доминиканцев и несколько последующих лет посвятил наукам. В 1288 году или около того он решил отправиться на Восток для обращения язычников. Сначала Риколдо прибыл в Акру.

Миссия Риколдо во многих отношениях демонстрирует изменения в подходе к нехристианскому миру, которые произошли со времени появления тамплиеров. Орден доминиканцев был основан Домиником Кастильским и получил одобрение папского престола в 1216 году. Доминиканцы считали своей задачей нести христианское слово всем народам мира. Не случайно монахи-доминиканцы считались наиболее образованными священниками, когда речь шла о владении языками. Их мечтой было распространение христианства путем убеждения, страстной проповеди и логики. И в этом доминиканцы были прямой противоположностью тамплиеров.

Руководимые папами, доминиканцы стали ко всему прочему главными инквизиторами Европы, но эта функция не отвечала сокровенным чаяниям многих монахов ордена, в том числе и Риколдо, который, судя по всему, предпочитал обращать в истинную веру язычников, а не наказывать еретиков.

Риколдо остановился в доме доминиканского ордена в Акре и завязал дружеские отношения с патриархом Иерусалима Николаем, также доминиканцем. Затем он отправился на земли мусульман, но его проповеди не возымели желаемого действия. В 1291 году весть о падении Акры застала его в Багдаде. Он получил эти сведения из мусульманских источников.

Его письмо о падении города обращено к патриарху, убитому во время штурма, и «ко всем братьям, принявшим смерть при захвате Акры»[284]. В каждой строке письма читаются и потрясение, и глубокая печаль автора. Этот неудержимый поток чувств напоминает читателю о человеческих трагедиях войны. Риколдо вновь и вновь скорбит о судьбе монахинь, обращенных в рабынь мусульманских воинов, о детях, которых оторвали от матерей, продали и теперь воспитают в чужой вере.

С особенной выразительностью описывает Риколдо свои встречи с торговцами добычей, захваченной в городе. У одного сарацина он купил рубаху, пронзенную «мечом или копьем, ибо она была запятнана кровью»[285]. И ему приходит в голову, что хозяина этой рубахи он мог встречать в Акре. Риколдо то пытается утешиться мыслью, что его друзья, принявшие мученическую смерть, теперь на небесах, то вновь возвращается к горестным восклицаниям. «Где теперь Триполи? — взывает он. — Где Акра? Где все ее христианские храмы?.. И где великое множество христиан?.. Я слышал, что на шестой день в третьем часу вас всех умертвили»[286]. Слова сталкиваются друг с другом в потоке горьких, отчаянных фраз глубоко страдающего человека.

Риколдо пишет, что магистр тамплиеров был сражен, «подобно Ахаву, царю Израильскому», копье пронзило его живот и легкие, и он умер к вечеру (что подтверждается и словами тамплиера из Тира). На следующий день город пал. Один из исследователей полагает, что, сравнивая магистра с Ахавом, далеко не лучшим царем израильским, Риколдо имеет в виду слабость тамплиеров. В такой трактовке нет ничего невозможного, но я полагаю, что сравнение это вызвано сходством обстоятельств: Ахав был ранен стрелой в бою с сирийцами и умер к вечеру того же дня, как и Гийом де Боже[287].

В письме снова и снова слышны вопросы. В чем причина случившегося? Почему пала твердыня? Как Господь допустил такое? Риколдо полагает, что это — наказание за грехи. Он высказывается в этом духе как раз перед описанием гибели Великого магистра.

Ощущение, пусть и неявно выраженное, что какой-то определенный человек повинен в падении Акры, владело многими — и на Востоке, и на Западе. Храмовники считались непобедимыми воинами, защитниками Святой земли, и утрата Акры нанесла им больший ущерб, чем какому-либо другому рыцарскому ордену.

После потери Акры и смерти Гийома де Боже мужество, похоже, оставило рыцарей Храма. Кое-кто из них попытался закрепиться в Сидоне, но в кипрской резиденции ордена на эту крепость махнули рукой, и она была оставлена. Вскоре после этого они ушли и из замка Шато Пелерен — последнего укрепления тамплиеров на территории бывших латинских королевств.

Еще одну попытку вернуться на Святую землю тамплиеры предприняли при своем последнем Великом магистре Жаке де Моле. На крохотном острове Руад близ города Тортоса они построили укрепленный лагерь. Оттуда они намеревались напасть на город, но в 1302 году потерпели сокрушительное поражение от мамелюка Саифа аль-Дина Есендемюра. Уцелевшие храмовники были взяты в плен, увезены в Египет и проданы в рабство.

Имея за собой этот шлейф поражений, орден столкнулся с крепнущим в Европе убеждением, что тамплиеры в лучшем случае не приносят никакой пользы христианскому миру, а в худшем — изменили его идеалам.

Часть третья. Конец Ордена бедных рыцарей

Глава первая. Жак де Моле, последний Великий магистр (1292–1313)

Жак де Моле, последний Великий магистр тамплиеров, стал фигурой легендарной. Для одних он был мучеником, для других — еретиком. Его называли либо жертвой заговора, либо человеком, получившим по заслугам за преступления своего ордена. О Жаке де Моле сочиняли пьесы. Его имя взяла себе группа молодых масонов. Был ли он последним главой тайного общества? Или еретиком, отрицавшим божественность Христа? Или просто честным и преданным воином, попавшим в расставленную королем Франции западню, реликтом уходящего мира?

Кто он, этот человек, стоявший во главе тамплиеров в последние дни существования ордена?

Очень многие обстоятельства жизни последнего Великого магистра остаются неизвестными. Почти все сведения о его личности дошли до нас из приобщенных к делу собственных показаний Жака де Моле, которые он дал после ареста в 1307 году.

В первом протоколе, составленном 24 октября 1307 года, то есть спустя одиннадцать дней после задержания, Жак свидетельствует, что является членом Ордена рыцарей Храма в течение сорока двух лет. Он был принят в орден в городе Боне, что в епархии Отен, Юбером де Перо и Амори де ла Рошем. Если считать, что Жак стал тамплиером лет в семнадцать, то к моменту ареста ему было около шестидесяти. Впрочем, Жак мог вступить в орден, когда был чуть моложе или существенно старше.

О месте рождения Жака де Моле мы также не можем судить со всей определенностью. По-видимому, он родом из Бургундии, где есть несколько селений с названием Моле. Автор биографии Великого магистра Ален Демюрже сводит возможность выбора к двум городам, но мы не вполне уверены в правомочности такого ограничения.

Если Жак де Моле родился в Бургундии, то на него не распространялась юрисдикция французского короля — ведь Бургундия в то время входила в состав Священной Римской империи. Однако Жак, похоже, считал себя французом.

О семье Жака и раннем периоде его жизни нам вообще ничего не известно. Не знаем мы и причины, по которой он пожелал вступить в Орден тамплиеров. Не сохранилось ни одного документа ордена, где бы упоминался Жак де Моле и по которому мы могли бы судить, чем он занимался до избрания Великим магистром. По иронии судьбы, о самом знаменитом Великом магистре тамплиеров нам менее всего известно. Весьма вероятно, что сведения о раннем периоде его жизни содержались в бумагах, которые были утеряны после захвата турками Кипра в 1571 году. Но что толку знать, где находились эти сведения, если мы не имеем представления, в чем они состоят?

Жак де Моле стал Великим магистром в критический момент для тамплиеров и всех латинских королевств. В 1291 году, когда пала Акра, он, скорее всего, находился на Святой земле. Нельзя исключить, что Жак оказался одним из немногих покинувших город рыцарей, хотя этот факт нигде не упомянут. Более вероятно, что он в это время был в одном из укрепленных пунктов ордена, например в Сидоне или на Кипре.

После гибели Гийома де Боже, павшего при защите Акры, Великим магистром стал командор ордена на Востоке Тибо Годен. Из всех уцелевших храмовников он занимал самый высокий пост в иерархии ордена, чем, по-видимому, и объясняется его избрание[288]. Сохранилось лишь несколько писем, относящихся к короткому периоду пребывания Годена в должности Великого магистра. Он умер до апреля 1292 года, поскольку именно тогда Жак де Моле направил в Испанию депешу с разрешением продать участок земли в Арагоне, которую подписал как магистр тамплиеров.

Что же оставалось от ордена, когда Великим магистром стал Жак де Моле?

Хотя тамплиеры храбро сражались в Акре, после падения города почти вся вина за поражение легла на них — так, по крайней мере, это выглядело в глазах Запада. Именно поэтому Жак полагал своей главной и первоочередной задачей возврат утраченных земель прежних латинских королевств. Для этого, как он считал, было необходимо сохранить последнее христианское государство на Востоке — Армению, которая находилась на территории, расположенной в юго-восточной части современной Турции.

В начале 1292 года папа Николай IV направил тамплиерам и госпитальерам послания, в которых приказывал им «прийти на помощь Армянскому королевству и встать на его защиту, использовав галеры, что находятся у них по воле апостольского престола, дабы противостоять врагам Креста Господня»[289]. К сожалению, Армения была ослаблена междоусобной борьбой внутри правящего семейства и лишена поддержки, некогда получаемой от латинских королевств. Попыткам помочь армянам мешала и война между венецианцами и генуэзцами. Эти два купеческих государства держали в своих руках значительную часть средств для морских перевозок войск и грузов, и их противостояние затрудняло плавание в восточной части Средиземного моря.

В течение какого-то времени в руках храмовников еще оставался остров Руад — как раз напротив города Тортоса. Там Жак де Моле рассчитывал накопить силы для того, чтобы вторгнуться на территорию сарацин и начать возврат утерянных земель. Руад в этих планах играл всего лишь роль плацдарма для наступления. Это был крошечный каменистый остров, лишенный пресной воды. В 1300 году он и стал исходным пунктом для задуманного вторжения, при котором с запада на сарацин должны были двинуться крестоносцы, а с востока — монгольские воины. В силу разных причин, включая погоду и разногласия между монгольскими вождями, запланированное вторжение не состоялось. Правда, тамплиеры и их союзники смогли взять Тортосу, но, не получив помощи, не смогли ее удержать и были вынуждены вернуться на Руад.

Этот остров они удерживали до 1302 года, когда на Руад двинулся египетский флот. Во главе сарацин стоял эмир Саиф аль-Дин Есендемюр, «рожденный от христианина и некой женщины в земле, называемой Грузией»[290]. Это означало, что он был выходцем из славянских земель[291], захваченным в плен и проданным в рабство в Египте. У тамплиеров не было достаточно крупных судов, чтобы противостоять египтянам на море или уйти от погони. После короткого сражения рыцарям и подчинявшимся им воинам пришлось сдаться. Тамплиерам был обещан свободный проход, но, «поскольку сирийские пешие воины сопротивлялись так яростно, что нанесли большой ущерб сарацинам, те отрубили им головы всем до единого, а братьев Ордена тамплиеров с бесчестьем отправили в Вавилон»[292]. Такова метафора хрониста, который пытался довести до сведения читателя, что тамплиеры были проданы в рабство подобно евреям, угнанным в вавилонский плен[293]. В данном случае речь шла о невольничьих рынках Египта.

Когда сарацины взяли Тортосу, Жака там не было. Он оставался на Кипре, пытаясь раздобыть корабли, чтобы послать их для спасения защитников города. Однако лучше бы он сам оказался в рядах последних, ибо потеря Руада и пленение тамплиеров в недалеком будущем будут использованы на процессе против ордена.

Перед лицом грозившей крестоносцам катастрофы и полного хаоса на Востоке, не имея ни средств, ни людей, поток которых с Запада практически прекратился, Жак де Моле почувствовал необходимость самому принять участие в вербовке новых членов ордена. В 1293 году он покинул резиденцию тамплиеров на Кипре, чтобы зажечь энтузиазм в сердцах правителей Европы и призвать их к походу для освобождения Иерусалима. Кроме того, он хотел проследить за благополучным разрешением споров, связанных с некоторыми владениями храмовников. И наконец, Великий магистр намеревался созвать совещание глав командорств и других руководителей ордена в Европе.

Два последующих года Жак де Моле без устали колесил по тем странам, где тамплиеры были особенно сильны: а именно по Франции, Провансу, Бургундии, Испании, Италии и Англии. В августе 1293 года в Монпелье состоялось общее собрание ордена, а в июне 1295 года — еще одно, в Париже. Поскольку по традиции подобные собрания были тайными, то мы остаемся в неведении относительно того, какие темы на них обсуждались.

Нам известно, что Жак присутствовал при интронизации папы Бонифация VIII[294] в Неаполе и, по всем признакам, установил с ним добрые отношения. Разумеется, это не расположило к Жаку смертельного врага папы короля Филиппа IV, однако только взаимная приязнь магистра и понтифика не могла бы стать причиной того, что орден и его глава были выбраны объектами королевской мести. По-видимому, произошло некое событие (предположительно, в 1297 году), которое подтолкнуло короля к мысли избавиться от Жака. Незадолго до этого Филипп позаимствовал у тамплиеров 2500 ливров — сумму довольно обычную для французского монарха. Однако один кипрский летописец отмечает, что помимо этого казначей ордена выдал Филиппу 200 000 флоринов. Узнав о столь крупной ссуде, Жак выгнал казначея, причем даже просьба короля не заставила его изменить это решение.

К сожалению, мы не уверены в надежности этих сведений — не исключено, что они являются выдумкой хрониста. Документы, которые могли бы подтвердить такую ссуду, давно утеряны. Но если все так и было, то мы можем сделать вывод о том, что Жак считал короля ненадежным должником. У Филиппа же в таком случае появилась веская причина позаботиться, чтобы соответствующие бумаги ордена исчезли. Кроме того, становится очевидным, что еще до ареста тамплиеров отношения между ними и королем явно испортились.

В конце 1296 года Жак вернулся на Кипр и оставался на Востоке в последующие десять лет. Он возглавлял неоднократные нападения на Египет с моря и участвовал в неудачном походе в Армению в 1299 году, в результате которого орден потерял там свою последнюю крепость. К началу 1306 года Жак уже знал, какое пагубное воздействие на общественное мнение в Европе оказали все эти поражения. Кроме того, подобно тому как его предшественники позволили впутать себя в междоусобицы предводителей латинских королевств, он оказался вовлеченным во внутренние политические интриги Кипра. Я думаю, что Жак де Моле впал в уныние, когда получил письмо нового папы Климента V, в котором понтифик предлагал Великому магистру изложить свои мысли по поводу слияния двух орденов — тамплиеров и госпитальеров. Идея объединения витала в воздухе давно, со Второго Лионского собора, состоявшегося в 1274 году, но Жак опасался, что на сей раз рыцарям Храма не удастся отсрочить это событие.

Великий магистр знал, что, если ему не удастся убедить папу в целесообразности сохранить самостоятельность тамплиеров, то госпитальеры, их давние соперники, поглотят его орден. В новом — объединенном — ордене Жак не видел для себя места.

Когда Климент V приказал Жаку явиться к папскому двору в Пуатье для обсуждения этого вопроса, де Моле отправил ему письмо, в котором объяснял свою позицию. Однако его доводы против слияния орденов даже самому Жаку казались неубедительными. Он писал, что полагает неправильным просить воина, который некогда вступил в определенное братство, вдруг стать членом другого, что между рыцарями двух орденов, принужденными жить вместе, неизбежно возникнут раздоры. Всем известное (или печально известное) соперничество между орденами исчезнет, но с ним исчезнет и полезное стремление проявить себя более храбрым, благородным, милосердным, чем соперник из другого братства. «Ибо, когда госпитальеры встречались в бою с сарацинами, тамплиеры не останавливались ни перед чем, чтобы выказать еще большую доблесть, и так же обстояло дело с госпитальерами»[295].

Жак признает, что содержание одного ордена обойдется дешевле, но замечает, что неизбежные раздоры сведут это преимущество к нулю. В целом выстроенная Жаком аргументация в защиту независимости тамплиеров оказалась далеко не самой сильной. Однако, хотя он и был крайне обеспокоен предложением папы, я думаю, что главной целью его возвращения в Европу все же оставалось стремление набрать достаточно войск, чтобы вернуть Иерусалим христианскому миру.

В начале письма Жака де Моле есть любопытное место, дающее основание усомниться в твердости его памяти даже в то время, когда магистр был на свободе и ему не угрожали пытки. Он пишет, что в 1274 году присутствовал на соборе в Лионе вместе с Гийомом де Боже, незадолго до того ставшим Великим магистром. Инквизиторам следовало бы изучить это письмо, прежде чем допрашивать Жака, поскольку в нем он сообщает папе Клименту V, что видел во время этого собора короля Людовика Святого. Людовик же умер в 1270 году, то есть за четыре года до собора, о котором идет речь. Если бы это прозвучало на суде, процесс мог бы пойти по совершенно другому пути. Человека, которого посещают видения святого короля, вряд ли могли признать еретиком. С другой стороны, на человека, чья память так ошибочно фиксирует события, трудно полагаться в других делах.

Когда в конце лета 1307 года Жак прибыл в Марсель, до него стали доходить слухи о тамплиерах, которые широко распространились по Европе. До этого времени Великому магистру были ведомы только старые обычные упреки, предъявляемые братьям ордена, — дескать, они исполнены гордыни, скаредны и не щедры на пожертвования, хранят в тайне дела, обсуждаемые на их собраниях, и т. п. Вообразите себе, какой ужас охватил Жака, когда он узнал о новых обвинениях: будто храмовники отрекаются от Иисуса Христа, плюют на крест и богохульствуют.

Откуда взяли начало эти слухи, сказать невозможно, хотя некоторые ученые и предпринимали попытки это выяснить. Считается, что все эти истории из мести сочинили люди, которых изгнали из ордена[296].

К 1307 году уже были в ходу рассказы о неподобающих ритуалах, сопровождающих посвящение в тамплиеры, однако Жак де Моле вел себя так, как будто это его особенно не беспокоило. Он сообщил Клименту V о своем желании, чтобы назначенная папой комиссия изучила истинное положение дел и опровергла навет. После этого Великий магистр вернулся к своим делам. Стоял август 1307 года.

Тайный приказ об аресте тамплиеров появился через месяц.

Все летописцы того времени утверждают, что ни тамплиеры, ни, в частности, Жак де Моле не имели понятия о грядущем аресте. Никто их не предупредил. У них не было времени, чтобы как-то подготовиться, бежать или спрятать важные документы или ценности. Двенадцатого октября, в четверг, Жак де Моле лег спать как глава известного и уважаемого духовного ордена. Тринадцатого октября, в пятницу, он оказался в тюрьме и подвергался допросу в связи с обвинением в преступлениях против Христа.

Что мог чувствовать Жак де Моле, когда Гийом де Ногаре и королевские воины принялись ломать ворота парижского Тампля? Уж не принял ли он суматоху за пожар, или внезапное вторжение неприятеля, или весть о каком-то несчастье на Кипре? Когда эти люди ворвались в спальню Великого магистра и выволокли его на улицу, понимал ли он, что на самом деле происходит?

Запись первого допроса Жака де Моле датирована 24 октября. Это строгий юридический документ, фиксирующий признание допрашиваемого, что при вступлении в Орден тамплиеров сорок два года тому назад ему было велено отречься от Иисуса Христа, что «он, хотя и не по своей воле, совершил»[297]. На вопрос, плевал ли он на крест, Жак ответил отрицательно, добавив, что плюнул на землю.

Жак признался в этих преступлениях, но отрицал, что ему было предложено «совокупиться с другими братьями, и поклялся, что никогда не совершал подобного»[298].

Этого оказалось достаточным для его врагов. На следующий день Жака заставили повторить свои признания перед магистрами Парижского университета, а также написать открытое письмо всем членам ордена, в котором он признавал свою вину и раскаивался. Он призывал братьев сделать то же. Кое-кто откликнулся на его призыв, но далеко не все.

Почему же Жак де Моле признался? Позже он сказал, что его морили голодом и грозили пытками. Я думаю, что в эти первые дни после ареста он просто испытал глубокое потрясение и не смог собраться с духом.

В какой-то момент он, очевидно, осознал, что французский король не имеет власти ни над ним, ни над орденом. На всех последующих допросах Жак отказывается отвечать на вопросы, требуя, чтобы его отправили к папскому двору, ибо только папа имеет право его судить. Этой позиции Жак де Моле придерживался последующие шесть лет. Процесс над тамплиерами продолжался без него — магистр хранил молчание в своей камере.

Без всякого сомнения, его «признание», каким бы оно ни было, нанесло сокрушительный удар по защите ордена. Если бы Жак и другие руководители ордена твердо держались на допросах, убедить общество в виновности тамплиеров оказалось бы куда труднее. Множество людей сомневались в том, что братья ордена были такими злодеями, какими их изображали Филипп и его сподвижники, а известие об отказе магистра признать справедливость обвинений могло бы заставить папу воздержаться от ареста тамплиеров, находящихся за пределами Франции.

Жак не смог возглавить шестьсот с лишним храмовников, которые были вынуждены защищать себя и свой орден. 25 октября 1307 года он повторил свои признания в присутствии двух кардиналов, присланных папой Климентом. Тем не менее в августе 1308 года кардиналы снова допросили магистра в Шиноне. Жак и на этот раз признался в тех же грехах.

Пытали ли его в этот период? Ослабила ли его волю тюрьма? Следует заметить, что Жак де Моле никогда не признавался в чем-либо, кроме участия в неподобающих ритуалах при вступлении в орден. Он плюнул на землю рядом с крестом и отрекся от Христа, а потом продолжал служить как добрый рыцарь и христианин.

На допросе в 1309 году Жак де Моле снова заявил, что он подсуден лишь папе. Когда же ему напомнили о его признаниях, «он, похоже, впал в оцепенение»[299]. Создается образ человека, который эмоционально и интеллектуально сломлен.

Трудно не осуждать Жака де Моле, который хранил молчание в камере, когда множество других людей рисковали жизнью — и теряли ее, — защищая тамплиеров на суде[300]. Свою защиту он, по-видимому, всецело построил на убежденности, что судить его властен только папа. В какой-то момент он, правда, высказался в защиту всего ордена, заявив, что не знает другого духовного братства, которое совершало бы столько милосердных дел, и не знает других людей, которые с такой готовностью отдавали жизнь, сражаясь с язычниками за христианскую веру. Но смертельно испуганный Жак де Моле вновь замкнулся в молчании, когда обвинения против ордена стали множиться и приобретать еще более причудливые формы: тамплиеры якобы поклонялись черному коту, почитали идола, который, по их убеждению, мог уберечь урожай и обогатить братьев, а также в каждую Страстную пятницу мочились на распятие.

После допроса представителями папы Жак провел четыре года в заключении в королевском замке Гизор. С Великим магистром там находились командор Кипра Рембо де Карон, командор Нормандии Жоффруа де Шарне, командор Аквитании и Пуату Жоффруа де Гонневиль и генеральный досмотрщик ордена Гуго де Перо. Климент V настаивал, что этих храмовников самого высокого ранга он будет судить лично.

При этом папа не спешил со своим решением.

У нас нет сведений о том, что происходило с Жаком и его собратьями по несчастью, пока папа размышлял, как ему следует поступить. Наконец в декабре 1313 года, через год после официального роспуска Ордена рыцарей Храма, Климент решил вверить судьбу Жака де Моле и других узников тройке кардиналов. Они собрались в Париже в марте 1314 года.

Перед группой церковных иерархов, куда входил архиепископ Санса, который в 1310 году уже позволил послать на костер пятьдесят четыре тамплиера, Жак и другие признались во всем. «В понедельник после дня Святого Григория (18 марта) на площади перед Собором Парижской Богоматери все они были приговорены к пожизненному заключению. Однако, когда кардиналы уже решили, что дело закончено, внезапно два тамплиера, Великий магистр и магистр Нормандии, с превеликой настойчивостью стали возражать кардиналу, провозгласившему приговор, и архиепископу Санса, настаивая на своей невиновности. Проявив крайнее к суду небрежение, они отрицали то, в чем прежде поклялись, и привели этим в великое смущение множество присутствующих»[301].

Филиппу, который в это время находился у себя во дворце, немедленно сообщили о том, как повели себя Жак де Моле и Жоффруа де Шарне. Король пришел в бешенство. Хронист Гийом де Нанжи пишет: «Из осторожности не сообщив духовенству, в тот же вечер он (король) предал этих двух тамплиеров огню на островке на Сене меж королевским садом и церковью Братьев-отшельников»[302]. Гийом далее продолжает: «Они переносили страдания с таким безразличием и спокойствием, что… все свидетели казни исполнились удивления и восхищения»[303]. Один из очевидцев, Жоффруа Парижский, священник на службе короля Филиппа, описал сцену казни в таких стихах[304]:

Меж тем Магистр к месту скорой казни

Приблизился спокойно, без боязни.

Откинув плащ, без трепета и страха,

Взошел он на костер в одной рубахе.

К столбу притянут, вервием обвит,

О милости не молит, не дрожит

И в ожиданье смертных мук не стонет,

Но просит палачей своих: «Ладони

Позвольте мне соединить, чтоб вознести

Моленье Господу, к Нему я на пути,

Ему лишь ведомо, кто праведен, кто нет,

И, от земных избавившись тенет,

Я на Господний суд лишь уповаю —

Отделит он плевела от зерна

И отомстит, я это твердо знаю,

За гибель верных слуг своих сполна…»

И мирно вознеслась ко Господу душа,

А люди у костра застыли, не дыша.

Жак де Моле достойно вел себя во время казни. Правда, я не знаю, действительно ли он произнес речь, стоя на костре, — ведь единственным очевидцем, который об этом написал, был Жоффруа Парижский, но он был поэтом, а потому мог позволить себе вольность в изложении событий. Однако все сходятся во мнении, что поведение Великого магистра во время казни заставило многих усомниться в виновности как Жака де Моле, так и всего ордена.

Прочитав сохранившиеся документы — письма Жака, его ответы на допросах, отчеты о поездках, — я составила мнение о нем как о человеке среднего интеллекта и умеренного мужества. Он был довольно благочестив и искренно предан своему ордену, а также делу возвращения Иерусалима христианскому миру. Жак де Моле осознавал необходимость преобразований в ордене, но вовсе не потому, что в нем якобы практиковались еретические обряды. По всей видимости, он предполагал изменить устав, сделав его более понятным для храмовников, которые не блистали образованностью и могли ошибочно воспринимать определенные правила. И уж определенно Жак де Моле никогда не вынашивал каких-то тайных планов. Напротив, обвинения против ордена явились для него полной неожиданностью и повергли в ужас. Менее всего последний магистр был способен на интриги, козни и тайные происки, а судьба столкнула его с королем, который как раз обрел славу великого мастера подобных дел.

Глава вторая. Филипп Красивый

Филипп IV, король Франции, получил прозвище «lе Bel», то есть «Красивый», не за то, что был справедлив, а за белокурые волосы и приятную внешность[305]. Он приходился внуком Людовику IX, который погиб в крестовом походе, и во время своего правления приложил немало усилий, чтобы его дед был причислен к лику святых (что ему, разумеется, удалось, иначе откуда бы появился на карте штата Миссури город Сент-Луис[306]?)

Филипп родился предположительно в 1267 году[307]. Его мать Изабелла умерла в 1270-м, возвращаясь из крестового похода. Мачеха Филиппа, Мария Брабантская, не питала нежных чувств к детям своего мужа от первого брака, тем более что его сыновья мешали ее отпрыскам унаследовать трон.

Филипп вступил на французский престол в 1284 году[308], вскоре после женитьбы на Жанне, наследнице Наварры и Шампани. Новобрачная принесла с собой в качестве приданого земли чуть ли не такой же протяженности, как владения ее мужа, и сохранила за собой права на эти территории. При этом важно отметить, что супруги любили друг друга, но, по-видимому, эта любовь пришла к Филиппу слишком поздно, чтобы облагородить его натуру. Согласно всем отзывам, был он замкнут, необщителен и на людях чувствовал себя неловко — черты, вряд ли уместные для государя. Со временем король приобрел репутацию человека надменного и не слишком умного. Однако же он был по крайней мере хорош собой, и на это счет осталось несколько письменных свидетельств.

У Филиппа и Жанны родились трое сыновей и дочь. Судя по всему, о сыновьях король не слишком пекся — по крайней мере, отношение Филиппа к ним проявлялось в несколько необычных формах, а вот в дочери Изабелле, своей маленькой принцессе, он буквально души не чаял. Даже после ее брака с английским королем Эдуардом II он сохранял с дочерью самые близкие отношения и часто по просьбе Изабеллы одаривал ее мужа.

В октябре 1285 года, когда Филиппу исполнилось восемнадцать, умер его отец, оставив сыну французский трон, гибельную войну в Арагоне и огромные долги. Так что к заботам по канонизации деда у Филиппа прибавились новые: поиск дополнительных источников денег. С этими двумя задачами и были связаны все главные конфликты его правления.

Филипп Красивый и папа Бонифаций VIII

Причиной конфликта Филиппа и папы Бонифация стали деньги. Чтобы найти средства для войны с английским королем Эдуардом I, Филипп обложил налогом церковные земли. Такая мера не была чем-то новым, и обычно церковь не возражала против такого сбора средств «для защиты государства», хотя прежние короли и духовенство всегда делали вид, что речь идет не о налоге, а о добровольном пожертвовании.

Филипп был весьма доволен полученным от церкви доходом, а король Эдуард, увидев, что особых жалоб на французского монарха не последовало, решил ввести подобный же налог на английскую церковь. Но тут вмешался Бонифаций и в 1296 году издал буллу «Clericis Laicos»[309], запрещающую духовенству платить или соглашаться на какое-либо вспомоществование светским правителям без дозволения святого престола.

Поскольку значительная часть земель во Франции и Англии принадлежала церкви, ни Филипп, ни Эдуард не пришли в восторг от такого шага папы. Но с цепи сорвался только Филипп. Он организовал настоящую «кампанию в прессе» против понтифика. Появились многочисленные памфлеты, бичующие Бонифация и все духовенство, а поскольку авторы этих произведений состояли на королевской службе, то обвинений в клевете они могли не опасаться. Эта тактика оказалась настолько эффективной, что Филипп позже воспользуется ею в борьбе с тамплиерами.

Бонифаций сначала отступил, но затем решил перейти в контрнаступление. Как это часто бывает в истории, началом важных событий стал сущий пустяк. Некто Бернар Сессе, епископ Лангедока, время от времени в состоянии подпития позволял себе пренебрежительно отзываться о короле. В те времена такое случалось не реже, чем в наши дни. Однако Лангедок был родиной катарской ереси и попал под власть французской короны лишь незадолго до описываемых событий, что делало Филиппа особенно чувствительным к критике, исходящей из этой провинции. Одно из замечаний Сессе в адрес французского монарха передавалось из уст в уста по всей Европе: «Наш король похож на сову — птицу видную, но совершенно бесполезную. Он поразительно хорош собой, но все, что он умеет, это смотреть на людей — не мигая и не произнося ни слова»[310].

Это и другие высказывания епископа привели к тому, что ему было предъявлено обвинение в государственной измене. По вековому правилу, лица духовного звания, обвиненные в совершении преступления, должны были предстать перед церковным судом. Если священника признавали виновным в тяжком преступлении, например в убийстве, его могли передать светским властям для наказания, но решение это принималось церковниками. Однако Филипп, вместо того чтобы найти епископов, которые согласились бы судить Сессе своим судом, велел арестовать его и доставить в Сенлис для проведения дознания.

Бонифаций впал в гнев. Он выпускал одну буллу за другой, заявляя, что власть папского престола выше власти любого монарха, и требуя от Филиппа передачи Сессе своим представителям. Декларация верховенства папской власти была делом не новым. Папы всегда утверждали, что только они являются истинными правителями христианского мира, где короли лишь служат их заместителями. Королям все это было не по вкусу — папская власть казалась им досадной помехой. Так или иначе, но вскоре между Бонифацием и Филиппом началась открытая война. Почти никто не сомневался, что в этом противостоянии папа потерпит поражение. Для понтифика наилучшим выходом был бы поиск компромисса, но Бонифаций не пожелал идти на уступки. Он оставался тверд.

Возникает вопрос: почему папа выбрал столь самоубийственную позицию? По мнению одного из историков, «его нрав испортили желчные камни»[311].

Война между королем и папой не ограничилась словесной перепалкой. Филипп устами своего советника Гийома де Ногаре обвинил Бонифация в ереси, мужеложестве и иных пороках, несовместимых с духовным званием. Далее король и Ногаре заявили, что Бонифаций незаконно занял престол, изгнав своего предшественника Целестина V. В этих обвинениях оказалось достаточно правды, чтобы трон под Бонифацием зашатался, — ведь он был лишь одним из многих пап, выбранных в ходе борьбы за власть между знатными римскими родами. Когда Филиппу понадобилась помощь в борьбе с папой, враждебно настроенная к Бонифацию семья Колонна с готовностью предложила свои услуги.

Между тем Ногаре отправился в Италию, где с группой вооруженных людей явился в Ананьи, родной город понтифика, арестовал Бонифация и запер его в собственном дворце. Правда, через некоторое время жители города стали проявлять беспокойство по этому поводу. Люди за пределами Франции прониклись сочувствием к папе, а возможно, и к его политике. Мы так и не сможем узнать, кто из них в конце концов вышел бы победителем из этой войны, поскольку освобожденный из-под ареста Бонифаций отправился в Рим в очень скверном состоянии и спустя месяц, 11 октября 1303 года, скончался.

Таково краткое изложение весьма сложной проблемы. Арест Бонифация важен для понимания того, что случилось в дальнейшем с тамплиерами, ибо на свет появилась определенная схема действий. Противостояние Филиппа и папы началось с того, что королю понадобились средства для ведения различных войн. То есть вначале появилась нужда в деньгах, а уж нравственные и правовые аргументы следовали за главной причиной. Аргументы эти подкреплялись обвинениями во всякого рода грехах, иногда справедливыми, иногда явно надуманными, вроде ереси и сексуальных извращений. С точки зрения Филиппа, его цель оправдывала любые измышления.

Филипп и евреи

Поскольку нужда в деньгах сохранялась, следующей мишенью Филиппа оказались евреи. Положение евреев во Франции всегда оставалось очень шатким. Не будучи христианами, они жили на особицу и были более уязвимы. Евреев было немного, селились они в основном в крупных городах, в своих кварталах, и следовали собственным традициям. Это была особая община со своими законами. Как правило, евреи находились под непосредственным покровительством короля или епископа, которым они за предоставленную защиту платили огромные подати.

Хотя время от времени евреев обвиняли в ритуальных убийствах (самые тяжкие последствия такого обвинения имели место в Блуа в 1171 году), массовых гонений на них во Франции не было. Филипп II, правда, изгнал их из страны в 1180 году, но в 1198-м предложил вернуться. С той поры евреев во Франции почти не беспокоили.

Даже решимость искоренить ересь, овладевшая обществом в тринадцатом веке, мало затронула еврейское население. Поскольку евреи никогда не были христианами, то не могли стать еретиками. Однако к концу века возродилось былое представление, что иудеям не место в христианских странах. Эдуард I изгнал их из Англии в 1290 году, и многие евреи переселились во Францию.

К 1306 году Филипп IV потерял Гасконь, которая перешла к Эдуарду, и Фландрию, отошедшую графине Маргарите, а вместе с тем и доходы с этих земель. Король тут же принялся искать новые источники денег и внезапно увидел в евреях ту часть населения своей страны, на ценности которой вполне можно было наложить лапу и о которой никто не пожалеет.

Филипп почуял возможность уложить двух зайцев одним ударом. Король не только вечно нуждался в деньгах — его престиж у французов тоже был как никогда низок. Совсем недавно действия короля по снижению содержания драгоценных металлов в монетах привели к галопирующей инфляции, а мы-то знаем, как пагубно это отражается на популярности политиков. «В соответствии с королевским указом парижане, сдавая свои дома, должны были получать арендную плату монетами новой чеканки. Большинство простых людей сочли эту плату непосильной, поскольку реальная стоимость аренды утроилась»[312]. Париж был на грани бунта. И тогда Филипп решил изгнать из страны евреев и присвоить их собственность. Оправданием этого шага он считал то обстоятельство, что евреи пользовались дурной славой ростовщиков, которые разоряли честных христиан, давая им ссуды под чрезмерные проценты. На самом деле евреи часто ссужали деньги на более мягких условиях, чем христианские заимодавцы, но это вызывало в обществе еще больший гнев, поскольку они тем самым отбивали у христиан клиентов.

Филипп и его советники полагали, что эти планы следует держать в тайне до самого начала операции, дабы не вызвать возражений местной знати, не позволить евреям ускользнуть, забрав с собой ценности, и не допустить, чтобы добрые французы, почуя добычу, сами растащили имущество евреев до прибытия королевских слуг.

Однако молниеносные аресты не прошли так гладко, как планировалось. Некоторые евреи смогли скрыться вместе со своим добром. Нашлись и феодалы, оказавшие им покровительство. Впрочем, прибыль короля оказалась немалой. Для полноты картины Филипп изгнал и ломбардцев — еще одну группу иностранцев, связанных с банковским делом.

И все же денег королю не хватало. Дальнейшие поиски людей, которые, с одной стороны, эти деньги имели, а с другой — не пользовались особой любовью французов, привели его к тамплиерам. И в своих атаках на Орден рыцарей Храма Филипп использовал весь свой арсенал, доведенный до совершенства в предыдущих баталиях. О том, что тамплиеры никак не ожидали нападения, свидетельствует тот факт, что они приобрели (то ли у изгоняемых евреев, то ли у короля) синагогальный комплекс в Бельвезе. Окруженный стеной и рвом, он прекрасно подходил для нужд ордена. В течение нескольких месяцев храмовники сделали необходимые изменения в убранстве нового помещения, но тут настал их черед…

Последние годы

Историки расходятся в оценках того, до какой степени сам Филипп являлся инициатором приписываемых ему дел. Бернар Сессе был далеко не единственным, кто имел о нем весьма невысокое мнение. Другой его современник высказался следующим образом: «Наш король — человек равнодушный и бесстрастный, как сокол. Пока фламандцы действовали, он проводил время на охоте… Он словно дитя, которое не понимает, что приближенные дурачат его и пользуются им»[313].

Так ли это? Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. У Филиппа действительно был советник Гийом де Ногаре, которого обвиняли во всех злодеяниях, совершенных королем, особенно в том, что имело отношение к папе Бонифацию и тамплиерам. Возможно, Филиппа и впрямь было легко одурачить. А может быть, король, как большинство людей, предпочитал производить благоприятное впечатление на общество, предоставляя подчиненным отдуваться. Этакий «тефлоновый король»[314]. Изучив документы, я склоняюсь к мнению, что Филипп отличался большим умом, чем ему приписывает молва, и отнюдь не был марионеткой в руках своего окружения. Думаю, что споры историков по этому поводу еще далеки от завершения.

После казни тамплиеров Филипп оказался замешанным еще в одном крупном скандале. В ноябре 1314 года были арестованы по обвинению в супружеской измене все три невестки короля. Две из них были признаны виновными (в чем я, впрочем, не уверена), а третья сумела оправдаться. Проходящих по процессу мужчин казнили, осужденные женщины вскоре умерли в заключении.

Это дело производит довольно странное впечатление. Остается непонятным, что при этом происходило с принцами. Нигде не упоминается, что они обвиняли либо защищали своих жен. Всем занимался сам Филипп — лишняя демонстрация, кто был в доме хозяин.

В свое время все три сына Филиппа займут трон, и ни один из них не оставит наследника. По иронии судьбы, единственным потомком Филиппа, продолжившим род, станет сын его дочери Изабеллы, которая вышла замуж за английского короля Эдуарда II и произвела на свет будущего короля Эдуарда III, при котором и началась Столетняя война между двумя странами. Судя по поведению Изабеллы в Англии, она оказалась достойной дочерью своего отца.

Еще одной особенностью короля Филиппа была его опора на законников, в которых он видел надежный инструмент управления государством. В отличие от своих предшественников, Филипп назначал своими советниками не родственников или рыцарей, обязанных служить сюзерену мечом, но правоведов, сведущих в администрировании. «Самой сильной и хорошо развитой… гранью государственного управления стала его правовая система»[315]. Филипп мастерски пользовался этой системой, чтобы придать законный вид всем своим действиям, включая захват территорий других государств, смещение папы, изгнание евреев и, разумеется, разгром Ордена тамплиеров.

Последствия его правления изучаются до сих пор. Во многих отношениях Филипп укрепил французскую государственность. Он доказал, что король в своей стране может обладать большей властью, чем папа в Риме. Он создал сетевую структуру органов управления государством, которая, насколько я понимаю, успешно существует поныне. Он, безусловно, сделал юриспруденцию весьма прибыльной профессией в своей стране. Однако даже самые горячие его сторонники признают, что равнодушие и высокомерие этого человека в сочетании с безумной расточительностью сделали Филиппа чуть ли не самым непопулярным королем в истории Франции. Его жестокость в отношении тамплиеров стала лишь одним из множества злодеяний, совершенных Филиппом в безудержной погоне за деньгами.

Страсть Филиппа к охоте вошла в легенду, и никого не удивило, что погиб король в результате несчастного случая на охоте. Это произошло 29 ноября 1314 года.

Глава третья. Пятница, тринадцатое. Арест и суд

В начале октября 1307 года Жака де Моле занимают две проблемы: как уклониться от объединения с госпитальерами и где взять людей и средства для того, чтобы отвоевать Святую землю. О том, что Филипп Красивый готовит арест всех тамплиеров Франции, Великий магистр не имеет ни малейшего понятия.

Я не исключаю, что Жак де Моле в это время был настроен оптимистично и рассчитывал на успех. Ведь новый папа Климент V с самого начала своего понтификата провозгласил одной из главных своих целей возвращение христианскому миру Святой земли. Король Филипп также по всем признакам был расположен возглавить крестовый поход, хотя и на условиях, которые вряд ли укладывались в голове Великого магистра. Филипп хотел добиться роспуска Ордена тамплиеров и создания нового, которым бы руководил его младший брат Карл де Валуа. Карл был женат на Катерине де Куртенэ, внучке последнего западного императора Константинополя, он лелеял мечту отбить этот город у греков и самолично им править.

Итак, судя по всему, Жак де Моле не догадывался о приближавшейся катастрофе. Когда магистр в октябре 1307 года приехал в Париж, у него и в мыслях не было, что Филипп уже разослал приказ об аресте французских рыцарей Храма.

Возникает вопрос: почему своей очередной жертвой Филипп избрал именно тамплиеров? Здесь нет полной ясности, хотя советники короля исписали массу бумаг, призванных оправдать его решение. Если принимать эти документы за чистую монету, то из них следовало, будто благочестивый монарх был глубоко уязвлен, узнав, что тамплиеры оказались вовсе не такими, какими он их себе представлял. Отнюдь не опорой христианства, не твердыней в борьбе с язычниками был этот орден — напротив, его члены отвергали Христа и все деяния свои направляли против Него, а заодно и против христианнейшего короля Франции и (ах да, конечно) против папского престола.

За месяц до ареста тамплиеров, 14 сентября 1307 года, Филипп разослал тайный приказ своим чиновникам по всей стране. Текст приказа не оставлял сомнений относительно того, как глубоко король страдает, в какую бездну ужаса повергла его причина, вызвавшая необходимость подобных действий: «Горечь и скорбь наша неодолима, помыслить об этом — претерпеть страшные муки, услышать об этом — погрузиться в пучину страданий, столь отвратительно сие преступление, столь мерзопакостно и гнусно творимое бесчестье, и чудовищностью своею оно превосходит всякое человеческое разуменье»[316]!!!

Получившие сие послание должностные лица, должно быть, содрогались от ужаса во время чтения, не понимая, о каком чудовище идет речь. Приказ открывался целой страницей подобного словоизвержения, прежде чем обнажал наконец тайну, что злоумышленниками являются — да-да, тамплиеры! «Волки в овечьей шкуре, прикрывшись монашеским облачением, они оскорбляют святую веру. Наш Господь Иисус Христос, распятый ради спасения людей, снова распинаем ими в наше время»[317].

Затем король раскрывает наконец, в каких именно видах богохульства повинны тамплиеры. Вскоре это станет известно всем, но можно только представить себе, что чувствовали бейлифы и сенешали, когда прочитали об этом впервые.

При поступлении в орден, утверждает Филипп, тамплиеры трижды торжественно отказываются от веры в Иисуса Христа. После этого они трижды плюют на распятие. И наконец, новобранец раздевается догола и целует тамплиера, который привел его в орден, сначала ниже поясницы, затем в пупок, а затем в губы, «следуя нечестивому обряду этого ордена»[318].

Но этого мало. Далее новобранцу сообщают, что он должен отдаться другим братьям, не смея отказать им ни в чем, и возлечь с ними, предавшись «ужасному и отвратительному пороку»[319]. И — чтобы не забыть — еще они поклонялись идолам.

Заканчивает Филипп сообщением, что эти исключительные меры он принимает по просьбе главного инквизитора Парижа и с соизволения папы, поскольку Орден тамплиеров в данный момент представляет явную опасность для всего христианского мира. Он приказывает королевским должностным лицам арестовать всех храмовников на подведомственных им территориях и заключить их под стражу. Упомянутым должностным лицам также надлежит захватить все имущество ордена, включая строения и земли, и сохранить его во власти короля (ad manum nostrum — «для нашей руки»), не пользуясь им и не причиняя ущерб. Ибо если выяснится, что тамплиеры невиновны, то все это имущество, разумеется, должно быть возвращено владельцам в том виде, в каком они его оставили.

Нелишне отметить, что главный инквизитор Гийом Парижский был к тому же личным духовником Филиппа. Разумеется, это никак не сказывалось на его преданности христианской вере или папскому престолу.

Итак, все было готово.

В четверг, 12 октября 1307 года, Жак де Моле присутствовал на похоронах Катерины де Куртенэ, супруги Карла де Валуа. Во время церемонии он занимал почетное место и даже удостоился чести держать один из шнуров погребального покрова. По всей видимости, в тот вечер он отошел ко сну, чувствуя, что занимает достойное место при дворе.

Мне приходилось слышать, что суеверие, согласно которому пятница, приходящаяся на тринадцатое число, является несчастливым днем, берет начало как раз с ареста тамплиеров. Проследить происхождение народных поверий — дело нелегкое, но число тринадцать считалось несчастливым задолго до тамплиеров, а традиция относить пятницу к неудачным дням, возможно, связана с тем, что именно в пятницу был распят Иисус Христос. Когда эти два поверья соединились, мне определить не удалось, но удача отвернулась от Жака де Моле и всех братьев ордена именно в этот день. Мир Жака рухнул в предрассветные часы в пятницу 13 октября, когда в парижский Тампль вошли королевские воины. «Все тамплиеры, которых удалось разыскать на землях Французского королевства, были в один и тот же час разом схвачены и заключены в тюрьмы согласно решению короля и по его приказу»[320].

Остается неясным, знали ли тамплиеры с самого начала, что им вменяют в вину. До Жака де Моле, по всей вероятности, доходили слухи, порочащие орден, и он просил папу Климента разобраться в них. Климент обещал выяснить, в чем причина молвы, но откладывал это разбирательство из-за своего хронического недомогания. Похоже, ни Жак, ни папа не считали это дело неотложным.

К 24 октября Жак де Моле уже признался во всех злодеяниях, которые приписывали ему обвинители. Сделал он эти признания, как сказано в протоколах, не под пыткой и не из страха перед пыткой, а также не вследствие своего заключения в тюрьму — «напротив, он говорил чистую правду ради спасения своей души»[321]. В течение нескольких недель после ареста очень похожие признания сделали почти все храмовники. То ли вина их была очевидна, то ли все инквизиторы работали по одному сценарию.

Люди, которые узнавали об этих признаниях, склонялись на ту или иную сторону в зависимости от личного опыта общения с тамплиерами и степени удаленности от двора Филиппа Красивого. Хайме И, король Арагона, написал Филиппу, что он поражен выдвинутыми против ордена обвинениями, поскольку тамплиеры, «согласно общему мнению в его стране, были людьми благочестивыми и вели весьма достохвальную жизнь»[322]. Английский король и зять Филиппа Эдуард II сообщил своему тестю, что, по его мнению и по мнению его советников, в обвинения против тамплиеров «просто невозможно поверить»[323].

Но более всех, если не считать самих арестованных тамплиеров, был удивлен папа Климент. Орден рыцарей Храма был ответствен только перед папским престолом, даже местные епископы не имели права судить тамплиеров. Это обстоятельство стало источником трений с момента возникновения военных монашеских орденов. Поэтому, когда король Франции, который при всех его регалиях оставался все же мирянином, позволил себе арестовать и допрашивать храмовников, даже не уведомив об этом папу, он зашел слишком далеко.

Климент дал понять Филиппу, что он крайне недоволен. Папа написал королю: «В наше отсутствие… вы, презрев все правила и установления, схватили братьев Ордена тамплиеров и завладели их имуществом. Вы также заточили их в тюрьмы и, что уязвляет нас еще пуще, не проявили надлежащей мягкости в обращении с узниками (что означает „вы их пытали“)… Опрометчивое деяние ваше по справедливости воспринимается всеми как проявление неуважения к нам лично и к Римской Церкви»[324].

Климент тревожился не напрасно. Он хорошо помнил, что приключилось с Бонифацием VIII в его родном городе в Италии, когда папа повздорил с Филиппом. А уж бросить вызов королю в его собственной стране было куда опасней: ведь вынужденный еще ранее покинуть Рим, Климент в это время находился в Пуатье. И все же он посчитал необходимым высказаться, поскольку Филипп по всем признакам незаконно принял на себя роль главы христианского мира. Папа к тому времени, видимо, понимал, что в европейском обществе его принимают всего лишь за марионетку французского короля, но на этот раз Филипп позволил себе лишнее: хотя Климент никогда не давал согласия на арест тамплиеров, Филипп заявлял всем и каждому, что сделал это с благословения понтифика.

Климент должен был найти способ овладеть положением.

В ответ на возмущение папы Филипп заявил, что опасность, которую представляли тамплиеры, была столь велика, что он, как добрый христианин и увенчанный короной защитник веры, оказался перед необходимостью принять срочные меры, поскольку сам Климент пребывал в бездействии. Папа не счел это объяснение убедительным — как и магистры Парижского университета, когда Филипп изложил им свои резоны.

По сути, король так и не сказал, какую именно угрозу несли храмовники. С его стороны прозвучали лишь туманные намеки, что братья ордена вовлекали людей в пагубную ересь, однако о существовании заговора с целью уничтожить королевство или убить папу Филипп не упоминал. Надо сказать, что до признания самого Жака де Моле все обвинения против тамплиеров зиждились исключительно на слухах. Однако, после того как Жак и другие руководители ордена признали свою вину, судьба рыцарей Храма была решена.

И все же до официального роспуска ордена пройдет еще целых пять лет — период, на протяжении которого обсуждался вопрос о виновности или невиновности тамплиеров, и ход этого обсуждения отражает политический климат и эмоциональное состояние общества в Европе. Тамплиеры оказались в известной степени пешками в борьбе папы Климента V за освобождение от диктата французского короля. Кроме того, они ощутили на себе ненависть местного духовенства, которую оно питало ко всем орденам, получившим папские привилегии. На судьбе тамплиеров сказалось и распространенное в обществе мнение об их высокомерии и слишком большой власти. В довершение всех неприятностей именно в эту пору Европу охватила тревога по поводу распространения ереси и укоренилась вера, что еретические учения связаны со всякого рода колдовством и магией. Кульминации эти настроения достигли в семнадцатом веке, в эпоху Просвещения с ее процессами над ведьмами[325].

На первых порах Климент просто пытался извлечь максимальную выгоду из возникшей ситуации. Демонстрируя, что он якобы владеет инициативой, папа 22 ноября 1307 года приказал подвергнуть аресту всех храмовников во всех странах. Одновременно он разослал по всей Европе своих представителей, чтобы проследить за ходом дела.

Пока папа вел себя столь противоречиво, люди короля продолжали весьма энергично допрашивать братьев ордена. По некоторым сведениям, в результате такого дознания не менее тридцати шести тамплиеров скончались.

Источники обвинений

Большинство обвинений против тамплиеров были весьма банальны, и в течение долгого времени общее мнение склонялось к тому, что Филипп и его советники просто-напросто все это выдумали. Надругательство над святынями, идолопоклонство, сексуальные извращения и дикие оргии — в этом обвиняли чужаков и неугодных задолго до появления христианства. Скажем, в разгульных оргиях полагали виновными всех еретиков, даже тех, кто проповедовал сексуальное воздержание.

Так или иначе, но по меньшей мере один человек распространял истории о распутстве тамплиеров еще за несколько месяцев до их ареста. Этот человек, некий гасконец Эскин де Флойран, потратил немало усилий, чтобы привлечь к себе внимание европейских монархов. Сначала он явился к королю Арагона Хайме II, но тот счел рассказы гасконца абсолютной чепухой. Но Эскин не был обескуражен. С теми же историями он отправился к Филиппу Красивому, который оказался куда более благодарным слушателем. Король послал своих соглядатаев в различные командорства ордена, чтобы выяснить, правду ли поведал ему Флойран. Вернувшись, люди короля подтвердили: все так и есть! Трудно сказать, как королевским шпионам удалось это выяснить — вряд ли они сами вступали в члены ордена. Возможно, они расспрашивали завсегдатаев близлежащих кабаков, ведь именно так поступают сыщики в телесериалах.

Тамплиеры знали об обвинениях Флойрана, но, похоже, не придавали им значения. Для опытного главы ордена Жак де Моле вел себя уж слишком наивно.

В январе 1308 года Флойран написал королю Хайме II письмо — мол, я же вас предупреждал! Ведь говорил он арагонскому монарху, что тамплиеры отрицают Христа, и плюют на крест, и совокупляются друг с другом, и целуют друг друга во всякие места при вступлении в члены ордена. «Вы были первым властителем, — напоминает королю Эскин де Флойран, — первым в целом мире, кому я поведал об этих безобразиях… А вы, государь, не пожелали отнестись к словам моим с полным доверием»[326]. А затем сей достойный муж излагает главную причину, побудившую его взяться за перо: «Государь, надеюсь вы помните о своем обещании… буде эти деяния тамплиеров найдут подтверждение, платить мне 1000 ливров ежегодной ренты да еще 3000 ливров от их имущества»[327].

Заплатил ли Хайме обещанное, осталось неизвестным.

Мне так и не удалось выяснить, откуда Эскин де Флойран черпал свои сведения о тамплиерах. Был ли он честным гражданином, уведомляющим власти о преступлении, или просто алчным мерзавцем, преследующим корыстные цели?

Этого — как и многого другого — мы никогда не узнаем.

Если тамплиеры были невиновны, почему они признались в том, чего не совершали?

На этот вопрос люди ищут ответ на протяжении нескольких веков. Некоторые полагают, что рыцари Храма все же были виновны. В самом деле, зачем хранить в тайне обряды посвящения в члены ордена, если в них нет ничего дурного? Другие считают, что, хотя часть обвинений и была справедлива, эти действия храмовников не следует считать признаками ереси. Заявлять об отрицании Христа и плевать на крест новобранцам надлежало для доказательства их послушания. Поцелуи могли быть просто средневековым мальчишеским ритуалом, демонстрирующим покорность. Все эти обряды не означали ничего особенного — обычная церемония вступления в братство[328].

Однако кое-кто воспринимает эти признания с большей серьезностью. Они исходят из предположения, что по крайней мере часть из них указывает на события, в действительности имевшие место, из чего делается вывод, что тамплиеры являлись неким тайным мистическим и/или языческим обществом[329]. Однако, хотя братьев ордена и обвиняли в богохульстве и отрицании божественности Иисуса Христа, о какой-либо тайной программе тамплиеров нигде не упоминалось.

С моей точки зрения, многие из этих попыток объяснить случившееся не принимают в расчет, в каком положении оказались члены ордена и какие верования царили в том мире. Прежде всего, большая часть арестованных были не рыцарями, а «служащими братьями» или просто слугами. Средний возраст допрашиваемых в Париже составлял 41–46 лет. Самому Великому магистру перевалило за шестьдесят. Были среди них и совсем молодые люди, не достигшие двадцати и только что вступившие в орден. Это вполне объяснимо, поскольку всех мужчин в наиболее пригодном для воинского дела возрасте незамедлительно отправляли на Восток, а те, кто оставался во Франции, были либо слишком стары и немощны, либо еще молоды и не обучены. В результате в сети Филиппа попали самые слабые братья.

Чтобы разобраться в обвинениях против тамплиеров и в их признаниях, следует понять, что в то время означало для людей слово «ересь». Еретику мало было просто уверовать в нечто, противоречащее церковному учению, — он должен был сохранить свою убежденность даже после того, как ему объяснили общепринятую точку зрения. Кроме того, ересь обычно не привлекала к себе внимание до тех пор, пока уверовавший в нее не пытался обратить в свою веру других.

Организованная группа еретиков, идущая наперекор церкви и светской власти, могла нанести обществу сокрушительный удар. Именно поэтому короли и другие правители полагали необходимым подобные группы уничтожать. Такая опасность возникла и проявилась с особой ясностью за пятьдесят лет до суда над тамплиерами, когда целые графства отказались повиноваться местному духовенству, обратившись к учению катаров.

Впрочем, теоретически церковь желала не карать грешников, а спасать их. А потому еретик, признавшийся в своем грехе, выказавший раскаяние и готовый этот грех искупить, должен был быть прощен и возвращен в лоно церкви. В случае с тамплиерами арестованных членов ордена заведомо сочли виновными. Один из летописцев отмечает: «Некоторые из братьев, рыдая, признались почти во всех вменяемых преступлениях, и им было дозволено раскаяться. Других же допросили с применением различных пыток или же устрашив их видом пыточных орудий. Третьих склонили к признаниям обещаниями. Многих же понудили присягнуть в справедливости обвинений муки заключения и нестерпимый голод»[330].

После многих дней и недель заключения и пыток храмовники вполне могли прийти к выводу, что куда разумней признать все обвинения, подвергнуться искупительному наказанию и продолжать жить на свободе. В этом свете массовые признания арестованных вполне объяснимы. Вызывает недоумение другое: почему они в дальнейшем отказались от своих признаний? Удивлен этому и цитированный выше летописец: «Но великое их множество отрицало абсолютно все, в чем их обвиняли, и более того, те, кто первоначально признался, в дальнейшем отреклись от своих слов и упорствовали в отрицании своей вины до самого конца. Некоторые из них умерли под пытками»[331].

В конце концов Клименту надоело упорство, с каким Филипп продолжал допрос тамплиеров, не освященный согласием папского престола. Поскольку король утверждал, что действует от имени Гийома Парижского, папского инквизитора, Климент нашел лазейку. В феврале 1308 года он приостановил полномочия членов суда инквизиции во Франции, «чем завел процесс над тамплиерами в тупик»[332].

Однако пути назад уже не было. Во всем христианском мире тамплиеры либо сидели в тюрьмах, либо скрывались, все имущество ордена было конфисковано, а Великий магистр признался в леденящих кровь преступлениях, что, естественно, позволяло заподозрить в таковых и любого брата.

Климент, возможно, и надеялся сделать расследование деятельности ордена внутренним делом папского престола, но Филиппа это совершенно не устраивало. Король спустил с поводка борзописцев, натравив их на тамплиеров. Один из его законников, Пьер Дюбуа, сочинил так называемое «Воззвание народа», предположительно выражавшее мнение французов. Свой труд Дюбуа написал по-французски, и он был распространен по всему королевству. «Народ» со страниц этого произведения вопиял, что его повергает в ужас «содомия тамплиеров», что люди крайне обеспокоены признаниями членов ордена в богохульстве и задают себе вопрос: уж не подкупили ли храмовники папу, чтобы тот остановил расследование их преступлений[333].

Это воззвание было направлено не столько против тамплиеров, сколько против папы Климента, который оказался довольно легкой мишенью. Не только мздоимство ставится ему в вину, но и тот факт, что папа расставил своих многочисленных родичей по выгодным местам в церковной иерархии. Причем оба обвинения имели под собой основания. Племянник папы Бернар де Фарг стал архиепископом Руана, другой племянник, Арно де Кантилуп, — архиепископом Бордоским, наконец, третий племянник, Гейяр де Прессак, получил место епископа Тулузского. Папа был всегда готов порадеть родному человеку.

У Климента были все причины для беспокойства, ибо сочинение Дюбуа упорно намекало, что понтифик, который не действует в интересах святой веры, должен покинуть свой пост.

За «Воззванием народа» последовала новая прокламация, на этот раз на латыни, которая жалила в основном тамплиеров, но вместе с теми призывала короля принять меры, дабы папа наконец очнулся от оцепенения. «Народ Франции изъявляет свою преданность королю и настоятельно просит Ваше Величество (посодействовать}, чтобы… несмотря на разногласие между вами и папой о наказании тамплиеров, он поклялся встать на защиту святой веры»[334]. Народ вновь побуждает короля помочь понтифику во исполнение своего долга осудить орден.

И вот Филипп собирает некую группу представителей со всего королевства, в которую входят местные чиновники невысокого ранга и горожане, и от имени народа Франции излагает этому собранию возникшую проблему. Собрание решает, что дальнейшее бездействие недопустимо.

Климент уловил намек. И все же папа отказывается дать королю разрешение судить орден. В начале 1309 года он назначает комиссию, которой поручено опросить арестованных тамплиеров и собрать сведения для решения судьбы ордена в целом. Еще ранее папа объявил, что в октябре 1310 года состоится церковный собор, которому это решение и надлежит принять.

Расследование папской комиссии

Комиссия папы Климента, которую возглавил Жиль Эйслен, архиепископ Нарбоннский, собралась лишь 9 августа 1309 года. Епископы выпустили специальное воззвание, в котором предлагали всем, кто пожелает выступить в защиту тамплиеров, явиться в монастырь Святой Женевьевы в Париже.

В первый день работы комиссии таких желающих не оказалось.

То же во второй день.

То же и в третий день, хотя монастырский привратник Жан обошел весь город, выкрикивая приглашение.

Ничего не изменилось и в последующие пять дней. Комиссия уже склонялась к тому, чтобы прервать свою работу и вновь собраться в ноябре: в конце концов, всем известно, что в августе французы покидают Париж и ищут местечко попрохладней. Однако перед этим члены комиссии сделали последнюю попытку. Они направили послание парижскому епископу с просьбой ускорить события. Епископ решил навестить храмовников лично и выяснил, что кое-кто из них вовсе не прочь дать показания. Оказалось, что довольно трудно явиться на встречу с комиссией, если ты прикован цепью к стене.

На следующий день перед комиссией предстали семь членов ордена, в том числе генеральный досмотрщик Гуго де Перо. Все они в один голос утверждали, что являются «простыми рыцарями, не имеющими ни коней, ни доспехов, ни земельных наделов, и не знают, как они могут защитить орден»[335]. Когда же в помещение ввели Гуго, он смог сказать только, что тамплиеры принадлежат к весьма уважаемому ордену и судить их вправе только папа.

Такой защиты члены комиссии не ожидали. Правда, несколько позже к ним явились еще несколько человек. Один из них, Пьер де Сорайо, вышел из ордена какое-то время тому назад и теперь искал в Париже работу. Ничего дурного об ордене он сказать не мог, но тут же попросил комиссию о вспомоществовании. Еще двоих прислали тамплиеры из Эно, чтобы выяснить, в чем дело. Они и вовсе не понимали, что им надлежит защищать.

В результате комиссия решила отложить дальнейшее разбирательство до ноября.

Допрос тамплиеров комиссией папы

В ноябре, когда кардиналы вернулись в Париж, положение существенно изменилось, хотя встреча с первым участником процесса, Жаком де Моле, этого никак не проявила.

Великий магистр ордена заявил, что не может поверить, будто папа желает уничтожить орден, который столь много сделал для христианской веры. Он добавил, что не может позволить себе нанять адвоката, поскольку все его состояние состоит из четырех денариев. Комиссия зачитала Жаку его прежние показания. Услышав их, «он дважды перекрестился, а затем сделал руками жест, как бы показывая, что поражен»[336].

То ли Жак был великим актером, то ли двухлетнее заключение весьма неблагоприятно отразилось на его умственных возможностях.

Тем временем комиссия продолжала допрашивать тамплиеров. Кое-кто их них повторил свои признания, однако день за днем члены ордена обретали былую смелость. Понсар де Жизи, глава первого командорства в Пейне, признал, что ранее согласился со всеми обвинениями в свой адрес. Затем он сообщил кардиналам, что он и другие храмовники признавались в преступлениях только под давлением, поскольку их пытали, и все добытые на допросах сведения не соответствуют действительности. В заключение Понсар сказал, кто, по его мнению, мог затаить зло к ордену. Он перечислил четверых, одним из которых был Эскин де Флойран.

Оживились и другие тамплиеры. Некоторые отказывались от прежних показаний, другие, и раньше не признававшие своей вины, рассказывали о перенесенных пытках, с помощью которых их хотели принудить к раскаянию в несовершенных злодеяниях. Тамплиерам связывали руки за спиной и подвешивали за кисти рук, выворачивая суставы. Один член ордена рассказал комиссии, что во время допроса к его гениталиям и другим частям тела подвешивали тяжести. Другому храмовнику смазывали ноги жиром, а затем жгли их на огне, пока не сгорала вся кожа. Многих узников морили голодом и содержали в невероятно тесных помещениях. Те, кого еще не пытали, знали, что происходит с их товарищами. Некоторые признались, что простая угроза пытки заставляла их терять мужество.

Мало-помалу перед комиссией прошло почти семьсот тамплиеров. Большинство рыцарей понимали, что у них не хватает знаний для юридически полноценной защиты, и в конце концов один из священнослужителей ордена, Пьер де Болонья, согласился выступить от имени всех арестованных. Пьер получил юридическое образование и был представителем ордена при папском дворе в Риме. Он вполне мог соперничать в красноречии с королевскими адвокатами.

23 апреля 1310 года Пьер и еще три защитника предстали перед комиссией и заявили, что действия короля Филиппа были противозаконными и бессмысленными. «Судебное преследование Ордена было „скоропалительным, непредвиденным, несправедливым, совершаемым без должных юридических процедур, сопровождаемым ущемлением прав и жестоким насилием“, ибо никаких попыток надлежащего разбирательства дела не предпринималось». Пьер добавил, что вследствие этого внезапного ареста, заключения в тюрьмы и жестоких пыток тамплиеры оказались лишены «свободы мысли, столь необходимой каждому достойному человеку. Утратив же свободу воли, человек оказывается также лишенным всех прочих благ, включая способность познавать, помнить и понимать»[337].

За этой страстной речью последовало требование предоставить все документы по делу, а также список всех свидетелей, как уже допрошенных, так и тех, кого допросить предстояло. Защитники также потребовали, чтобы свидетелям не дозволялось общаться друг с другом и чтобы их показания не разглашались до отправки всех материалов папе.

Комиссия с этими требованиями согласилась. Внезапно появилась надежда, что тамплиеров признают невиновными и наконец, после двух лет заключения, отпустят на волю.

Филипп действует в обход папской комиссии

Стоял май 1310-го, с момента ареста тамплиеров прошло почти три года. В сущности, на этой стадии обвинения предъявлялись не ордену, а отдельным его членам, которые все еще содержались в заключении в разных местах Франции. Филипп Красивый по-прежнему не мог на законных основаниях завладеть их имуществом. Появились признаки, что ему придется все вернуть владельцам. Король понимал, что ему необходимо принять решительные меры.

По странному совпадению, новый архиепископ Сансский Филипп де Мариньи приходился родным братом новому и к тому же любимому советнику короля Ангеррану де Мариньи, а Париж в то время подпадал под юрисдикцию архиепископа Санса. Кроме того, если комиссия разбирала дело ордена в целом, то местные епископы имели право судить отдельных храмовников и выносить им приговоры. Именно этим и решил заняться архиепископ Санса и объявил, что арестованных в Париже тамплиеров будет судить его суд.

Это заявление повергло защитников в ужас. Пьер де Болонья и другие бросились к членам комиссии, хотя дело было в воскресенье. Пьер умолял папских представителей не позволять архиепископу судить узников, а в особенности тех, кто признал свою вину под пыткой, а потом отказался от признаний. Страх, который обуял тамплиеров, сквозит даже в официальных протоколах, которые воспроизводят их мольбу дословно:

«Это было бы противу Господа и справедливости и совершенно перевернуло бы ход расследования… Мы взываем к Папе изустно и в нашем послании… и просим взять под защиту Святого престола всех братьев, которые выступили или выступят в защиту ордена. Мы обращаем к Папе свои мольбы, исполненные отчаяния!»[338]

Я так и представляю себе эту картину: воскресное затишье, монастырь Святой Женевьевы, часовня святого Элигия, храбрецы-тамплиеры молят папских посланцев спасти их жизни. Нам осталось неизвестным, как эта мольба подействовала на членов комиссии. Жиль Эйслен, который по совместительству был еще и советником короля, уклонился от принятия решения. Остальные члены комиссии обещали дать ответ тамплиерам после вечерней молитвы.

Наступает момент в моем повествовании, когда мне становится трудно сохранять приличествующую ученому непредвзятость.

Члены комиссии: епископ города Менд Гийом Дюран, епископ Лиможа Реджинальд де Ла Порт, Матфей Неаполитанский, архидиакон Трента Жан де Мантуа и архидиакон Магелонна Жан де Монлор — вновь встретились с Пьером и его товарищами. Они сообщили тамплиерам, что не силах хоть чем-нибудь им помочь. Закон не оставляет сомнений на этот счет: посланцы папы не имеют полномочий на территории, подвластной архиепископу Сансскому. Увы, покачали они головами, тут ничего не поделаешь.

Неужто эти священнослужители были столь законопослушны? Или они праздновали труса, трепеща перед Филиппом Красивым? Или в самом деле верили, что тамплиеры виновны и заслужили свою судьбу? Ведь они не могли не понимать, что своим решением подвергают всех членов ордена смертельной опасности.

Спустя два дня архиепископ Санса решил судьбу пятидесяти четырех тамплиеров — он послал их на костер. Рыцарей «сожгли за городом в поле неподалеку от обители Святого Антония»[339]. Похоже, что жертвы были выбраны наугад из тех узников, которые не примирились с церковью. Лишь немногие из них заявляли о своем намерении защищать орден.

Все тамплиеры умерли, провозглашая свою невиновность. «Все они, без единого изъятия, отказались признать себя виновными во вмененных им преступлениях и в отрицании своей вины оставались тверды до самого конца, не прекращая утверждать, что смертный приговор им вынесен беспричинно и вопреки справедливости. Великое множество народа наблюдало за казнью в изумлении и ужасе»[340].

Ужас охватил и храмовников, все еще находящихся в тюрьме. Никто теперь не рвался защищать орден. Папа то ли не хотел, то ли не мог спасти их. Та опора, на которую они рассчитывали, рухнула.

Следующий свидетель, Эмери де Вилье-ле-Дюк, был так напуган, что был готов признаться в чем угодно, лишь бы избежать костра. Так он и сказал членам комиссии. Стараясь подчеркнуть свою удаленность от ордена, Эмери появился перед комиссией чисто выбритым и без традиционного плаща тамплиеров. Он был очень удручен. «И когда члены комиссии увидели, что свидетель находится на краю гибели», они велели ему возвращаться домой и никому не повторять того, что он только что сказал[341].

Положение храмовников, и без того скверное, вскоре стало еще хуже. Когда члены комиссии вновь захотели увидеть Пьера де Болонья, самого подготовленного защитника ордена, выяснилось, что тот исчез. Он, оказывается, внезапно вернулся к своим прежним признаниям, а затем каким-то образом покинул узилище и бежал.

Потеря такого человека явилась тяжким ударом — мало кто из рыцарей Храма имел юридическую подготовку, чтобы достойно оспаривать обвинения в суде.

С тех пор о Пьере де Болонья не было ни слуху ни духу. Выводы можете делать сами.

Один историк предположил, что повышенный интерес госпитальеров к образованию, проявленный ими в четырнадцатом веке, связан с тем, что «невежество тамплиеров и полное отсутствие у них правовых знаний сыграли важную роль в крахе ордена»[342]. Последствия потери тамплиерами своего главного адвоката свидетельствуют в пользу такого предположения.

Комиссия еще время от времени собиралась до июня 1311 года, но энтузиазма не проявляла. Большинство тамплиеров уже не пытались защищать орден и склонялись к признанию своей вины. Они буквально соперничали друг с другом, наперебой излагая детали богохульных ритуалов, сопровождавших прием новых членов ордена. Они во всех подробностях описывали кресты, на которые или рядом с которыми плевали. Идолы же, которым им надлежало поклоняться, имели головы из золота, серебра или живой плоти. В описании тамплиеров эти объекты поклонения становились то женщинами, то чудищами, то седобородыми мужчинами — казалось, каждый имел своего собственного идола[343].

Наконец комиссия прекратила свою работу и отправила все бумаги в Авиньон папе Клименту. Никаких рекомендаций касательно судьбы храмовников к протоколам не прилагалось.

Теперь решение было за папой и Вьеннским собором.

Глава четвертая. Обвинения против тамплиеров

Когда 24 октября 1307 года состоялся первый допрос Жака де Моле, обвинения касались только ритуалов, сопровождавших прием в орден новых членов. Отрицал ли он Христа и плевал ли на распятие? Говорили ли ему, что он может совокупляться с другими братьями? К этому, похоже, сводились вопросы дознавателей на первом этапе.

Однако в последующие месяцы перечень обвинений вырос до ста двадцати семи пунктов. Многие из них, впрочем, повторяли друг друга. Так, например, пять пунктов утверждали, что тамплиеры плевали, наступали ногами и мочились на крест, а еще два пункта добавляли, что совершались эти действия «в знак неуважения ко Христу и истинной вере» и по приказу тех братьев ордена, которые принимали новых членов. Тамплиеры признавались почти во всех предъявленных обвинениях.

Мы можем представить себе эту картину: после нескольких месяцев заключения и пыток рыцаря или сержанта ордена вводят наконец в помещение, где он предстает перед судьями.

— Здравствуй, брат, — говорит инквизитор. — Святая церковь и король прислали пас сюда, и единственное наше желание — узнать правду, дабы спасти твою душу.

В этот момент обоняние тамплиера ловит запах жареной оленины, и он вспоминает, что, во-первых, умирает с голоду, а во-вторых, не найди он правильных ответов на вопросы судей, его ожидает судьба этого несчастного оленя.

— Так вот, — продолжает инквизитор, — велено ли тебе было плюнуть на крест, когда тебя принимали в тамплиеры?

— Да, господин, это так. Но я перехитрил их и плюнул рядом с крестом, да так, что никто не заметил.

— А приказывали тебе топтать крест ногами?

— Припоминаю что-то в этом роде, господин.

— И ты это делал?

— Даже не подумал.

— А приходилось тебе топтать крест и мочиться на него в Страстную пятницу? Было ли у вас в обычае совершать подобное в день, когда Господь наш Иисус Христос принял смерть за твои грехи, еретик проклятый?

— Нет, господин, не было у нас такого обычая.

— Стало быть, ты топтал крест и мочился на него в какой-нибудь другой день. В какой же? В Великий четверг? Выкладывай, когда осквернял крест? Нам точно известно, что ты этим занимался — все остальные тамплиеры уже признались. Хочешь сказать, что ты единственный, кто этого не делал?

Ну, и так далее. В конечном счете напуганный и сбитый с толку тамплиер признается во всем, только бы скорее вернуться в свою уютную тихую камеру.

И хотя эта сцена — всего лишь плод моего воображения, я слышала, что подобный метод допроса, когда один и тот же вопрос задается несколько раз с небольшими изменениями, практикуется до наших дней. К счастью, на себе я этого еще не испытала.

Поскольку множество обвинений повторяют друг друга, все сто двадцать семь пунктов можно для удобства разбить на несколько групп[344].

Обвинения тамплиеров

1. Тамплиеры отрицали Христа в ходе церемонии приема в орден и после таковой. Кроме того, они плевали на крест и топтали его.

2. Они целовали друг друга в различные части тела, преимущественно в пупок и пониже поясницы.

3. Во время приема в члены ордена им сообщали, что они могут совокупляться с другими тамплиерами. С них брали клятву, что они никогда не покинут орден.

4. Тамплиерам предписывалось держать в тайне все, что происходит во время приема в члены ордена.

5. Они не верили в литургию и в таинства. Их священники не проводили освящения Тела Христова во время причастия.

6. Тамплиерам сообщали, что магистры могут отпускать грехи, а потому им не нужны священники.

7. Они почитали некоего идола как Господа и Спасителя. То ли отдельные тамплиеры были в этом повинны, то ли большинство из них совершали такое поклонение на своих собраниях. В каждой провинции был свой идол, некоторые имели одно лицо, некоторые — три. Иногда в роли такого идола выступал человеческий череп. Они верили, что он приносит богатство, помогает цветам распускаться и делает землю плодородной. Братья носили веревку вокруг пояса, они касались ею идола и не расставались с ней даже во сне.

8. Им дозволялось исповедоваться в грехах только священнику своего ордена.

9. Они не раздавали милостыни, как то подобает монахам, и полагали, что в стремлении к обогащению нет греха. Им дозволялось добывать деньги любыми средствами, как законными, так и преступными.

10. Они собирались по ночам и втайне от других.

11. Каждый или почти каждый член ордена знал обо всем и не делал ничего, чтобы исправить положение.

12. Многие братья покидали орден из-за царящих в нем «разврата и заблуждений»[345] (см. пункт 3).

13. Состояние дел в ордене стало достоянием слухов и покрыло его позором во всем христианском мире.

14. Великий магистр и другие руководители ордена признали свою вину.

Как может заметить читатель, некоторые обвинения являются скорее просто утверждениями, а другие видоизменяются столько раз, что создается впечатление, будто инквизиторы изо всех сил пытаются придать им смысл.

Первые пять пунктов этого перечня я анализирую в главе «Тайные обряды инициации». Обвинение, содержащееся в шестом пункте — о вере тамплиеров в то, что магистр может отпустить грехи, по-видимому, соответствует действительности. Некоторые братья путали отпущение грехов, полученное на исповеди от священника, и прощение, даваемое магистром или командором, когда на еженедельном общем собрании они признавались в нарушении устава ордена.

Вопрос о таинственном идоле храмовников рассматривается в главе «Бафомет». Поскольку у современных читателей эта тема вызывает наибольший интерес, я полагаю нелишним сообщить, что ни в одном командорстве ордена ни одного идола так и не удалось отыскать. В Париже нашли лишь серебряный ковчежец с фрагментами черепа одной из одиннадцати тысяч девственниц, умерших мученической смертью со святой Урсулой в Кельне в четвертом веке[346]. Даже под пыткой большинство тамплиеров не могли толком ответить на вопрос о поклонении идолу.

Тамплиеры действительно имели собственных священников, но обычно их нанимали на определенный срок. В то же время значительное количество священнослужителей других орденов, которые свидетельствовали за или против тамплиеров, основываясь на сведениях, полученных при исповеди, говорят о том, что это обвинение не имеет под собой основы.

Трудно что-нибудь сказать об обвинении тамплиеров в том, что они проявляли скаредность при раздаче милостыни. У нас нет на этот счет достаточных сведений. Однако по меньшей степени трижды в неделю просившие подаяние его получали, и в уставе ордена содержались строгие указания о помощи неимущим. При этом подаянием могло служить все, за исключением оружия и доспехов. Когда Великий магистр приезжал в какое-нибудь командорство, в его честь пятерых бедняков надлежало пригласить к столу и накормить той же пищей, которую ели братья ордена. Кроме того, устав предписывал каждый день раздавать беднякам десятую часть выпекаемого хлеба.

Тамплиеры не учреждали столько странноприимных домов, сколько госпитальеры, но зато тратили немало денег на выкуп неимущих пленников, захваченных мусульманами, да и не отказывали в приюте паломникам. Были ли они достаточно щедры? Я, право, не знаю. А мы отдаем достаточно?

Там, где обвинения касались денег, защищаться тамплиерам было трудно. В дошедших до нас грамотах есть много свидетельств того, что орден не пропускал ни малейшей возможности заполучить какое-либо имущество законным путем, а пару раз накладывал лапу на то, что ему не предназначалось. Более обстоятельно это изложено в главе «Тамплиеры и деньги».

Обвинение в том, что храмовники собирались по ночам и втайне от других, выглядит бессмысленным. Братья действительно время от времени устраивали собрания после заутрени — урочных предрассветных молитв. В соответствии с уставом они были обязаны проверить, все ли в порядке с лошадьми и оружием, а затем могли отправляться в постель. Однако это время оказалось также удобным для собраний, которые были тайными лишь в том смысле, что обсуждаемые на них вопросы не следовало доводить до сведения посторонних. Это обвинение довольно странно еще и потому, что закрытые собрания практиковались в большинстве духовных орденов. На них обычно обсуждались различные проблемы ордена и проступки его членов, и, разумеется, братья не желали, чтобы их внутренние дела становились всеобщим достоянием. У меня вызывает удивление, почему ни один тамплиер не упомянул об этом. Не потому ли, что они очень мало знали о внутренней жизни других орденов?

Реальной проблемой для храмовников было обвинение в тайных обрядах инициации. Большинство орденов практиковали открытые церемонии приема новых членов. Это было важным событием, и все члены семей новобранцев с нетерпением ожидали, когда они смогут присутствовать на торжестве. Тамплиеры поступали неразумно, вербуя новых членов без широкой огласки, но именно эта закрытость была по вкусу элитарным обществам.

Обвинение в том, что каждый член ордена знал обо всем, является классическим примером искажения фактов — оно предполагало, что все прочие обвинения справедливы.

Очень забавно выглядит обвинение, связанное с тем, что некоторые члены покинули орден, испытывая отвращение к еретическому поведению остальных. Во-первых, инквизиторы уже успели обвинить тамплиеров в запрете на выход из состава ордена. Разумеется, братья могли уйти без дозволения, что некоторые и сделали. Однако число членов, покинувших орден по разным причинам и вполне легально, было столь велико, что и речи не могло идти о том, чтобы заставить их молчать о прошлой жизни.

Свидетельствуя против парижских тамплиеров, некий священник по имени Жан де Фоллиако заявил, что во время приема в члены ордена его заставляли совершать мерзкие действия, о чем он в 1304 году пожаловался парижскому прево. Он сообщил папе, что жалобы эти изложил в письме, которое могло свидетельствовать о правдивости его показаний. Однако обнаружить это письмо не удалось. В конце концов он признался, что уйти из ордена его понудили суровые требования устава и страх перед возможностью быть посланным на Восток, где шли боевые действия.

Один любопытный эпизод касается испанского храмовника Понса де Гисана, который вступил в Орден рыцарей Храма, когда заболел на пути на Святую землю. Решив, что умирает, Понс подумал, что проведет в чистилище меньше времени, если попадет туда тамплиером. Однако он не умер, а стал полноправным членом ордена и занял важный пост в Иерусалиме. Затем он встретил женщину, оставил орден и женился. После смерти жены Понс захотел вернуться к тамплиерам. За уход из ордена на него была наложена епитимья, но тем не менее его снова приняли. Совершенно ясно, что покидал он орден не из-за царящих в нем «разврата и заблуждений».

Последние два обвинения таковыми вообще не являются. Тут, скорее, обвинители ищут себе оправданий. Окончательной причиной роспуска ордена на Вьеннском соборе стало то обстоятельство, что скандал вокруг тамплиеров приобрел слишком большие масштабы, чтобы в обществе сохранялось серьезное отношение к рыцарям Храма. Для современных людей это может показаться странным, но в Средние века страх перед скандалом приводил в трепет и отдельных людей, и могущественные организации. Они отдавали себе отчет в том, какую силу имеет молва, если придать ей нужные размах и направление. Позор, сопровождающий обвинение, мог сломать жизнь даже ни в чем не повинного человека, и храмовники убедились в этом, к своему несчастью.

Глава пятая. Гийом де Ногаре

Гийом де Ногаре заслужил славу зловещего организатора и вдохновителя кампании против тамплиеров. Этот слуга короля приобрел соответствующий опыт еще в 1303 году в борьбе с папой Бонифацием VIII и был готов снова доказать свою пользу и преданность монарху, на сей раз уничтожив Орден рыцарей Храма. Многие считают его злым гением, направлявшим как ход процесса над тамплиерами, так и войну с папой Бонифацием.

Кем же был этот человек? Кукловодом, заставлявшим короля Филиппа плясать под свою дудку, или же марионеткой, выполнявшей грязную работу за своего господина?

Гийом де Ногаре родился на юго-западе Франции в городке Сан-Фели-де-Караман. Точной даты его рождения мы не знаем, предположительно — 1260 год. Слово «Ногаре» — не топоним, а производное от окситанского «nogarede», что означает «тот, кто выращивает грецкие орехи».

В отличие от многих чиновников в правительстве Филиппа Красивого, Гийом был незнатен. По слухам, его деда сожгли на костре как последователя еретического учения патаринов, одной из многочисленных ересей, распространенных в Европе того времени. (С катарами патарины не имели никакой связи.)[347]. Правдивы ли сведения о деде-еретике, нам неизвестно, но на протяжении всей жизни Гийома де Ногаре ему то и дело бросали этот упрек, что, безусловно, повлияло на его характер. Нам важно отметить это обстоятельство еще и потому, что Гийом был автором большинства памфлетов и листовок, клеймивших тамплиеров как еретиков. Возникает вопрос: действительно ли он верил в то, что тамплиеры были плохими христианами, или просто повсюду вынюхивал ересь, дабы доказать, что сам безупречен в своей вере?

Какие бы подозрения ни падали на предков Ногаре, его семья была достаточно обеспеченной, чтобы дать Гийому приличное образование. Проучившись некоторое время в Тулузе, он прибыл в Монпелье с целью изучать юриспруденцию. К 1293 году он уже был «доктором права»[348].

Предположительно в 1296 году Ногаре пригласили в Париж. Это был огромный успех — он стал юридическим советником короля! В последующие несколько лет Ногаре удачно провел ряд переговоров и в 1299 году получил в награду титул, позволивший ему именоваться рыцарем. Таково было одно из нововведений Филиппа — возведение в дворянское звание лиц, не имевших отношения к военной службе, что привело к появлению так называемого «дворянства мантии». Эти дворяне всецело зависели от короля, даровавшего им титул, поскольку наследственных земель не имели.

Ногаре, по всей вероятности, был главным советником Филиппа во время войны короля с папой Бонифацием. Причины этой коллизии коренились в непрекращающейся борьбе за власть между светскими правителями Европы с духовенством. С одной стороны, папы чувствовали, что им ни в коем случае не следует позволять королям назначать своих друзей и родственников на должности епископов и других церковных иерархов. С другой стороны, короли желали, чтобы духовенство их стран подчинялось общим для всех законам.

В Средние века лиц духовного звания судил церковный суд. Признанных виновными священнослужителей могли либо заточить в монастырь, где их ждал тяжкий труд, либо передать светским властям для исполнения смертного приговора. В эпизоде противостояния Филиппа и Бонифация чувствуется направляющая рука Ногаре, он же организовал нападение на папу в 1303 году, когда тот удалился в Ананьи. При этом было создано два прецедента. Во-первых, Филипп посчитал допустимым для светской власти свергнуть папу, если последний оказался порочен. Никто не мог попирать закон Господа! (Кроме Филиппа, разумеется.) Во-вторых, для очернения Бонифация в глазах общества еще до его ареста королевскими слугами были использованы средства массовой информации.

В этом деле Гийом де Ногаре показал себя мастером. Для оправдания действий короля Ногаре представил Бонифация еретиком, идолопоклонником, убийцей и содомитом. Кроме того, утверждалось, что папа наживается ростовщичеством, подкупом добился избрания на престол и вообще приносит с собой беды, где бы ни появлялся. Ни одно из этих обвинений не было доказано, но убедили они многих. А заодно снабдили Гийома прекрасным материалом для обличения тамплиеров четырьмя годами позже.

После смерти папы Ногаре направил коллегии кардиналов послание, в котором оправдывал свои действия. «Когда антихрист захватывает Святой престол, мы обязаны противостоять ему, и подобное противостояние не наносит оскорбления Церкви… И если во имя благого и правого дела свершается насилие, то мы не можем нести за это ответственность»[349].

Лежала ли на Ногаре ответственность за насилие в Ананьи или нет, но зачинщиком и вожаком в этом деле был именно он. Следующий папа, Бенедикт XI, засвидетельствовал, что нападение на Бонифация имело место. Вскоре он даровал королю Филиппу и другим прощение за содеянное, однако Ногаре среди прощенных не упоминался. Напротив, он возглавил список грешников, где фигурировал как глава «исчадий ада, сынов Сатаны»[350]. Бенедикт уже собирался созвать трибунал, дабы отлучить от церкви Ногаре и двенадцать других «первенцев дьявола», но 7 июля 1304 года неожиданно скончался.

Согласно молве, Ногаре позаботился об отравлении понтифика. Доказательств этого не существует, однако отсутствие доказательств никогда не останавливало слухов. Кроме того, Ногаре заслужил неприязнь автора куда более славного, чем он сам: Данте сравнивает Гийома с Понтием Пилатом[351].

Гийом де Ногаре не только является инициатором ареста тамплиеров, но еще и направляет ход расследования и допросов. В 1309 году, когда Жака де Моле допрашивают в третий раз, «неожиданно прибывший Ногаре» прерывает ход дознания. Он говорит магистру, будто в летописях аббатства Сен-Дени содержатся указания на то, что во времена Саладина тамплиеры принесли присягу верности султану, а причиной этого, как во всеуслышание заявил Саладин, стал «порок мужеложества, в котором они погрязли, и утрата ими своей веры и своего закона»[352].

Редактор издания этих материалов в двадцатом веке делает сноску: «Это обвинение… не найдено в имеющемся в нашем распоряжении тексте летописей Сен-Дени»[353].

На Вьеннском соборе Ногаре снова с энтузиазмом доказывает, что все действия, предпринятые им и королем Филиппом, совершены во благо христианского мира. Для финансирования предполагаемого крестового похода с целью отвоевать Святую землю он предложил использовать «не только богатства тамплиеров, но и всего духовенства: священнослужителям следует, таким образом, оставить только средства, необходимые для удовлетворения их каждодневных нужд»[354].

Наверняка это предложение не привело в восторг кардиналов и епископов.

После ареста тамплиеров Ногаре должен был испытать чувство глубокого удовлетворения: казалось, все поставленные цели достигнуты. Однако одна проблема оставалась нерешенной — он все еще оставался отлученным от церкви. Мысль, что он может умереть, не освободившись от приговора папы, приводила Ногаре в ужас.

Одной из причин, по которым Ногаре так настойчиво желал отмены отлучения, была забота о семье — жене Беатрикс, сыновьях Раймунде и Гийоме и дочери Гийемете. Беатрикс вышла из знатной лангедокской семьи, так что этот брак стал достижением для выходца из рода «тех, кто выращивает грецкие орехи». Но что во всем этом толку, если его имущество после смерти будет конфисковано?

Ногаре обратился к брату короля Карлу де Валуа с просьбой повлиять на папу Климента V. Он даже сочинил для папы буллу, где объяснялось, что Ногаре действовал исключительно во благо церкви. По слухам, в ход была пущена и взятка. И вот в конце концов в апреле 1311 года Климент подписал декрет, согласно которому все лица, связанные с враждебными действиями против Бонифация VIII, получили прощение. На Гийома была наложена епитимья — ему надлежало совершить паломничество в Компостелу (Испания), после чего возглавить отряд воинов, направлявшийся воевать за Святую землю.

Он не сделал ни того, ни другого.

Гийом де Ногаре умер в ноябре 1314 года. По всей видимости, похоронен он был, согласно завещанию, на кладбище доминиканского монастыря близ Нима.

За пределами Франции, где он лез из кожи вон, чтобы исторические труды оправдали его деяния, Гийома де Ногаре поносили повсеместно. Данте был убежден, что именно он руководил всеми действиями короля Филиппа. Я и сама не считаю, что Ногаре следует оправдать, но вместе с тем уверена, что его поступки заслуживают беспристрастной оценки с учетом времени, в котором этот человек жил. Некоторые историки могут сказать, что арестом папы и роспуском Ордена тамплиеров (и тот и другие не были так уж безупречны) Ногаре нанес удар пагубному господству папского престола и тем, кому он покровительствовал.

Я, впрочем, не готова проявить такую степень беспристрастности.

Глава шестая. Вьеннский собор и конец Ордена тамплиеров

Несмотря на непреклонную решимость короля Филиппа Красивого самому определить судьбу храмовников, папа Климент V надеялся овладеть инициативой в процессе над рыцарями Храма.

Он решил представить дело так, будто приговор по делу тамплиеров исходит от высших церковных иерархов, совместно определивших степень их виновности. Следуя этой идее, папа собирает церковный собор в городе Вьенн, что к югу от Лиона. Вьенн в то время не был частью Франции, но незадолго до описываемых событий Филипп взял Лион. Так что Климент знал: хотя формально работа собора происходит на территории, неподвластной королю, грозная тень Филиппа и его армии маячит поблизости.

Первое послание о соборе написано Климентом 12 августа 1308 года. В нем Климент повелевал всем архиепископам, епископам и аббатам христианского мира явиться во Вьенн в октябре 1310 года. Тамплиеры в послании не упоминались, но будущим участникам собора предлагалось подготовить сообщения о том, какие сферы церковной деятельности нуждаются в преобразовании. Приглашения на собор были посланы и наиболее влиятельным правителям Европы. Главными пунктами в повестке дня собора стали обвинения против храмовников, необходимость освобождения Святой земли и реформа церкви в целом.

Собор начал работу лишь в октябре 1311 года, что позволило многим приглашенным (или получившим приказ явиться) найти различные предлоги и отговорки, чтобы уклониться от участия в нем.

Собор оказался весьма непопулярным. Более трети церковников не явились во Вьенн, нарушив предписание папы. Возможно, они опасались, что Климент попросит у них увеличить выплаты на содержание папской курии. Из светских правителей присутствовал только Филипп IV (в сопровождении своей армии), да и тот появлялся лишь на заседаниях, касавшихся дела тамплиеров.

В результате вместо единомышленников, демонстрирующих готовность поддержать любое решение понтифика, перед папой предстала группа рассерженных и раздраженных прелатов. Для этих людей, как правило, выходцев из знатных семей, связи с местной знатью и родственниками значили гораздо больше, чем вопрос о наказании тамплиеров за их грехи. Мало кто из них хотел портить отношения с королем Филиппом. При этом многие участники собора были вовсе не уверены в справедливости обвинений, предъявленных рыцарям Храма.

Ко всему прочему город оказался переполнен, торговцы взвинтили цены, сообразуясь с возросшим спросом, а погода была хуже некуда. Девятого ноября Раймунд Деспон, епископ Валенсии, писал королю Арагона Хайме II: «Тоска здесь смертная, к тому же очень холодно… в мои годы переносить это тяжко. Городишко невелик и с трудом вмещает всех приезжих. Многие не смогли найти достойного пристанища, однако ж наш долг со смирением переносить неудобства»[355]. Кроме того, слышались жалобы, что в соборе участвует непропорциональное число иерархов из Франции, которые наверняка побоятся голосовать против пожеланий, высказанных королем Филиппом.

Климент, по всей видимости, рассчитывал, что собор быстро проголосует за осуждение тамплиеров и передачу их имущества другому ордену, а затем перейдет к тому, что было его мечтой, — новому крестовому походу. Кроме того, Климент хотел удержать Филиппа от открытых обвинений в адрес Бонифация VIII. Негоже, чтобы короли пребывали в убеждении, будто они могут ниспровергать пап, пусть даже мертвых.

События, впрочем, развивались вовсе не по плану Климента. Во-первых, для создания видимости справедливого разбирательства папа пригласил во Вьенн тамплиеров, чтобы те могли лично защищать орден. Помятуя о казнях 1310 года, Климент, очевидно, полагал, что рыцари Храма не осмелятся появиться на соборе. Однако 4 декабря 1311 года семеро тамплиеров прибыли во Вьенн, а на следующий день к ним присоединились еще двое. Они заявили собору, что готовы выступить в защиту своего ордена и что в округе находится еще более тысячи братьев, которые также желают этого.

Климент велел их арестовать.

Затем состоялось тайное совещание небольшой группы иерархов. Биограф Климента Птолемей Лукканский позднее так описывал происходившее: «Папа созвал епископов и кардиналов, дабы обстоятельно обдумать вопрос о тамплиерах… Папа поочередно опросил присутствующих, и те сказали, что храмовникам следует разрешить высказаться в защиту ордена. К этому мнению склонились все итальянские епископы, за исключением одного, а также все епископы из Испании, Германии, Дакии, Англии, Шотландии, Ирландии и Франции — кроме трех архиепископов, а именно Реймса, Санса и Руана»[356].

Архиепископ Санса, еще в 1310 году отправивший на костер пятьдесят четыре тамплиера, — это, если помните, Филипп де Мариньи, брат любимого королевского советника Ангеррана де Мариньи. Архиепископ Реймсский Робер де Куртенэ был в родстве с королевской семьей (брат французского короля был женат на его сестре), а Жиль Эйслен, архиепископ Руана, одновременно занимал должность канцлера Франции и приходился племянником одному из прежних королевских советников Пьеру Флоту[357]. И это было хорошо известно участникам собора.

Мы не можем утверждать, что среди участников собора нашлось много людей, которые сами были готовы выступить в защиту тамплиеров. Дело осложнялось тем, что Жак де Моле и другие руководители ордена уже признали свою вину, затем отказались от признаний, а затем вновь эти признания повторили. Ну как можно объявить невиновными тех, кто настаивает на своей виновности?

И все же по крайней мере один человек, а именно Жак де Терин, вызвался защищать тамплиеров на Вьеннском соборе. В 1311 году он был настоятелем одного из цистерцианских монастырей на территории современной Бельгии. А еще в 1307 году, будучи магистром Парижского университета, Жак де Терин вместе со своими коллегами заявил королю Филиппу, что не видит оснований для преследования храмовников. Тогда он был одним из четырнадцати богословов, возражавших монарху. Сейчас он остался в одиночестве.

В своей речи аббат Жак де Терин выдвинул целый ряд аргументов, которые потом неоднократно повторялись на протяжении семи столетий. Логично ли полагать вменяемые тамплиерам преступления соответствующими действительности? Речь идет о людях с совершенно разным прошлым, которые вступали в орден в различном возрасте. Жаку представлялось немыслимым, что «простолюдины и знатные рыцари, люди различных национальностей и выходцы из разных стран, выросшие и воспитанные не как бастарды, а в добропорядочных и богобоязненных семьях, мужчины, которые со всем пылом изъявляли желание защищать святыни, вдруг все возжелали поддаться одинаковым соблазнам».

Жак приходит к выводу (как и многие после него), что признания тамплиеров были, со всей очевидностью, неискренними, но вырванными из них пытками и устрашением. То обстоятельство, что некоторые из братьев нашли в себе мужество отказаться от этих признаний и пойти на костер, говорит об их невиновности лучше всяких других свидетельств. Суды, проводимые за пределами Франции, не выявили никаких доказательств вины тамплиеров, и это вызывает большие подозрения. Наконец, в любом случае решение по этому делу должен принимать папа, а вовсе не король Франции.

Мяч снова оказался на стороне папского суда, и Климент был отнюдь не в восторге по этому поводу. Самое время, решил он, объявить перерыв до весны.

Последующие три месяца, до возобновления работы собора в марте, папа провел в поисках выхода из затруднительного положения. Трудно сказать, что на самом деле думал Климент о виновности тамплиеров. На мой взгляд, будь папа уверен в их преступлениях, он немедленно вынес бы приговор ордену. Похоже, он понимал, что тамплиерами ему в любом случае придется пожертвовать.

В самом деле, если он спасет орден, ему потом придется противостоять решимости Филиппа посмертно отлучить от церкви Бонифация VIII, то есть извлечь из склепа тело папы и сжечь его как еретика (именно на этом настаивали посланцы короля). Если же храмовники будут осуждены, то это подбодрит ту часть местного духовенства, которая возражала против освобождения орденов от церковных налогов. Следующими объектами нападения могут стать цистерцианцы, или францисканцы, или доминиканцы, не говоря уж о госпитальерах. Прекращение деятельности духовного ордена не было чем-то новым. В 1274 году два нищенствующих ордена в Провансе, Сорочье братство и Покаянное братство, были распущены. Тамплиеры только выиграли от этого, так как им досталось имущество исчезнувших орденов.

При любом раскладе Климент был обречен на поражение — неудивительно, что он постоянно страдал болями в желудке. В конце концов папа решил действовать. Возможно, к этому его побудило прибытие 20 марта 1312 года Филиппа с тремя его сыновьями, братьями и армией. За две недели до своего появления во Вьенне Филипп прислал папе письмо, в котором настаивал на немедленном роспуске ордена. «Сгорая от желания послужить истинной вере, — писал король, — и пребывая в убеждении, что столь тяжкое оскорбление Господа нашего Иисуса Христа не должно остаться безнаказанным, мы смиренно и преданно умоляем Ваше Святейшество положить конец существованию вышепоименованного ордена»[358].

В результате «в полнолуние после Фомина воскресенья (22 марта) в кафедральном соборе открылось второе общее собрание»[359]. Высшие чины духовенства, вернувшиеся во Вьенн, были готовы выслушать проповедь папы, открывающую собор.

Климент, по одну сторону которого стоял король, а по другую — старший сын Филиппа, будущий Людовик X, прочитал буллу, согласно которой Орден тамплиеров прекращал свое существование. Сначала папа пояснил, что считает в высшей степени омерзительными преступления, в совершении которых признались Жак де Моле и другие тамплиеры: «нечестивое отступничество от Господа нашего Иисуса Христа, гнусный порок идолопоклонства, смертный грех мужеложества, равно как и различные ереси»[360]. Но к счастью, продолжает Климент, «наш возлюбленный сын во Христе Филипп, всеславный король Французский, не остался безразличным к творимым мерзопакостям… Отнюдь не алчность подвигла его… Он сгорал от желания послужить истинной вере…»[361].

Неужели вы не видите, как, произнося эти слова, папа с беспокойством ловит взгляд короля?

Остановившись кратко на аресте тамплиеров и допросах, а также на том, как комиссия кардиналов и епископов изучала сведения, полученные во время всех судебных процессов в Европе, папа признал, что 80 процентов членов комиссии пришли к выводу о необходимости предоставить тамплиерам возможность защиты. Однако же само имя ордена оказалось до такой степени запятнанным, что доверять его деятельности в дальнейшем стало совершенно невозможно. «А потому, с печалью в сердце… мы, при одобрении святого собора, накладываем нерушимый и вечный запрет на Орден рыцарей Храма, его устав, облачение, а также само имя, и воспрещаем кому бы то ни было, отныне и вовеки, вступать в сей Орден, или носить его облачение, или же вести себя подобно члену Ордена»[362].

У нас нет убежденности, что все участники собора были согласны с запретом, но это не столь важно, поскольку папа уже сделал свой выбор и мог навязать его собору даже без их одобрения.

Климент особо отметил, что имущество храмовников отходило в распоряжение папского престола, дабы послужить делу освобождения Святой земли, а потому никто не вправе к нему прикасаться. Думаю, произнося эти слова, папа избегал смотреть на короля.

Далее он распорядился, чтобы братья ордена, которые не признали своей вины или же были оправданы судом, получили содержание. Те же, кто свою вину признал и был прощен, отсылались в различные монастыри для покаяния.

Второго мая папа объявил, что все имущество тамплиеров передается ордену госпитальеров, за исключением владений в Арагоне, Кастилии, Португалии и на Майорке.

Орден тамплиеров прекратил свое существование, но история рыцарей Храма была далека от завершения. Предстояло разобраться с тысячами и тысячами людей, а также с «домами, церквами, часовнями, молельнями, замками, большими и малыми городами, земельными наделами, фермами, различными ценностями, доходами, имущественными и иными правами и прочей собственностью, недвижимой, движимой и самодвижущейся, как по сю сторону моря, так и на заморских землях, во всех частях мира без изъятия…»[363].

Как поступили со всем этим добром, мы рассмотрим в другой главе.

Впрочем, хотя дело тамплиеров омрачило ход Вьеннского собора, оно оказалось не единственным предметом, представлявшим интерес для церкви. Смерть Климента, последовавшая в 1314 году, предотвратила немедленное издание постановлений собора, но его преемник Иоанн XXII тут же разослал их по всем епархиям. Эти постановления уточняли некоторые вопросы догматики, в частности крещения, а также касались еретической секты Свободного Духа, возникшей в Нидерландах и Бельгии[364]. Были установлены правила для нищенствующих орденов францисканцев и доминиканцев, которые своим неуемным бродяжничеством досаждали людям. Университетам в Париже, Оксфорде, Болонье и Саламанке вменялось в обязанность обучать студентов древнееврейскому, арабскому и халдейскому языкам, «дабы иметь возможность наставлять язычников»[365].

Собор закрылся 6 мая 1313 года[366]. Заключительные дни были наполнены административными делами. Иерархи, возможно, полагали, что уже могут разъезжаться по домам, но Филипп приготовил для них последний сюрприз. Он сообщил о своем согласии в 1319 году отправиться в крестовый поход и попросил на связанные с этим расходы часть церковной десятины.

Собор, хотя и без энтузиазма, согласился.

Однако ни Филипп, ни его сыновья не участвовали в крестовых походах[367].

Глава седьмая. Хронология судебного процесса

Я позаимствовала эту хронологию из труда Малкольма Барбера «Суд над тамплиерами».

1292 г. Жак де Моле становится Великим магистром Ордена тамплиеров.

1305 г. 14 ноября. Бернар де Гот становится папой Климентом V.

1306 г. Июнь. Король Филипп Красивый вынужден восстановить полноценное содержание драгоценных металлов в монетах.

Июль. Из Франции изгнаны евреи, их имущество конфисковано.

Осень. Жак де Моле возвращается с Кипра на Запад.

1307 г. 14 сентября. Филипп рассылает секретные приказы об аресте тамплиеров.

23 сентября. Климент направляет Филиппу послание, в котором сообщает, что им начато расследование, связанное с обвинениями против тамплиеров.

13 октября. Все тамплиеры, находящиеся во Франции, арестованы и заключены в тюрьмы.

19 октября. В Париже начаты допросы тамплиеров.

24 октября. Жак де Моле признает себя виновным по всем предъявленным обвинениям.

25 октября. Жак де Моле повторяет свои признания перед магистрами Парижского университета.

27 октября. Папа Климент направляет Филиппу послание с протестом против арестов.

9 ноября. Гуго де Перо, генеральный досмотрщик ордена, признает себя виновным по всем предъявленным обвинениям.

22 ноября. Папа Климент издает буллу, предписывающую арестовать тамплиеров во всех странах.

24 декабря. Жак де Моле в присутствии представителей папы отказывается от своих признаний.

1308 г. Февраль. Папа Климент приостанавливает полномочия членов суда инквизиции во Франции. В том же месяце Филипп просит магистров Парижского университета дать оценку его роли при арестах тамплиеров.

25 марта. В ответ на эту просьбу богословы Парижского университета заявляют, что король Филипп не имел права арестовывать тамплиеров.

4-29 мая. Филипп созывает в Туре Генеральные штаты, требуя оправдания своих действий. Генеральные штаты соглашаются с королем. Папа Климент покидает Францию и переезжает в Авиньон.

1309 г. Под контролем епископов начинаются местные процессы над тамплиерами.

8 августа. В Париже папская комиссия начинает процесс над Орденом тамплиеров (прежде проходили процессы над отдельными членами ордена).

22 ноября. Открываются первые слушания папской комиссии.

26 ноября. Перед комиссией предстает Жак де Моле.

28 ноября. Жак де Моле повторно предстает перед комиссией. Комиссия уходит на рождественские каникулы.

1310 г. 3 февраля. Папская комиссия собирается вновь.

2 марта. Жак де Моле вновь предстает перед комиссией. Он заявляет, что судить его имеет право лишь папа.

14 марта. Тамплиерам, желающим защищать орден, зачитывают список обвинений из 127 пунктов.

28 марта. В Париж съезжаются около шестисот тамплиеров, изъявивших желание выступить в защиту ордена.

7 апреля. Пьер де Болонья и Реджинальд Прованский от имени других тамплиеров выступают в защиту ордена.

12 мая. Архиепископ Санса посылает на костер пятьдесят четыре тамплиера за то, что те отказались от своих признаний. Защитники ордена рассеиваются.

28 мая. Пьер де Болонья исчезает.

30 мая. Папская комиссия принимает решение уйти на летние каникулы.

3 ноября. Папская комиссия собирается вновь.

1311 г. 26 мая. Папская комиссия заслушивает последние показания.

5 июня. Папская комиссия заканчивает работу.

11 октября. Открывается Вьеннский собор.

Конец октября. Семь тамплиеров просят дозволения защищать орден.

1312 г. 20 марта. Филипп во главе армии прибывает во Вьенн.

22 марта. Климент V читает свою буллу «Vox in excelso», согласно которой орден объявлен распущенным. В соответствие с буллой «Ad providam», имущество тамплиеров переходит госпитальерам[368].

1314 г. 18 марта. Жак де Моле и Жоффруа де Шарне вновь заявляют о своей невиновности и немедленно предаются казни на костре.

15 апреля. Умирает Гийом де Ногаре.

20 апреля. Умирает папа Климент V.

29 ноября. Умирает король Филипп IV.

Глава восьмая. Судебные процессы за пределами Франции

В отличие от короля Филиппа и его сподвижников, которые старались во что бы то ни стало и как можно скорее вынести приговоры тамплиерам и ордену в целом, правители других стран не проявляли такого энтузиазма в преследовании и тем более арестах членов ордена. Храмовники слыли людьми чванливыми и скаредными, что давало повод скорее для их изображения в сатирическом ключе, да и то лишь время от времени. Большинство людей сохраняли добрые отношения с жившими среди них братьями ордена. Лишь приказ папы Климента V подвигнул европейских правителей на определенные действия, результаты которых менялись от страны к стране.

Аресты и судебные процессы в Испании

В начале четырнадцатого века на Пиренейском полуострове располагалось несколько королевств: Кастилия, Леон, Наварра, Португалия и Арагон, включающий в себя Каталонию и Валенсию. Южная часть полуострова, Андалусия, все еще находилась в руках мусульман.

Если говорить об этих странах, то больше всего сведений сохранилось о судьбе тамплиеров в Арагоне. Король Хайме II (1292–1327) бережно относился к разного рода хроникам и копиям посланий, и многие эти документы дошли до наших дней.

Поначалу сюда доходили лишь слухи о том, что происходит с тамплиерами во Франции. Затем, в конце октября 1313 года, испанские тамплиеры узнали об аресте кое-кого из своих собратьев в Наварре, которая в то время находилась под властью Людовика, сына Филиппа Красивого. Три арагонских члена ордена отправились туда с целью выяснить, что происходит. По прибытии в Наварру они были тут же арестованы.

Магистр тамплиеров Арагона Химено де Ленда немедленно написал королю Хайме. Король отправил своего представителя в Наварру с требованием освободить этих братьев. Кроме того, посланец Хайме попытался собрать сведения о событиях вокруг тамплиеров во Франции.

Вернувшись, он рассказал королю об обвинениях, выдвинутых против членов ордена. В середине ноября Хайме получил письмо от Филиппа, где тот, не стесняясь в выражениях, утверждал, что тамплиеры являются отъявленными еретиками и содомитами и потому их следует незамедлительно арестовать.

Хайме весьма вежливо ответил французскому королю, но не предпринял никаких действий против ордена. Кроме того, он отправил письмо папе, где писал о тамплиерах: «Нам представляется невозможным, чтобы они совершали какие-то тайные действия и скрытно злоумышляли против Христа, ибо за веру Христову они сражаются».

Однако известие о признаниях, сделанных Жаком де Моле и другими арестованными, подтолкнули Хайме к мысли, что и ему следует заключить храмовников под стражу. К тому же орден укреплял свои замки на территории Арагона. По-видимому, рыцари Храма не хотели, чтобы их застали врасплох.

Поскольку тамплиеры на Пиренейском полуострове уже двести лет вели борьбу с мусульманами на собственной земле, их статус отличался от такового в других европейских странах. В отличие от тамплиеров латинских королевств, они не потеряли территорию, а помогали отвоевать ее. Их замки некогда стояли на границе христианских земель, но теперь эта граница была далеко. Люди, живущие вокруг замков ордена, хорошо знали, что совершили тамплиеры и на что они способны.

Кроме того, в отличие от французских братьев, в Арагоне многие рыцари ордена вышли из знатных влиятельных родов. В частности, тамплиером был Гильермо де Рокаберти, архиепископ Таррагоны. Запугать этих людей было не так просто, их семьи находились поблизости и могли решительным образом протестовать против дурного обращения со своими родственниками.

В декабре 1307 года Хайме в конце концов уступил давлению папы и отдал приказ о задержании тамплиеров. Однако он не стал действовать с таким же неистовством, как Филипп. Массовых арестов не последовало. Люди короля Арагона обходили резиденции тамплиеров одну за другой и, к своему немалому удивлению, убеждались в том, что они почти пусты. Некоторые братья просто исчезли в неизвестном направлении, другие предпочли переждать бурю в одном из замков ордена. Одним из немногих членов ордена, отказавшихся бежать, был магистр Арагона. Его арестовали и заточили в тюрьму.

Из своих крепостей храмовники слали королю письма, в которых отнюдь не выказывали неповиновения, но умоляли монарха позволить им доказать свою невиновность и вернуться в командорства. Однако Хайме не пошел им навстречу. Он чувствовал себя обязанным повиноваться воле папы Климента и приказал рыцарям сдаться. Тамплиеры уже слышали, что их собратьев во Франции пытали и морили голодом, и решили не полагаться на добрую волю и справедливость правителей. Королю Хайме пришлось осадить замки ордена. Минуло полтора года, пока последний из них пал.

Большинство схваченных тамплиеров поместили под охрану в их же командорствах. Там их допрашивали члены папской комиссии и местный инквизитор епархии, причем первые следственные действия начались лишь 7 ноября 1309 года, то есть через два года после ареста французских тамплиеров. Все это время их вполне сносно кормили, одевали и содержали в приличных условиях. И, разумеется, не пытали.

На допросах некоторые братья показали, что верили, будто глава командорства может отпускать грехи, хотя и не считали это серьезным проступком, но ни один тамплиер не признался в том, что плевал на крест или иным образом оскорблял эту святыню, равно как и в иных серьезных преступлениях.

К началу Вьеннского собора Климент не получил ни одного сообщения о сколько-нибудь стоящих признаниях членов ордена с Пиренейского полуострова. Он послал письмо епископам, ответственным за ход следствия, в котором давал им разрешение прибегнуть к пыткам, дабы исторгнуть правду у арестованных. Пыткам подвергли восемь тамплиеров, но ни один из них не дал признательных показаний. Наконец, 4 ноября 1312 года, уже после роспуска ордена папой Климентом, все тамплиеры Арагона были объявлены невиновными.

Поскольку Орден тамплиеров прекратил свое существование, следовало определить судьбу его имущества и оставшихся без руководства членов. Для короля Хайме головная боль, связанная с тамплиерами, только начиналась. Еще долгие годы ему пришлось разбираться с нуждами и требованиями бывших братьев ордена.

Аресты и судебные процессы в Англии

Согласно оценкам, число тамплиеров в Англии в 1307 году составляло всего лишь сто сорок четыре человека. Из них не более двадцати были рыцарями, шестнадцать — священниками и сто восемь — сержантами. Содержание их немалых владений в этой стране было доверено в основном слугам и арендаторам.

После ареста французских тамплиеров Филипп написал английскому королю Эдуарду И, помолвленному с его дочерью Изабеллой, письмо, в котором настоятельно рекомендовал ему немедленно заключить под стражу всех членов ордена в Англии. Но Эдуард, хотя и сидел на троне всего четыре месяца, с недоверием отнесся к рекомендации будущего тестя. Мало того, что английский монарх в ответном письме выразил сомнения в истинности предъявленных тамплиерам обвинений, он еще и разослал послания королям Португалии, Кастилии, Арагона и Неаполя, в которых выражал свою поддержку ордену. Затем он отправил письмо папе Клименту V, где заявил, что английские храмовники никогда не давали повода «усомниться в чистоте их веры». Эдуард склонялся к мысли, что все обвинения были плодом зависти и не имели под собой никаких оснований. Характер Филиппа он знал хорошо.

Однако признания Жака де Моле и других французских тамплиеров, а также приказ папы об аресте членов ордена во всех странах, вышедший 22 ноября 1307 года, заставил Эдуарда глубже вникнуть в происходящее.

10 января 1308 года он издал приказ об аресте тамплиеров на территории Англии. Сделано это было без особой строгости. Многие члены ордена остались под домашним арестом в своих командорствах. Магистр английских тамплиеров Уильям де ла Мор был заключен в Кентербери, однако же ему выплачивали ежедневное содержание, «предоставили постель и одежду и разрешили пользоваться личными вещами»[369]. Что касается пыток, то в Англии они вообще были запрещены.

Так что тамплиеры Англии оставались в относительном комфорте, продолжая получать доход от своих владений, пока в октябре 1309 года не прибыли инквизиторы, чтобы допросить арестованных.

В сущности, инквизиторы могли не подвергать себя тяготам путешествия. Все храмовники дали одинаковые и совершенно невинные показания о процедуре вступления в орден. В числе допрошенных оказался и глава командорства Оверни Эмбар Блан, который то ли находился на острове с визитом, то ли скрывался там во время процесса над тамплиерами. О причинах его пребывания в Англии существует множество предположений, но ни одно из них не подкреплено фактами.

Блана допросили 29 октября. Он состоял в ордене уже тридцать шесть или тридцать семь лет, и принимал его еще Гийом Боже, Великий магистр, павший при защите Акры. Блан все отрицал, признав лишь, что во время приема в члены ордена магистр поцеловал его в губы, что было обычным делом, а все пункты обвинения до последнего он отверг как злонамеренную ложь, заявив, что ничего подобного никогда не имело места.

Один из тамплиеров, Томас де Лудэм, вступил в орден всего за одиннадцать дней до ареста (через три месяца после того, как начались аресты во Франции). Это обстоятельство наталкивает на предположение, что английские члены ордена решили, будто все это касается только французских командорств и их судьбу никак не затронет.

К июню 1310 года инквизиторы уже отчаялись получить какие-либо признания. Поскольку английские законы запрещали им прибегать к пыткам, они попросили архиепископа Кентерберийского позволить им отвезти тамплиеров в Понтье, одно из владений французского короля, где они «могли бы беспрепятственно и в полном объеме использовать пытку» в своем дознании. К чести Эдуарда, он запретил перемещать английских тамплиеров за пределы своей страны, где их собирались подвергнуть пыткам.

Хотя надо сказать, что Эдуард все-таки уступил давлению папы и ряда епископов и отдал храмовников во власть инквизиторов, разместив арестованных в тюрьмах у городских ворот Лондона. При этом король заявил, что инквизиторы могут делать с заключенными все, что угодно, но заметил, что позволение это дает исключительно из уважения к Святому престолу.

В конце концов некоторых тамплиеров (по крайней мере в Лондоне) все же подвергли пыткам, но результата это не дало. Английские члены ордена не признали себя виновными. К списку вопросов, прежде задаваемых французам, инквизиторы на этот раз прибавили еще один: почему тамплиеров хоронят втайне? Что подвигло их задать этот вопрос, остается неизвестным. Может быть, они хватались за любую возможность. В ответ они услышали, что никаких тайных похорон не было, и дальнейшее расследование показало, что тамплиеры правы. Похороны членов ордена проводились открыто, и на них присутствовало много народу.

Инквизиторы почувствовали себя очень неловко. В отчаянии они решили обратиться за доказательствами к людям, которые не являлись членами ордена. На дворе между тем стоял 1311 год. Вот-вот должен был открыться Вьеннский собор, и они боялись остаться единственными, кому придется появиться там без смачных историй о злокозненных тамплиерах.

Показания новых свидетелей не давали скучать. Один из них, некий Генри из Ирландии, служивший у храмовников, сообщил, что слышал жалобы, будто «Гуго, магистр Замка Паломников, на церемонии приема в орден заставлял многих людей отрекаться от Христа»[370]. А еще ему ведомо о неком тамплиере с Кипра, у которого в доме была голова то ли из золота, то ли из бронзы, и голова эта могла ответить на любой вопрос. Впрочем, Генри не утверждал, что тамплиер этой голове поклонялся, — скорее просто использовал ее для получения разных полезных сведений.

Еще один свидетель, Джон из Уоррингтона, что в Йорке, заявил, будто тамплиер Уильям де ла Фенн дал его, Джона, жене книгу, в которой говорится, что Христос вовсе не Бог и не был распят. Де ла Фенн подтвердил, что дал жене Джона книгу, но в книге этой не содержалось ничего еретического, и в свою очередь спросил, почему Джон ждал целых семь лет, чтобы заявить об этом[371].

Еще несколько человек сказали, что слышали о тайных ночных собраниях, а поскольку им неизвестно, что именно на этих собраниях происходило, то они склонны думать, что там творилось что-то дурное. Одна свидетельница, обозначенная в отчете как «женщина нестрогого поведения», говорила об «отвратительных действиях с участием черного кота и камня»[372].

На подобные показания свидетелей или тех, кто знал таковых, нельзя было положиться, но они вносили определенное оживление в процесс. Один францисканец сообщил, что «ему сказала некая женщина, которой сказал один мужчина, который услышал еще от кого-то, будто слуга знакомого этого последнего был убит, когда оказался очевидцем поклонения тамплиеров идолу»[373].

От такого даже самый твердокаменный инквизитор должен был бросить перо и прекратить допрос.

И все же им удалось добиться признаний от трех тамплиеров или, возможно, бывших тамплиеров. Эти трое скрывались с 1307 года и были только что арестованы. Стояло лето 1311 года. Возможно, их пытали, но точных сведений на этот счет у нас нет.

Признавшись, они прилюдно раскаялись. Наложив на них епитимью, им даровали прощение.

В конечном счете остальные храмовники, которые все еще находились в тюрьме, хотя их вина и не была доказана, решили, что лучше бы и им признаться. Те, что сохранили силы, стоя на ступенях собора Святого Павла объявили, что отказываются от еретических убеждений и отныне становятся истинными христианами. На них наложили епитимью, а затем, прощенных, отправили по различным монастырям Англии, назначив пенсию по четыре пенса в день из доходов с владений ордена.

Только магистр Уильям де ла Мор и глава французского командорства Эмбар Блан отказались каяться и просить пощады. Де ла Мор до конца твердил, что «не станет просить прощения за грехи, которых не совершал»[374].

Оба они умерли в тюрьме.

Аресты и судебные процессы в Германии

В Германии тамплиеров было немного. Там большей популярностью пользовались госпитальеры и тевтонские рыцари, особенно последние — так сказать, свои, домашние. В Центральной Европе, включая Польшу и все немецкие государства, ко времени роспуска Ордена тамплиеров насчитывалось всего лишь пятьдесят командорств. У ордена там имелись владения, которые кем-то управлялись и сдавались в аренду по договоренности с тамплиерами, но мест, где жили сами рыцари Храма, пусть и небольшими группами, было совсем мало.

После неудачных крестовых походов Святого Людовика храмовники создали несколько новых командорств в Моравии (одно из них получило название Темплштейн). К концу тринадцатого столетия они контролировали некоторые небольшие территории, хотя все это не шло ни в какое сравнение с масштабами тевтонских рыцарей, которые управляли целыми странами[375].

О судах над тамплиерами в Германии не осталось никаких письменных свидетельств. Нам известно, что в некоторых местах их подвергли арестам, но этот процесс проходил труднее, чем во Франции или Англии. Например, архиепископ Магдебургский заключил в тюрьму нескольких братьев ордена, в том числе Фридриха фон Альвенслебена, который был главой немецких тамплиеров. Тут ему, надо сказать, сопутствовала удача. Однако епископ Хальберштадта возмутился — ведь арестованных тамплиеров вывезли с подведомственной ему территории — и, ничтоже сумняшеся, отлучил от церкви архиепископа. Я-то пребываю в уверенности, что отлучать от церкви своего начальника — не по правилам, но епископ Хальберштадта на это решился. В дело пришлось вмешаться папе Клименту, который отменил отлучение и напомнил всем участникам конфликта, что суд идет именно над тамплиерами, а не над кем-то еще.

В Трире, на западной границе Германии, архиепископ допросил трех членов ордена. Он также выслушал показания нескольких свидетелей. В результате храмовники Трира были оправданы.

Два брата, Гуго и Фридрих фон Зальм, были начальниками командорств в Грумбахе и Рейнланде. Они проявили невиданную энергию, пытаясь защитить орден. 13 мая 1310 года Гуго буквально ворвался на заседание собора в Майнце и обратился к архиепископу и другим присутствующим. Он сказал, что до него дошли слухи о намерении уничтожить орден. Это, заявил Гуго, «жестоко и совершенно недопустимо». После чего добавил, что хотел бы говорить с «будущим папой», а не Климентом V[376]. Право, этому человеку нельзя отказать в проницательности.

Далее Гуго добавил то, что стало одной из первых легенд, которые после завершения процесса над тамплиерами начали расти как грибы. Он сказал, что «людей, которые упорно отрицали эти чудовищные обвинения, предали огню, но Господь показал их невиновность, явив чудо, ибо белое облачение с красным крестом, которое было на казненных, не сгорело»[377].

Архиепископ усмотрел логику в речах Гуго и ответил, что ему надо выяснить мнение папы по этому поводу. Гуго и двадцать вооруженных тамплиеров, которые его сопровождали, ушли, удовлетворенные этим обещанием.

Что касается Фридриха фон Зальма, то он заявил допрашивавшим его инквизиторам, что прекрасно знал Жака де Моле и не верит в его вину. Он предложил пройти испытание раскаленным железом, во время которого подозреваемый должен взять в руки железный стержень, только что принесенный из кузницы. Если полученные ожоги заживали быстро, то подвергнутый испытанию человек считался невиновным. Однако предложение Фридриха отклонили, и суд продолжался обычным путем, без применения пыток. Заслушав все показания, архиепископ объявил тамплиеров невиновными.

В других областях приказ папы просто проигнорировали. Отто, начальник командорства в Брунсвике, не пожелал понизить свой статус. Со временем он стал во главе командорства госпитальеров в Сюпплингенберге с ежегодным содержанием в сто марок. Правда, нельзя сбрасывать со счетов, что Отто был братом герцога, но и не столь знатные храмовники в Германии тоже продолжали преуспевать. Очень немногие из них подверглись аресту, и никто не был казнен.

Аресты и судебные процессы на Кипре

Кипр к тому времени стал резиденцией иерусалимских королей в изгнании. Там же расположились штаб-квартиры тамплиеров и госпитальеров. В свое время тамплиеры помогли королю Кипра Амори де Лузиньяну в его борьбе за власть со своим братом Генрихом. В кипрской резиденции ордена были допрошены семьдесят братьев. Все они полностью отрицали обвинения. Допросам подвергли также свидетелей, не состоявших в ордене. Большинство из них, по существу, выступили в защиту храмовников.

В отличие от прочих европейских центров ордена вне Испании, на Кипре тамплиеры представляли собой боевую организацию. Записи о процессе над кипрскими тамплиерами дают нам представление о составе ордена на Востоке. Мы наконец ощущаем, что это воистину интернациональный орден. Брат Николас был англичанином и вступил в орден в 1300 году в Лидли. Брат Джон, тоже англичанин, стал тамплиером в Италии и, хотя и был всего лишь сержантом, занял пост начальника командорства. Брат Франциск приехал из Славонии (восточная часть Хорватии), и в орден его принимал сам Жак де Моле. Брат Бертран был родом из Бриндизи (Италия), а брат Пьер — из Прованса. На Кипре жили также храмовники из Акры — брат Ги, принятый в орден в самой Акре, и брат Хубальд, который приехал на Кипр из Акры, но тамплиером стал уже на острове в 1299 году.

Кипрские тамплиеры были моложе и крепче прочих братьев ордена, в любую минуту они могли отправиться в поход за освобождение Святой земли. Многие из этих воинов участвовали в сражениях и видели, как их товарищи гибли за веру, а потому обвинения против ордена вызвали в них еще большее негодование, чем в европейских тамплиерах-служителях, которые в большинстве своем никогда не бывали на Востоке.

В разгар судебных слушаний был убит король Амори — спешу добавить, не тамплиером. Тело короля нашли «под лестницей в его дворце в Никосии». Подозрение пало в первую очередь на его брата Генриха, ставшего королем после смерти Амори, но я не уверена, что это дело изучено достаточно хорошо.

Поскольку тамплиеры в свое время помогли Амори в борьбе за престол с Генрихом, то, когда прерванный было процесс вновь открылся и суд стал допрашивать новых свидетелей, у братьев ордена появились причины опасаться самого худшего.

Однако этого не случилось. Новые свидетели, люди из знатных родов королевства, утверждали, что тамплиеры были самыми отважными и благочестивыми воинами, каких только им приходилось видеть, и весьма благочестивыми христианами. Они регулярно посещали церковные службы и получали причастие. Один из стражников, охранявших арестованных храмовников, заявил, что поначалу считал их виновными, но, проведя рядом с ними два года, не только изменил свое мнение, но и почувствовал, что сам Господь явил чудо, дабы доказать ему невиновность братьев ордена.

Папа Климент был явно недоволен этими результатами и в 1311 году отправил на остров легата с предписанием возобновить процесс, но уже с применением пыток. Право, не знаю, хотел ли понтифик пытать тамплиеров, или свидетелей, или тех и других, но никаких документальных свидетельств о дальнейших событиях у нас нет.

Аресты и судебные процессы в Италии

Италией, разумеется, мы называем современное государство. В четырнадцатом веке на Апеннинском полуострове располагалось несколько самостоятельных территорий, в том числе Ломбардия, Тоскана, города-государства Пиза, Венеция и Генуя, разбросанные по полуострову папские государства (см. далее в этой книге), а также Неаполитанское королевство, которым правил Карл II, дядя Филиппа Красивого.

Серьезным преследованиям тамплиеры подвергались только в Неаполе. Во время процесса Карл умер, и на трон вступил его сын Робер, заявивший о своих притязаниях также на престолы Иерусалима и Сицилии. Летом 1309 года Робер совершил путешествие в Анжу, чтобы встретиться с папой Климентом и получить официальное подтверждение своих прав.

О процессе над тамплиерами в Неаполитанском королевстве сохранилось очень мало документов. Аресту подверглись шесть братьев, и их пытали, добиваясь признаний. Суд состоялся в апреле 1310 года, и самым ярким событием процесса стали показания некоего Гальцеранда де Теуса. Этот муж порадовал инквизиторов историей о том, как его в Каталонии принимали в орден и при этом не только велели отречься от Христа, но и заверили, что Иисус на кресте сам признался, будто он не является Богом, после чего был прощен. Де Теус уверял судей, что об этом известно всем каталонским храмовникам. Впрочем, позже выяснилось, что Гальцеранд вступил в орден в Италии и, вполне возможно, вообще никогда не бывал в Каталонии.

В Тоскане аресту подверглись тринадцать тамплиеров. Шесть из них под пыткой признали свою вину, остальные семеро утверждали, что невиновны. Как и в большинстве стран за пределами Франции, здесь больше внимания уделяли описи и изъятию имущества ордена, чем арестам самих братьев.

Вопросы судей по-прежнему касались в основном тайных церемоний приема в орден новых членов. Показания брата Джакомо ди Фигаццано отражают глубокое разочарование и гнев, которые владели и остальными тамплиерами: «Прием братьев в орден производился так, как того требовал устав, — утверждал Джакомо. — Ни один из братьев не был принят иначе как по правилам, данным святым Бернаром, по которым и его (Джакомо) принял отец Яков»[378].

Аресты и судебные процессы в папских государствах

Папскими государствами были области, перешедшие под юрисдикцию папского престола. К ним относятся несколько городов и территорий, разбросанных по пространству современной Италии. Их общая площадь была невелика, но тем не менее там размещалось не менее тридцати командорств ордена, и вызывает удивление, что только семь тамплиеров этих командорств были арестованы. Шестеро из них были тамплиерами-служителями. Это Николаи ди Лангано, Андреас Арманни де Монте Одеризио, Герард де Плацентиа, Петрус Валентини, Виволус де вилла Санкти Юстини и Галтериус Иоханнис Неаполитанский — все итальянцы. Седьмым был священник Гильельмо де Вердуно. Никто из них никогда не был на Востоке, они вообще не покидали Италии.

Все арестованные признались, что плевали на крест и топтали его; священник сообщил, что ему позволили вместо креста топтать два пучка соломы. Четверо сказали, что им велели поклоняться идолу, причем в описании всех идол выглядел по-разному. Николаи видел металлического юношу, Андреас — мужчину с тремя головами, идол Герарда был деревянным и с одной головой, а Виволюс видел мужскую голову белого цвета.

По всей видимости, никого из арестованных не пытали, и все они были прощены. О судьбе других тамплиеров папских государств никаких сведений не сохранилось.

За пределами Франции весьма немногие храмовники признали свою вину или были осуждены. Многие вообще не подвергались судебному преследованию. Несмотря на все старания папы Климента понудить местных церковников к жесткому преследованию членов ордена, включая применение к ним пыток, его усилия мало что дали. В результате судебных процессов тамплиеры остались не у дел. Мало-помалу большая часть имущества ордена перешла к госпитальерам, но на них возлагалась обязанность выплачивать содержание как бывшим тамплиерам, так и тем, кто материально зависел от распущенного ордена.

По сути дела, главными проигравшими в этих процессах оказались папа Климент V и последующие понтифики. Климент продемонстрировал собственную слабость, а также отсутствие реальной власти у папского престола. Он мог отдать приказ об аресте тамплиеров, поскольку те находились под непосредственной юрисдикцией пап, но заставить местных епископов выполнить его распоряжение со всей жесткостью папе было не под силу. Климент обладал достаточной властью, чтобы прекратить существование ордена, но этой власти оказалось мало, чтобы он смог распорядиться имуществом тамплиеров по собственному усмотрению.

И теперь это стало ясно всему миру.

Глава девятая. Тайные обряды инициации

Самые тяжкие обвинения, выдвинутые королем Филиппом против тамплиеров (и до сих пор притягивающие к себе внимание широкой публики), касаются тайных ритуалов, которые сопровождали вступление в орден. Всем арестованным братьям задавали вопрос, что происходило во время их приема в члены ордена. Ответы подразделялись на две категории. Согласно первой, прием проходил по обряду, описанному в уставе.

Поскольку церемония приема описана во французской (старофранцузской) версии устава, она была вполне доступна для ознакомления: умевшие читать могли это сделать лично, а также прочитать вслух тем, кто чтению был не обучен. Поэтому тайной церемония приема была не в том смысле, что никто не мог проведать, в чем она заключалась, — просто на эту церемонию не приглашались ни члены семьи, ни друзья.

Вот основные пункты процедуры вступления в орден.

Пожелавшего стать тамплиером прежде всего приводят в помещение, примыкающее к залу, где члены ордена обычно проводят свои еженедельные собрания. Там новичку задают несколько вопросов.

Первый вопрос касается его желания вступить в орден: «Брат, просишь ли ты общества нашего дома?»[379] Если он отвечает утвердительно, новоприбывшему следует поведать о великих лишениях и тяжких страданиях, которые ему придется переносить, а затем спросить, готов ли он стать слугой и рабом дома вовеки и до конца своей жизни. О тяготах жизни тамплиера говорится несколько раз, и подобные вопросы не являются чем-то особенным — любой человек, вступающий в духовный орден, предупреждается о том, что ему придется беспрекословно повиноваться своим начальникам. Это относится к бенедиктинцам, цистерцианцам, францисканцам, доминиканцам и прочим орденам. Однако предполагалось, что мужчины, получившее воспитание и обучение рыцарей, не так склонны к повиновению, как большинство простых монахов.

Если эти сведения о нелегкой судьбе храмовника не отпугнут кандидата, то ему зададут вопросы, касающиеся причин, по которым он не сможет стать членом ордена. Женат ли он? Состоит ли в каком-либо другом ордене? Есть ли у него долги, которые он не в состоянии вернуть? Не страдает ли он заразной болезнью?

Если ответы на эти вопросы окажутся удовлетворительными, то один из братьев, проводивших опрос, заходит в зал собраний и говорит магистру: «Господин, мы говорили с этим достойным человеком, который ждет снаружи, и описали ему лишения дома по мере наших способностей и знаний. И говорит он, что желает быть слугой и рабом дома…»[380]

Затем в зал вводят кандидата. Он преклоняет колена перед магистром, соединяет ладони и говорит: «Господин, вот я пред Богом и вами, и пред братьями, и прошу вас во имя Господа и Девы Марии ввести меня в ваше общество и под покровительство дома как человека, который желает быть слугой и рабом дома вовеки»[381].

После этого магистр еще раз пытается разубедить его. «Добрый брат, — говорит он, — ты просишь о великом, ибо в нашем ордене ты видишь лишь внешнюю сторону. Видишь ты, что есть у нас добрые кони и оружие, славная пища и питье, и красивые одежды есть у нас, и кажется тебе, что легко тебе будет с нами, но все сие суть видимость. Ты не знаешь о суровых заповедях, что лежат в основе нашей жизни, и тяжко будет тебе, который ныне сам себе господин, стать слугой для других. Ибо вряд ли когда-нибудь еще ты будешь делать то, что хочешь: если захочешь ты пребывать в землях по эту сторону моря, пошлют тебя за море; и если захочешь ты быть в Акре, пошлют тебя в земли Триполи, или Антиохии, или Армении… и если ты пожелаешь спать, тебя разбудят, а если ты пожелаешь бодрствовать, тебе прикажут лечь в постель»[382].

Если кандидат не принадлежит к знати, то ему сообщают, что он будет сержантом. Это означает еще более тяжелое испытание, ибо ему придется выполнять работу, которую он может счесть для себя недостойной. Магистр не смягчает своих слов. Он перечисляет все докучливые виды работ, которые прикажут выполнять новому брату. Что до меня, то я бы переменила свои планы, когда магистр в этом перечислении добрался до ухода за свиньями и верблюдами. Но многие мужчины оставались тверды в своем желании вступить в орден.

Затем кандидата просят выйти и ждать решения собрания. Если это решение благоприятное, его вновь вводят в зал и еще раз спрашивают, готов ли он переносить все тяготы, о которых ему ранее говорили.

Когда он подтверждает свою готовность, магистр поднимается со своего места и просит всех встать и вознести молитву «Господу нашему и Деве Марии, дабы он преуспел в этом»[383]. Каждый читает «Отче наш», после чего брат капеллан читает молитву Святому Духу. Затем тот, кто готовится стать братом, кладет руки на Евангелие, и его в последний раз спрашивают, нет ли каких-либо причин, которые могут воспрепятствовать его вступлению в орден.

После этого с кандидата берут клятву. Это происходит следующим образом. Магистр вопрошает его: «Клянешься ли ты Господу и Божьей Матери, что отныне во все дни твоей жизни ты будешь повиноваться магистру Храма и любым приказам, которые тебе отдадут? Клянешься ли ты Господу и Святой Деве Марии, что все оставшиеся дни своей жизни ты будешь хранить целомудрие? Клянешься ли ты Господу и Деве Марии, что все оставшиеся дни свои ты будешь жить без какого-либо имущества? Клянешься ли ты Господу и Святой Деве Марии, что все оставшиеся дни свои будешь жить согласно обычаям нашего дома? Клянешься ли ты Господу и Святой Деве Марии, что все оставшиеся дни своей жизни будешь помогать со всей силой и мощью, данной тебе Богом, в защите святой земли Иерусалима, а также защищать и спасать всех христиан, кто в этом нуждается? Клянешься ли ты Господу и Святой Деве Марии, что ты никогда не оставишь орден, если не будет на то разрешения магистра?»[384]

На каждый из этих вопросов кандидат отвечает: «Да, если это угодно Богу».

Наконец магистр говорит: «Мы, именем Господа и Святой Девы Марии, и именем своего господина святого Петра из Рима, и именем нашего святого отца Папы, и всех братьев Храма, вводим тебя во все блага дома, что были от начала и пребудут до конца… и ты также вводишь нас во все благие дела, что ты свершил и свершишь. И мы обещаем тебе хлеб, и воду, и бедную одежду дома, и много боли и страданий»[385].

Затем новому тамплиеру дают его облачение — белый плащ для знатных рыцарей, черный или коричневый для сержантов. Капеллан читает сто тридцать второй псалом «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!». Братья вновь читают «Отче наш», и магистр поднимает вновь поступившего с колен и целует в губы.

Такой поцелуй считался традиционным способом закрепления клятвы. Этот обычай был принят и в религиозных сообществах, и при подписании договоров монархами, и при официальных приветствиях. Я вижу в подобном поцелуе чисто церемониальный акт, лишенный сексуальности. Уверена, что языки в этом деле не участвовали.

Таким образом, по крайней мере по уставу, прием новых членов в орден проходил весьма благочестиво. В церемонии не было ничего, что стоило держать в тайне. Просто тамплиеры предпочитали не приглашать посторонних.

Такая тяга к закрытости и должна была привести их к катастрофе. В сознании многих людей всякая секретность вызывает подозрение. В самом деле, если они не делают ничего дурного, то почему бы кому-нибудь не прийти и не посмотреть? Стало быть, какое-то богохульство имело место во время приема или же после приема совершался какой-то второй, дополнительный ритуал.

Этот предполагаемый второй ритуал и был описан в предъявленных тамплиерам обвинениях: после обычной процедуры приема новобранца якобы отводили в укромное место и велели ему заявить о своем отрицании Христа и плюнуть на распятие. Потом то ли он целовал магистра пониже поясницы и в пупок, то ли его целовали. Письменные свидетельства на этот счет расходятся. Этот ритуал, как правило, описывался теми тамплиерами, которых подвергли пытке или пообещали пытать, буде они не дадут инквизиторам желаемого ответа[386].

Проблема с протоколами допросов заключается в том, что все они написаны в третьем лице и не передают сказанного обвиняемыми дословно. Каждого храмовника спрашивали, принимал ли он участие во вменяемых ордену преступлениях. Обвинения зачитывались пункт за пунктом, и инквизитор записывал суть ответа.

Первое показание Великого магистра Жака де Моле, по сути дела, стало образцом для всех протоколов о тайных ритуалах при приеме в орден. Спустя девять дней после ареста, 24 октября 1307 года, Жак сказал инквизиторам, будто после того, как он получил белый плащ тамплиера, ему показали бронзовый крест с изображением Христа и велели отречься от Господа. И он сделал это, хотя и с глубоким отвращением (licet invictus). Затем ему приказали плюнуть на этот крест, но он вместо этого плюнул на землю. Наконец, его спросили, давал ли он клятву хранить целомудрие. «Да, — был его ответ. — Тогда они сказали, что я могу совокупляться с другими братьями, но я клянусь, что никогда подобного не совершал»[387].

Признания других тамплиеров следовали этой схеме. Брат Пьер ла Верна, сержант, показал, что, после того как он получил плащ, ему было приказано поцеловать принимающего его брата между лопаток, и он это сделал. Затем ему велели отречься от Господа, ибо таков был обычай. Он и этот приказ выполнил «на словах, но не сердцем» (ore, поп corde)[388]. Брата Стефана понуждали целовать принимающего тамплиера в пупок, причем поверх одежды. Кроме того, он отрицал Христа также «ore, non corde» и плюнул рядом с распятием.

Эти два признания прозвучали в Париже. В Оверни брат Жан Далма д’Артон, рыцарь, сообщил, что его в 1299 году принимал в тамплиеры глава командорства Эмбар Блан, который сказал ему, будто отрицание Христа было одним из правил. Жак произнес требуемое, опять же «ore, non corde», и плюнул рядом с крестом.

В начале процессов речь шла только о требованиях отречься от Христа и плюнуть на крест, а также время от времени о разрешении совокупляться с другими братьями. По прошествии нескольких месяцев узникам стали задавать вопросы об идолопоклонстве. Об этом обвинении мы поговорим отдельно в главе «Бафомет».

Итак, многие тамплиеры утверждали, что их принимали в орден в полном соответствии с уставом, но те, кто признался в противном, давали показания по одному и тому же шаблону. Первые два действия (отрицание Христа и плевок на распятие) описываются идентично во всех признательных показаниях. Место «непристойного поцелуя» могло меняться, но предпочтение отдавалось пупку и точке пониже поясницы. Ни один из тамплиеров не признал, что совершал эти действия охотно. Все братья в сердце своем оставались верующими христианами — так они утверждали.

Какова же, по мнению обвинителей, была цель этих тайных ритуалов инициации? Неужели они действительно верили, будто всем вновь принимаемым тамплиерам тут же сообщали, к их величайшему изумлению, что они вступают отнюдь не в христианский орден, а в общество людей, отрицающих Христа и оскорбляющих распятие? Выглядит нелепым, что новобранец, готовый с восторгом отдать свою жизнь, сражаясь за Христа, в первый же день узнает, что орден существует вовсе не для этого. И не странно ли, что, уже якобы отрекшись от Христа, они должны были поклоняться некоему идолу, который многие называют Бафометом? Не слишком ли много для первого дня пребывания на новой службе?

Согласно показаниям тамплиеров, после описанного ритуала жизнь ордена протекала как прежде. Братья продолжали посещать урочные церковные службы с чтением молитв и псалмов, хотя кое-кто показал на допросе, что священники пропускали слова благословения Тела Христова во время причастия. И воины ордена продолжали сражаться и гибнуть на Святой земле.

За что в таком случае они сражались и умирали? Если они приезжали на Святую землю не с целью защищать паломников и биться с язычниками и тем заслужить прощение своих грехов и обрести надежду попасть в рай, то что, спрашивается, они там делали? На этот счет существует немало теорий, но в ходе процессов ни один из признавших свою вину тамплиеров не смог объяснить, какими же верованиями они заменили христианскую веру. Они не утверждали, что приняли ислам. Они не говорили, что принадлежат к какой-либо еретической секте христианства. Они не считали себя катарами. И уж во всяком случае, никто из них не сказал судьям, что является атеистом — такого понятия вообще не существовало в те времена. Отсутствие какой-либо системы верований не имело прецедента в истории еретических движений. И все же если тамплиеры не были христианами, то они и не признались в принадлежности к какой-либо другой вере.

Похоже, на этом обвинители ордена споткнулись. Возможно, они рассчитывали, что люди сами заполнят этот пробел своими фантазиями о самых жутких формах ереси. Но мы в этом видим еще одну причину полагать, что все еретические ритуалы, сопровождающие прием в орден новых братьев, существовали только в воображении инквизиторов.

По мнению Алана Демюрже, в церемонию приема все же могли быть включены некоторые неортодоксальные элементы для испытания новичка. Однако мне представляется нелогичным требовать, чтобы принимаемый в орден человек отрекался от того, что как раз побуждает его в этот орден вступить, даже если это отречение является мистификацией. Я, конечно, не могу полностью исключить предположение Демюрже, поскольку наслышана о весьма странных обычаях инициации юношей и в наши дни, но все же склоняюсь к мысли, что в Ордене тамплиеров подобных ритуалов не было. Ведь ни один храмовник, дававший показания без угрозы пыткой, не подтвердил существования этих еретических обрядов.

Одно из самых тяжких обвинений касалось отвратительного требования отречься от Христа и плюнуть или даже помочиться на крест. Вслед за Демюрже некоторые историки полагают, что подобное требование могло иметь место, и интерпретируют это как испытание новичка на готовность к беспрекословному повиновению. По-моему, это сущий вздор. Все это не выходит за рамки предположений о той или иной форме еретического учения.

Сохраняя в тайне свои церемонии приема, тамплиеры создали условия для самых мрачных подозрений. Зачем они это сделали?

Наилучший ответ на этот вопрос дал Эмбар Блан, глава командорства в Оверни, который был арестован и подвергнут допросу в Англии. Вопреки показаниям Жана Далма, о которых шла речь выше, Эмбар утверждал, что во всех обвинениях нет ни слова правды. На вопрос, почему тамплиеры держали в тайне церемонию приема в орден, он ответил: «По глупости!» И добавил, что в этой церемонии не было ничего, «о чем нельзя было бы поведать всему миру»[389].

Эмбар предпочел смерть в английской тюрьме признанию в том, чего никогда не совершал. Объяснение этого человека представляется мне наиболее разумным.

В течение многих веков люди пытаются разгадать смысл «тайных обрядов» тамплиеров. В главе «Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции» я писала о некой истории, связанной с Людовиком IX, дедом Филиппа Красивого. Когда Людовик находился в плену у мусульман, у него взяли клятву, что буде король не доставит требуемый выкуп, то станет отступником, который отрицает Христа и плюет на крест. Другой пример. В летописи 1147 года, описывающей взятие Лиссабона крестоносцами, говорится, что защищавшие город мусульманские воины «показывали нам изображение креста и подвергали его осмеянию, они плевали на него, и вытирали им зады свои, и мочились на него».

Множество людей пытались представить себе, какая же религия соответствует показаниям, данным храмовниками под пыткой. Ни разу на процессе не прозвучало описания какой-либо системы верований, которая включала бы в себя эти якобы исполняемые ими ритуалы. Довольно странный вид ереси, которая не встроена ни в какое вероучение. Опираясь на имеющиеся в нашем распоряжении сведения, я вынуждена прийти к выводу, что тайной процедуры приема в орден, по-видимому, не существовало, и уж во всяком случае не существовало еретической альтернативной веры, которую исповедовали тамплиеры.

Орден рыцарей Храма был создан для служения Господу и защиты христиан, и братья ордена жили и умирали с верой, что именно это они и делают.

Глава десятая. Маргарита Порет

Может показаться странным, что в книгу об Ордене рыцарей Храма я включила главу о Маргарите Порет, бельгийском мистике, которая никогда не была на Святой земле. Но судьба тамплиеров самым печальным образом повлияла на ее судьбу.

Маргарита принадлежала к секте бегинов. Наибольшее влияние эта секта получила в Нидерландах и Бельгии, но ее последователи встречались и в других частях Европы. Бегины жили в небольших городах в своих общинных домах, работали или собирали милостыню и сообща пользовались всем имуществом. Вероучения бегинов варьировались от следования вполне традиционной набожной полумонашеской жизни до мистических, иногда еретических, озарений. Хотя на Вьеннском соборе это движение подверглось осуждению, оно продолжало существовать до двадцатого века. Некоторые общинные дома бегинов стали музеями.

Немало мистиков-бегинов пользовалось уважением у местного населения, их принимали у себя церковные иерархи. Однако Маргарита не принадлежала к их числу. Она скиталась по городам и весям, проповедуя веру в Свободный Дух (эта еретическая секта, иначе именуемая сектой «спиритуалов», также подверглась осуждению на Вьеннском соборе) и объясняла людям, что душа может достигнуть единения с Богом и без направляющей руки, как она говорила, «малой церкви»[390].

Следует помнить, что никто не имел права проповедовать что бы то ни было публично без дозволения местного епископа, а женщинам вообще запрещалось проповедничество (по крайней мере, вне своей семьи). Маргарита же не только нарушила этот запрет, но и написала книгу о своих мистических озарениях — «Зерцало простых душ». В 1306 году этот труд был проклят и сожжен епископом Валансьенским. Однако неустрашимая Маргарита передала книгу на суд трех богословов из Парижского университета, и все они в один голос засвидетельствовали, что в «Зерцале» не содержится никакой ереси.

Богословы Парижского университета, по всей видимости, пользовались непререкаемым авторитетом при решении религиозных вопросов. К ним неоднократно обращался и Филипп Красивый, пытаясь оправдать арест и судебное преследование тамплиеров. Надо думать, что, заручившись одобрением этих ученых мужей, Маргарита почувствовала себя в безопасности, поскольку продолжила свою деятельность. Однако в 1308 году экземпляр этой книги попал к Гийому Парижскому, исповеднику Филиппа и по совместительству папскому инквизитору. В этот период он был весьма разочарован тем, что папа Климент V не проявляет должного энтузиазма в преследовании тамплиеров. В отличие от магистров университета, Гийом отыскал в труде Маргариты несколько еретических пассажей и приказал привезти ее в Париж для допроса.

Маргарита, которая всегда была готова излить душу первому встречному, отказалась отвечать на вопросы инквизиторов. Полтора года она провела в тюрьме, не делая попыток себя защитить. Девятого июня 1310 года ее приговорили к сожжению, что и было исполнено на следующий день. С момента казни пятидесяти четырех храмовников по приказу архиепископа Сансского не прошло и месяца. Высказывались предположения, что «своими необузданными враждебными действиями против тамплиеров король Филипп вызвал гнев папы»[391]. Возможно, Филипп рассчитывал, что папа будет во всем ему потакать, однако же король забеспокоился, что сожжение братьев ордена оказалось уж слишком сильным вызовом для понтифика. Следовательно, Филиппу и Гийому Парижскому понадобился пример истинного еретика, который открыто насмехается над авторитетом церкви, и Маргарита прекрасно подошла для этой роли. В ней действительно жил дух свободы — она не была привязана ни к монастырской обители, ни к знатному семейству. И труд ее решительно отвергал традиционную религию.

Но взошла бы на костер Маргарита Порет, если бы процесс тамплиеров не принял столь трагический оборот? Я полагаю, нет. С большей вероятностью они сожгли бы ее книгу, а саму Маргариту заперли в какой-нибудь монастырь. С другой стороны, Маргарита отражала растущее желание образованных мирян того времени самим осознать сущность собственной веры. Подобная независимая позиция создавала угрозу стабильности общества в целом, а не только церкви. Различные церковные реформы за предшествующие два столетия были сосредоточены прежде всего на личной связи с Богом. Множество людей пытались осмыслить веру, которой их учили. Маргарита стала одной из самых ярких выразительниц этой тенденции, но она была не столь одинока, как ей могло казаться. Это подтверждается уже тем, что, хотя все экземпляры «Зерцала простых душ» надлежало сдать властям для уничтожения, нашлись люди, сохранившие у себя эту книгу. Она была переведена на английский, итальянский и даже на латынь, что также свидетельствует об успехе труда Маргариты Порет. Со всей очевидностью, мистические прозрения этой женщины тронули множество людей.

Попала ли Маргарита в ловушку, расставленную для тамплиеров, или она вместе с братьями Ордена рыцарей Храма стала жертвой панического страха, охватившего власти предержащие? Были они обвинены в ереси на сколько-нибудь веских основаниях или потому лишь, что их надо было обвинить, а такие обвинения в те времена воспринимались обществом со всей серьезностью?

Откровенно говоря, не знаю. Но об этом стоит подумать.

Глава одиннадцатая. Кем же были тамплиеры?

Хотя в число храмовников входили весьма заметные фигуры, а время от времени какой-нибудь рядовой воин ордена получал известность благодаря тому, что летописец восславил его героическую гибель, в массе своей братья Ордена рыцарей Храма казались равными и взаимозаменяемыми. В этом был определенный умысел. Предполагалось, что тамплиерам, в отличие от светских рыцарей, не следует стремиться к личной славе. Они были не только воинами, но и монахами, и образ их жизни сочетал в себе неукоснительное подчинение воинской дисциплине и следование строгому монашескому уставу, предполагавшему восемь урочных молитв каждый день.

О повседневной жизни тамплиера нам говорит устав ордена. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов различие между распорядком дня воина на Святой земле и брата, который никогда не покидал Европы. Однако устав определяет некий набор правил, которыми предположительно должен руководствоваться каждый член ордена. И вполне вероятно, что братья, не занятые в данный момент в военных действиях, прилагали все усилия, чтобы этим правилам следовать.

Как выглядели тамплиеры? Прежде всего, в отличие от щегольски одетых рыцарей и придворных двенадцатого века, всегда чисто выбритых и носивших длинные локоны, тамплиеры стриглись коротко и оставляли аккуратные бороды. Согласно латинскому варианту устава, написанному монастырскими учеными монахами, братьям орденам не следовало одеваться по последней моде. Особенно критически монахи были настроены против башмаков с узкими длинными носами и шнурками, «ибо очевидно и хорошо известно, что подобные туфли носят язычники»[392]. Одежда братьев должна быть простой и прочной, без меха, оборок и прочих украшений. Как и в монастырях, облачение не принадлежало лично тамплиеру, а распределялось братом — хранителем одежд, которому надлежало позаботиться, чтобы каждый получил одежду согласно своему росту, а не выглядел шутом, обряженным в чересчур длинное или слишком короткое одеяние.

На монастырский манер храмовники вкушали трапезу вместе и в тишине. С учетом того, что воины могли нуждаться в дополнительной энергии, им дозволялось употреблять мясо трижды в неделю за исключением дней, приходящихся на некоторые церковные праздники, а именно Рождество, День всех святых, Успение и праздник Двенадцати апостолов. Перед сном брат мог выпить вина, но в разумном количестве[393]. Ночью в помещении, где спали тамплиеры, всегда должен был гореть свет, «дабы враги в тени не могли ввести их в искушение»[394].

Множество правил было призвано позаботиться о том, чтобы лишить братьев возможности сексуального контакта как с женщиной, так и с мужчиной. Они всегда должны были покидать командорство либо парами, либо в группе, а если членам ордена приходилось останавливаться на постоялом дворе, то им запрещалось входить в комнаты друг друга. Это правило меня, надо признаться, озадачило: ведь в большинстве постоялых дворов не было отдельных комнат, нередко постояльцу предлагали разделить постель с незнакомцем. То ли монахи, сочинившие это правило, никогда не путешествовали, то ли тамплиеры могли заплатить за хорошие условия проживания в гостинице.

Распорядок дня братьев ордена копировал монастырскую жизнь. Посреди ночи они поднимались, чтобы отслужить заутреню. На рассвете они являлись на службу первого часа, а затем слушали обедню. Они прерывались еще на шесть урочных молитв и после завершения вечерни должны были хранить молчание до следующей заутрени.

Поскольку мало кто из братьев мог читать псалмы по-латыни, да и по-французски, им вменялось в обязанность только слушать чтение священника и повторять «Отче наш» тринадцать раз во время каждого урочного богослужения. В конце каждой службы братья получали какие-либо приказы или выслушивали важные объявления.

После заутрени, задолго до рассвета, тамплиеры не возвращались в постель, пока не осмотрят своих лошадей и снаряжение, не починят то, что требует починки, и не поговорят с оруженосцами о текущих проблемах. Затем они могут спать до восхода солнца.

Вместо обычных монашеских занятий — переписывания манускриптов или работы в саду и на огороде — тамплиеры почти все свободное от молитв время проводили в заботах о лошадях и оружии. Лошади требовали к себе особого внимания. Монах Одо Дейльский, сопровождавший Людовика VII во Втором крестовом походе, был поражен тем, как тамплиеры, сами умиравшие с голоду, кормили своих коней. Устав содержал инструкции, касающиеся кормления и тренировки лошадей, а также военных упражнений самих тамплиеров. Напротив лондонского Темпла располагалось поле, на котором братья могли упражняться в метании копья и иных воинских искусствах, так что поддерживать необходимую форму должны были не только члены ордена, несущие службу на Святой земле.

Храмовник находился в строгом подчинении магистру, и этим орден не отличался от монастыря или современной армии. Почти на любое действие требовалось дозволение начальника, и все приказы брат должен был исполнять немедленно и со словами «De par Dieu», что означает «Именем Господа».

Одна из уступок, которые вынуждены были сделать авторы последних разделов устава, касалась игры. Азартные игры занимали второе место среди любимых развлечений средневековых воинов, а поскольку тамплиеры давали клятву соблюдать целомудрие, то о развлечении, занимавшем первое место, речи не шло. Правило 317 устанавливало пределы ставок для членов ордена. Похоже, авторы этого правила исходили из идеи, что тамплиер должен играть, практически ничем не рискуя. Поскольку члены ордена дали клятву бедности, то денег у них вообще не было, а к тому же они не имели права ставить на кон что-либо ценное, например седло. Разрешалось рискнуть колышками для шатра, свечными огарками или изношенной тетивой арбалета. Шахматы и триктрак находились под полным запретом.

В то же время тамплиеры выросли в обществе, где азартным играм предавались все, и тот факт, что устав оказался вынужденным хоть в малой степени учесть это, показывает, насколько глубоко обычаи рыцарской жизни проникли в психологию людей, решивших вступить в монашеский орден.

Как уже говорилось, между образами жизни тамплиера на Востоке и в Европе была заметная разница. Если исключить Пиренейский полуостров, братья ордена, жившие в различных командорствах и небольших общинных домах, никогда не участвовали в сражениях. Их жизнь весьма напоминала ту, которой жили монахи по соседству. Обязанности таких тамплиеров сводились главным образом к набору новых членов ордена для отправки в Иерусалим или Акру и к поиску средств для обеспечения этих операций.

В Париже и Лондоне некоторые братья становились служащими королевского казначейства, но мы по сю пору знаем лишь несколько имен таких тамплиеров и понятия не имеем о том, кем они были и что с ними стало. Думаю, это связано с тем, что большинство храмовников принадлежало к иному общественному слою, нежели их наниматели. Даже рыцари в белом облачении, как правило, были выходцами из нетитулованной знати, а сержантом ордена имел право стать любой свободнорожденный мужчина. Поэтому, за редким исключением, представители высшей знати видели в парижских и лондонских тамплиерах всего лишь государственных служащих.

Впрочем, попытаемся дать портреты нескольких братьев ордена, опираясь на сведения из различных грамот.

Довольно необычным является предусмотренное уставом право (правила 65 и 66) принимать в орден так называемых светских рыцарей на ограниченный срок. Одним из таких тамплиеров был некий рыцарь по имени Юбер де Боже. Я не нашла подтверждения связи этого человека с Великим магистром Гийомом де Боже, но исключить такую связь не могу. Во многих родах существовала традиция поддерживать выбранный духовный орден на протяжении нескольких поколений.

Юбер был сыном Гитара де Боже из Бургундии и Люсьены де Рошфор. Точная дата его появления на свет неизвестна, но событие это произошло между 1115 и 1120 годом. Решив участвовать во Втором крестовом походе с Людовиком VII, он намеревался отправиться на Святую землю вместе со своим тестем Амадеусом III Савойским, но однажды ночью ему было видение, убедившее его в необходимости ехать туда в одиночку. Остается не совсем ясным, о какой беде предупреждало Юбера видение. Амадеус III, приходившийся дядей Людовику VII, вел с собой большую армию. Вместе с Людовиком он претерпел неприятности во время перехода через Анатолию, а также оказался среди тех, кто выдвинулся слишком далеко вперед, что привело к значительным потерям армии Людовика в Турции. Но сам Амадеус пережил поход и умер на Кипре от лихорадки.

Юбер отправился в Иерусалим один и там вступил в Орден тамплиеров, хотя и был женат. Либо он заявил, что холост, либо попросил принять его на условленный срок, солгав при этом, что его супруга не имеет ничего против. Похоже, что Юбер оставался в ордене лишь до конца крестового похода, поскольку в 1150 году он уже снова был в Бургундии. Не исключено, что он сопровождал Великого магистра Эверара де Барра, который как раз в это время вернулся в Европу.

В 1137 году Гишар, отец Юбера, стал монахом Клюнийского аббатства (близ Макона в Бургундии), и Юбер проявлял большую активность в этих местах, охраняя покой и избавляя население от разбойников и грабителей. Эверар, по-видимому, сожалел о том, что такой славный сподвижник покинул орден. Настоятель обители Петр Преподобный всей душой был за изгнание сарацин со Святой земли, но разбойники Бургундии, хоть и называемые христианами, находились ближе и представляли непосредственную угрозу ему и монахам его аббатства. Петр написал Эверару, умоляя его позволить Юберу покинуть ряды тамплиеров, дабы он мог продолжать благородное дело защиты Клюни и прилегающей территории. Такова еще одна причина, заставляющая меня предположить, что Юбер был лишь временным членом ордена: настоятель Клюнийского монастыря не стал бы добиваться, чтобы кто-то нарушил клятву верности духовному ордену. Однако, если Юбер обещал служить этому ордену определенный период времени, но покинул его до истечения оговоренного срока, Петр мог полагать свою нужду в таком защитнике более острой, нежели нужда в нем тамплиеров.

В то время как все славные воины отправились сражаться за Святую землю, пишет Петр Преподобный магистру, злоумышленники остались и занимаются грабежом честных, ни в чем не повинных людей. Но Юбер, «который лишь недавно вернулся из-за моря, дабы, ко всеобщей радости, позаботиться о нашей земле», может теперь взять под свою защиту вдов, сирот и беспомощных монахов.

В результате Юбер прекратил свое членство в ордене. Он остался в Боже, где энергично занимался очищением округи от преступников. Кроме того, нам известно о его борьбе с собственным сыном, Юбером IV, который предпочитал, чтобы его отец не покидал Иерусалима. В конце концов их примирил епископ Лиона, выступивший арбитром в споре родственников.

«Среди всех злоключений земли нашей более всего бросается в глаза это потрясение, эта беспощадная война, которую ведут между собой Юбер де Боже и его сын и конца которой мы отчаялись дождаться… Наконец отец согласился признать сына своим наследником и, после своей кончины, законным сеньором всего его лена и владельцем Боже, а также сопроводил это решение клятвой в присутствии свидетелей. Сын же, в свой черед, принес отцу присягу верности. И таким образом, при посредстве нашем, молодой Юбер вернул своему отцу большую долю владений, которые до той поры взял под свою руку».

Молодой Юбер погиб в Третьем крестовом походе. Его отец умер предположительно в 1192 году, когда ему было около восьмидесяти. Надеюсь, он до конца сохранил свою отвагу.

Юбер прекрасно демонстрирует, что тамплиерами могли быть не только люди, покинувшие семью и ушедшие от мира. Я так и не смогла найти каких-либо указаний на то, что после возвращения в Бургундию он сохранял связи с местными храмовниками, хотя должна признать, что источников в моем распоряжении было не так уж много. Участие младшего Юбера в очередном крестовом походе предполагает, что его отец верил в дело освобождения Святой земли. Вместе с тем сын не последовал примеру Юбера-старшего и отказался вступить в Орден тамплиеров.

Однако в отдельных случаях связь с орденом становилась делом всей семьи. Одним из наиболее щедрых источников благ для командорства Ришенд был владелец всей округи Гуго Бубутон. В 1136 году он и его племянник Бертран, а также их друзья и соседи передали в дар тамплиерам обширные земельные наделы. Чтобы никто не оспорил передачи земель в собственность ордена, они попросили засвидетельствовать этот дар епископа Понса де Грийона. Через два года Гуго, его жена, сын и племянник оказались среди группы дарителей, которые пожертвовали тамплиерам еще несколько участков земли, а днем позже сам Гуго вступил в орден. Со временем он возглавил командорство Ришенд.

Пример Гуго, по-видимому, вдохновил его сына Николаса, который, несмотря на протесты матушки, 3 декабря 1145 года также стал храмовником. Матушка в конце концов смирилась с решением сына. По всей видимости, Николас был единственным ребенком в семье, поскольку он отдал все имущество семьи ордену, процитировав при этом Евангелие: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»[395]. Небольшую толику Николас оставил своей бедной матери. Остается только гадать, как эта женщина доживала свой век, но из дошедших до нас записей видно, что она тяжело перенесла решение сына и он об этом знал.

Воистину Гуго и его сын были людьми глубоко религиозными. Они пожертвовали своим имуществом и общественным положением ради угодного Богу дела. У нас нет сведений, что их подвигло на такое решение, хотя набожность этих людей сомнения не вызывает. Подобные белые пятна весьма мучительны для исследователя, но они же побуждают его на дальнейшие поиски. Я могу себе представить, что Гуго остался руководить своим командорством, а его сын отправился в Иерусалим и, возможно, погиб в одном и сражений Второго крестового похода или в какой-нибудь мелкой стычке с мусульманами. Сожалел ли Гуго о том, что поощрял желание Николаса вступить в орден? Продолжала ли его супруга разговаривать с ним после случившегося? Нам этого знать не дано.

В заключение скажу, что, имей мы побольше подобных портретов членов ордена и их семей, по миру гуляло бы гораздо меньше фантастических историй о жизни тамплиеров.

Глава двенадцатая. Другие бравые парни. Региональные военные ордена

Тевтонские рыцари

Во время Третьего крестового похода часть немецкой армии с телом погибшего Фридриха Барбароссы, но без других предводителей прибыла в Акру Люди были в ужасном состоянии, приветливая встреча, оказанная им монахами немецкого странноприимного дома Святой Марии, вызвала у них восторг. Когда настала пора возвращаться домой, некоторые воины предпочли остаться и работать в этом приюте. В 1198 году дом Святой Марии был разделен на два учреждения: одно предназначалось для опеки нуждающихся и хворых немецких паломников, а другое превратилось в военный орден, живущий по правилам, позаимствованным из устава тамплиеров. Так возник Орден тевтонских рыцарей.

Члены нового ордена в большинстве своем вышли из так называемых министериалов, служилых людей немецких королей и крупных феодалов. Они выполняли в основном хозяйственную и административную работу. Хотя многие семьи министериалов разбогатели и обрели влияние, их по-прежнему не считали людьми свободными, а браки министериалов с представителями знатных родов запрещались. Мужчины этой группы населения, умевшие владеть оружием, видели в Тевтонском ордене возможность рыцарской карьеры, которая была закрыта для людей их происхождения.

К началу Пятого крестового похода тевтонские рыцари уже составляли определенную часть армии крестоносцев, куда входили и воины других военных орденов. В неудачной египетской кампании 1218–1221 годов они сражались бок о бок с госпитальерами и тамплиерами. Тевтонские рыцари помогали тамплиерам восстановить крепость Шато Пелерен, известную в наши дни как Атлит.

Однако довольно скоро тевтонские рыцари решили, что возвращение Иерусалима не должно оставаться их главной задачей. Не менее важно, подумали они, расширить границы христианского мира, обратив в истинную веру язычников Пруссии, Ливонии и Эстонии. Выполнение этой миссии они начали в Венгрии в 1211 году, когда король Андрей II подарил им земли к северу от Трансильванских Альп. По прошествии короткого времени король писал: «Они стали новой опорой на этой границе. Подвергаясь смертельной угрозе каждый день, они сдерживают постоянные нападения куманов (языческое племя) и обеспечивают надежную защиту королевства»[396]. Впрочем, через несколько лет Андрей постарался избавиться от тевтонских братьев. Причина этого нам неизвестна, хотя в одной из хроник говорится: «Для короля они стали словно огонь в груди, словно мышь в кошельке, словно змея за пазухой, так скверно отблагодарили они радушного хозяина»[397]. Похоже, рыцари засиделись в гостях. В 1225 году тевтонских братьев из Венгрии изгнали.

С императором Фридрихом II им повезло больше. Фридрих испытывал затруднения в управлении страной, которая растянулась от Средиземного моря до Балтийского, и с радостью отдал тевтонцам Камберленд, а также все территории Пруссии, которые они сами могли занять.

Тевтонские рыцари не заставили просить себя дважды.

Все это вовсе не говорит о том, будто орден не относился к религии серьезно. Порядки там были не менее строгие, чем в других военных монашеских орденах. Рыцари приносили клятвы целомудрия, бедности и повиновения. В походе молельней для них служил шатер магистра. В то время как тамплиерам дозволялось играть (хотя и делая скромные ставки), тевтонские рыцари могли заполнять свое свободное время только резьбой по дереву. Военная дисциплина была весьма жесткой.

К 1230 году Тевтонский орден стал доминировать среди военных орденов Восточной Европы. Небольшое командорство Ордена Калатравы (о нем ниже) исчезло. Два других немецких ордена — меченосцев и Добрина — были поглощены тевтонцами, которые постепенно заняли значительную часть Пруссии. Под их покровительством эти земли подверглись колонизации немецкими крестьянами, что дало тевтонским рыцарям прочную базу — более прочную, чем у тамплиеров и даже госпитальеров, которым не удалось расселить достаточное число колонистов на Мальте.

За два года до арестов тамплиеров в Ливонии судили тевтонских рыцарей. В числе выдвинутых против них обвинений были «заключение в узилище епископа Риги, посягательство на церковные привилегии, противодействие миссионерам, развращенность в рядах ордена, а также продажа замков и оружия литовцам». Тевтонцы и в самом деле были повинны в значительной части этих прегрешений, но у них не было противника, похожего на Филиппа IV, и, напротив, была собственная территория, где они могли отбиваться от нападения, а потому все обошлось, и Орден тевтонских рыцарей не пострадал.

В середине пятнадцатого века один монах-картезианец написал историю различных орденов, придав ей форму диалога между матерью и сыном. Дойдя до Ордена тевтонских рыцарей, мать описывает, как орден зародился, и при этом замечает, что эти братья следовали уставу госпитальеров, а не тамплиеров. Вначале они действовали как благородные защитники веры, говорит она, «но теперь — увы! — сбитые с праведного пути стремлением к богатству, они пытаются низвергнуть почти все прочие ордена и подлым образом подчинить себе все страны!»[398].

В 1525 году королевство тевтонских рыцарей в Пруссии превратилось в протестантское герцогство. К тому времени количество членов ордена там сильно поубавилось. Молодые братья оставили орден и женились. Рыцари постарше остались верны своим монашеским обетам и разошлись по различным духовным общинам. В Германии орден претерпел организационные изменения, и рыцари отправились на Балканы воевать с турками. Со временем их резиденция переместилась в Вену, и орден стал «военной и рыцарской организацией при Доме Габсбургов»[399].

Орден Калатравы

Названием своим это братство рыцарствующих монахов обязано испанской крепости Калатрава. Орден возник в 1158 году, после того как из этой крепости по неизвестным причинам ушли тамплиеры. В это время существовала большая угроза нападения мавров, обосновавшихся в Гренаде. Кастильский король Санчо III послал отчаянное письмо Раймондо, настоятелю цистерцианского монастыря в Фитеро (Наварра), умоляя о помощи. На мой взгляд, искать военной поддержки лучше было бы вовсе не в монастыре, однако так или иначе, настоятель не подкачал, пообещал помочь и заодно принял новый орден под покровительство цистерцианцев. Такова история рождения первого испанского ордена.

Тамплиеры весьма активно участвовали в реконкисте в Испании и Португалии, но при этом непременно определенную долю захваченного добра отправляли на Святую землю для поддержки королевств крестоносцев. А поскольку местные владыки полагали, что дел достаточно и дома, то они всячески поддерживали испанский орден рыцарей-монахов, проявлявших безусловную верность своей стране.

Санчо посодействовал благоприятному началу деятельности Ордена Калатравы, не только передав ему сам город и крепость с таким названием, но добавив еще и селение с землями в более безопасном месте. Ордену также посулили доходы от других городов, если рыцарям удастся их завоевать. Все эти дары, вкупе с обещанием известной доли добычи от других победоносных операций, весьма взбодрили братьев Калатравы.

Местные жители также высоко оценили служение своих рыцарей, что подтверждается многочисленными записями о передаче им в дар поместий и прав на земли. Выгодной для нового ордена стала и связь с цистерцианцами, которые, подобно тамплиерам, были подотчетны в своей деятельности не местным епископам, а самому папе. Это, как и следовало ожидать, привело к определенным трениям с испанским духовенством, но вместе с тем и приносило осязаемый доход.

Рыцари Калатравы действовали весьма активно, бок о бок с другими военными орденами участвуя в большинстве сражений на Пиренейском полуострове в течение двенадцатого и тринадцатого веков. Потеряв в 1195 году Калатраву, они продолжали защищать крепость Сальватьеру, пока не вынуждены были сдать и ее. Но в июле 1212 года этим неунывающим воинам удалось вновь захватить город, давший им название.

Испанские ордена занимались и оказанием медицинской помощи раненным в сражениях воинам. В Кала-траве располагалось по меньшей мере шесть лазаретов. Начальник одного из них, Санта Олалла, сопровождал армию, «дабы пользовать рыцарей и пеших воинов, раненых и пребывающих в нужде, всех мучимых разными хворями, а с ним были капеллан, который при надобности соборовал умирающих, и искусный хирург для исцеления страдающих от ран»[400]. В этом плане они как бы совмещали обязанности тамплиеров и госпитальеров.

Орден Калатравы вобрал в себя более мелкие братства — Орден Святого Хулиана дель Перейро в Леоне и Орден Ависа в Португалии. В Кастилии и Леоне существовали также Орден Сантьяго и Орден Алькантара. На этой территории находились и командорства тамплиеров, но кастильские короли предпочитали иметь дело с местными орденами.

И, похоже, оказались правы в своих предпочтениях. Военные ордена Пиренейского полуострова не рассчитывали на поступления средств из других стран, военные действия международного масштаба их не затрагивали, и благодаря этому они сосредоточили свои усилия на основной цели — изгнании мавров из Испании. Эта задача была полностью решена в 1492 году.

Орден Святого Лазаря

Одним из наиболее любопытных военных орденов в истории было братство Святого Лазаря. Членами этого ордена, по крайней мере на раннем этапе его существования, становились почти исключительно прокаженные.

В 1130 году некий бургундец по имени Видо Корнелли, «решивший, что он заразился проказой», пожелал уехать в Иерусалим, чтобы вступить в Орден тамплиеров и посвятить себя служению в этом ордене до конца своих дней. Судя по перечню свидетелей его обета, Видо принадлежал к знатному роду. Перед тем как отправиться на Святую землю, он позаботился о материальном обеспечении жены и детей и, прибыв в Иерусалим, в соответствии со своей клятвой стал тамплиером, хотя, будь Видо Корнелли и впрямь болен проказой, рыцарям Храма пришлось бы изыскивать способ позаботиться о своем брате, когда его недуг основательно подточит его здоровье.

В то время в Иерусалиме уже существовал приют для прокаженных. Как и многие другие подобные учреждения, он носил имя святого Лазаря. В Евангелиях встречаются два человека с таким именем. Один был нищий, который лежал у ворот богача в струпьях и умер, не дождавшись помощи. После смерти он попал на небеса, а жестокосердный богач, когда пришло его время умереть, попал в ад[401]. Этого несчастного нищего вполне можно считать прокаженным, а евангельская притча говорит нам о неизбежном наказании за отказ поделиться своим добром с неимущим. Другим, более известным библейским персонажем был Лазарь из Вифании, брат Марии и Марфы, которого Иисус воскресил из мертвых, — тут уместно напомнить, что многие люди в те времена воспринимали прокаженных как живых мертвецов. Какой же из этих Лазарей дал имя ордену? Не исключено, что оба. Подобно Марии Магдалине, святой Лазарь, почитаемый в Средние века, мог быть неким слиянием в один образ двух людей с одинаковыми именами.

Итак, когда Видо принес клятву при вступлении в Орден тамплиеров, приют для прокаженных имени Святого Лазаря уже существовал. Строго говоря, он располагался не в самом Иерусалиме, а снаружи, вблизи внешней городской стены. И хотя люди в то время еще не считали проказу Божьим наказанием за грехи, источник недуга был им неизвестен, а потому большинство таких домов строилось на удалении от густонаселенных частей города.

Королевские семьи Иерусалима, начиная с Фулка и Мелисанды, делали щедрые пожертвования «церкви и обители недужных» Святого Лазаря. Большинство знатных родов латинских королевств следовали их примеру. Среди свидетелей, ставивших подписи на грамотах о таких дарах, встречалось немало тамплиеров, в том числе приписанных к самому иерусалимскому Храму. Это может навести на мысль, что уже на раннем этапе существования Ордена тамплиеров его братьями совместно с приютами для прокаженных принимались специальные меры по оказанию помощи заболевшим проказой рыцарям. Однако надо помнить и о том, что иерусалимский Храм Соломона был местом оживленным, часто посещаемым различными людьми для обсуждения деловых вопросов и заключения сделок. Люди эти, возможно, с готовностью поделились бы с прокаженными своим добром, но при этом вряд ли стремились с ними встречаться. Так что мы не можем категорически утверждать, что в те времена между храмовниками и братьями Святого Лазаря существовала тесная связь.

Приблизительно в 1153 году приют Святого Лазаря обрел дополнительную функцию: он стал домом для больных проказой рыцарей, которые все же оставались достаточно крепкими, чтобы сражаться. Первым известным нам управляющим дома Святого Лазаря был некий Варфоломей, который снабжал недужных водой и всячески о них заботился. В 1155 году Альмарих, сын Фулка и Мелисанды, подарил усадьбу «братьям приюта Святого Лазаря в Иерусалиме и Гуго из обители Святого Павла, который является магистром сего и всех прочих приютов для прокаженных».

Остается неясным, когда Орден Святого Лазаря начал посылать своих недужных братьев в бой. Некоторые грамоты адресуют дары «братьям», другие — «приютам прокаженных». Возникает вопрос: связано ли это просто с термином, выбранным тем или иным писцом, или за этими словами скрываются разные адресаты? Я склоняюсь к мысли, что военный Орден Святого Лазаря рождался постепенно, по мере того, как приют наполнялся мужчинами с проказой в слабой форме, способными носить оружие. Ведь в Иерусалиме всегда ощущалась нехватка воинов. Кроме того, бывали случаи, когда некоторые виды кожных болезней ошибочно принимали за признаки проказы, особенно на ранних стадиях. Такие воины могли участвовать в сражениях и довольно долго сохраняли боеспособность.

Однако папские привилегии, аналогичные тем, что были дарованы другим орденам, братья Святого Лазаря получили только после падения Иерусалима в 1187 году, и только с этого времени мы можем считать, что Орден Святого Лазаря обрел официальный статус. Первое упоминание об участии рыцарей этого ордена в военных действиях относится к битве при Ла Форби, которая произошла в 1244 году. Все братья Святого Лазаря, вступившее в сражение, погибли.

Члены Ордена Святого Лазаря видели воочию, что представляет собой грозящая им всем смерть от проказы, и в сравнении с нею мучения гибнущих на поле брани не могли их устрашить. Надо сказать, что тамплиеры с сочувствием отнеслись к этому братству В начале тринадцатого века они внесли в свой устав следующее положение: «Когда случится с кем-либо из братьев, что по воле Господа нашего он заболеет проказой и это докажут, достойные люди дома должны призвать его и сказать ему, чтобы он просил разрешения покинуть их, уйти в приют Святого Лазаря и взять накидку брата этого ордена»[402].

Братья Святого Лазаря переместились в Акру вместе с тамплиерами и госпитальерами. Там у них был жилой дом, больница и обитель для сестер ордена. Захватившие город мамелюки убили их всех.

Казалось бы, с падением Акры подобный военный орден должен был прекратить свое существование, однако братья Святого Лазаря смогли обосноваться на Кипре. Впрочем, в дальнейшем они смогли сохранить за собой лишь европейские владения — главным образом в Англии и во Франции. К этому времени среди рыцарей ордена практически не осталось прокаженных. Их количество убывало постепенно, и к концу тринадцатого века в это братство входили только вполне здоровые мужчины. Незадолго до 1307 года они решили перевести свою главную резиденцию во Францию, в Буани. Дальнейшая история ордена довольно загадочна.

В 1308 году рыцарей Святого Лазаря берет под свое покровительство Филипп Красивый. На фоне преследований тамплиеров братьям ордена этот жест мог показаться странным. С другой стороны, я не исключаю, что подобное покровительство они восприняли так же, как застигнутые штормом моряки могли отнестись к возможности переждать разгул стихии в тихой гавани.

В Англии Орден Святого Лазаря просуществовал до тех пор, пока Генрих VIII не положил конец монашеству в своем королевстве. Однако братья ордена уже не посвящали себя заботе о недужных и не участвовали в крестовых походах — их первоначально заявленных целей более не существовало. Во Франции они переживали как взлеты, так и падения. При Людовике XIV братство Святого Лазаря вновь возродилось как военный орден — на сей раз он противостоял еретикам-англичанам. А в завершение удивительной истории Ордена Святого Лазаря его последним французским Великим магистром стал король Людовик XVI. В 1792 году нож гильотины положил конец жизни магистра и — вместе с ним — ордена.

Однако, подобно библейскому Лазарю, этот орден воскрес. Случилось это в 1910 году. Ныне он превратился во всемирную христианскую благотворительную организацию с отделениями в Европе и Северной Америке. Как и в случае с тамплиерами, история рыцарей Святого Лазаря была слишком захватывающей, чтобы навсегда исчезнуть с горизонта.

Орден Святого Фомы в Акре

По мнению английского паломника и хрониста Ральфа Дикетского, Орден Святого Фомы в Акре возник благодаря обету некоего священника по имени Уильям, который был застигнут в море бурей. Испуганный, страдающий от морской болезни, Уильям поклялся, что, доведись ему снова ступить на твердую землю, «он построит и посвятит святому мученику Фоме красивейшую часовню и кладбище при ней. И свершилось по словам его»[403]. Однако летописцы более позднего времени утверждают, что этот орден учредил крестоносец по имени Юбер Вальтер, а Матвей Парижский, английский летописец середины тринадцатого века, считал, что клятву на корабле, плывущем по бурному морю, произнес не кто иной, как Ричард Львиное Сердце. Разумеется, Ричарду в конце концов и приписали честь основания ордена — ведь он был не только королем, но еще и сыном Генриха II, который приказал убить святого Фому, или Томаса Бекета. В такой версии эта история выглядит более привлекательно.

Кем бы ни был основатель Ордена Святого Фомы в Акре, возникло это братство во время или по завершении Третьего крестового похода, после падения Иерусалима в 1187 году и перемещения королевского двора в Акру.

Первоначально задачи ордена сводились к заботе о неимущих и погребению мертвых. Причт церкви Святого Фомы уделял особое внимание английским паломникам, которые не говорили на французском, то есть на языке латинских королевств. Орден не был достаточно заметен, чтобы привлекать щедрые дары и пожертвования, и вел довольно скудное существование до 1228 года, когда братьев посетил епископ Уинчестерский Пьер де Рош. Епископ решил, что орден слишком беден, а его братья впали в «беспутство». Они были скорее канониками, чем монахами, — это означало, что жили члены ордена не все вместе, а каждый в своем доме. В иных местах такое положение приводило к нарушению братьями обетов бедности и целомудрия, поэтому одной из важных реформ в церковной жизни двенадцатого века стала замена многих каноников в кафедральных соборах монахами, которые находились под постоянным контролем настоятеля.

Пьер де Рош приехал на Святую землю с отрядом крестоносцев и сам предпочитал вести жизнь воина. Он избавился от каноников (не проливая крови) и превратил братство Святого Фомы в Акре в военный орден, живший скорее по уставу тевтонских рыцарей, чем тамплиеров. Это означало, что за братьями оставалась обязанность проявлять заботу о бедных и недужных, хотя главным их делом становилась военная служба.

Сейчас трудно судить, насколько ордену удалось выполнить это предназначение. Хроники не засвидетельствовали участия братьев Святого Фомы в каких-либо крупных сражениях. Однако к 1256 году им удалось получить от папы те же привилегии, которыми Святой престол уже одарил тамплиеров и госпитальеров.

Орден смог получить кое-какие пожертвования в виде земельных наделов, в основном в Англии. Пьер де Рош был ревностным сторонником короля Иоанна, брата Ричарда, а также опекуном его сына, будущего короля Генриха III, поэтому его покровительство помогло Ордену Святого Фомы получить дары и от королевской семьи. В то же время истинного процветания орден так и не достиг. В 1279 году его церковь в Акре все еще оставалась недостроенной из-за нехватки средств. Более того, в конце тринадцатого века тамплиеры предприняли попытку присоединить к себе этот орден; ведь даже само здание в Акре, где жили братья Святого Фомы, находилось в собственности Ордена рыцарей Храма. Между двумя братствами был заключен некий договор об объединении, но, поскольку многие члены Ордена Святого Фомы энергично возражали против поглощения их братства тамплиерами, окончательного слияния орденов так и не произошло.

После падения Акры в 1291 году остатки Ордена Святого Фомы вместе с тамплиерами и госпитальерами переместились на Кипр, однако, не найдя себе там должного применения, уже в начале четырнадцатого века орден перенес свою главную резиденцию в Лондон, сохранив за собой на Кипре лишь одно небольшое укрепление.

Обосновавшись в Лондоне, братья решили, что устав тевтонских рыцарей им больше не подходит, и восприняли правила августинцев, согласно которым им следовало вернуться к монашеской жизни, отказавшись от военной деятельности.

В последующие годы орден в основном обеспечивал местами для проживания своих знатных покровителей, которые приезжали в Лондон. Кроме того, он открыл в Лондоне грамматическую школу, которая просуществовала там до воцарения Генриха VIII. К тому времени, когда этот монарх закрыл все монастыри, покровителями Ордена Святого Фомы были уже не знатные семейства, а лондонские купцы. Имущество ордена приобрела гильдия торговцев тканями.

Орден Святого Фомы в Акре стал одним из довольно многочисленных квазивоенных орденов, возникших по примеру Ордена тамплиеров. Временами у братьев этого ордена возникало желание обрести такие же влияние и богатство, какими обладали два ведущих ордена — рыцари Храма и госпитальеры. Но в 1307 году, когда за тамплиерами пришли люди короля, многие возносили благодарственные молитвы за то, что планам превратить рыцарей Святого Фомы в членов Ордена Храма Соломона не суждено было воплотиться в жизнь.

Глава тринадцатая. Бафомет

Во время суда над тамплиерами им, в частности, вменялось в вину поклонение идолу, называемому Бафометом. Поскольку инквизиторам это имя было знакомо, они сочли обвинение правдоподобным. В Средние века большинство европейцев имели смутное представление о мусульманских верованиях. Хотя в 1140-е годы по просьбе клюнийского аббата Петра Достопочтенного и под его руководством Коран был переведен на латынь, люди, как правило, черпали свои знания об этой религии из светской литературы.

Французские chansons de geste (песни о героических деяниях) изобиловали сценами сражений с сарацинами — так они называли мусульман. Сарацины в этих произведениях были язычниками, которые поклонялись множеству богов, в том числе Аполлону и Бафомету. В различных формах Бафомет нередко появлялся в героических поэмах и всегда ассоциировался с исламом. Например, в эпосе двенадцатого века «Эмери Нарбоннский» («Aymeri de Narbonne») под этим именем выступает один из сарацинских властителей, в битву с которым вступает герой[404]:

Rois Baufumez…

Avec aus.xx. paien arm?

Que Deu ne croient le roi de majest?

Ne sa mere hautisme.

Король Бафомет…

С двадцатью языческими воинами,

Которые не веруют ни в Господа, царя царей,

Ни в его небесную матерь.

В поэме конца двенадцатого или начала тринадцатого века «Песнь об Антиохии» («Chanson dAntioche») дядю одного из сарацинских воинов зовут Bausumes, или Baufreme. В «Детстве Гийома» («Enfances Guillaume»), тринадцатый век, появляется мусульманин по имени Balfumes.

Принято считать, что «Бафомет» — искаженная форма имени Мухаммед, что с лингвистической точки зрения вполне возможно. В моем распоряжении оказался отрывок из стихотворения тамплиера Рико Бономеля, написанного в середине тринадцатого века, где поэт оплакивает погибших христианских воинов: «Воистину, кто бы ни пожелал сие увидеть, может убедиться, что Господь оказался на их (язычников) стороне. Бог почивает в то время, когда Ему следовало бы бодрствовать, а Бафомет тем временем всею своею мощью споспешествует Меликадезеру (Байбарсу — мамелюку, правившему Египтом в то время)»[405].

Мы не нашли сведений, указывающих на то, что Бафомет — имя одного из древних божеств.

Так называемый идол тамплиеров вообще очень редко наделялся каким-нибудь именем. Во время процесса большинство храмовников утверждали, что им ничего не известно об идоле. Сержант Пьер д’Орак признался, что во время инициации отрекался от Христа, но, по его словам, «никогда не видел и даже не слышал о существовании какого-то идола в форме головы»[406]. То же говорили Элиас де Жотро, служитель ордена, и Пьер де Шарют. Многие тамплиеры — даже те, кого подвергли пытке, — стояли на том, что вообще не понимают, о чем их спрашивают дознаватели.

В то же время все братья ордена, признавшиеся в грехе поклонения идолу, описывали его по-разному. Один говорил о голове бородатого мужчины, «который и был Бафометом». Другой описывал некую фигуру, называемую Яалла (сарацинское слово, возможно, имеется виду Аллах). Упоминались также «черно-белый идол и деревянный идол»[407].

Один из тамплиеров, рыцарь Вильгельм д’Эрбле, заявил, что в Париже был свидетелем почитания некой головы. «Он часто видел водруженную на алтарь серебряную голову, и почти все братья в зале собраний поклонялись ей. И была это, как он слышал, голова одной из одиннадцати тысяч девственниц»[408]. Святая Урсула и ее одиннадцать тысяч девственниц почитались членами ордена за твердость в вере перед лицом смерти (см. соответствующую сноску к главе «Обвинения против тамплиеров»). Если подобное мужество проявили женщины, полагали братья, то и рыцари Храма не могли показать слабость в своей вере. После дополнительных стараний инквизиторов Вильгельм припомнил, «что голова эта, как ему представлялось, имела два лица и серебряную бороду, и вид ее был ужасен»[409]. В парижский Тампль был тут же послан человек с наказом отыскать среди имущества тамплиеров какие-либо головы — металлические или деревянные. Через некоторое время посланный вернулся с серебряной позолоченной головой женщины. Внутри головы находился холщовый мешочек с черепными костями. Ярлык, прикрепленный к мешочку, гласил, что это кости головы номер пятьдесят восемь из одиннадцати тысяч[410]. Другие головы обнаружить не удалось.

Историкам остается выбрать между двумя вариантами. Первый состоит в том, что тамплиерам удалось заблаговременно узнать о прибытии инквизиторов и они успели спрятать того идола, которому в действительности поклонялись. Согласно второму варианту, Вильгельм д’Эрбле, испугавшись жестоких пыток, просто-напросто выдумал своего двуликого идола, а единственная найденная у храмовников голова оказалась ракой, в которой хранились кости одной из девственниц святой Урсулы, а именно девственницы № 58. Я склоняюсь к последней версии.

Во владении братьев Ордена Храма предположительно имелась еще одна голова — святой Евфимии Халкидонской, греческой великомученицы раннехристианской эпохи. Эта реликвия хранилась в кипрской резиденции тамплиеров. После прекращения деятельности ордена ее вместе с прочим имуществом храмовников передали госпитальерам. Последние увезли голову на Мальту, где, по всей вероятности, в 1798 году ею завладели наполеоновские солдаты. Если это предположение справедливо, то останки святой Евфимии упокоились на морском дне у берегов Египта вместе с французским судном «Ориент».

Хотя мы и лишились головы святой Евфимии, у нас есть достаточно оснований полагать, что она мало отличалась от головы девственницы № 58. Будь в ее облике что-то особенное, об этом непременно бы высказались госпитальеры или ученые более позднего периода.

Впрочем, я спешу успокоить тех читателей, которых, возможно, огорчила частичная пропажа останков этой святой. На самом деле тело святой великомученицы целиком и полностью, вместе с головой, по сю пору хранится в Стамбуле в церкви Святого Георгия. Похоже, тамплиеры попались на удочку нечистого на руку торговца святыми реликвиями и оказались среди тех, кто приобрел частицы Животворящего Креста или крайнюю плоть Иоанна Крестителя.

А Бафомет есть не что иное, как плод воображения, в действительности никогда не существовавший.

Глава четырнадцатая. Катары

У катаров и тамплиеров определенно есть общие черты. Те и другие соблюдали обет безбрачия, тех и других обвиняли в ереси, тех и других подозревали в сокрытии сокровищ и, наконец, те и другие были уничтожены. Еще одна общая черта: и катары, и храмовники оказались вовлеченными во множество не лишенных интереса предположений и догадок, касающихся вещей, к которым они не имели ни малейшего отношения, — например Святого Грааля.

Так кем же были катары?

Религия катаров включает в себя верования, существовавшие многие столетия, а возможно, и тысячелетия. Сталкиваясь с жестокостью и неизбежными проявлениями несправедливости в жизни, некоторые люди решили, что добрый Бог не может нести ответственность за это безобразие. Не соглашаясь с той точкой зрения, что Господь посылает людям испытания или наказывает их за грехи, они пришли к заключению, будто Бог не является всемогущим. В некоторых формах этих верований предполагается существование двух богов — добра и зла, которые пребывают в постоянной борьбе друг с другом за власть над людьми. В тех религиях, которые исходят из существования единого всемогущего Бога, эта сила зла, другими словами — дьявол, все же находится под контролем Неба. Катары же наделяют дьявола большим влиянием на судьбы людей.

Вера в то, что мир есть зло, влечет за собой убежденность, что бог зла ответствен не только за проявление зла в этом мире, но и за мир в целом. Бог добра правит на Небесах и желает, чтобы души людей отправлялись (или возвращались) именно туда. В этом случае все, что имеет отношение к земному имуществу или продолжению рода, суть мерзость, ибо оно лишь продлевает время, проведенное вдали от Неба. Поэтому истинно верующий дуалист не употребляет в пищу ничего, что было получено в результате совокупления животных — мясо, яйца или даже молоко. Недаром один охотник за еретиками поделился своим опытом, сказав, что распознает свою жертву, в частности, по бледности лица.

Существовало довольно много разновидностей этой веры, ориентированной на существование двух богов. Ученые предпринимали попытки связать истоки верований катаров с раннехристианскими гностиками или манихейством — позднеримской религией, которой одно время был увлечен святой Августин. Однако, несмотря на определенное сходство, непосредственной связи между катарами и раннехристианскими верованиями, скорее всего, не существует.

Религия катаров (кагаризм) зародилась, по всей вероятности, на территории современной Боснии в середине десятого века и затем утвердилась в Болгарии. Первым известным нам проповедником связанных с катаризмом религиозных идей является болгарский священник Богомил, имя которого означает «достойный Божьей милости». В нашем распоряжении имеется речь проповедника десятого века Космо, в которой тот обрушивается на последователей Богомила. Из этой речи явствует, что богомилы были одной из многочисленных групп, желавших, скорее, реформировать христианскую церковь, чем расстаться с ней. Они не поклонялись кресту: зачем восславлять орудие убийства? Они указывали на лицемерие церковных иерархов, и с этой критикой даже Космо был вынужден согласиться. Но его ужасало, что богомилы вовсе отвергали Ветхий Завет, а Новый Завет признавали лишь частично.

Космо заявляет, что вера богомилов ложна и что их смирение и воздержанность в пище притворны и рассчитаны на внешний эффект. Они носят с собой Евангелие, но не понимают его истинной сути. Самое пагубное их заблуждение, по мнению Космо, заключается в том, что «все в мире существует по воле дьявола: небо, солнце, звезды, воздух, земля, человек, церкви, кресты — все, что исходит от Бога, они приписывают дьяволу»[411]. Наконец, эти еретики не видели никакой надобности в священнослужителях — они исповедовались друг другу и друг другу отпускали грехи.

Эти две особенности вероучения отделяли дуалистов от других христиан, и преодолеть подобный разрыв не представлялось возможным.

В середине двенадцатого века существовало множество реформаторских движений. Некоторые из них возникли с одобрения церкви и превратились в новые монашеские ордена — например, цистерцианский и францисканский. Другие же были объявлены еретическими и запрещены — к ним, в частности, относятся вальденсы и катары. Немало людей, неудовлетворенных своей жизнью и событиями в окружающем мире, охотно воспринимали новые вероучения, особенно если они включали в себя уже знакомые сюжеты об Иисусе Христе и обнажали низменные качества церковных иерархов.

Религия богомилов постепенно распространялась на Западную Европу, следуя торговыми путями через Италию, вдоль Рейна и через Южную Францию, где оказалась лишь одним из многих альтернативных вероучений. Например, в начале двенадцатого века некий проповедник по имени Генрих пришел в город Ле-Ман и испросил у тамошнего епископа Гильдеберта разрешения на свои проповеди. Гильдеберт такое разрешение дал, а сам на некоторое время уехал в Рим. По возвращении он обнаружил, что жители Ле-Мана решили, будто им вообще более не нужны священнослужители, и епископа просто-напросто не впустили в его собственный город. Со временем Гильдеберт вернул себе контроль над паствой, а Генрих прилюдно отрекся от своих еретических мыслей и уединился в одном из монастырей. Однако довольно скоро он снова вышел на свободу и продолжил свою проповедническую деятельность где-то в другом месте. Нам неведомо, чему именно учил своих последователей Генрих, кроме сильнейшей антипатии к официальному духовенству, но и этого оказалось достаточно, чтобы снискать популярность.

Еще одним проповедником, чья деятельность продолжалась почти двадцать лет (1116–1136 годы), был Пьер де Брюи. Проповедовал он в долине Роны, на юго-востоке Франции. Некоторые из его «ересей» всплыли в позднейших протестантских течениях. Главные пункты вероучения Пьера сводились к следующему: крещение младенцев не имеет смысла, ибо для восприятия религии человеку необходимо быть в разумном возрасте; церкви не нужны вовсе, «поскольку Господь слышит взывающих к Нему из кабаков столь же хорошо, как возносящих молитвы в храмах»[412]; поклоняться кресту не следует, поскольку это орудие пытки; месса не является таинством; поминальные молитвы и принесение даров усопшим лишены смысла, ибо помочь мертвецам люди не в силах.

Генрих избегнул наказания за свои проповеди, чего нельзя сказать о Пьере: в городе Сен-Жиль он попытался сжечь крест, но вместо этого разъяренные горожане сожгли его самого.

Пьер и Генрих были лишь двумя из многочисленной армии странствующих проповедников. Только некоторым из них удалось привлечь к себе последователей и основать общины. Еще меньше было тех, кто смог изложить свои взгляды на письме. Действовали они, разумеется, не только в Южной Франции, но и по всей Европе.

Первые признаки движения богомилов на запад отмечены в начале сороковых годов двенадцатого века, когда настоятель одного из монастырей близ Кельна отправил Бернару Клервоскому послание, в котором просил его возвысить свой голос против группы еретиков, появившейся в округе. Кое-какие обычаи этих еретиков были свойственны и катарам — скажем, крещение взрослых возложением рук, а не водой, — но тем не менее для причисления этой группы к катарам у нас слишком мало сведений.

В 1145 году Бернар отправился на юг Франции с проповедями против еретиков. В первую очередь его заботили приверженцы Генриха и Пьера, но, помимо них, в поле зрения Бернара попали люди, которых его спутник и биограф Жоффруа д’Оксер назвал «арианами». Бернар не стал уделять им особое внимание, однако из сохранившихся записей можно понять, что представление этих людей о природе Христа отличалось от принятого официальной церковью. У Бернара сложилось впечатление, что к этой группе еретиков принадлежат в основном ткачи, жившие в Тулузе. Что касается катаров, то они в то время были слишком малочисленны, чтобы вызвать особое беспокойство Бернара Клервоского.

Однако за последующие сорок лет движение катаров стремительно распространилось по всей Окситании. Причина этого остается загадкой на протяжении веков, поскольку в иных местах это учение, после некоторых первоначальных успехов, довольно быстро сошло на нет. По-видимому, тут дело в сочетании нескольких факторов: слабости местного духовенства, привлекательности вероучения катаров, достойного всяческих похвал их образа жизни и провозглашения равноправия получивших доступ в общину женщин. Преобладание женщин среди катаров не является случайным; здесь им было дозволено становиться священниками, а эта идея имела многочисленных сторонников.

Не в пример большинству еретических сект катары отличались хорошей организацией. В 1160-х годах у них были свои священнослужители и епископы. Это сделало движение более заметным и представляющим куда большую угрозу для официальной церкви, чем другие ереси. Кроме того, последователи катарской доктрины не оказывали никакой (в том числе финансовой) поддержки местному духовенству.

Катары подразделялись на две группы. Большинство принадлежало к так называемым «кредентес», то есть верующим. Они старались вести праведную жизнь в согласии со своим учением, но не прибегали к крайним формам отречения от плотской стороны, как это было свойственно представителям второй группы — «перфекти», или «совершенным». Последние, как подсказывает их название, стремились придерживаться более строгих норм поведения. Они проводили время в молитвах и проповедях своей веры, строго соблюдали целомудрие, постились, никогда не употребляли в пищу мясо, яйца или сыр.

На первых порах различные ордена направляли к катарам своих проповедников, дабы развеять их пагубные заблуждения. Сведения об этих заблуждениях мы черпаем в основном из дошедших до нас текстов с аргументацией этих проповедников, а из содержащихся там же контраргументов катаров можно узнать немало и об их вероучении. Например, «они („совершенные“) лживо утверждали, будто соблюдают целомудрие; они тщились сделать вид, будто никогда не лгут, а на самом деле постоянно живут во лжи, в особенности там, где это касается Господа; они заявляли, что люди ни при каких обстоятельствах не должны клясться… Они воистину чувствовали себя в безопасности и полагали, что могут свободно и безнаказанно предаваться греху, ибо верили, что спасутся без воздаяния за совершенное зло, без исповеди и покаяния, стоит им в предсмертных муках прочесть „Отче наш“ и удостоиться возложения рук от своих наставников»[413].

Из этого можно сделать вывод, что они были целомудренны, избегали лжи, не клялись и не верили в посредничество священнослужителей. У катаров было в ходу крещение особого вида, «консоламентум», которое каждый мог принять лишь однажды. Как и в раннехристианских общинах, многие катары принимали крещение лишь на смертном одре. Многие ли могут быть тверды в убеждении, что не отпадут от своей веры? Именно поэтому тех, кто принимал «консоламентум», не достигнув старости, почитали как «совершенных».

В конце концов папа Иннокентий III и другие иерархи пришли к пониманию, что контроль над ситуацией утрачен. Даже Раймунд VI, граф Тулузский, считался если не катаром, то, во всяком случае, сочувствующим этому движению. В 1208 году Иннокентий отлучил Раймунда от церкви и призвал к крестовому походу против катаров. Последовала долгая и беспощадная война. Каждый десятый катар был предан смерти, и большая часть Окситании оказалась под властью французской короны.

Последним оплотом катаров стала крепость Монсегюр, расположенная на высокой горе на юге Франции. Несколько сотен защитников в течение двух лет удерживали крепость против французской армии. Наконец стало ясно, что сдача Монсегюра неизбежна. 14 марта 1244 года защитники крепости спустились по крутой тропе и без тени страха направились к приготовленному для них костру. Более двухсот мужчин, женщин и детей погибли в огне вместе со своими предводителями.

Укоренившаяся в сознании, хотя и ничем не подтвержденная легенда гласит, что в ночь накануне сдачи крепости и гибели ее защитников с утеса, на котором стоял замок Монсегюр, было тайно спущено некое сокровище. Оно, как предполагалось, было столь важным, что ради него стоило отдать жизнь. И хотя нет никаких доказательств его существования, некоторые версии легенды утверждают, что впоследствии сокровище катаров перешло к тамплиерам.

Глядя на Монсегюр, трудно себе представить, каким образом тяжелые сундуки с драгоценностями можно темной ночью спустить по обрывистым склонам горы, со всех сторон окруженной врагами. Зато легко понять, как на такой круче катары смогли продержаться целых два года.

Так что же на самом деле связывало Орден Храма и катаров?

Один популярный, но изобилующий ошибками труд утверждает, что среди катаров находились тайные тамплиеры, Великий магистр ордена Бертран де Бланфор (или Бланшфор) сам был катаром и выходцем из семьи катаров, а братья ордена предоставляли преследуемым катарам убежище[414]. Чтобы прокомментировать все ошибки этой книги, понадобилась бы целая команда историков, и я с удовольствием вошла бы в их число. Пока же давайте рассмотрим аргументацию авторов.

Утверждение, что Бертран был катаром, основано на двух грамотах, датированных 1130-ми годами, то есть десятилетием раньше, чем появилось первое упоминание о катарах в Окситании. Впрочем, подумала я, пытаясь идти навстречу авторам, ведь семья Великого магистра могла обратиться в веру катаров на раннем этапе движения. Однако, взглянув на эти грамоты, я выяснила, что речь в них идет не о Бертране де Бланфоре, а о Бернаре де Бланшфоре, то есть совершенно другом человеке. Не исключено, что они состояли в родстве, но никаких указаний на это обстоятельство я не нашла. Кроме того, источник, которым воспользовались авторы, представляет собой некую компиляцию грамот тамплиеров, собранных из разных архивов. Две упомянутые грамоты взяты из архива Дузена («Картулярий Дузена»), одного из первых командорств ордена в Окситании. С этим я решила разобраться подробнее.

В командорстве Дузен оказалось еще несколько грамот, подписанных Бернаром де Бланшфором, которые свидетельствовали о пожертвованиях ордену от целой группы дарителей. Бернар вместе с несколькими соседями передал тамплиерам земельный надел. Установлено также, что в 1130-х годах сама семья Бланшфоров также одаривала орден, а в 1147 году племянница Бланшфора передала храмовникам Дузена земельный участок. Означает ли это, что Бланшфоры благоволили к Ордену Храма? Возможно, это так. Не исключено, правда, что они всего лишь присоединились к целой группе жертвователей. Означает ли это, что Великий магистр Бертран де Бланфор был членом этого семейства? Вовсе нет. Во Франции существует несколько семей Бланфоров и Бланшфоров, так что существующих данных явно недостаточно.

Итак, неизвестно, входил Бертран в эту семью или нет; впрочем, у нас нет и доказательств принадлежности Бланшфоров к катарам. Замечу при этом, что большинство населения Окситании вовсе не было активными членами катарской общины.

И наконец, как обстоит дело с утверждением, что тамплиеры укрывали преследуемых катаров? Авторы дают в этом месте следующее разъяснение: «Документ, найденный в архиве семейства де Брюйер и Молеонов, содержит указания на то, что храмовники Кампани и Альбедюна (Безю) открыли дом, где находили приют „добрые люди“ из катаров. Этот документ, наряду с другими, был утрачен во время войны в ноябре 1942 года» (курсив мой. — Ш.Н.)[415].

Какая досада!

Помимо пропавших документов, которые, видимо, так и не успели скопировать, никаких свидетельств связи тамплиеров с катарами не существует. Храмовники отказались воевать с этими еретиками по той же причине, по которой не присоединились к крестовому походу на Константинополь или не дали вовлечь себя в войны с папами. Делом ордена было сражаться с сарацинами и отвоевывать для христиан Святую землю.

Вильгельм де Пюилорен, летописец крестового похода на катаров, упоминает о тамплиерах довольно скупо, но всегда отмечает, что они были на стороне Римской церкви. Когда сторонник катаров граф Раймунд Тулузский приказал повесить своего родного брата Балдвина, «братья Ордена Храма попросили отдать им его тело, сняли его с виселицы и похоронили близ церкви в монастыре Лавальдье»[416].

Сейчас принято считать, что поход на катаров осуществлялся папой и французским королем. На самом деле это была и гражданская война. Балдвин принял сторону церкви и пошел на брата. Тамплиеры ему сочувствовали. Но те же храмовники, что похоронили брата Раймунда, предоставили убежище епископу Тулузы, когда тот не смог вернуться в город, занятый катарами.

Не вызывает сомнения, что тамплиеры Окситании хорошо знали катаров, а кое-кто из них состоял с ними в родстве. Многие семьи оказались разделенными религиозной пропастью. Это не было редкостью. Один историк, который попытался установить связи между храмовниками и катарами, обнаружил лишь трех человек, обвиненных в ереси, причем после их смерти. Каждый из них либо дарил, либо продавал землю тамплиерам командорства Ма Дье. Двое из них были оправданы. Третий, Пьер де Фенуйе, причастившись Святых Тайн, умер и был похоронен в Ма Дье в 1242 году. Суд, состоявшийся через двадцать лет, признал доказанным, что Пьер был практикующим катаром и что тамплиеры позволили «совершенным» явиться в командорство и совершить над Пьером обряд «консоламентум». В результате Пьер де Фенуйе был посмертно осужден, его останки извлекли из могилы и сожгли.

Правда ли все это? Мне сие неизвестно. Инквизиция не отличалась скрупулезностью ведения дел, но, возможно, все так и было. Однако означает ли это, что тамплиеры командорства Ма Дье были еретиками? Отнюдь. Могло существовать немало иных причин, по которым они позволили похоронить Пьера на своем кладбище. Если Пьер был богатым покровителем ордена или просто добрым другом, храмовники могли сделать вид, что ничего не знают о его религиозных пристрастиях. Трудно не исполнить волю умирающего, особенно если вы его хорошо знаете и любите.

За несколько лет до смерти Пьера де Фенуйе глава командорства Ма Дье выступал свидетелем обвинения на процессе катаров. Так что никаких указаний на то, что тамплиеры были катарами или сочувствовали этому движению, в природе не существует. С другой стороны, известно, что графу Раймунду VI, отлученному от церкви за ересь, дали приют и защиту госпитальеры. Почему в таком случае братьев этого ордена не заподозрили в том, что они помогли катарам спасти свое сокровище? Да хотя бы потому, что тамплиеров уже обвинили в ереси, Орден Храма уничтожили и в его еретичности не могло быть сомнений.

Обвинения против тамплиеров имели целью среди прочего напомнить людям о судьбе катаров, которые действительно отошли от официальной религии. Но никакого сходства между действительным вероучением катаров и верой храмовников не было. Хотя и тех и других обвиняли в поклонении черному коту, и тех и других обвиняли в гомосексуализме: катаров — потому что они проповедовали против продолжения рода, а тамплиеров — потому что среди них были молодые воины, давшие обет целомудрия, а кто же не знает, к чему такое может привести?

Как бы то ни было, ни один серьезный историк так и не нашел каких-нибудь связей между Орденом Храма и катарами.

Часть четвертая. Начало легенды

Глава первая. Тамплиеры в художественной литературе

Если принять во внимание количество книг о тамплиерах, получивших распространение в наши дни, то не грех удивиться тому, что храмовники столь редко появлялись на страницах рыцарских романов и эпических произведений Средневековья и никогда не становились их главными героями.

Самое раннее упоминание о храмовниках в светской литературе встречается в эпической поэме «Рауль де Камбре». Действие поэмы, написанной в 70-е годы двенадцатого века, разворачивается на территории современной Северной Франции, предположительно в десятом веке. Это повесть о предательстве, чести, убийстве и искуплении. Тамплиеры появляются лишь в связи с последней темой. В самом конце повествования антигерой Бернье, дабы избегнуть казни за убийство убийцы своей матери, в качестве наказания отправляется в Акру, чтобы стать храмовником.

Орден Храма предстает как место искупления вины и в других эпических произведениях, например в «Песне об Ожье-Датчанине» и «Рено де Монтобан». В «Ожье-Датчанине» рыцарь выбирает себе в качестве покаяния служение в качестве «госпитальера или тамплиера» — свидетельство того; что в умах многих людей того времени эти ордена были неразличимы или взаимозаменяемы. Подобно Бернье из «Рауля де Камбре», в этой поэме рыцарь Шарло становится тамплиером (или госпитальером), дабы искупить вину за убийство другого рыцаря. При этом Шарло весьма огорчен совершенным злом и оставляет все свое имущество Ожье, отцу убитого. В этом прослеживается идея бесполезности наказания, если оно не сопровождается раскаянием. Иначе говоря, Господь не дарует прощения только за то, что провинившийся стал членом Ордена Храма.

Эти достаточно известные в свое время средневековые произведения подчеркивают прежде всего духовное предназначение военных орденов. Авторы видят в них место, где благородный воин может заслужить прощение за совершенные им грехи насилия, направив это насилие против врагов Христа. Именно об этом с особой силой говорил Бернар Клервоский в своем обращении к рыцарям Храма. Так что вымышленные рыцари эпических поэм служат отражением идей своего времени и, возможно, побуждают других следовать своему примеру.

Удивительно, что во многих произведениях о крестоносцах тамплиеры появляются только как второстепенные персонажи. Герой «Chanson des Chetifs» («Песнь несчастных узников», иногда переводимая как «Песнь о бастардах»)[417] по имени Арпен имеет реального прототипа, который был взят в плен во время Первого крестового похода. В тюрьме реальный Арпен дал обет стать монахом, если только выйдет на свободу. В 1109 году он стал одним из братьев Клюнийского монастыря. Однако такая судьба мало подходила для закрученного сюжета, и автор заставил своего героя вступить в Орден Храма[418]. Здесь тамплиеры вроде бы существуют, но мы не видим, чтобы они сражались или принимали активное участие в развитии действия.

В числе ролей, исполняемых храмовниками в средневековой светской литературе, встречается и роль защитников влюбленных. В тринадцатом веке вышло несколько рыцарских романов, где тамплиеры предоставляли влюбленным убежище. В романе «Сон де Нанси» храмовники помогают влюбленным укрыться от некой королевы, которая сама имеет виды на героя. Уж не потому ли братьям Ордена Храма приписали такую роль в рыцарских романах, что в реальной жизни и тамплиеры, и госпитальеры нередко сопровождали королевских невест в пути к их новому обиталищу?

В некоторых эпических произведениях храмовники занимаются погребением погибших влюбленных. Но все эти роли, как правило, не являются ролями первого плана, хотя следует отметить, что тамплиеры неизбежно являют примеры набожных, добрых и отважных рыцарей.

Таким образом, надо признать, храмовники не стали заметными персонажами средневековой литературы. В отличие от Ричарда Львиное Сердце и Саладина, они не были главными героями эпических поэм, прославляющих рыцарские подвиги. В чем причина этого? Полагаю, тут дело в том, что их воспринимали как некий фон — славные парни, выполняющие важную работу, но отнюдь не центральные игроки. О них иногда упоминают вскользь, как о самоотверженных воинах, дабы устыдить тех, кто пренебрегает долгом. Так поэт-крестоносец Маркабрю писал: «В Испании и в наших местах маркиз и рыцари Храма Соломона претерпели все тяготы, все бремя языческого тщеславия»[419]. Маркабрю полагает, что кто-то должен им помочь.

В современной художественной литературе тамплиеры ассоциируются с королем Артуром и рыцарями Круглого стола, но в средневековой традиции с артуровским циклом они связаны лишь в эпическом романе Вольфрама фон Эшенбаха «Парсифаль», где выступают в качестве хранителей Святого Грааля. Храмовники у Эшенбаха — это рыцари, обитающие в замке Мунсальвеш, где находится Грааль. Всякий раз, выезжая из замка, а происходит это часто, они ищут приключений. Этим тамплиеры стремятся искупить свои грехи, и награда сия не зависит от того, побеждают они в поединках или терпят поражение. Тема храмовников в «Парсифале» составляет лишь малую часть повествования, они проходят лишь фоном романа, и к тому же кое-какие черты этих персонажей отличают их от реальных тамплиеров. Так, среди его храмовников встречаются и женщины.

Кроме нескольких авторов, которые в своих произведениях опираются на роман Вольфрама фон Эшенбаха, тамплиеры более нигде не встречаются в связи со Святым Граалем или очень популярными легендами о короле Артуре и его дворе. В мире средневековой фантазии рыцарям Ордена Храма не нашлось места. К концу тринадцатого века их воспринимали скорее как олицетворение пьянства и распущенности, чем как хранителей тайной мудрости. Выражение «пьян как храмовник» получило широкое распространение во Франции. В шестнадцатом веке его использует Рабле: «Соберет иной раз трех-четырех парней, напоит их к вечеру, как тамплиеров…»[420] В Германии же фраза «пойти в Темпль» служила эвфемизмом для посещения борделя.

Более шестисот лет авторы популярных романов не считали, что тамплиеры стоят того, чтобы включать их в свои произведения. Перемены начались в первой половине девятнадцатого века с двух романов сэра Вальтера Скотта — «Талисман» и «Айвенго», действие которых происходит в эпоху крестовых походов. В этих произведениях, представляющих собой смесь истории, легенд и авторского вымысла, Скотт возвращает храмовников в мир, который (если не считать масонов) давно о них позабыл.

Отрицательный персонаж Вальтера Скотта тамплиер Бриан де Буагильбер воплощает в себе средневековые представления о гордыне и скаредности. К тому же Буагильбер замышляет заговор против законного короля и питает низменную страсть к еврейке Ревекке. Он, по сути, служит собирательным образом носителя зла, явленного в неосредневековой традиции, интерес к которой пробудился в Англии начала девятнадцатого века.

«Айвенго» был впервые опубликован в 1820 году. По роману снято множество фильмов, и книга до сих пор переиздается. Много поколений получили первое (а иногда и единственное) впечатление о тамплиерах из этого увлекательного сочинения Вальтера Скотта.

Однако в качестве центральных героев тамплиеры появляются в художественной литературе лишь в начале двадцать первого века. В конце двадцатого века мифы и теории об Ордене Храма распространяются подобно взрыву, причем многие из них мало отличаются от легенд о снежном человеке или НЛО. Эти теории, не имеющие ни малейшего отношения к истории, стали неисчерпаемым источником сюжетных идей для развлекательной литературы.

Сравнительно недавно появились по меньшей мере три романа о храмовниках. Действие двух — «Последнего тамплиера» Реймонда Хаури и «Наследства тамплиеров» Стива Берри — происходит в наши дни. Оба произведения демонстрируют, как легенда о храмовниках может оказаться созвучной нашим заботам и помыслам. Третий — «Рыцари черного и белого» Джека Уайта — это исторический роман, использующий недавно возникшие легенды, которые автор опрокидывает во времена реальных тамплиеров.

К нашему стыду, рыцарям Ордена Храма пришлось ждать семьсот лет, чтобы наконец занять заметное место в художественной литературе.

Глава вторая. Что произошло с тамплиерами?

С запрещения ордена история храмовников только начиналась. Участь их была столь драматична и горька, что многие люди по сю пору не могут и не хотят о них забыть, а за последнее столетие тема тамплиеров присутствует в самых различных исторических теориях, которые в один голос утверждают, что значительная часть членов ордена уцелела и при этом тамплиеры сохранили у себя некое сокровище.

Масса людей исходит из убеждения, что им хорошо известна судьба храмовников после того, как орден прекратил существование. Я придерживаюсь мнения, что все они либо дружно разошлись по монастырям, где еще долго жили довольно унылой жизнью, проводя время в молитвах и заботах об огороде, либо, странствуя по Европе, встречали славных девушек, обзаводились семьями и жили так же долго, но счастливо, хотя и не столь упорядоченно.

К сожалению, для доказательства любой их этих версий, особенно той, что жизнь храмовников была счастливой и радостной, мы имеем очень мало сведений.

Как известно, во Франции сожгли на костре пятьдесят шесть тамплиеров. За период с 1307 по 1312 год значительно больше храмовников умерло в тюрьмах под пытками, от истощения, а то и просто были убиты без суда[421]. Оставшиеся в живых французские тамплиеры были заключены в монастырях и тюрьмах, где и сгинули навсегда.

В Англии в тюрьме умерли только два храмовника, Уильям де ла Мор, магистр Британии, и Эмбар Блан, глава командорства в Оверни, случайно оказавшийся в Лондоне во время арестов. Остальные признались во всем, чтобы получить прощение, после чего их отправили в различные монастыри, где они получали содержание от госпитальеров в размере четырех пенсов в день.

В Провансе, который в то время еще не входил в состав Франции, аресту подвергся двадцать один тамплиер. Произошло это 24 января 1308 года, после того как папа Климент V выпустил соответствующий приказ. Всех арестованных поместили в тюрьму в городе Экс. До нас не дошли письменные свидетельства, состоялся ли суд. В прочих местах, куда не достигала рука Филиппа IV, тамплиеры последовали примеру английских братьев: признали все предъявленные обвинения, получили прощение и разошлись по монастырям. Однако мы не можем утверждать, что то же самое произошло с храмовниками, арестованными в Провансе.

Их судьбой был озабочен историк Жозеф-Антуан Дюрбек — и это не удивительно для человека, который достаточно долго изучал Орден Храма. Однажды в списке госпитальеров Ниццы 1338 года он отыскал два знакомых имени тамплиеров из Прованса — Гийома Беренжера и Ростана Кастеля. Один был из командорства в Грассе, а другой — то ли из Руо, то ли из Ниццы. Конечно, шансы на то, что эти тамплиеры и упомянутые через тридцать лет в списке госпитальеры одни и те же люди, — невелики. Это, возможно, простое совпадение.

Однако историк хотел бы верить, что два тамплиера остались в живых — а если уцелели они, то могли выжить и другие.

От историка требуются упорство и холодная голова, когда он погружен в исследования, но никто не требует от него бессердечия.

В Арагоне суд над тамплиерами состоялся только после того, как папа объявил о роспуске ордена, и 4 ноября 1312 года все обвиняемые были признаны невиновными. Новость для храмовников неплохая, хотя они все и оказались без дела. Пока тамплиеры сидели под арестом, их содержали за счет средств ордена. Теперь то же имущество стало источником для выплаты пенсий бывшим братьям Ордена Храма. В отличие от храмовников в иных странах, большинство братьев ордена в Арагоне вернулись в те же места, откуда когда-то вышли, а не были рассеяны по различным монастырям. В некоторых случаях помещения их командорств оказывались занятыми, но и тогда для тамплиеров там оставляли комнаты. Кроме того, им выплачивали денежные пособия, размер которых зависел от их бывшего статуса в ордене.

Эти условия казались настолько благоприятными, что ряд бежавших было тамплиеров вернулись на родину. Один из них, Бернардо де Фуэнтес, ставший предводителем христианского ополчения в Тунисе, вернулся в Испанию с дипломатической миссией. Бернардо получил отпущение грехов, ему назначили наказание, и он снова отправился в Тунис, чтобы завершить работу над порученным ему договором.

Король Арагона Хайме II трудился и над освобождением храмовников, взятых в плен в Египте. Трудно даже представить себе, каково этим рыцарям было увидеть своими глазами, что произошло с орденом, пока они были в неволе.

Теоретически бывшим тамплиерам надлежало оставаться в тех командорствах, к которым они были приписаны, и жить там на пенсию, которая, надо сказать, не всегда выплачивалась в срок. На практике же молодые братья, лет по двадцать-тридцать, не хотели столь рано уходить на покой. Все, что они умели, — это сражаться, а потому немало бывших храмовников записывались в наемники для проведения различных военных операций против мавров в Испании и даже в Африке. Некоторые забывали о данной некогда клятве не обнажать оружие против христиан и вступали в военные отряды арагонской знати. Один из них, Хайме де Мае, стал пиратом и, похоже, сколотил этим ремеслом неплохое состояние.

Папа Иоанн XXII слышал о том, что многие бывшие тамплиеры отошли от религиозной жизни, и обратился к ним призывом прекратить жить подобно мирянам — избавиться от любовниц, отказаться от полосатых одежд и вообще вести себя, как надлежит монахам. Это письмо, как и прочие в том же духе, не привлекло к себе внимания, и арагонские храмовники продолжали вести себя сообразно возрасту и желаниям. Госпитальеры, к которым перешла собственность запрещенного ордена, обязаны были обеспечивать их содержание. В последний раз деньги от госпитальеров получил Беренгер де Коль — это произошло в 1350 году, через тридцать восемь лет после того, как Орден Храма официально прекратил свое существование.

В Португалии на финансовой основе, образованной собственностью тамплиеров, возникло новое братство, получившее название Ордена Монтезы. В него вступили и некоторые бывшие храмовники.

В немецких землях все тамплиеры были оправданы, и госпитальерам пришлось выплачивать им пенсию. Поскольку многие храмовники были выходцами из местных влиятельных семей, их судьба оказалась не столь жестокой, как в иных областях Европы. Отто фон Брунсвик получал пенсию, что не помешало ему прибрать к рукам командорство госпитальеров в Сюпплингенберге, главой которого он оставался до своей смерти в 1357 году. Только тогда госпитальеры смогли выкупить командорство за девятьсот марок.

В Майнце имущество тамплиеров удерживалось семьями двух братьев ордена, и госпитальерам пришлось выкупать его.

Таким образом, многие тамплиеры Германии продолжали жизнь своего ордена. Другие выбирали похожие пути — вступали в военные и духовные ордена. Находились и такие, кто, оставшись вне ордена, почувствовал себя свободным от прежних клятв и обетов. Они находили себе занятия по душе, обзаводились семьями и постоянным жилищем.

По правде говоря, информация о том, что происходило с храмовниками после закрытия ордена, довольно скудна. Большинство этих людей не принадлежало к знати, и их имена не появлялись в хрониках или на жалованных грамотах. Кое-что нам известно лишь о тех, кто совершил нечто из ряда вон выходящее — например, стал пиратом. Другие не вступали в столь драматические конфликты с законом и попросту жили обычной частной жизнью.

Многим такой конец тамплиеров кажется чересчур скучным. И вот появляются книги, статьи, фильмы и телепередачи, представляющие дело так, будто изрядному числу храмовников удалось бежать. Одна из популярных версий забрасывает их в Америку — то ли через Шотландию, то ли через Португалию. И, естественно, с собой беглецы прихватывают свое знаменитое «сокровище». В самом деле, кто-то же должен вымостить все улицы золотом?

Разумеется, вымысел есть вымысел, и романы и кинофильмы вольны перекраивать историю на свой лад. Путаница с отделением фактов от вымысла возникает тогда, когда вымысел опирается на ложные теории, изложенные в трудах, претендующих на научность. Для меня чтение подобных книг — занятие не из легких. Из-за этих изданий, испытывая терпение читателя, я привношу столь много сносок в собственную книгу. Я хочу, чтобы вы знали, на каких источниках основаны мои заключения. Мне не раз приходилось видеть, что информация, которая кажется мне менее всего достоверной, как правило, не снабжена сносками, а если таковые есть, то они адресуют нас к книгам, дающим ничем не подтвержденные сведения.

Ниже я попытаюсь свести воедино основные ошибочные представления о судьбе братьев Ордена Храма. Это нелегкий труд. Чтобы правильно приняться за дело, придется уподобиться Белой Королеве из «Алисы в Зазеркалье», которая до завтрака могла поверить в шесть немыслимых вещей.

1. Тамплиеры обладали неким тайным знанием. Они могли найти эту тайну под обломками иерусалимского Храма или же вызнать ее у арабов или иных чужеземцев. Возможны варианты.

2. Тамплиеры знали заранее, что их должны арестовать, и у них было время, чтобы под носом у Филиппа Красивого вывезти свое сокровище в Нормандию и погрузить на корабли в Ла-Рошели. Количество судов в этом флоте варьируется от четырех до восемнадцати. В трюмах кораблей был немалый груз, который предварительно пришлось провезти по тайным тропам Франции. Речным путем они не могли воспользоваться, поскольку на всех реках находились пункты сбора пошлины и груз обязательно обнаружили бы. Ну и главное — никто еще не привел доказательств, что это сокровище вообще существовало.

3. Тамплиеры отплыли в Шотландию, где их с радостью встретила семья Синклеров, которая вела свой род от викингов и Иисуса. Рыцари Синклеры сражались вместе с Робертом Брюсом в битве при Бэннокберне. Это, кстати, вполне возможно. В конце концов, они только и умели что сражаться. Однако в Шотландии бывшие храмовники вроде бы занялись строительством, а также участвовали в морских путешествиях, стремясь получить знания масонов. Эти выводы отчасти основывались на том, что тамплиеры строили церкви. Однако когда мы говорим, что строим дом, то обычно не имеем в виду, что сами заливаем цемент в фундамент и возводим стены, хотя пара моих приятелей и это умеют. Храмовники таким умением не обладали. Они нанимали других людей, которые строили для них церкви, обрабатывали их поля, стирали одежду и собирали виноград. Сами братья должны были половину суток проводить в молитвах, а остальное время — в заботах о лошадях и оружии и в боевых упражнениях, чтобы знать, как убить сарацина и при этом уцелеть самому. Для изучения других профессий у них не оставалось ни минуты. Да и в уставе ордена нет ни слова о том, что тамплиерам надлежало класть кирпичи или постигать Евклидову геометрию.

4. Генрих Синклер, граф Оркни, был не только одним из представителей линии «Святой Крови», то есть потомком Иисуса Христа, но и тайным храмовником. То ли он сам, то ли кто-то из членов его семьи повез группу тамплиеров и их сокровище в Америку. И теперь это сокровище спрятано на одном из островов Новой Шотландии[422].

5. В Америке они добрались до Миннесоты, а также построили башню на Род-Айленде. Помогали им в строительстве монахи-цистерцианцы, которые славились инженерными знаниями и в силу этого контролировали строительный бизнес. Я не располагаю сведениями, кто и когда возвел эту башню, но один источник предполагает, что под башней имеется в виду церковь в романском стиле, созданная по образцу круглых церквей, характерных для европейских храмов ордена. Вот так! На самом деле романские церкви вовсе не являются круглыми, и стиль этот появился за сотню лет до основания Ордена тамплиеров. К тому же вовсе не храмовники вводили в Европе обычай строить круглые церкви. Что касается цистерцианцев, то они действительно изобрели кое-какие механизмы и успешно строили ирригационные сооружения и водяные мельницы. Однако к возведению церквей они имели не большее отношение, чем я к строительству собственного дома. И я просто не могу себе представить, что их вдруг потянуло в Америку с кучкой храмовников — цистерцианцы вообще не одобряли монахов, которым не сиделось на месте.

Все это я позаимствовала всего лишь из двух абзацев одной из книг. Не убоявшись, закончу следующим…

6. Сокровище тамплиеров было затем сокрыто под землей в районе нынешнего Нью-Йорка, и храмовники стали ждать основания Соединенных Штатов, где их вероучение вернется к жизни.

Право, я ничего не придумала сама. И во второй половине этой главы не привела сносок потому лишь, что таковые отсутствовали в книгах, которыми воспользовалась. Их авторы хотят, чтобы читатель поверил им на слово.

В Средние века вера без доказательства называлась религией.

Глава третья. Святой Грааль

В любом рассуждении о Святом Граале следует исходить из твердого понимания: Грааль есть фикция. Его не существует и никогда не существовало.

Я знаю, что в последнее время некоторые наделенные недюжинным воображением писатели высказываются в том смысле, что «Святой Грааль», или San Greal, — это просто ошибочное написание Sang Real, то есть «Царская кровь», и что средневековые авторы использовали это слово как зашифрованное обозначение некой сокрытой тайны. Все это очень мило, но в такой теории есть несколько слабых мест. Одно из них заключается в том, что она опирается на современный испанский язык. Старофранцузский, на котором создавались первые произведения о Святом Граале, дает варианты Saint Graal, Grel или даже Gresal[423]. Написание слов в Средние века было особого вида творчеством. На старофранцузском greil означал «жаровню» (из тех, что сейчас используют для приготовления барбекю). Мэлори в пятнадцатом веке называл Святой Грааль Sankgreall: «Thys ys he by whom the Sankgreall shall be encheved» («Именно его тщанием станет возможным обретение Святого Грааля»)[424]. По-немецки Вольфрам фон Эшенбах называл Святой Грааль Helligen Gral, а по-баскски это звучит так: azken afarian Kristiok erabili, или «размешанная жидкость последней трапезы Христа».

Так или иначе, ни на одном другом языке Средневековья «Святой Грааль» нельзя представить как «Святая Кровь».

Убедительно?

Если да, то мы можем перейти к рассмотрению легенды о Граале в историческом плане и ее связи с Орденом тамплиеров.

Первая история о Граале была написана поэтом Кретьеном де Труа в конце двенадцатого века. Она повествует о молодом рыцаре Персевале, который остановился на ночлег в некоем замке. Владелец замка, страдающий тяжким недугом, приветствует рыцаря и предлагает ему провести ночь под его кровом. Пока гость и хозяин сидят за столом, через зал проходит странная процессия. Первым шествует человек с копьем. На конце копья рыцарь видит каплю крови, которая медленно скользит по древку, пока не касается руки копьеносца. Следом идут двое слуг, и каждый из них несет поднос со свечами. За ними идет прекрасная дева, держащая обеими руками грааль — золотой сосуд, украшенный драгоценными камнями. Замыкает шествие другая дева, несущая серебряное блюдо.

Персевалю очень хочется узнать, что означает эта процессия, но ему дают понять, что такие вопросы неуместны, и рыцарь хранит молчание. На следующий день он покидает замок. Отъехав от места ночлега на какое-то расстояние, Персеваль видит молодую женщину, сидящую под дубом. Женщина обливается слезами — ее возлюбленному только что отрубили голову. Она прерывает свои рыдания и сообщает Персевалю, что он, оказывается, провел ночь в замке Короля Рыбаков, изувеченного в битве. Женщина не может поверить, что Персеваль удержался от вопросов, почему копье источает кровь и куда дева несет грааль. Задай он эти вопросы, король бы исцелился. Персеваль сожалеет, что упустил возможность помочь королю встать на ноги. Затем рыцарь продолжает свой путь, героем повествования становится Пэвен, и ни Персеваль, ни грааль в нем более не упоминаются.

Нам неизвестно, какими источниками пользовался Кретьен де Труа, сочиняя историю о Персевале. Поэт написал ее для Филиппа Эльзасского, графа Фландрского, который приходился двоюродным братом английскому королю Генриху II. Генрих и его супруга Алиенора Аквитанская обожали легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Алиенора даже была в Гластонбери, когда в 1191 году там были найдены, как предполагают, останки Артура и его жены Гвиневеры. Филипп также приходился внуком Фулку Анжуйскому, королю Иерусалима. Его родители бывали на Святой земле несколько раз, и его мать Сибилла умерла в одной из тамошних обителей.

Идея Грааля могла прийти из бретонских или даже валлийских легенд — ведь у Кретьена сказано, что Персеваль был родом из Уэльса. В валлийской саге «Килох и Олвен» (из сборника валлийских легенд «Мабиногион») есть эпизод, где герой должен отыскать некую чашу Ллуира, «ибо в мире нет другого сосуда, в который можно налить столь крепкий напиток». Затем ему предстоит добыть «у Гвиддно Длинноногого мешок, в котором никогда не иссякает мясо, сколько бы человек ни пожелало его отведать»[425]. Все это звенья длинной цепи кажущихся невыполнимыми задач, которые надо решить Килоху, чтобы завоевать руку Олвен. Волшебные чаша и мешок рождены той же традицией, что рог изобилия. Сам Кретьен вряд ли читал по-валлийски, но многие исследователи предполагают, что образы созданной им истории о Персевале были достаточно традиционны и знакомы его слушателям.

Хотя не все соглашаются с кельтским происхождением легенды о Граале, мне кажется, что отдельные части этого произведения отражают попытки автора внести ясность в миф, который он и сам не до конца постиг. Так, например, сидящая под дубом женщина объясняет Персевалю, что владельца замка называют Королем Рыбаков, потому что тот любит ловить рыбу. Однако не проявление ли это своеобразного чувства юмора Кретьена?

Если бы Кретьен объяснил читателям, что он имел в виду, говоря о Граале, то, по-видимому, этот предмет лишился бы изрядной доли таинственности и не вызывал бы в дальнейшем столько споров. Однако история Кретьена разбудила воображение многих авторов, и в последующие пятьдесят лет на свет появилось еще несколько произведений о Граале — преимущественно как часть цикла артуровских легенд.

Само слово «грааль» было обычным для Франции того времени, и означало оно обычный сосуд или кубок. Однако в историях о Граале оно вскоре стало означать потир, ритуальную чашу. В тринадцатом веке Робер де Барон впервые снабдил Грааль эпитетом «святой», и его стали связывать с историей об Иосифе Аримафейском, который предал тело Иисуса погребению в своей собственной гробнице[426]. В христианских апокрифах говорится о том, что Иосиф также собрал в чашу кровь Иисуса, когда тот умирал на кресте. В одной из позднейших легенд Иосиф, подобно Марии Магдалине и Иакову, патриарху Иерусалимскому, находит убежище в Европе, на сей раз в Англии.

Поскольку легендам свойственно стремление сближаться друг с другом, Грааль вскоре стал той самой чашей, в которую собиралась кровь Иисуса, а Иосиф превратился в одного из персонажей артуровского цикла.

Версия легенды о Персевале тринадцатого века упоминает о племяннике Иосифа Аримафейского, также Иосифе, «славном рыцаре, целомудренном и непорочном телом своим, сильном и щедром сердцем»[427]. Он-то и становится Королем Рыбаков, хранителем «копья, которым была нанесена рана Иисусу, и чаши, в которую верующие в Него… собрали кровь, изливавшуюся из ран Его, когда принимал Он смерть на кресте»[428]. Но множеств во других авторов наделяли этого короля другими именами и давали иную трактовку Святому Граалю. Поскольку у легенды нет прочной опоры на реальные факты, писатели были ничем не стеснены в своих фантазиях.

В более поздних средневековых французских рыцарских романах Грааль был определенно христианской реликвией, связанной с актом пресуществления во время мессы. В некоторых текстах в видениях Грааля присутствует Иисус на кресте или ребенок.

Связь тамплиеров с Граалем появляется только в немецкой версии легенды Вольфрама фон Эшенбаха. Грааль здесь — это драгоценный камень, упавший с неба. Камень этот наделен волшебными свойствами. В частности, он дает здоровье и вечную молодость. Однако силу этому камню дает «маленькая белая облатка», которую каждый год в Страстную пятницу приносит голубь. «От нее камень получает все доброе, что благоухает на этой земле пищей и питьем, как если бы то было райское совершенство… Так сила Грааля дает прокорм рыцарскому братству»[429]. Рыцарское братство — это, разумеется, Tempeleisen, хранители Грааля. Это те же тамплиеры, хотя есть и отличия: среди Tempeleisen встречаются и женщины.

Хотя в основе сюжета могли лежать и фольклорные мотивы, не возникает сомнения, что автор любой истории о Граале является христианином. В том, что хранителями Грааля Вольфрам фон Эшенбах сделал тамплиеров, я не усматриваю ничего странного. В начале тринадцатого века (время создания романа) к тамплиерам все еще относились как к защитникам паломников на их пути в Иерусалим. Их могли ввести в повествование, чтобы сделать его более созвучным времени, — так авторы триллеров включают в свои книги знакомые учреждения и организации, чтобы подчеркнуть современность происходящего. Вместе с тем, кроме Эшенбаха и нескольких авторов, использующих его сюжет, никто не писал о тамплиерах в связи с Граалем — по-видимому, этот элемент сюжета не вошел в традицию.

В одном любопытном исследовании по истории искусства автор обращает внимание на изображение Девы Марии в некоторых церквах двенадцатого века на севере Испании, где Богоматерь держит в руках блюдо, из которого исходят лучи света. Автор полагает, что здесь представлены дары Святого Духа и что подобное изображение могло послужить основой для возникновения легенды о Святом Граале. Это довольно интересная версия, которую следовало бы изучить и медиевистам, работающим в других областях. Однако никаких свидетельств о связи авторов первых историй о Граале с Северной Испанией найти не удалось. Обнаружение подобных связей в других направлениях изобразительного искусства или в литературе вызвало бы значительный интерес.

К сожалению, информация такого рода слишком часто попадает в руки людей, далеких от исторической науки. Они разглядывают изображение и встраивают его в свои доморощенные теории, не изучив исторический фон, — так случилось и с попыткой прочитать термин San Greal как «Царская кровь».

При определенной общности основной сюжетной линии каждая средневековая история о Граале имеет отличную от других доминанту. Это неудивительно: ведь мы имеем дело не с историческим документом, а с чистым вымыслом. Как и прочие артуровские легенды, истории о Граале отражают взгляды их авторов и особенности того периода времени, в котором эти авторы жили. Вплоть до конца пятнадцатого века, когда Томас Мэлори создал английскую версию легенд о короле Артуре, все эти истории рассказывали о приключениях и моральном долге рыцаря-христианина. Большинство слушателей понимали, что описываемые чудеса рождены фантазией автора, и просто получали удовольствие от рассказа, как наши современники испытывают удовольствие, читая научную фантастику.

Однако вскоре после выхода «Смерти Артура» Томаса Мэлори популярность легенд о короле Артуре и Граале падает. Идея Грааля была слишком сильно связана с католическим ритуалом, а потому не привлекала вновь появившихся приверженцев протестантизма. Изменились и литературные пристрастия. «С приходом Реформации Грааль перестал пленять поэтическое воображение»[430].

Тем не менее через два века Грааль возродился, причем в совершенно новом обличье. В восемнадцатом веке пришла мода на тайные общества. Возможно, это была реакция на эгалитарные, уравнительные течения, породившие американскую и французскую революции. Возможно, это стало следствием невозможности воплотить в жизнь идеи просвещения и рационализма. Не могу сказать определенно. Так или иначе, но подобные общества, скажем, розенкрейцеры и масоны, черпали полными горстями из магических текстов и мистических трактатов Средневековья и античных времен, перенимали символы и наделяли их новыми значениями. Не остался без их внимания и Грааль.

Грааль вернулся из забвения тщанием некоего австрийца Йозефа фон Хаммер-Пургшталя. В 1818 году он написал книгу, в которой сурово осуждал масонов, называя их еретиками, непосредственно связанными с тамплиерами и гностиками. «В этой работе автор приходит к выводу, что язычество отнюдь не умерло в Средние века, оно продолжало существовать бок о бок с католицизмом, а затем, приняв личину масонства, оставалось угрозой христианской церкви даже в начале девятнадцатого века»[431].

И вот, пока происходили изменения во взглядах на мистические свойства Грааля, романтическое искусство девятнадцатого века творило новые версии этих историй. Наиболее популярной из написанных на английском, по-видимому, стали «Королевские идиллии» Альфреда Теннисона. В Германии Вагнер пишет оперы «Парсифаль» и «Лоэнгрин», в которых сочетается интерес композитора к национальным корням и его собственный взгляд на христианство.

В двадцатом веке Грааль неожиданно стал осваивать новые пространства. Он по-прежнему был связан с историей Артура, Гвиневеры, Ланселота, Персеваля и Галахада. Однако все эти знакомые персонажи появились в совершенно иных обличьях. Грааль мог теперь стать неким языческим сосудом, как в «Туманах Авалона» Мариан Зиммер Брэдли, или послужить наскоро выдуманным предлогом, чтобы уйти из дома, как в романе «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена. В фильме «Монти Пайтон и Святой Грааль» он — цель бессмысленных поисков. Ни одно из этих произведений не упоминает тамплиеров в связи с Граалем.

Зато целое поколение зрителей навеки связало между собой Грааль и тамплиеров благодаря Стивену Спилбергу и Индиане Джонсу. Впрочем, рыцарь в фильме не назван храмовником. Он представлен как самый достойный из числа трех братьев, нашедших Грааль. В этой версии чаша никогда вообще не была в Европе, а хранилась в неком месте, весьма напоминающем древний город Петру.

В наши дни Грааль по-прежнему остается таинственным символом, каким он был и для людей Средневековья. Как и в те далекие времена, значение этого символа для каждого свое.

Не существует двух людей, которые абсолютно единодушны в своем восприятии Грааля, что бы это слово ни означало. Однако в наши дни словосочетание «Святой Грааль» встречается на каждом шагу. Вот, скажем, приз — «Святой Грааль пляжного волейбола». Святой Грааль для коллекционера означает некий раритет — по слухам, он где-то существует, но никто его не видел. Святой Грааль — это недостижимая цель.

Об этом хорошо сказал Дэн Браун в конце «Кода да Винчи»: «Грааль… это просто лишь великая идея… блистательное и недосягаемое сокровище, которое даже в сегодняшнем мире всеобщего хаоса служит путеводной звездой. Спасает и вдохновляет нас»[432].

В конце своей превосходной работы, посвященной исследованию легенды о Святом Граале, Ричард Барбер приводит сведения о том, сколько раз словосочетание «Святой Грааль» встречается в западной прессе, представленной наиболее крупными газетами, с 1978 по 2002 год. Так вот, в 1978 году эта цифра составляла 16 (из них 15 — в «Вашингтон пост»), а в 2002 году — 1082[433].

То обстоятельство, что недавно созданные художественные произведения связывают Грааль с тамплиерами, в большей степени характеризует современные представления о храмовниках, чем отражает истинное положение. Возможно, это просто означает, что мы предпочитаем иметь дело не с настоящими, а с выдуманными рыцарями Ордена Храма.

Глава четвертая. Тамплиеры в Дании. Остров Борнхольм

О какой-либо деятельности Ордена Храма в Дании никаких сведений не сохранилось[434]. Насколько я понимаю, в книге «Тайный остров тамплиеров» впервые говорится о том, что на датском острове Борнхольм, расположенном у южного побережья Швеции, в круглых церковных постройках жили храмовники. Авторы книги Эрлинг Хаагенсен и Генри Линкольн утверждают, что тамплиеры использовали этот остров для каких-то таинственных астрономических опытов, и рассуждают о предполагаемых результатах этих экспериментов. Но сначала они дают историческую справку, в которой пытаются опровергнуть утверждения ученых, будто тамплиеры никогда не жили ни на острове Борнхольм, ни в его окрестностях. К сожалению, историческая часть книги опирается на отрывочные сведения и предположения, сделанные на основе недостоверной информации.

Рассмотрим прежде всего именно эту «историческую» часть и докажем ее несовместимость с имеющимися научными данными.

Читатель уже знаком с моим очерком о Бернаре Клервоском и его связях с Орденом Храма (см. главу «Бернар Клервоский»). История его жизни, пересказанная в «Тайном острове тамплиеров», не вполне согласуется с найденными мною сведениями, а в отдельных местах просто-напросто противоречит фактам.

Биография начинается с общеизвестных сведений о рождении Бернара и вступлении его в цистерцианский монастырь Сито. При этом авторы ссылаются на «Католическую энциклопедию» 1913 года издания. Она идентична «Католической энциклопедии» 1917 года, выложенной в Интернете после издания обновленной версии. Однако в том, что касается информации о Бернаре Клервоском, все эти издания ничем не отличаются. Так что пока все идет нормально.

Далее авторы упоминают хорошо известный факт, что Эд I, герцог Бургундский, материально поддерживал монастырь Сито на заре его существования. А ниже написано: «Бургундская знать, без сомнения, принимала активное участие в создании Ордена. Аббат Сито был в силу своей должности еще первым советником бургундского парламента с правом заседать на ассамблее Генеральных Штатов королевства и собственно провинции Бургундия»[435]. Этот пассаж не снабжен сноской, что меня разочаровало, ибо, насколько мне известно, в 1113 году бургундского парламента попросту не существовало. Впервые он собрался в 1349 году в Боне. Что касается Генеральных Штатов Франции, то они появились в качестве облаченного полномочиями собрания представителей знатных родов, горожан и духовенства, созываемого королем, и собирались время от времени в тринадцатом веке, а затем их деятельность возобновилась в четырнадцатом веке после значительного перерыва. Ну а бургундский парламент, даже если бы таковой существовал, не мог иметь касательства к Генеральным Штатам, поскольку Бургундия не входила в состав Французского королевства до 1316 года. До той поры она была частью Священной Римской империи.

Уж если авторы действительно открыли существование этих институтов власти за две сотни лет до того, как о них появились первые упоминания в хрониках, то, полагаю, им следовало бы поделиться с читателями источниками информации. Молодые историки всего мира постоянно ощущают нехватку тем для своих диссертаций.

Итак, утвердив в головах читателей идею, что цистерцианцы играли активную роль при бургундском дворе, авторы переходят к истории основания Ордена тамплиеров и роли Бернара в этом деле. (Я излагаю эту тему в главе о Бернаре Клервоском.) Затем они идут дальше и привязывают Бернара и цистерцианцев к процессу создания королевств крестоносцев. В частности, в книге утверждается, что «Готфрид Бульонский и Балдвин (первый латинский король Иерусалима) вышли из родовитых семей Нижней Лотарингии — герцогства, соседствующего с Бургундией и Клерво (монастырем, основанным Бернаром)»[436]. Авторы, по всей видимости, не дали себе труда заглянуть в карту, что странно, ибо в книге многие аргументы опираются на географию. В одиннадцатом столетии Лотарингия, находящаяся к северу от Шампани, входила в состав Фландрии. Границы с тех пор изменились, но сама земля никуда не передвинулась. Бургундия же находится — и находилась в те времена — значительно южнее. А аббатства Клерво, что непосредственно к северу от Дижона, вообще не существовало во время Первого крестового похода. Оно было основано в 1115 году.

Из этого, а также других столь же неточных и бессвязных заявлений авторы делают вывод, что Бернар Клервоский был «истинным — хотя и тайным — Великим магистром тамплиеров»[437]. Бернар действительно с начала существования ордена был его горячим сторонником, но без дополнительных доказательств я не могу принять версию, что он руководил деятельностью храмовников; при этом мое доверие отнюдь не укрепилось представленным авторами безосновательным утверждением о светской власти цистерцианцев и их же выводами, основанными на ошибках в хронологии и географии.

Перейдем, однако, к связи тамплиеров с Данией.

Эскил, архиепископ Лунда (Швеция) с 1137 по 1177 год, был горячим сторонником идей Бернара Клервоского. Во многих отношениях он проявил себя весьма прогрессивным клириком. Его называли «первым европейцем Севера»[438]. Выходец из богатой семьи, живущей в местности, которая находится в границах нынешней Швеции, он получил образование в различных богословских школах Германии. Его дядя Ассер был архиепископом Лунда, и для семьи было естественным ожидать, что племянник последует по его стопам. Эскил преисполнился решимости сделать Данию современной страной своего времени и с живым интересом относился к новым духовным орденам. В первой половине двенадцатого века новейшим из таких орденов был орден цистерцианцев, а самым известным в Европе монахом — скорее всего, Бернар Клервоский. В 1144 году Эскил пригласил группу цистерцианцев приехать в Данию и основать там монастырь, а также научить датских монахов правилам и обычаям ордена.

Годом ранее по просьбе шведских короля и королевы цистерцианцы уже основали два монастыря в Швеции. Теперь они с готовностью откликнулись на приглашение Эскила и прислали из Сито в Данию своих представителей, чтобы основать еще и монастырь в Херрисваде.

Эскил считал главной задачей превратить свое архиепископство в истинно скандинавское, независимое от Гамбург-Бременского. Ассер, дядя Эскила, в свое время убедил легата папы Пасхалия II (1099–1118) создать в Швеции Лундское архиепископство, но Гамбург продолжал добиваться его возвращения под власть немецких иерархов. Эта борьба за главенство была очень важна для епископов и архиепископов Европы. Множество церковных соборов двенадцатого века потрясали жестокие споры высших духовных лиц о том, кто кому подотчетен.

Действия Эскила затруднялись проблемами престолонаследия в Дании, которые в свою очередь были связаны с борьбой за контроль над скандинавской церковью. В конце 1150-х годов Эскил помогал продвижению на трон Кнута Магнуссена. Соперником Кнута выступал Свейн, на стороне которого был император Германии Фридрих Барбаросса. Родственником же Фридриха со стороны жены оказался Хартвиг, архиепископ Бременский, желавший вернуть Лундское архиепископство под власть Гамбург-Бремена. В то же время папа Адриан IV (1154–1159) находился в конфликте с Фридрихом Барбароссой по целому ряду других вопросов, и Эскил был всецело на стороне понтифика, который в благодарность за поддержку сделал Эскила папским легатом.

(Если читатель пожелает изобразить графически все эти связи, я не стану его осуждать. Рекомендую пользоваться цветными карандашами.)

Эскил познакомился с этим папой, когда того еще звали Николасом Брейкспиром. Будущий Адриан IV возглавлял делегацию, посланную папой Евгением III для переговоров о разделе Скандинавского архиепископства на два новых — Шведское и Норвежское. Кроме того, папа хотел проследить, чтобы сбор «динария Петра», то есть налога на содержание папского двора, распространился и на север Европы. В 1152 году, когда делегация прибыла на место, Эскил находился в Клерво, где встречался с Бернаром и набирал монахов для нового датского монастыря. Однако он успел вернуться, чтобы убедить Николаса до поры до времени не разделять его архиепископство.

Вскоре по возвращении в Рим в 1154 году Николаса избрали папой. Двумя или тремя годами позже Эскил совершил путешествие в Рим и был назначен постоянным представителем папского двора в Скандинавии. Однако на обратном пути, проезжая через Бургундию (в то время — часть Священной Римской империи, как уже говорилось), Эскил был захвачен сторонниками императора Фридриха. Папа Адриан направил императору письмо, содержащее упреки. Император прочел это послание в октябре 1157 года на имперском совете в Безансоне. Из-за ошибок в переводе с латыни на немецкий император счел себя оскорбленным, и в последовавшей неразберихе об Эскиле, казалось, вовсе забыли. Его освободили незадолго до смерти Адриана, последовавшей 1 сентября 1159 года.

После смерти папы спор, начавшийся из-за пленения Эскила, но почти не имевший к нему отношения, разгорелся с новой силой. Борьба между папским престолом и императорами Священной Римской империи, не утихавшая несколько столетий, привела к избранию двух пап одновременно: первого, Александра III, поддерживал Эскил, второго, Виктора IV, — император и новый король Дании Вальдемар. Эскил не захотел выбирать между королем Вальдемаром и понтификами и решил покинуть Данию. Он странствовал по Европе и между 1161 и 1167 годами совершил паломничество в Иерусалим. Там он мог встретиться с Великим магистром тамплиеров Бертраном де Бланфором, но письменных свидетельств такой встречи не сохранилось. Не исключено, что Бертрана в это время вообще не было в Иерусалиме[439].

В 1177 году Эскил оставил свой архиепископский пост и ушел в Клерво. Последние четыре года жизни он был простым монахом и нередко рассказывал молодым братьям истории о своей дружбе с основателем их аббатства Бернаром. В Клерво он и скончался в 1181 году.

Всей душой любя Бернара и избрав его монастырь для последних дней своей жизни, Эскил водил дружбу и с другими видными монахами — например, с Пьером, настоятелем монастыря Селль в Шампани. Он писал обоим аббатам, испрашивая у них дружеских советов и делясь с ними своими трудностями и переживаниями. Они поддерживали Эскила своими ответными письмами.

Но какое все это имеет отношение к доказательству того, что в Дании действовали тамплиеры? Насколько я понимаю — никакого. Дружба Эскила с Бернаром и поддержка Бернаром Ордена Храма вовсе не служат причиной для утверждения, что Эскил основал резиденцию храмовников в Дании. Да и никаких признаков этого не обнаружено.

Итак, никаких следов, указывающих на существование командорства тамплиеров в Дании, не найдено. На территории Скандинавии, а именно в Дании и Норвегии, действовали госпитальеры, но они сосредоточивали здесь свои усилия на организации приютов и больниц, а не на военной деятельности. Разумеется, в Дании могли появиться и тамплиеры, но документальные доказательства этого — если таковые были — оказались полностью утраченными. Поэтому стоит посмотреть на материальные свидетельства, предъявляемые сторонниками этой теории.

Церкви на острове Борнхольм действительно имеют круглую форму. Это не подвергается сомнению. Их можно видеть, потрогать, обойти кругом. Однако же тот факт, что церковь кругла, вовсе не означает, что ее построили храмовники. После Первого крестового похода мода на подобные церкви распространилась по всей Европе.

Идея строить церкви в форме Храма Гроба Господня в Иерусалиме была не нова. За сто лет до основания Ордена тамплиеров церковь бенедиктинцев в Сент-Бенине близ Дижона уже имела круглый неф как раз в подражание Храму Гроба Господня. То же можно сказать о церквах в Ланлеффе, Сен-Бон-ла-Ривьере, Рьё-Миневуа и Монморийоне — в самых разных частях Франции. Большинство этих построек имеют внутри четыре или восемь колонн. Однако «церкви на Борнхольме имеют одну центральную опору. Они принадлежат другому типу»[440].

К этому надо добавить, что круглые церкви строили и госпитальеры. Если церкви на Борнхольме и связаны с каким-нибудь военным орденом, то более вероятна такая связь с госпитальерами, которые, как нам известно, действительно были в Дании, или же с тевтонскими рыцарями. Но такое допущение обрушило бы всю авторскую гипотезу, согласно которой это непременно должны быть тамплиеры, и никто другой.

Вряд ли стоит выстраивать сложную теорию, основывая ее на идее присутствия храмовников в Дании, поскольку этот фундамент весьма ненадежен. Его составляют неподтвержденные и неизученные исторические факты и множество зыбких предположений, не поддержанных логикой. Я бы не рискнула опереться на подобное основание.

Один положительный момент, который можно все же извлечь из фантастической и внеисторической теории нахождения тамплиеров в Дании, заключается в том, что она заставила серьезных историков остановиться и сказать: «Мы знаем, что нет никаких свидетельств пребывания здесь тамплиеров, но возникает вопрос: почему их не было в Дании? В чем отличие этой страны (и вообще Скандинавии) от других мест в Европе?» Поскольку серьезное исследование требует значительно большего времени, чем построение воздушного замка, до настоящего времени вышло очень немного работ на эту тему, но я ct нетерпением ожидаю появления новых.

Мне очень хотелось бы верить, что мои пояснения помогут распутать сложный клубок скверно обоснованных теорий, связанных с Орденом Храма. Но признаюсь, что надежда на это слаба. Какие шансы могут быть у ответственных историков в их противостоянии господам Хаагенсену и Линкольну, кинорежиссеру и журналисту, ни один из которых не склонен тратить свое драгоценное время на скучное и дотошное копание в пыльных архивах в поисках серьезных доказательств?

Глава пятая. Тамплиеры и Туринская плащаница

Насколько я понимаю, тамплиеры оказались связанными с легендой о Туринской плащанице в силу совпадения. Но поскольку Туринская плащаница стала частью представлений о храмовниках, нам придется остановиться на ее истории, насколько таковая известна. У меня нет намерения вдаваться в научные изыскания по поводу того, что она собой представляет, а также когда и где была изготовлена, — меня интересует только один вопрос: каким образом в орбиту этой легенды оказались вовлечены храмовники?

В тринадцатом веке причт церкви Богоматери Влахернской в Константинополе заявил, что в их храме находится погребальное покрывало Иисуса. Мне не удалось выяснить, когда и каким образом оно туда попало, но в 1204 году, когда участники Четвертого крестового похода решили миновать Святую землю и вместо этого захватить Константинополь, покрывало было уже там. Согласно Роберу де Клари, летописцу и участнику похода, «в церкви, носящей имя Госпожи Святой Марии Влахернской, находился sydoine (погребальный покров), коим обернут был наш Господь. Каждую пятницу этот покров как бы поднимался во весь рост, давая людям узреть фигуру Господа, но никто — ни греки, ни французы — не знает, куда он исчез после взятия города»[441]. Должна признаться, от такой информации загорятся глаза любого романиста. Исчезнувшая реликвия, похищенная в разгар войны: где она могла оказаться? Вариантам нет числа.

Робер де Клари также упоминает плат Вероники, которым Иисус, по преданию, отер лицо на пути к Голгофе, и священную набедренную повязку, которую дал Иисусу черепичный мастер для той же цели. Образ на этой ткани чудесным способом перешел на одну из черепиц, которая также сохранилась. Кроме этих священных реликвий, в Константинополе находились голова Иоанна Крестителя, части Животворящего Креста, терновый венец, рубаха, которая была на Иисусе, когда он нес крест, два гвоздя и сосуд с его кровью. Некоторые из этих предметов будут впоследствии обнаружены во Франции у короля Людовика IX. Для их хранения король построил церковь Сен-Шапель. Однако погребальная плащаница, набедренная повязка и черепица, казалось, были утрачены.

О плащанице не было никаких упоминаний вплоть до середины четырнадцатого века, когда она вроде бы оказалась во владении некого рыцаря по имени Жоффруа де Шарни. Он играл заметную роль в военных схватках, в дальнейшем переросших в затяжную войну, получившую название Столетней. Кроме того, в 1345 году он принял участие в крестовом походе на Смирну (Турция). Позже Жоффруа де Шарни стал одним из основателей так называемого Ордена Звезды — недолго просуществовавшего объединения рыцарей, близких к французскому королю Иоанну II Доброму.

Шарни погиб в битве при Пуатье 19 сентября 1356 года. В перерывах между сражениями он успел написать три трактата о рыцарстве. В своем поместье в Лирее он построил часовню во спасение душ своего семейства, а также родовое кладбище.

Следует отметить, что ни в бумагах, связанных со строительством этой церкви, ни в собственных письмах Жоффруа де Шарни никогда не упоминал о том, что владеет священной реликвией — погребальной плащаницей. Но как только он умер, его сын, которого тоже звали Жоффруа, стал показывать плащаницу друзьям, соседям и гостям, обращаясь с ней как с объектом поклонения, но не говоря, что перед ними погребальная пелена Иисуса. Местный епископ убеждал его прекратить эти демонстрации, поскольку был уверен, что плащаница является подделкой. В конце концов ему это удалось.

Вместе с тем никто не упоминал в связи с плащаницей тамплиеров — для этого не было никаких оснований. Храмовники не принимали участия в Четвертом крестовом походе. Они полагали порочным сражаться с другими христианами или, по крайней мере, приводили такой аргумент организаторам похода. Не думаю, что они кривили душой. Тамплиеры в это время были поглощены войной с наследниками Саладина и их возмущало, что крестоносцы грабят империю греков, вместо того чтобы помогать им освобождать Святую землю.

Вполне возможно, что Жоффруа де Шарни купил плащаницу как сувенир, когда был в Турции, и вовсе не верил в ее подлинность, а просто относился к ней как к иконе Иисуса, выполненной в полный рост. Нам неизвестно, знал ли об этом его сын.

Так почему же все-таки тамплиеры оказались связанными с историей плащаницы? Полагаю, тут дело в простом совпадении: командор тамплиеров Нормандии Жоффруа де Шарне, сожженный вслед за Жаком де Моле, был практически тезкой первого владельца плащаницы. Эти Жоффруа могли находиться в родстве, хотя у нас нет тому доказательств.

Все это не остерегло автора двадцатого века Иана Уилсона от вывода, что эти двое все-таки связаны между собой и более того — что плащаница первоначально принадлежала тамплиерам. Вот типичный пример того, как можно на основе одного простого факта — одинакового имени, принадлежащего разным людям, сочинить целый сценарий, не имеющий под собой никаких доказательств.

В связи с теорией Уилсона возникает несколько проблем.

Я уже упоминала, что храмовники не участвовали в разграблении Константинополя. Это первая проблема. Однако же, если они все-таки заполучили нечто, являющееся, по их представлениям, погребальной пеленой, то уж никак не могли бы сохранить это в тайне. Как я писала, орден постоянно нуждался в наличных деньгах, а торговля священными реликвиями была выгодным бизнесом. Реликвии, которыми они действительно владели, были на виду — например, голова девственницы № 58 в парижском командорстве или крест, изготовленный из лохани, в которой однажды совершил омовение Иисус.

Уилсон утверждает, что плащаница и плат Вероники на самом деле суть одно и то же. Затем он пишет, что плащаница (или, возможно, отпечатавшийся на ней образ) и была тем объектом, в поклонении которому обвинялись храмовники. Принимая во внимание количество различных описаний головы, которой якобы поклонялись тамплиеры, эта идея Уилсона не выдерживает критики. Но если у них была истинная реликвия, связанная с Воскресением Господним, то разве стали бы они отрицать поклонение такой реликвии? Мысль о том, что такое поклонение требовало тайны, никак не вписывается в традицию средневекового мира, да и нашего тоже.

Одна из самых удивительных гипотез, выросших из предполагаемой связи плащаницы и тамплиеров, заключается в том, что на самом деле на плащанице якобы изображен Жак де Моле. Такое предположение высказали — что неудивительно — два масона, ни один из которых, впрочем, не является историком.

Они обосновали свое мнение рядом допущений.

Первое допущение состоит в том, что инквизиторы пытали Жака, имитируя Страсти Христовы. После пыток истекающего кровью Великого магистра положили на плащаницу, поскольку, «как Иерусалимская церковь до них и как масоны после них, храмовники имели у себя покрывала, чтобы оборачивать в них кандидатов на высокие должности в ордене»[442].

Неужели? Я не нашла ничего подобного ни в уставе, ни в протоколах допросов. Хотелось бы узнать, откуда такие сведения, но, увы, авторы не приводят источников.

Далее книга представляет мрачнейшее описание пыток Моле, снабженное иллюстрациями. Удивительно, но эти воображаемые пытки в точности соотносятся с ранами, которые видны на плащанице. Однако же и здесь есть проблема. (На самом деле их множество, но я останавливаюсь на самом очевидном.) Прежде всего нигде не зафиксировано, что инквизиция к кому-либо применяла пытки, имитирующие терзания Иисуса. Это было бы не только богохульством, но и поднимало бы статус осужденного, чьи муки приравниваются к страданиям Господа. Еще важнее другое. По словам авторов, Жак де Моле показал следы причиненных ему пыток магистрам Парижского университета. Но на самом деле Жак не снимал рубахи, чтобы показать, как его пытали, и не произносил процитированной авторами речи. Цитирование же они производят не по протоколам процесса, а по некоему переводу, опубликованному в книге «Тайные общества в Средние века». Автор книги анонимен.

Если же следовать протоколам процесса, то Жак не заявлял, что его пытали. Он говорил, что ему не давали есть и угрожали пыткой. Завернув рукав перед магистрами в Париже, Жак де Моле показал им, насколько он исхудал.

Легко понять, что, чем бы ни оказалась в конечном счете эта пелена, она никак не может считаться изображением Жака де Моле. Образ на Туринской плащанице представляет высокого и довольно крепко сложенного молодого мужчину с длинными волосами и бородой. Конечно, во время долгого заключения Жак мог отрастить бороду и волосы. Но надо помнить, что Жак приближался к семидесятилетнему возрасту и был очень истощен. Глядя на изображение, отпечатавшееся на ткани плащаницы, я при всем старании не могу увидеть там изнуренного старика.

Еще одна история Туринской плащаницы, привлекшая внимание публики, принадлежит авторству Линн Пикнетт и Клайва Принса. На первый взгляд тамплиеры в ней отсутствуют. По мнению авторов, плащаница — дело рук Леонардо да Винчи.

И все же они не смогли удержаться от того, чтобы связать плащаницу с храмовниками, хотя Леонардо и жил через столетие с лишним после ликвидации ордена. Привязку к тамплиерам они осуществляют через популярное сочинение — «Святая кровь и Святой Грааль», которое зиждется в значительной степени на мистификациях и поддельных документах. Эти документы я видела и могу заверить читателя, что они изобилуют неточностями и ошибками.

Эти авторы добавляют в свое варево храмовников, продолжая эксплуатировать идею, что Жоффруа де Шарне и Жоффруа де Шарни связаны между собой, и включая их обоих в генеалогическое древо первых правителей латинских королевств, а оттуда — в родословные тамплиеров. При этом никаких документальных доказательств не приводится, однако же известные генеалогические системы нарушаются.

На самом деле меня не слишком занимает вопрос, что такое Туринская плащаница. Я просто думаю, что нам пора оставить тамплиеров в покое. Бедняги и без того натерпелись.

Глава шестая. Тамплиеры в Шотландии. Часовня Росслин

Часовня Росслин, точнее Росслинская соборная церковь, расположена в области Лотиан на берегу реки Эск в восьми милях к югу от Эдинбурга на краю деревни Рослин.

Название деревни происходит от гэльских (шотландских) слов «ross» («каменистый мыс») и «lynn» («водопад»)[443]. Церковь расположена именно на таком месте, и от нее открывается вид на долину Росслин Глен.

Церковь была построена приблизительно в 1450 году Уильямом Синклером, графом Оркни. Первоначально предполагалось построить более просторный храм, но закончить удалось только ту часть, которая должна была служить клиросом. Хотя форма церкви мало отличается от принятой в то время архитектуры соборных храмов, обилие декоративных элементов в высшей степени необычно. Когда я вошла в часовню, мне показалось, что она скорее напоминает испанские церкви, виденные мною раньше, но, по всей видимости, искусствоведы не разделяют моего мнения. О природе такого изобилия декоративных элементов в часовне Росслин специалисты по истории искусства не говорят. Бесчисленные резные украшения производят ошеломляющий эффект — словно вы встретили даму, надевшую на себя все свои драгоценности. «Своды, капители колонн, оконные арки, декоративные пояски вдоль стен покрыты резьбой в виде листвы, а между окон устроены изукрашенные ниши для образов», — пишет Ричард Фосет[444]. Тот же автор замечает: «Желание добиться сильного воздействия переходит границы разумного, что в Рослине встречается нередко»[445].

Планы часовни Росслин, нарисованные на деревянных досках, оказались утраченными во время Реформации. Не сохранилось никаких документов, которые могли бы пролить свет на причину, побудившую графа лорда Уильяма Синклера нанести орнамент практически на каждый дюйм своей церкви. Единственный фрагмент чертежа сохранился на стене склепа, с которого, возможно, и начиналось строительство. Видны нацарапанные линии, изображающие арку, шпиц, часть потолочного свода и два круга. Не исключено, что эти линии дожили до нашего времени, потому что сразу после возведения здания это место было покрыто штукатуркой.

Что ж, отсутствие документов — несчастье для историков, но благо для сочинителей, которые теперь вольны придумывать все, что угодно. Может быть, поэтому я сочетаю в себе обоих. В своих сочинениях я могу высказывать мысли, которые совершенно неприемлемы для научного труда. Изощренная резьба часовни Росслин породила немало легенд. Но прежде чем обратиться к ним, давайте выясним, что же нам известно об Уильяме Синклере, — не поможет ли это нам ответить на вопросы, зачем ему понадобилось строить церковь и почему ее строительство так и не было завершено.

Уильям был четвертым Синклером, который стал графом Оркни, территории, в то время принадлежавшей Дании. Во владении графов находился также Рослин и немало других земель в Шотландии. Двойное подданство причиняло Синклерам определенные неудобства, которые тем не менее компенсировались солидным доходом от Оркни. В описываемое время представителям знатных шотландских родов не часто доводилось умереть своей смертью, и столь же редко удавалось им удерживать свои владения долее одного поколения. Первый шотландский король из династии Стюартов, Яков, убитый в 1437 году, оставил после себя шестилетнего сына, Якова И, на милость различных кланов, столкнувшихся в схватке за власть. Самым яростным противником короля был род Дугласов, а Уильям Синклер женился на Елизавете Дуглас. Правда, Елизавета умерла в 1451 году, когда Яков еще не успел достигнуть совершеннолетия, и Уильям решил присоединиться к партии короля. Именно в это время он начал строить церковь.

По всей видимости, статус шотландского графа предполагал наличие своей соборной церкви. Управление таким храмом осуществлялось каноником — священником, являющимся членом капитула, то есть коллегиального учреждения при епископе, которое ведало духовными делами епархии. В церкви проводились службы во здравие лордов и их семей. Подобные соборные храмы были построены лордом Данбаром в 1444 году и лордом Кричтоном в 1449 году. Ни один из них не был столь богато изукрашен, как Росслин.

Какое-то время казалось, что союз Уильяма с королем Яковом II послужит умножению богатства и усилению власти лорда Рослина. Он был канцлером Шотландии с 1454 по 1456 год и смог вернуть себе графство Кейтнесс, утраченное его семьей за сто лет до этого.

Вместе с тем, как выяснилось, король сам положил глаз на богатое графство Оркни и вступил в переговоры с королем Дании Христианом с целью заполучить эту землю. Такой исход дела лишил бы Уильяма Синклера важного источника доходов, и, по слухам, он пытался сорвать встречу монархов. В результате, естественно, Синклер впал в немилость. «Уильям… конечно же облегченно вздохнул, когда узнал, что во время этих переговоров в Роксборо молодой король внезапно скончался»[446].

Однако новый король Яков III последовал по стопам отца, и в 1470 году Уильям был вынужден отказаться от своих прав на графство Оркни в пользу шотландской короны.

Не исключено, что именно по этой причине росслинская церковь так и не была достроена. И дело не только в том, что доход Уильяма потерпел ущерб. Ко всему прочему его старший сын Уильям Транжира вел себя настолько безответственно, что отец лишил его наследства и оставил Рослин второму сыну, Оливеру, который и остановил строительство церкви на определенном этапе.

Вот, в сущности, и все, что мы знаем об Уильяме Синклере, четвертом и последнем графе Оркни. Первоначальные чертежи церкви были утрачены, планы уничтожены. Но сохранилось фантастическое здание, клирос с обрезанной стеной предполагаемого нефа, выступающей с обеих сторон.

Рождение легенды

Судьба часовни Росслин была связана с семейством Синклеров, а их преследовали неудачи на протяжении почти двухсот лет. Синклеры приняли сторону проигравших в борьбе за власть в Шотландии, а затем остались верными католическому вероисповеданию, когда почти вся страна стала протестантской. Часовня какое-то время оставалась в небрежении, а затем, несмотря на длительное сопротивление лорда Рослина, очередного Уильяма Синклера, алтари часовни были разрушены.

Связи Синклеров с гильдией каменщиков, а затем с масонскими ложами прослеживаются с начала семнадцатого века. Гильдия каменщиков управлялась «распорядителем работ», человеком знатного рода, а отнюдь не строителем. В 1583 году этот пост занял Уильям Шо, хозяин поместья Сохи. Шо был католиком, но это не стало препятствием для его карьеры при дворе. Несмотря на то что тогдашний аналог секретной полиции подозревал Шо в принадлежности к ордену иезуитов, он находился на дипломатической службе и выполнял поручения короля за пределами страны.

Став во главе каменщиков, Шо приступил к созданию свода правил, которым должны были следовать все члены гильдии. В 1600 году он решил, что каменщикам нужен покровитель. Трудно сказать, по какой причине его выбор пал на Уильяма Синклера, тогдашнего лорда Рослина. Возможно, это связано с тем, что и Синклер был католиком, а может быть, Шо оценил попытки лорда сохранить изображения и фигуры, украшавшие часовню Росслин. Надо сказать, что репутация лорда-покровителя Уильяма Синклера была далеко не идеальной: ему уже приходилось держать ответ перед местными судьями по обвинению в прелюбодеянии, а в конце концов он вообще уехал в Ирландию со своей любовницей, дочерью мельника, передав титул сыну, тоже Уильяму Синклеру.

Новоиспеченный лорд был образцовым гражданином, и хотя к этому времени Шо скончался, на свет появилась грамота, провозгласившая Синклера официальным патроном гильдии каменщиков. Копия этой грамоты выставлена в музее Росслина у киоска, торгующего сувенирами.

Не следует забывать, что гильдия каменщиков, заключившая это соглашение с Синклером, не имела ничего общего с возникшими впоследствии масонскими ложами. Но тем не менее лорды Рослина оказались среди первых шотландских масонов. В 1697 году они удостоились «посвящения в тайну „Масонского слова“»[447]. Приблизительно в это время и возникают легенды о часовне Росслин.

Одна из них — о двух столбах, «мастере» и «ученике», — не является исключительной принадлежностью этого храма, ее упоминают и в связи с другими шотландскими церквами. Такая пара колонн есть в Данфермлинском аббатстве, здании двенадцатого века, где «мастером», вопреки легенде, называют колонну более тонкой работы. Легенда о столбах заключается в том, что некий мастер закончил работу над первым столбом и уехал по делам. По возвращении он увидел, что его ученик уже завершил работу над второй колонной и при этом превзошел учителя в своем искусстве. Разгневанный мастер убил ученика. Предполагается, что среди голов, вырезанных по углам на потолке часовни Росслин, есть изображения мастера и ученика. Однако таких голов там шесть, а не две. Среди них есть голова женщины и некоего создания, напоминающего демона. Впервые эту историю записал англичанин Томас Кирк в 1677 году.

О связи часовни Росслин с тамплиерами впервые заговорили с легкой руки Вальтера Скотта, который упомянул лордов Рослина в своей поэме «Песнь последнего менестреля». Тот же автор в наиболее известном своем романе «Айвенго» изобразил храмовника отпетым негодяем.

Истории о тамплиерах в Шотландии, и в особенности в Рослине, появились одновременно с возникновением масонства. В последнее время наибольшее распространение получает версия, согласно которой группа храмовников, спасаясь от инквизиции, прибыла в Шотландию, и семейство Синклеров укрыло беглецов в своем замке. А далее тамплиеры якобы сражались на стороне Роберта Брюса, отплыли в Америку с викингами и хранили как зеницу ока свое сокровище и (или) Святой Грааль.

Не исключено, что в дни гонений на орден некоторые рыцари в самом деле нашли убежище в Шотландии, но доподлинно нам об этом неизвестно, и уж тем более мы не располагаем сколько-нибудь достоверными сведениями о тамплиерах в часовне Росслин. Самые ранние упоминания об этом относятся к девятнадцатому веку. Ни одна из подобных историй не пытается объяснить, каким образом удавалось братьям ордена сохранять свою численность на протяжении веков. Может быть, они обзаводились женами и выращивали маленьких тамплиерчиков? Или преступным образом вербовали в свои ряды новичков из ближайшей округи? Пытливые умы задаются этими вопросами, а потому авторы должны придумывать на них ответы.

Как обычно рождаются легенды? Со случайной встречи, с посещения красивой церкви, с необычной резьбы, напоминающей о какой-то другой, которая, в свою очередь, оживляет в памяти третью, — и воображение начинает свою работу… Искусство, воплощенное в часовне Росслин, остается загадкой. Мы вряд ли когда-либо узнаем, что заставило Уильяма Синклера возвести этот храм и что означали для него эти необычайные украшения. Они фантастичны, они роскошны, они будят воображение. И совсем неудивительно, что эта часовня стала участницей мифов, рожденных западной цивилизацией.

Глава седьмая. Масонство и тамплиеры

В наши дни в мире существуют тысячи масонских лож с различными для каждой страны обычаями и ритуалами, да и внутри одной страны каждая ложа имеет свои особенности. Столь же многочисленны и версии зарождения общества вольных каменщиков и трактовки его роли в истории. Одна из причин такого многообразия — это миф, созданный масонами восемнадцатого века, согласно которому история общества и его традиций восходит к античным временам. В наши дни эти версии в большинстве своем не признаются соответствующими действительности.

Мифы, созданные самими масонами, а также истории, которые о них рассказывают другие, порождены одной и той же причиной: ложи ревностно охраняют свои тайны и особенно — правила приема новых членов. В девятнадцатом веке один из масонов писал по этому поводу: «Связь с вновь принятыми членами всегда считалась весьма важным элементом в жизни тайных обществ… Масонство занимает заметное место в ряду тайных организаций, увлеченных экзотикой скрытой от непосвященных жизни и секретной деятельности»[448].

Связь современных масонов со старинным ремеслом каменщиков до сих пор не вполне изучена. Обычай людей определенной профессии объединяться в группы для взаимной поддержки существовал еще со времен поздней Римской империи. Такие объединения носили разные имена, но наиболее распространенным названием стало слово «коллегия». Коллегии выполняли как общественные, так и экономические функции. Купеческие коллегии договаривались с правительством о монопольных правах на торговлю определенными товарами. Если эти товары были жизненно важными для государства, соответствующая коллегия получала налоговые и иные льготы. Кроме того, коллегии организовывали празднества в честь божества, покровительствовавшего данному ремеслу.

Членами таких коллегий могли быть не только работники определенной профессии, но и знатные граждане, «которые использовали свое влияние в государстве на благо коллегии в обмен на общественный престиж, сопряженный с титулом покровителя»[449]. Это обстоятельство может пролить свет на дальнейшее развитие масонских лож, в которых практически не осталось собственно каменщиков.

Ко времени правления Константина Великого членство во многих коллегиях, особенно в объединениях пекарей, стало наследственным и обязательным. Коллегии потеряли независимость и попали под контроль государства. Теперь все те выгоды, которые могли бы получить члены этих коллегий, сводились к нулю необходимостью оказывать услуги властям.

У нас почти нет сведений о том, удалось ли коллегиям пережить период вторжения готских и германских племен. С шестого по девятый век большинство городов империи опустели, так что вряд ли в общинах оставалось достаточное количество работников одной профессии, чтобы могла идти речь о создании профессиональных объединений. К тому времени, как они вновь появились на свет, их стали называть германским словом «гильдия» — возможно, однокоренным со словом «gelt», то есть «деньги».

В Средние века гильдии работников одной и той же профессии возникали сначала как похоронные общества. Ткачи, бондари, кожевенники, даже проститутки хотели быть уверенными, что их похоронят по христианскому обряду, над их могилами произнесут молитвы и за упокой их душ отслужат мессы. Со временем такие гильдии стали заниматься и выдачей разрешения на профессию. Были установлены степени мастерства — ученик, подмастерье, мастер.

Каждая гильдия имела святого-покровителя и в день этого святого устраивала пир. Покровителем каменщиков был святой Иоанн Богослов, чей праздник приходится на 27 декабря. Вступая в гильдию, ученик приносил клятву хранить секреты профессии. Кроме того, каменщикам, возможно, присваивали секретный код, чтобы члены гильдии могли узнать друг друга. Дело в том, что люди этой профессии часто переезжали с места на место, работая на строительстве храмов и замков, и мастер, возглавляющий такую стройку, хотел быть уверенным, что нанимает работника должной квалификации. Тайный пароль мог обеспечить такую уверенность. Хотя я не нашла документального подтверждения, что до конца шестнадцатого века среди каменщиков бытовал такой обычай, подобные пароли могли появиться и значительно раньше.

Появление современного масонства

Похоже, что современное масонство немало позаимствовало у шотландских гильдий каменщиков. В Шотландии каменщики не только объединялись в сообщества по своим городам, как это делали их собратья по профессии в иных местах, но и образовывали сплоченные группы в местах временного проживания, «ложах»[450], когда работали на какой-нибудь стройке. В таких ложах между членами устанавливались более тесные связи, чем в обычных гильдиях, где люди проводили вместе только часть времени, а остальное — с семьями и друзьями, принадлежащими к другим профессиям.

В Средние века среди знатных семейств было принято придумывать себе мифические родословные. Они прослеживали свою историю до легендарной Трои, или короля Артура, или святого-покровителя, или даже какого-нибудь демона. Шотландская гильдия каменщиков поступила так же. В результате появились «Древние заповеди» — история возникновения ремесла каменщиков, составленная из библейских текстов, апокрифов и народных сказаний.

Согласно шотландской версии «Древних заповедей», искусству каменщиков, идущему рука об руку с геометрией, положили начало сыновья Ламеха, которые записали секреты своего мастерства на каменных столбах. После Всемирного потопа эти столбы нашел правнук Ноя по имени Гермарий и таким образом открыл для себя тайны ремесла каменщиков, геометрии и других наук. Эти знания он передал строителям Вавилонской башни. Позже Авраам, живший в те времена в Египте, поведал секреты геометрии своему ученику Евклиду, который уехал в Грецию и передал эти знания тамошним жителям. Затем каменщики появились в Иерусалиме, где построили Храм Соломона. По завершении строительства они рассеялись по всему миру. Один из них объявился во Франции и поступил на службу к Карлу Мартеллу, деду Карла Великого. Другой каменщик, святой Альбан, принес свое ремесло в Британию. Со временем британских каменщиков взял под свою опеку принц Эдвин, сын короля англосаксов Ательстана (в других источниках Эдвин не упоминается). Принц так увлекся искусством каменщиков, что те приняли его в свои ряды. Именно этот мифический Эдвин и приказал записать «Древние заповеди».

Другая легенда о строителях Храма Соломона связана с именем Хирама Тирского, главного мастера строителя храмов. Согласно апокрифу «Мудрость Соломона», Хирам руководил строительством храма и самолично воздвиг два медных столба, названных им Иахин и Воаз. Однако Хирама убили другие каменщики, которые пытались заставить его выдать им секреты некоего тайного знака — «Масонского слова». В 1851 году вышло руководство для вольных каменщиков, в котором утверждалось, что основателями масонства были Соломон и Хирам, называемый здесь «царем Тира»[451].

Созданные в среде так называемого «рабочего» масонства, то есть в гильдиях, куда входили настоящие каменщики, владевшие своим ремеслом, подобные легенды стали также частью традиций и символики «умозрительных» масонов, или лож, объединяющих людей из иных слоев общества.

Но как случилось, что обычная профессиональная гильдия стала основой организации, в которую вошло множество художников, композиторов, титулованных персон, руководителей корпораций и глав государств?

Шотландия, Уильям Шо и лорды Рослина

В конце шестнадцатого века Шотландией правил король Яков VI, сын королевы Марии Шотландской, которому вскоре предстояло стать английским королем Яковом I. Одна из правительственных должностей в то время называлась «распорядитель работ», и назначали на нее людей хорошего рода; в круг обязанностей такого человека входило наблюдение за финансированием и организация всех строительных работ. В 1583 году этот пост занял некто Уильям Шо.

Шо был католиком в теперь уже протестантской стране, но, похоже, ему удалось скрыть свою истинную веру, так что при дворе ничего не заподозрили. Именно Шо в 1598 году впервые составил свод правил, которым должны были следовать «все мастера-каменщики королевства»[452]. Эти правила, в основном касающиеся приема учеников и субординации внутри ложи, получили одобрение мастеров. Кроме того, были документально оформлены некоторое индивидуальные клейма, а также впервые упомянуто «Масонское слово» — система знаков, по которым масоны могли узнавать друг друга.

Спустя год Шо расширил свой свод правил, оговорив в нем обязанности мастеров по обучению учеников не только ремеслу, но и «искусству памяти и смежным знаниям»[453]. Это означало, что помимо механической зубрежки каменщику надлежало овладевать и специальными приемами запоминания.

Нам не ясна причина, по которой Шо так настойчиво вводил этот единый устав. По-видимому, он осознавал необходимость, объединения независимых лож в рамках одной организации. Кроме того, он полагал, что каменщикам нужен покровитель, подобный тем, что в свое время были у римских гильдий. На роль такого покровителя он избрал Уильяма Синклера, лорда Рослина. Уильям был потомком графа, построившего часовню Росслин. Возможно, Шо перенес на Синклера часть уважения к его предку, некогда одарившему каменщиков столь почетным и сложным заказом. Однако сам Уильям Синклер был католиком и не блистал высокой нравственностью, он даже не мог сообщить местным протестантским властям, был ли крещен его последний прижитый вне брака сын; впрочем, одного сына он определенно крестил в своей часовне по католическому обряду. Синклер упорно сопротивлялся попыткам властей уничтожить орнамент внутри часовни. Он не проявил особого усердия в защите интересов лож в судах, тем не менее в 1601 году был составлен договор, согласно которому Уильям Синклер стал покровителем каменщиков.

Экземпляр этого договора находится в часовне Росслин, там я и смогла его прочитать. Со всей очевидностью, при составлении договора каменщики отошли от установившихся традиций: они не просто просят покровительства лорда Рослина, но предполагают некую новую форму сотрудничества. Однако в документе нет никаких указаний на то, что в просьбе каменщиков содержится что-либо, кроме желания получить от представителя знатного рода защиту для группы людей, практически лишенной политического влияния.

Похоже, заметной пользы каменщикам от этого Уильяма не перепало. А вот его сын, тоже Уильям, отнесся к своим обязанностям куда серьезнее. Он составил новый договор, согласно которому получал контроль над масонами на законных основаниях. К 1697 году лорды Рослина получили право посвящения в тайны «Масонского слова».

Оставалось, правда, еще сделать прыжок от лож профессиональных каменщиков к обрядовым собраниям интеллектуалов эпохи Просвещения.

Превращение гильдий каменщиков-профессионалов в масонские ложи состоялось под действием ряда совпавших во времени общественных и политических сил. На протяжении семнадцатого века представители шотландских родовитых фамилий обращались с просьбой принять их в масонские ложи. Эти просьбы встречались благосклонно: то ли в ожидании славного пира по случаю посвящения нового богатого члена, то ли кое-кому из масонов нравилось близко общаться с титулованными особами. Какое-то время это было модной причудой среди вельмож, но большинство из них вскоре отошли от масонства. Не исключено, что вступали они в ложи с надеждой приобщиться к неким эзотерическим знаниям, но впоследствии разочаровывались.

В обществе всегда, во все времена есть люди, одержимые жаждой познать древние тайны. Похоже, однако, что в период с 1580 по 1750-е годы количество таких людей превысило обычную норму. Это было время необычайно интенсивных интеллектуальных усилий, направленных на постижение как духовных истин, так и вещного, материального мира. Протестантская реформация и католическая контрреформация оставили многих людей в сомнении относительно истинности обеих религий. Растущая уверенность во вредоносности колдовства имела обратную сторону: она порождала желание добыть истину из божественных источников, но не обязательно христианских. Если кто-то может получить власть от сатаны, то должны существовать и другие пути постижения тайн Вселенной, при которых нет необходимости продавать свою душу.

В этот период появляются книги розенкрейцеров, а такие ученые, как Исаак Ньютон и Роберт Бойль, проводят химические и алхимические опыты, практически не делая различия между ними. Даже Королевское общество в Англии начиналось с группы друзей, которые на тайных собраниях обсуждали алхимические проблемы.

Именно в такой атмосфере в начале восемнадцатого столетия появилась первая в Англии масонская ложа. К изначальному мифу о происхождении масонства и множеству традиционных масонских символов англичане вскоре добавили обряды, основанные на алхимических исследованиях, неоплатонизме и оккультных науках. К 1720 году масонство распространилось во Франции, а затем в Германии и по всей Европе. «Вместо того чтобы связывать происхождение масонства с гильдией каменщиков, следовало бы сказать, что ученые, желающие работать вместе и обмениваться идеями, переняли символику и организационные структуры, которые ранее использовались рабочими-каменщиками»[454].

На сцене появляются тамплиеры

Возможно, читатель заметил, что я еще ни разу не упомянула о связи между масонами и тамплиерами. Мною владеет соблазн объяснить это тем простым фактом, что таковой не существует, но это было бы несправедливо. В сущности, мысль о том, что Орден тамплиеров может послужить своеобразным примером для масонов, возникла впервые лишь в 1750 году, когда барон Карл фон Хунд создал свою систему «Строгого тамплиерского послушания». Дабы узаконить свое детище, барон заявил, что речь идет о «неразрывной связи этой системы с Орденом рыцарей Храма, существование которого тайным образом продолжается до наших дней»[455].

Фон Хунд основывал свои выводы на шотландских связях тамплиеров, хотя источники его информации на этот счет остаются неизвестными. «Считается, что перед казнью последний Великий магистр тамплиеров Жак де Моле поручил канонику Гуго фон Зальму тайно вывезти важные документы ордена в Шотландию»[456]. По всей видимости, Гуго фон Зальм — это храмовник, явившийся защищать орден в Польше. У нас нет свидетельств, что он когда-либо бывал во Франции, но совершенно очевидно, что во время запрета деятельности ордена он там оказаться не мог, поскольку находился в Польше. Свидетельства о его поездке в Шотландию также отсутствуют.

Как бы то ни было, тамплиеры приобретали популярность в протестантской Европе восемнадцатого века. К ним уже относились не как к скаредным негодяям, которые то ли были, то ли не были еретиками, но о судьбе которых никто особенно не сожалел, — теперь они стали жестоко гонимыми хранителями утраченного тайного знания. Логика проста: уж если их преследовал папа, то, стало быть, они были вполне достойными людьми. Слава храмовников набирала силу.

Этот образ рыцарей Храма отлично вписался в мистические тайные общества, которые в изобилии появлялись в век Просвещения (так он сам себя назвал). Условия для такого восприятия тамплиеров оказались превосходными — ведь множество письменных источников эпохи были утрачены, а потому никакие неумолимые факты не могли сдержать развитие легенды. Таким же образом тайные общества основывали свою философию на собственной трактовке иероглифики. Когда в Египте обнаружили Розеттский камень и наконец расшифровали иероглифическое письмо, эти общества пережили страшный конфуз.

В наши дни не один уважающий себя историк не станет утверждать, что масонство было основано тамплиерами или строителями Храма Соломона. Более того, большинство масонских лож поддерживает серьезные изыскания по истории масонства. «Результаты таких исследований могут огорчить некоторых масонов, но совершенно немыслимо, чтобы какой-либо член ложи оказался изгнанным из своей организации за изучение масонских ступеней и рангов и уверенность в том, что все они возникли относительно недавно»[457].

Проблема состоит в том, что немало людей, не являющихся масонами, не имеют об этом понятия. Они-то и пишут псевдоисторические произведения.

Масонская символика

Самый распространенный символ масонов — это циркуль и угольник, два инструмента, повсеместно используемых строителями. Другой символ, который можно найти в любой масонской ложе, — два столба из храма царя Соломона, Воаз и Иахин. Эти названия считаются первоначальным «Масонским словом». Согласно Йоркской ложе (США), столбы храма были полыми, и в них хранились архивы и прочие бумаги.

Для всех масонских лож характерен еще один символ — три колонны, знаменующие мудрость, силу и красоту. Весьма распространены также фартук каменщика и рукавицы.

Среди многочисленных растений, имеющих символическое значение в масонской традиции, часто встречаются акация, роза, лилия и олива. Нередки звезда и пентаграмма. В сущности, трудно найти предмет, который нельзя пустить по ведомству масонской символики. «Обряд посвящения в первую ступень, то есть в ученики, включает в себя изречение: „Все есть символ“»[458].

С другой стороны, набор символов тамплиеров весьма небогат. Единственный, который не вызывает у меня сомнений, — это изображение двух всадников на одной лошади. На некоторых печатях ордена также изображен купол Храма Гроба Господня. Даже знамя ордена представляет собой просто два прямоугольника — белый и черный. Храмовников явно не заботила символика, они просто делали свою работу.

Современное масонство

Современные масоны могут исповедовать любую религию, включая католичество (несмотря на запрет католической церкви на членство в масонской ложе, датируемый еще восемнадцатым веком), или не исповедовать никакой. Существуют ложи, в которые входят как мужчины, так и женщины, и ложи, где все члены одного пола. Впервые женщины были допущены в масонские круги (вспомогательную организацию «приемные масоны») во Франции в 1740 году.

Только лишь перечень известных масонов составил бы целую книгу. В него вошли бы большинство американских президентов, короли Англии, Швеции и другие монархи, Уинстон Черчилль, Томаш Массарик, Вольтер, Гете, Киплинг, Марк Твен, Дэви Крокетт[459], Дюк Эллингтон, Гарри Гудини и многие другие. В опере Моцарта «Волшебная флейта» находят массу масонских намеков.

Подобно тамплиерам, масоны обвинялись в подрывной деятельности, подтасовках результатов выборов и воздействии на политиков в корыстных целях. В некоторых случаях эти утверждения могли иметь под собой почву. В 1922 году в Орегоне Шотландская ложа совместно с местным ку-клукс-кланом продвигала законопроект об отмене частных школ и выступала за обязательное посещение всеми детьми государственной школы. Истинной мишенью законопроекта была система католических школ, где обучались дети иммигрантов из католических стран. Губернатор штата Уолтер Пирс согласился принять их сторону в обмен на поддержку его кандидатуры масонами и ку-клукс-кланом — в этих организациях было немало общих членов. Закон был принят, но опротестован, после чего Верховный суд признал его неконституционным.

В данном случае масоны, которые одновременно входили и в ку-клукс-клан, выступали от имени всей ложи и действительно смогли повлиять на выборы в штате. В наши дни большинство масонов пришли бы в ужас, если бы их ассоциировали с ку-клукс-кланом.

Они бы непременно указали, что подобное поведение не характерно для масона, а то и вообще заявили, что такое просто невозможно.

Подтвердить или опровергнуть подобные обвинения в адрес масонов довольно трудно. Любые группы людей, которые прием новых членов сопровождают особым ритуалом, а свою деятельность окружают завесой тайны, неизбежно вызывают подозрения в обществе. Масонам предписаны тайные ритуалы и обряды, но вместо того чтобы настаивать на своей связи с древними знаниями храмовников, им бы следовало обратить внимание на то, к чему в конце концов привели тамплиеров их тайные церемонии приема в орден.

Эпилог

Работая над этой книгой, я немало узнала о тамплиерах и среди прочего одну важную для меня истину: храмовники не только не были отделены от мира, в котором жили, — они были его неотъемлемой и очень важной частью. Вместе с госпитальерами они служили мостом между Западной Европой и Святой землей. В отличие от большинства монахов, ранний этап их жизни проходил среди постоянных войн между правителями Европы. Какими бы ни были причины, побуждавшие их вступать в военные ордена, они стали образцами для представителей своего класса. Эти люди верили в право применять силу ради благой цели. И хотя им приходилось участвовать в битвах и убивать, они совершали это не ради личной выгоды, но для защиты слабых и сохранения Святой земли за христианами.

Таков был идеал. И если они не всегда соответствовали этому идеалу, то, без сомнения, были к нему достаточно близки. В смертельной схватке они могли использовать все свои воинские умения и тем не менее обрести спасение души.

За два столетия существования Ордена тамплиеров Европа претерпела значительные изменения. В начале двенадцатого века обществом управляли родовитые семейства и семейные отношения. Советники и сторонники правителя были в то же время его родственниками и свойственниками. В родстве с ним нередко были и противники — и соперничество их тоже следовало из родственных отношений. Брак, рождение ребенка или смерть могли изменить границы страны. К началу четырнадцатого века правительства, особенно на севере Европы, становились все более централизованными, складывалась бюрократия. Советники короля все чаще уже не принадлежали к высшей знати и были обязаны своими постами не семейным связям, а собственной компетентности.

Тамплиеры и их собратья по другим рыцарским орденам были постоянно на переднем крае. Они напоминали летучий кавалерийский отряд, призванный спасти положение в последний момент, или группу рейнджеров, защищавших американских пионеров от индейцев и злых латифундистов. Но постепенно Запад перестал быть диким, индейцы потерпели поражение, а латифундисты превратились в губернаторов штатов. То же произошло в Европе, а с утратой Святой земли исчез передний край, и его бойцы и защитники отказались не у дел.

В 1307 году никто еще не ведал, что Святая земля крестоносцами потеряна навсегда, но тем не менее ощущение, что дни храмовников сочтены, уже витало в воздухе. На смену небольшому отряду доблестных рыцарей шли армии наемников. Рыцарство из образа жизни превращалось в своего рода общественную игру.

Рыцари Храма не были ни мистиками, ни колдунами. Их орден вовсе не представлял собой тайного общества, и храмовники не владели древней мудростью, извлеченной из надежно упрятанных кладов. Сторонники подобных теорий просто-напросто не хотят признать истинную историю этих воинов. Отнюдь не наделенные сверхъестественными качествами, тамплиеры были людьми набожными, преданными своему нелегкому труду, но вместе с тем и не безгрешными. Следуя избранному пути, они пытались сделать мир лучше и спасти свои души.

Вот каким образом воздал должное этим рыцарям арабский летописец тринадцатого века Ибн Васил (думаю, тамплиерам его слова пришлись бы по вкусу). Говоря о мамелюках Малика аль-Салиха, неистовых воинах, сражавшихся с французской армией Людовика IX, Ибн Васил писал: «Со всей яростью бились они, а потом бросились в погоню за отступающим врагом — воистину это были исламские тамплиеры!»[460]

Как узнать, что перед вами — псевдоисторическая литература

За последние годы появилось множество книг о тамплиерах. Орден Храма занял прочное место на страницах развлекательной литературы еще со времен выхода романа Вальтера Скотта «Айвенго», он присутствовал в различных произведениях о крестоносцах и красуется в современных триллерах, написанных на основе легенд и мифов о храмовниках. Как и средневековые рыцарские романы, эти книги не претендуют на историческую достоверность.

Однако существуют и труды о тамплиерах, не относящиеся к художественной литературе. Некоторые из них представляют собой серьезные исследования, выполненные компетентными учеными, скрупулезно изучавшими первоисточники. Другие излагают теории, которые внешне представляются весьма привлекательными и даже хорошо обоснованными, но на самом деле опираются на довольно поверхностное знание оригинальных документов и содержат множество лишенных логики умозаключений. Такие работы я называю «псевдоисторией».

В этой книге я попыталась представить историю тамплиеров, как ее понимают серьезные исследователи, изучившие мертвые языки и натрудившие глаза чтением рукописных документов далекого прошлого, чтобы в точности выяснить, как на самом деле происходили те или иные события. Кроме того, я описала здесь некоторые наиболее распространенные мифы об Ордене рыцарей Храма. Это был нелегкий труд. Каждый раз, когда я начинала думать, что уже исчерпала эти легенды, в поле зрения возникало несколько новых историй, растущих на глазах как грибы в сырую погоду.

Множество таких псевдоисторий очень неплохо написаны и звучат довольно убедительно. Так как же читателю определить, стоит ли ему доверять такому сочинению? Вот несколько советов.

1. Книга выпущена университетским издательством? Если да, то ее содержание проверено другими историками и ей в целом можно доверять, хотя от ошибок никто не застрахован.

Если нет, то…

2. Ссылаются ли авторы главным образом на первоисточники, которые, в принципе, может отыскать заинтересованный ученый? Если да, то книга стоит внимания, а в случае сомнения вы можете к этим первоисточникам обратиться. Одним из признаков псевдоисторичности служат ссылки на другие псевдоисторические издания или некие «секретные» книги (см. пункт 4), что не позволяет определить первоисточник информации и проверить ее истинность.

Если нет, то…

3. Использует ли автор выражения вроде «всем известно» и «историки единодушны»? Если да, то продолжать чтение не стоит. «Всем известных» сведений не существует в природе. Это просто сокращенный способ сказать: «Я не стал прикладывать собственные усилия для выяснения этого вопроса, но при этом хочу дать вам понять, что вы слишком невежественны, чтобы предъявлять мне какие-то претензии».

Историки действительно бывают единодушны в таких, например, вещах, как: «В битве при Гастингсе победителем вышел Вильгельм Завоеватель», или: «Мачу-Пикчу[461] — это чудо технического мастерства». В остальном каждый самостоятельно оценивает факты и события. А еще историки единодушны в том, что автор труда, который не основывается на сведениях, допускающих независимую проверку, не удержится надолго в скором на расправу академическом мире.

4. Утверждает ли автор, что его теория не может быть проверена существующими данными, поскольку она глубоко законспирирована или охраняется неким тайным обществом? Если да, то где же автор раздобыл свои сведения? И как проверил их подлинность?

Другой вариант: автор сообщает, что у него есть «секретный» источник, утраченная книга или документ, где все объясняется. Такой способ часто применялся в Средние века. Наиболее известный пример этого явлен Жоффруа де Монмутом, автором некоторых ранних историй о короле Артуре. Он нашел их якобы в книге «на британском языке» (то есть на бретонском или валлийском). Поскольку этой книги более ни у кого не оказалось и Жоффруа никому не пожелал ее показать, только он сам и мог рассказать, что в ней было написано. Что, должна признаться, он прекрасно сделал.

И наконец…

5. Автор нагромождает одно допущение на другое, полагая их все справедливыми. Например, книга начинается с известного факта — «резиденция тамплиеров располагалась в мечети Аль-Акса», а затем следует такое продолжение: «Как хорошо известно, пространство перед мечетью достаточно большое, чтобы там мог сесть вертолет»[462]. Далее автор задается вопросом, зачем понадобилось столько места, когда вертолетов еще не существовало в природе? Однако ему удается случайно наткнуться на манускрипт с изображением, похожим на готовый к приземлению вертолет. То, что этот манускрипт был изготовлен, скажем, в Ирландии, автору псевдоистории ничуть не мешает. Он тут же вообразит никому не известного ирландского монаха, который прибыл в Иерусалим как раз в тот момент, когда на площадь садился секретный вертолет тамплиеров. Ведь «всем известно», что ирландцы были завзятыми паломниками.

Далее автор станет считать установленным факт, что тамплиеры летали на вертолетах, — факт, доказанный рисунком, который сделал придуманный им ирландский паломник. Разумеется, это можно объяснить только тем, что на самом деле храмовники были солдатами удачи, которые путешествовали во времени и крали различные артефакты, в том числе таинственные говорящие головы (на самом деле устройства связи из двадцать четвертого века), давшие им в руки тайну Вселенной. Все это именно так, поскольку «всем известно», что тамплиеры жили на месте Храма Соломона, а Соломон, как вы наверняка слышали, был великим магом, который в подвале своего храма прятал продукты высоких технологий — подальше от глаз невежественной и суеверной публики, дабы эти люди не обрели знаний, к которым их примитивный разум еще не был готов.

Но теперь-то, полагает автор, настало время открыть эту истину всему миру.

Вам повезло — вы узнали об этом первыми.

Хронология

1099 г. Завоевание Иерусалима предводителями Первого крестового похода.

1119 г. Учреждение Ордена бедных рыцарей Храма Соломона в Иерусалиме Гуго де Пейном и Годфруа де Сент-Омером. 1129 г. Собор в Труа.

1139 г. Папская булла Omne Datum Optimum официально делает Орден тамплиеров ответственным только перед папой.

1144 г. Папа издает буллу Milites Templi; Зенги, правитель Мосула, захватывает Эдессу.

1145 г. Папа издает буллу Militia Dei.

1148–1149 гг. Второй крестовый поход.

1149–1150 гг. Тамплиеры получают город Газу.

1153 г. Латинские королевства захватывают город Аскалон.

1154 г. Нур ад-Дин, сын Зенги, захватывает Дамаск.

1169 г. Саладин становится визирем Египта.

1173 г. Тамплиеры убивают посла ассасинов. Король Альмарих заключает в тюрьму убийцу, а Великий магистр Одо де Сент-Аман заявляет, что только папа имеет право судить тамплиера.

1174 г. Нур ад-Дин умирает; власть над Дамаском переходит к Саладину.

1187 г. Битва при Хаттине, Саладин захватывает Иерусалим.

1189–1192 гг. Третий крестовый поход, возглавляемый английским королем Ричардом Львиное Сердце и французским королем Филиппом-Августом.

1191 г. Тамплиеры и госпитальеры обосновались в Акре.

1191–1192 гг. Тамплиеры занимают Кипр, завоеванный Ричардом.

1197–1198 гг. Немецкие крестоносцы отвоевывают несколько городов, но не могут взять Иерусалим.

1201–1204 гг. Четвертый крестовый поход. Вместо Иерусалима крестоносцы идут на Константинополь. Тамплиеры не желают вторгаться в христианские земли и остаются в стороне.

1217–1221 гг. Строительство Атлита (Замка Паломников).

1218–1221 гг. Пятый крестовый поход. Группа рыцарей захватывает, а затем теряет египетский город Дамьетту.

1228–1229 гг. Крестовый поход императора Священной Римской империи Фридриха II, возврат Иерусалима в результате переговоров. Неприятная ситуация для папы, поскольку Фридрих в это время отлучен от церкви.

1239–1240 гг. Крестовый поход Тибо, графа Шампаньского и короля Наварры; тамплиеры подвергаются критике.

1240–1241 гг. Крестовый поход Ричарда Корнуолла; обретение новых земель путем переговоров.

1244 гг. Битва при Ла Форби, Иерусалим завоеван мусульманами.

1248–1254 гг. Первый поход Людовика IX, тамплиеры сражаются вместе с королем, сотни рыцарей убиты.

1250 г. Битва при Мансуре, Людовик, его братья и большая часть армии захвачены в плен. Короля выкупают за 400 000 ливров, часть этой суммы взята из казны тамплиеров.

1260 г. Великий магистр Тома Берар отправляет спешное послание правителям Европы с просьбой о помощи против вторжения монголов. Правитель Сидона Юлиан продает тамплиерам часть города.

1266 г. Мамелюки из династии Бейбаров захватывают крепость тамплиеров Сафад.

1268 г. Написан каталанский устав тамплиеров; Бейбары захватывают крепость тамплиеров Бофор.

1270 г. Второй поход Людовика IX и его смерть в Тунисе.

1271–1272 гг. Крестовый поход Эдуарда I, короля Англии; Бейбары захватывают крепость тамплиеров Сафиту.

1274 г. Лионский собор, обсуждение вопроса о слиянии тамплиеров и госпитальеров.

1277 г. По совету тамплиеров Мария Антиохийская уступает свои права на иерусалимский трон Карлу Анжуйскому, королю Сицилии.

1285 г. Филипп IV становится королем Франции.

1291 г. Египетский султан Аль-Ашраф Халил захватывает Акру. Великий магистр Гийом де Боже гибнет при защите города. Тамплиеры оставляют Атлит и Тортосу, но остаются на острове Руад и на Кипре.

1297 г. Папа Бонифаций VIII канонизирует Людовика IX.

1302 г. Тамплиеры теряют остров Руад. Большинство защитников острова убиты.

1303 г. В сентябре Гийом де Ногаре, советник Филиппа Красивого, и братья Колонна заточили папу Бонифация VIII в Ананьи. 11 октября папа Бонифаций умирает.

1305 г. 14 ноября — интронизация папы Климента V.

1306 г. Июнь — сентябрь: отказ от монет со сниженным содержанием драгоценных металлов и возврат к полноценным деньгам во Франции. Июль: изгнание из Франции евреев и захват их имущества.

1307 г. 14 сентября Филипп IV рассылает по стране тайный приказ об аресте тамплиеров. 13 октября, в пятницу, арест тамплиеров во Франции.

1308 г. Климент V переносит папскую резиденцию в Авиньон, у южной границы Франции.

1310 г. Пятьдесят четыре тамплиера сожжены как «повторно впавшие в ересь».

1311–1312 гг. Вьеннский собор.

1312 г. Папа выпускает буллу Vox in excelso, прекратившую существование ордена. Булла Adpmuidam передает все имущество ордена госпитальерам. Госпитальерам потребуется много лет, чтобы получить хотя бы часть этого имущества.

1314 г. 18 марта — казнены Жак де Моле и Жоффруа де Шарне. 15 апреля — умирает Гийом де Ногаре.

20 апреля — умирает папа Климент V.

29 ноября — умирает король Филипп IV.

1574 г. Документы тамплиеров на Кипре уничтожены турками, захватившими остров.

1798 г. Наполеон отбирает остров Родос у госпитальеров. Он погружает реликвии тамплиеров на судно, которое тонет у берегов Египта. В течение более двухсот лет не утихают споры о том, что могло быть на утонувшем корабле и какое значение имели пропавшие ценности.

Примечания

1

Имеется в виду университет, расположенный в г. Калифорния, шт. Пенсильвания, который не следует путать с Калифорнийским университетом, имеющим факультеты и филиалы в различных городах Калифорнии, и Университетом штата Калифорния. — Прим. перев.

2

Имеется в виду Институт цистерцианских исследований (Institute of Cistercian Studies) в г. Каламазу, шт. Мичиган. — Прим. перев.

3

Charters of the Holy Sepulcher, № 105, in Thierry Leroy, Huges de Payns (troyes, 2001), p. 194. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

4

См: Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 27. Цит. no: Chronique de Michel le Syrien, Patriarche Jacobite d'Antioch(l 166-90), ed. and tr. J.B.Chabot (Paris: Ernest Lerous, 1905), p. 201.

5

Walter Map, De Nugis Curialium/Courtiers’ Trifles, tr. Frederick Tupper and Marbury Bladen Ogre (London, 1924), p. 33.

6

Цит. по: Anthony Luttrell, «The Earliest Templars», in Autour de la premiere croisade. Acts du Colloque de la Society for the Study of the Crusades and the Latin East (Clerment-Ferrend, 22–25 juin 1995) ed. M. Balard (Paris: Publications de la Sorbonne, 1996), p. 196.

7

См.: Barber and Bate, pp. 25–26. Цит. no: Guillaume de Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens, 2 vols. Corpus Christianorum Continuatio Mediavales 63 and 63A (Turnholt, 1986), pp. 553–554.

8

Цит. по: Edward Burnam, The Templars, Knights of God (Rochester, VT: Destiny Books, 1986), p. 16.

9

Встречаются и другие варианты написания этого имени, в частности Вармунд. Как его называла мать, я, к сожалению, не знаю.

10

Benjamin Z. Kader, «On the Origin of the Earliest Laws of Frankish Jerusalem: The Canons of the Copuncil of Nablus, 1120», Speculum, April 1999, p. 334.

11

Barber and Bate, p. 3.

12

Цит. no: Marie Luise Buist-Thiele, «The Influence of St. Bernard of Clairvaux on the Formation of the Order of the Knights Templar», ed. Michael Gervers, The Second Crusade and the Cistercians (New York: St. Martin’s Press, 1992), p. 58.

13

Робер из Арбрисселя (1047–1117) — странствующий проповедник, родился в местечке Арбриссель (ныне Арбрессек) в Бретани. Основатель монастыря Фонтевро и одноименного духовного ордена. — Прим. перев.

14

Thierry Leroy, Hughes de Payns, Chevalier Champenois, Fbndateur de L'Odre des Templiers (Troyes: La Maison du Boulanger, 2001), p. 194.

15

Монофизитство — направление в христианстве, постулирующее наличие у Христа только одной природы вопреки принятой на Халкидонском соборе (451 г.) православной позиции, разделяемой также католиками и протестантами, о двойственной природе Христа. — Прим. перев.

16

Rene Grousset, Histoire des Croisades et du Royanme Franc de Jerusalem (Paris,1934), p. 295.

17

Мелитена — ныне город Малатья на территории Турции. — Прим. перев.

18

Он был женат дважды: в первый раз — на армянской княжне, от которой отказался, поскольку она побывала в плену у мусульман, где, по его словам, ее изнасиловали; вторично Балдвин I женился на Аделаиде Сицилийской, которую впоследствии также отверг. Один из источников (Hans Eberhard Mayer, The Crusades, Oxford University Press, p. 71) утверждает, что «король по всем признакам был гомосексуалистом», однако не раскрывает, что это были за признаки. Похоронили Балдвина рядом с его братом Готфридом.

19

См. главу «Рождение Ордена тамплиеров»

20

Theodore Evergates, tr., Feudal Society in Medieval France: Documents from the County of Champagne (University of Pennsylvania Press, 1991), p. 124.

21

Там же.

22

В указанное время на папском престоле находился Пасхалий II, Каликст II занимал папский трон с 1119 по 1124 год. — Прим. перев.

23

Ги не мог стать монахом без согласия супруги. Для жен и других женщин из семей, главы которых выражали желание стать цистерцианцами, был основан монастырь Жюлли.

24

Иннокентий II вступил на папский престол в 1130 г., то есть после собора в Труа, на котором Орден тамплиеров получил признание. Поэтому это предположение автора представляется сомнительным. — Прим. перев.

25

Впрочем, точная дата написания «Похвалы новому рыцарству» неизвестна, оно могло быть написано в любое время между 1125 и 1130 годом.

26

Bernard of Clairvaux, «Exhortatio ad Milites Templi», Sancti Bernardi Abbatis Clarae-Vallensis, Opera Omnia Vol. I (Paris: Mabillion, 1839). Caput III 4, cols. 1256–1257.

27

Bernard of Clairvaux, Caput I 1, col. 1255.

28

Там же, Caput V 10, col. 1262.

29

Там же, Caput II 4, col. 1257.

30

Ephraim of Bonn, Sefer Zekira, tr. Schlomo Eidelman in The Jews and the Crusaders (University of Wisconsin Press, 1977), p. 122.

31

Walter Map, De Nugis Curialium, tr. Frederick Tupper and Marbury Bladen Ogle (London: Chatto & Windus, 1924), p. 49.

32

Robert of Torigni, Gesta Normannorum Ducam, Vol. II, Book VII, pp. 32–34, ed. and tr. Elisabeth М. C. Van Houts (Oxford: Oxford Medieval Texts; 1995), p. 257. Я написала «по всей видимости», потому что никаких доказательств щедрости Генриха, кроме этого утверждения Роберта, не нашла.

33

Thierry Le Roy, Hugues de Payns. (Troyes: Maison du Boulanger, 1999), pp. 72–76.

34

Marquis d’Albon, Cartularie General de l’Ordre du Temple 11197-1150 (Paris, 1913), Charter no. 16.

35

Старые источники называют датой собора в Труа 1128 год, но эта путаница связана с тем, что в двенадцатом веке отсчет нового года нередко начинался весной, а не в середине зимы.

36

Laurent Dailliez, Regie et Status de I’Ordre du Temple, 2nd ed. (Paris: fiditions Dervy, 1972). Reprint of the Latin Rule from 1721, pp. 827–359.

37

Laurent Dailliez, p. 348.

38

Laurent Dailliez, p. 359.

39

Marquis d’Albon, Cartularie General de l'Ordre du Temple 1119?-1150 (Paris, 1913), p.12, no. 18.

40

На это обстоятельство мне указал профессор Малкольм Барбер, за что я ему весьма благодарна.

41

В этой должности сочетаются функции юриста и управляющего.

42

Большинство историков относят Второй крестовый поход к периоду 1147–1149 гг. — Прим. перев.

43

Об Эвераре де Барре см. также в гл. «Великие магистры (1136—1191)».

44

Епископ, впрочем, мог заглянуть к тамплиерам на обед.

45

Elides Rigord, Vie de Philippe Auguste, ed. and tr. M. Guizot (Paris, 1825).

46

Король Генрих Молодой (1155–1183) — сын английского короля Генриха II Плантагенета и Алиеноры Аквитанской, правивший Англией совместно с отцом. — Прим. перев.

47

Согласно некоторым источникам, Эмерих был братом Белы III.

48

The Continuator of William of Tire, in The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade, tr. Peter W. Edbury (Ashgate, Aldershot 1998), p. 143.

49

См. главу «Гуго, граф Шампаньский».

50

Evelyn Lord, The Knights Templar in Britain (London: Longman, 2002), p. 138.

51

The Charters of David /, ed. G.W.S. Barrow (Woodbridge, Eng.: Boydell Press, 1999), p. 143.

52

Theresa М. Vann, «А New Look at the Foundation of the Order of Calatrava», in Crusaders, Condottieri, and Cannon: Medieval Warfare in Societies around the Mediterranean, ed. Donald J. Kagay and L.J. Andrew Villalon (Leiden, Netherlands: Brill, 2003), p. 110.

53

Существует несколько изданий устава тамплиеров. Самый ранний из известных мне — Maillard de Chambure, Regie et status secrets des Templiers (Burgundy, 1840). Далее последовало издание Henri de Curzon, La Regie du Temple (Paris: Librairie Renouard, 1886). Есть также издание на старофранцузском с параллельным текстом на современном французском (Paris: fidition Dervy, 1972), современный французский перевод устава с предисловием, дающим представление об общественной жизни тамплиеров (Alain Degris, Organisation 8с Vie des Templiers: Sociologie Feodale d'Orient & d'Occident. — Paris: Guy Tredaniel, 1996), а также английский перевод (J.M. Upton-Ward, Rule of the Templars: The French Text of the Rule of the Order of Knights Templar. — Woodbridge, Eng.: Boydell and Brewer, 1992).

54

Констанцию вы должны помнить. Это она добилась расторжения брака со своим мужем Гуго Шампаньским, когда тот совершал паломничество в Палестину. В 1125 году Гуго стал тамплиером, и, таким образом, бывшие муж и жена оба оказались на Святой земле.

55

Malcolm Barber, «The carrer of Philip of Nablus in the kingdom of Jerusalem», in Peter Edbury and Jonathan Phillips, eds., The Experience of Crusading, Volume Two: Defining the Crusader Kingdom (Cambridge University Press, 2003), pp. 60–75. По мнению Барбера, Филипп был избран Великим магистром по настоянию короля Альмариха (младшего сына Мелисанды). Если это так, то тамплиеры были не так независимы, как это может показаться.

56

«Белый корабль» — судно, потерпевшее крушение 25 ноября 1120 года в проливе Ла-Манш у берегов Нормандии, в котором погибло много членов знатных семей, включая наследника английского престола Вильгельма; именно так, а не Генрихом, звали этого принца. — Прим. перев.

57

Orderic Vitalis, The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis, Vol. VI, ed. and tr. Marjorie Chibnall (Oxford: Medieval Texts, Oxford University Press, 1978), Book XII 29 (pp. 308–311).

58

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 14, 1, p. 631.

59

Брак был заключен в 1129 году, а сын, будущий Балдвин III, появился на свет в начале 1130 года.

60

Атабек, или атабей (от тюркских слов «ата» — отец и «бей» или «бек» — вождь) — наследственный титул у сельджуков. Лицо, носившее его, обычно было губернатором провинции, подотчетным монарху; иногда атабек становился независимым правителем. Таким был, например, Зенги.

61

Ибн аль-Каланиси (1070–1160) — арабский политик и хронист. — Прим. перев.

62

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 14, 1, p. 641. Поскольку Алисе было двадцать лет с небольшим, она сочла это вполне возможным. Однако она не являлась наследницей трона.

63

См. главу «Ассасины».

64

William of Tyre, p. 683.

65

Там же.

66

Jacques de Vitry, Histoire Orientate, tr. Marie-Genvieve Grossel (Paris, 2003), p. 179.

67

Цит. по: Adrian J. Boas.Jerusalem in the Time of the Crusades: Society, Landscape and Art in the Holy City under Frankish Rule (London: Routledge, 2001), p. 79.

68

Ворота названы так по имени пророчицы, жившей во времена иудейского царя Иосии (VII в. до н. э.). — Прим. перев.

69

Crusader Syria in the Thirteenth Century: The Rothelin Continuation of the History of William of Tyre with Part of the Eracles or Acre Text, tr. Janet Shirley (Ashgate, Aldershot, 1999), p. 17.

70

Кибла — направление в сторону Каабы, михраб — ниша в стене в мечети, указывающая киблу. — Прим. перев.

71

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 164.

72

Замок тамплиеров Шато Пелерен (Замок Пилигримов), он же Атлит Неприступный, был построен в 1218 г. на побережье между нынешними Хайфой и Яффой. Это единственная крупная крепость ордена, которую не смогли взять сарацины. — Прим. перев.

73

Для такой формы могли быть самые разные причины, в том числе мистического свойства. Не исключено также, что выбор формы диктовался особенностями места, выбранного для строительства, — это был выступающий в море мыс.

74

«Отпе Datum Optimum», цит. по: Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 60.

75

Это стало предметом спора, когда Филипп Красивый приказал арестовать и судить тамплиеров без дозволения папы Климента V.

76

Несмотря на этот запрет, магистр Эверар де Барр в 1153 году перешел к цистерцианцам.

77

Примерно 250 граммов. — Прим. перев.

78

Следует все же отметить, что некоторые Великие магистры тамплиеров были избраны на этот пост благодаря своим связям с правителями. См. главы о Великих магистрах.

79

Напоминает современные налоговые льготы для тех, кто занимается благотворительностью.

80

Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 65.

81

Barber and Bate, p. 66.

82

Цит. по: Alan Forey, The Military Orders (London, 1992), p. 203.

83

См. главу «Тамплиеры и деньги».

84

Guillaume de Nangis, Chnnique, ed. M. Guizot (Paris, 1825), p. 25.

85

Odo of Deuil, De perfectione ludovici VII in orientum, ed. and tr. Virginia Ginerick Berry (New York: Norton, 1948), Book III, p. 41.

86

William of Newburgh, The History of English Affairs, Book I, ed. and tr. P. G. Walsh and M. J. Kennedy (Warminster: Aris & Phillips, 1988), pp. 128–129.

87

Odo of Deuil, De perfectione ludovici VII in orientum, ed. and tr. Virginia Ginerick Berry (New York: Norton, 1948), pp. 116–117.

88

Odo of Deuil, pp. 124–125.

89

См. главу «Мелисанда, королева Иерусалима».

90

Иоанн (Джон) Солсберийский (ок. 1115–1180) — английский богослов. Будучи секретарем архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, поддерживал его в борьбе с английским королем Генрихом II. Главные сочинения: «Поликратикус» (изложение политических и этических воззрений), «Металогикус» (введение в логику Аристотеля) и «Папская история», охватывающая 1143–1152 гг. — Прим. перев.

91

John of Salisbury, Historia Pontificalis, tr. and ed. Marjorie Chibnall (London: Thomas Nelson, 1956), p. 52.

92

Sugerii Abbatis S. Dionysii, «Epistola» PI, I.etter 58, col. 1378.

93

Otto of Freising, The Deeds of Frederick Barbarossa, tr. Charles Christopher Mierow (New York: Norton, 1953), p. 102.

94

Там же. Интересно отметить, что Отто не упоминает о Мелисанде, которая все еще правила Иерусалимом.

95

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 17, 3, p. 763.

96

John of Salisbury, p. 57.

97

Вильгельм Ньюбургский (1036–1198) — английский хронист. — Прим. перев.

98

Генрих Хантингтонский (1084–1155) — английский хронист. — Прим. перев.

99

Giles Constable, «The Second Crusade as Seen by Contemporaries», Tradition, Vol. IX (New York: Fordham University Press, 1953), p. 273.

100

Marquis d’Albon, Cartularie General de l’Ordre du Temple 11191-1150 (Paris, 1913), no. 145, p. 102; no. 72, p. 55; no. 324, pp. 204–205. См. также главы «Тамплиеры и деньги» и «Плодитесь и размножайтесь!».

101

См. главу «Между Вторым и Третьим крестовыми походами (1150–1191)».

102

Ibn al-Qalanisi, The Damascus Chronicles of the Crusades, ed. and tr. H. A. R. Gibb (London: Dover, 2002; reprint of 1932 ed.), p. 316.

103

См. ниже в этой главе о письмах Бернара Клервоского Андре де Монбару и касающихся Андре де Монбара. Очень жаль, что в нашем распоряжении не оказалось писем де Монбара Бернару Клервоскому.

104

Барисан д'Ибелин (ум. 1150) — важная фигура в Иерусалимском королевстве, основатель династии Ибелинов. — Прим. перев.

105

Bernard of Clairvaux, Opera Omnia, vol. 1 (Paris, 1889), col. 435, letter CCVI.

106

Там же, cols. 374–375, letter CCLXXXIX.

107

Цит. по: Malcolm Barber, The New Knighthood (Cambridge University Press, 1994), p. 70.

108

Douzens, charters, А 38, 185, 200, 207; С 4, 5, 6. См. также главу «Катары».

109

См. также главу «Между Вторым и Третьим крестовыми походами».

110

Не имею понятия, почему он получил это прозвище. Очень хотелось бы узнать.

111

Malcolm Barber, «The Career of Philip of Nablu in the Kingdom of Jerusalem», The Experience of Crusading, vol. 2, Defining the Crusader Kingdom (Cambridge University Press, 2003), p. 63. Судьба Стефании сложилась несчастливо. Она потеряла трех мужей, последний — Рейнальд де Шатильон — был обезглавлен самим Саладином.

112

Malcolm Barber, The New Knighthood (Cambridge University Press, 1994), p. 106.

113

Византины — первоначальное название византийских золотых солидов. Впоследствии византинами, или безантами, назывались распространенные в Западной Европе в IX–XIV вв. все восточные золотые монеты. — Прим. перев.

114

Киликийская Армения, или Киликийское царство — армянское феодальное княжество, а затем царство, существовавшее в Киликии (южная часть нынешней Центральной Турции) с 1080 до 1378 г. — Прим. перев.

115

William of Tyre, Chmnique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 20, 30, p. 954.

116

John L. La Monte, Feudal Monarchy in the Latin Kingdom of Jerusalem (Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1932), p. 219, William of Tyre XXI, xxix.

117

William of Tyre, Chrvnique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 21, 28, p. 1002. Я не представляю, что означает клубящаяся в ноздрях ярость. Уж не страдал ли Одо от аллергии?

118

Dominic Sellwood, Knights of the Cloister: Templars and Hospitallers in Central-Southern Occitania с. 1100–1300 (Woodbridge: Boydell, 1999), p. 155.

119

По одной из версий, купец предложил Раймунду за невесту столько золота, сколько весила девушка. — Прим. перев.

120

См. главы «Саладин» и «Между Вторым и Третьим крестовыми походами (1150–1191)».

121

Peter W. Edbury, The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade: Sources in Translation (Ashgate, Aldershot, 1998), p. 34.

122

Edbury, р. 34.

123

Там же, р. 37.

124

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, tr. Francesco Gabrieli (Dorset, 1969), p. 119.

125

Согласно некоторым источникам, эта битва произошла в октябре 1189 года. Кроме того, существует версия, что Жерар не пал на поле боя, а снова попал в руки мусульман и был казнен по приказу Саладина. — Прим. перев.

126

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 17, 11, p. 775.

127

Там же, Book 17, 12, p. 776.

128

Ну разве не любопытен тот факт, что желание полакомиться фруктами не в первый раз становится важной темой в описании этих военных действий?

129

См. главу «Великие магистры (1136–1191)».

130

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 17, 30, p. 803. Об этом же говорит арабский историк Ибн аль-Каланиси в Ibn al-Qalanisi, The Damascus Chronicles of the Crusades, ed. and tr. H. A. R. Gibb (London: Dover, 2002; reprint of 1932 ed.), p. 316: «…и все, кто мог уйти, покинули город и отправились морем или сушей в Египет и другие места».

131

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 18, 34, p. 859.

132

William of Tyre, Book 19, 3, p. 868.

133

См. главу «Саладин».

134

The Chronicle of the Third Crusade, ed. and tr. Helen J. Nicholson (Ashgate, Turnholt, 1997), p. 25.

135

Peter W. Edbury, The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade: Sources in Translation (Ashgate, Aldershot, 1998), pp. 154–155.

136

Якобиты — одна из монофизитских сект, названная по имени ее основателя Якова Барадеуса. — Прим. перев.

137

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 79.

138

Orderic Vitalis, The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis, ed. and tr. Marjorie Chibnall (Oxford University Press, 1978), vol. VI, book XIII, v. 94, pp. 496–497.

139

Ibn al-Qalanisi, The Damascus Chronicles of the Crusades, ed. and tr. H. A. R. Gibb (London: Dover, 2002; reprint of 1932 ed.), p. 243.

140

Ibn al-Qalanisi, p. 262.

141

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 68. Описание принадлежит арабскому историку Ибн аль-Атхиру (1160–1233). Ему было 14 лет, когда Нур ад-Дин умер.

142

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 20, 31, p. 956.

143

William of Tyre, Chronique, Book 19, 5—11, pp. 872–879. Баниас был городом ассасинов, но те предпочли сдать его европейцам, чтобы не попасть под власть суннитов.

144

Они не уставали посылать отрубленные головы в Каир или Багдад. Любопытно, что там делали с таким количеством голов?

145

Baha’al-Din Ibn Shaddad, The Rare and Exellent History of Saladin, tr. D. S. Richards (Ashgate, Aldershot, 2002), p. 45.

146

Baha’al-Din Ibn Shaddad, p. 45.

147

Сухравади Шихаб ад-Дин Яхья аль-Мактул (1155–1191) — иранский суфий, философ-мистик, создатель учения «об озарении» («ишрак»). Имел почетные титулы «Шейх аль-ишрак» («Учитель озарения») и «аль-Мактул» («Убиенный»). Был обвинен в вольнодумстве, прошиитской пропаганде и прочих «заблуждениях» и казнен по приказу Саладина. — Прим. перев.

148

Baha’al-Din Ibn Shaddad, p. 20.

149

Эту историю излагают многие книги о крестоносцах, есть она и в летописи Вильгельма Тирского. О Констанции см. также главу «Мелисанда, королева Иерусалима».

150

Baha’al-Din Ibn Shaddad, The Rare and Exellent History of Saladin, tr. D. S. Richards (Ashgate, Aldershot, 2002), p. 37.

151

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 124.

152

Baha’al-Din Ibn Shaddad, The Rare and Exellent History of Saladin, tr. D. S. Richards (Ashgate, Aldershot, 2002), p. 75. Этот источник утверждает, что Саладин отсек Рейнальду руку, а подоспевшие воины завершили дело. Впрочем, исход для Рейнальда не меняется.

153

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 124.

154

Chronique d'Emoul et de Bernard le Tresorier, ed. m. L. De Mas Latrie (Paris, 1871), p. 226.

155

Там же, p. 228. Это было написано через много лет после падения Иерусалима. Нам неизвестно, насколько правдиво такое свидетельство, но из него следует, что Запад действительно видел в Саладине истинного рыцаря.

156

Цит. по: Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrielli (Dorset, 1969), p. 163.

157

Там же, p. 144.

158

На самом деле это был Урбан III. Урбан IV занимал папский трон почти через сто лет (1261–1264). — Прим. перев.

159

Baha’al-Din Ibn Shaddad, The Rare and Exellent History of Saladin, tr. D. S. Richards (Ashgate, Aldershot, 2002), p. 228.

160

La Fille du Comte de Pontieu (Paris: Societe des Anciens Textes Frangais, 1923), p. 50.

161

Richard of Algate, Itinerarium Peregrinorum et Gestis Regis Recardi, tr. A. F. Scott, in The Plantagenet Age (New York: Crowell, 1976), p. 4.

162

Существует великое множество жизнеописаний Алиеноры Аквитанской. Среди них есть немало увлекательных, но мне не удалось обнаружить ни одного исторически достоверного.

163

Giraud de Barri, De Principi lnstructione, III 27, p. 31. To же, предположительно, говорил о Плантагенетах святой Бернар, проклиная их. Хотя история этой легенды далека от нашей темы, любопытно заметить, что к концу тринадцатого века и Алиенора была причислена к демонам, став королевой фей.

164

О том, к чему это привело, см. главы «Мелисанда, королева Иерусалима» и «Второй крестовый поход».

165

John Gillingham, Richard the Lionheart (New York: Times Books, 1978), p. 33.

166

Это был Климент III, занимавший папский престол с 1187 по 1191 г. Папа Григорий VII был на престоле столетием раньше (1073–1085). — Прим. перев.

167

Шабат а-гадоль, или Великий шабат — последний шабат (суббота) перед еврейской Пасхой. — Прим. перев.

168

William of Newburgh, The History of English Affairs, Book I, ed. and tr. P. G. Walsh and M. J. Kennedy (Warminster: Aris & Phillips, 1988).

169

Остается неясным, видел ли ее Ричард до свадьбы или предоставил выбор своей матери.

170

Baha’ al-Din, цит. по: Francesco Gabrielli, Arab Historians of the Crusades, tr. from Italian by E. J. Costello (Dorset, 1989), p. 224. Я знаю, что это перевод перевода, и не испытываю по этому поводу восторга, но приходится довольствоваться тем, что есть. (В данном случае — это перевод перевода перевода. — Прим. перев.)

171

Ambroise, Estoire de la Guerre Sainte, ed. Marianne Ailes and Malcolm Barber (Woodbridge, UK: Boydell Press, 2003), pp. 89, 11.

172

Цит по: Ralf V. Turner, «Eleanor of Aquitaine in the Governments of Her Sons Richard and John», Eleanor of Aquitaine, Lord and Lady, ed. Bonnie Wheeler and John Carmi Parsons (Palgrave NYC, 2003), p. 85.

173

Гильбертинцы — монашеский орден, основанный св. Гильбертом ок. 1130 г. в Семпрингхэме, где он служил священником. — Прим. перев.

174

John Gillingham, Richard the Lionheart (New York: Times Books, 1978), p. 11. Довольно разумное решение церковных властей. Дело в том, что, очнувшись от зимнего оцепенения, рыцари по обыкновению стремились тут же приступить к очередной драке, а церковный запрет заставлял их подождать хотя бы до Пасхи.

175

Читатели, разумеется, знают эту историю по роману Вальтера Скотта «Айвенго», где имя плохого принца переведено как «Джон». В этой книге мы следовали традиции перевода английских имен царствующих особ. Поскольку после смерти Ричарда «принц Джон» все же стал королем Иоанном, мы и решили оставить ему королевское имя. Согласно той же традиции русского перевода, становясь монархом, Джеймс превращается в Якова, Джордж — в Георга, Уильям — в Вильгельма, а Чарльз — в Карла. — Прим. перев.

176

Возможно, автор намекает на то, что английский король Эдуард II (1284–1327) был назван в честь своего отца Эдуарда I (1239–1307) и, в свою очередь, назвал Эдуардом своего сына, будущего короля Эдуарда III (1312–1377). — Прим. перев.

177

Assassin — наемный убийца, террорист, убийца-фанатик (англ.).

178

Направление в исламе, сторонники которого признают своими духовными руководителями двенадцать имамов из рода Али, зятя пророка Мухаммеда. В литературе встречается и другое название этого движения — твелверы (от англ. twelve — двенадцать). — Прим. перев.

179

Bernard Lewis, The Assassins: A Radical Sect in Islam (London: Weidenfield and Nicolson, 2001), p. 38.

180

Там же, p. 39.

181

J. J. Saunders, A History of Medieval Islam (London: Routledge and Kegan Paul 1965), p. 127. Мысль о том, что некий тайный спаситель ждет своего часа, чтобы выйти на сцену, совсем не нова.

182

Bernard Lewis, The Assassins: A Radical Sect in Islam (London: Weidenfield and Nicolson, 2001), p. 48.

183

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 20, 29.

184

Ibn al-Qalanisi, The Damascus Chronicles of the Crusades, ed. and tr. H. A. R. Gibb (London: Dover, 2002; reprint of 1932 ed.), p. 193.

185

Несколько иначе этот эпизод описывает автор этой книги в главе «Великие магистры (1136–1191)», раздел «Одо де Сент-Аман». — Прим. перев.

186

Joinville, Life of St. Louis, tr. Margaret R. B. Shaw (Penguin, 1963), p. 277.

187

В это время магистром тамплиеров был, предположительно, Рено де Вишье, а магистром госпитальеров — Гийом де Шатонеф.

188

Benjamin of Tudela, Travels in the Middle Ages, tr. A. Asher (Malibu: Pangloss Press, 1983; reprint of 1840 ed.), p. 110. Мне нигде более не встречалось упоминание о том, что евреи воевали вместе с ассасинами. Если кто-нибудь встретит такую информацию, пожалуйста, дайте мне знать.

189

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes Tomes I. 1113–1270, tr. Francois Guizot (Paleo, 2002), p. 169.

190

Helen Nickolson, The Knights Hospitaller (Woodbridge, UK: Boy-dell and Brewer, 2001), p. 37.

191

См. также главу «Плодитесь и размножайтесь!».

192

Walter Map, De Nugis Curialium/Courtiers’ Trifles, tr. Frederick Tupper and Marbury Bladen Ogre (London, 1924), p. 44.

193

Alan Forey, The Military Orders (London: McMillon, 1992), p. 199.

194

J. М. Upton-Ward tr., The Rule of the Templars (Woodbridge: Boy-dell, 1992), p. 60.

195

О Карле Анжуйском см. также в главе «Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции».

196

Helen Nicholson tr., The Chronicle of the Third Crusade (Ashgate, Aldershot, 1998), p. 258. Туркополи — воины легкой кавалерии, набирались из местных жителей Палестины. — Прим. перев.

197

Там же, р. 370.

198

Peter W. Edbury tr., The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade (Ashgate, Aldershot 1998), p. 14.

199

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes Тоmе II. 1270–1328, tr. Francois Guizot (Paleo, 2002).

200

Австрийцы были особенно враждебно настроены: ведь французы отрубили голову Марии Антуанетте, урожденной австрийской принцессе.

201

Helen Nicholson tr., Тhe Chronicle of the Third Crusade (Ashgate, Aldershot, 1998), p. 136.

202

Peter W. Edbury tr., The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade (Eracles) (Ashgate, Aldershot, 1998), p. 83.

203

Peter W. Edbury, p. 112.

204

Подтверждение исходило от папы Целестина III, который уже давал таковое Роберу. Но кому мешало лишнее подтверждение?

205

В это время папский престол занимал Иннокентий III. Понтификат Александра III приходился на период 1159–1181 гг. — Прим. перев.

206

См. также главу «Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции».

207

Цит. по: Malcolm Barber, The New Knighthood (Cambridge University Press, 1994), p. 130.

208

The Rothelin Continuation of the History of William of Tyre, in Crusader Syria in the Thirteenth Century, tr. Janet Shirley (Ashgate, Aldershot, 1999), p. 46.

209

Там же, p. 48.

210

The Rothelin Continuation… p. 53.

211

Joinville, Life of St. Louis, tr. Margaret R. B. Shaw (Penguin, 1963), p. 219.

212

Joinville, р. 267.

213

David Marcombe, Leper Knights (Boydell, UK 2003), p. 11.

214

Thomas Berard, цит. по: Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 101.

215

The Templars… p. 104.

216

«Six letters relatives aux croisades», in Archives de l'Orient Latin Tome I (Paris, 1884), p. 390.

217

Там же, p. 391.

218

The Templar of Tyre, ed. and tr. Paul Crawford (Ashgate, Aldershot, UK 2003), p. 69.

219

The Templar of Tyre, p. 69.

220

Там же, p. 72.

221

The Templar of Tyre, p. 118.

222

Там же.

223

Там же.

224

The Rothelin Continuation of the History of William of Tyre, цит. no: Crusader Syria in the Thirteenth Century, tr. Janet Shirley (Ashgate, Aldershot, 1999), p. 66.

225

Matthew Paris, Chronica, tr. Richard Vaughn (New York, 1984), p. 131.

226

Подробнее об этом см. в разделе «Арман де Перигор» главы «Великие магистры (1191–1292/93)».

227

Филипп родился 1 мая 1245 года, так что к тому времени, когда его родители отправились в крестовый поход, ему исполнилось только три года.

228

Joinville, Life of St. Louis, tr. Margaret R. B. Shaw (Penguin, 1963), p. 201.

229

The Rothelin Continuation of the History of William of Tyre, цит. no: Crusader Syria in the Thirteenth Century, tr. Janet Shirley (Ashgate, Aldershot, 1999), p. 91.

230

The Rothelin Continuation… p. 95.

231

Jamal ad-Din Ibn Wasil, Mufarrij al-Kurub fi akhbar Bani Ayyub. Цит. no: Arab Historians of the Crusades, tr. Francesco Gabrieli (Dorset, 1982), p. 290.

232

Joinville, Life of St. Louis, tr. Margaret R. B. Shaw (Penguin, 1963), p. 226.

233

Там же, p. 232.

234

Там же, p. 240.

235

Joinville, р. 254.

236

Joinville, р. 258.

237

Маргарита родила сына через три дня после того, как узнала о пленении короля. Она нарекла мальчика Жаном-Тристаном («triste» в переводе с французского означает «печальный»). К моменту возвращения во Францию она родила еще одного ребенка и снова была беременна. История королевы весьма интересна, но поскольку тамплиеры здесь ни при чем, мне придется повременить с ней.

238

Matthew Paris, Chronicles, ed. and tr. Richard Vaughn (Gloucester: Sutton, 1894), p. 241.

239

Об этом эпизоде см. также главу «Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции». О Гийоме де Соннаке см. также главу «Великие магистры (1191–1292/93)».

240

Georges Lizerand, Le Dossier de l'Affaire des Templiers (Paris, 1923), p. 50.

241

Там же.

242

William of Tyre, Chronique, ed. R.B.C. Huygens (Turnholt, 1986), CCCM LXIIIA Book 12, 7, p. 553.

243

Такое случается нередко. Балдвин переехал в так называемую «Башню Давида». У короля было четыре дочери, и он, возможно, искал жилище с большим числом ванных комнат.

244

Adrian J. Boas,Jerusalem in the Time of the Crusades: Society, Landscape and Art in the Holy City under Frankish Rule (London: Routledge, 2001), p. 79. Боас цитирует хрониста Фульхерия Шартрского: «Из-за недостатка средств мы не могли поддерживать это здание в том состоянии, в котором мы его нашли. Вот почему оно пришло в крайнюю ветхость».

245

Сетье — старинная мера сыпучих тел.

246

См. главу «Фулк Анжуйский, супруг королевы».

247

См. главу «Плодитесь и размножайтесь!».

248

Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002) pp. 184–190.

249

Helen Nicholson, The Knight Templar (Sutton, 2001), p. 191. Любопытно отметить, что шерсть, о которой идет речь, была все еще на овцах. С купцов требовали плату вперед за будущие торговые операции.

250

Joseph F. O’Callaghan, A History of Medieval Spain (Cornell University Press, 1975), pp. 233, 258. Рамиро сделал свое дело и после рождения дочери-наследницы вернулся в монастырь.

251

Laurent Dailliez, Regie et Status de l'Ordre du Temple, 2nd ed. (Paris: Editions Dervy, 1972). Reprint of the Latin Rule from 1721, p. 143. Кстати, вопреки распространенному мнению, люди в Средневековье тоже мылись.

252

Су Мельгье — монета, имевшая хождение в XII–XIII веках, названа но имени графства на юге Франции. Одно су Мельгье равнялось 1,25 су Барселоны. — Прим. перев.

253

Cartulaire des Templiers de Douzens, ed. Pierre Gerard and Elisabeth Magnou (Bibliotheque Nationale, 1965), p. 114, no. 121.

254

Cartulaire… р. 115, по. 121.

255

Там же, р. 269, nо. 11.

256

Thomas W. Parker, The Knights Templars in England (University of Arizona Press, 1983), p. 23.

257

Laurent Dailliez, Regie et Status de l'Ordre du Temple, 2nd ed. (Paris: Editions Dervy, 1972). Reprint of the Latin Rule from 1721, p. 130, rule no. 96.

258

Sugerii Abbatis S. Dionysii, Opera, Epistolae LVII and LVIII, columns 1377–1378.

259

Boutaric, Louis IXet Alphonse de Poitiers (Brionne, 1879), pp. 181–312. В этом источнике нет указаний на то, что тамплиеры были финансовыми советниками. Они лишь принимали деньги на хранение и вели учет.

260

Юстициар — главный политический и судебный чиновник при англо-норманнских королях и первых монархах из династии Плантагенетов. — Прим. перев.

261

Thomas W. Parker, The Knights Templars in England (University of Arizona Press, 1983), p. 60. Требуемое разрешение Юбер прислал из тюремной камеры. Добрый парень этот Юбер!

262

Там же, р. 61.

263

Цит. по: Alain Demurger, Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie — Payot, Paris, 2002), p. 319, note 27. Демюрже добавляет от себя: «Хронист подбадривает охотников за сокровищами — надо ехать на Кипр!»

264

Henri de Curzon, La Maison du Temple de Paris (Paris, 1888), p. 1.

265

Cartulaire General de Paris, Tome Premier, ed. Robert de Last eyrie (Paris, 1887) p. 297, charter no. 321. Грамота подписана в присутствии Бернара Клервоского и засвидетельствована священниками из собора Парижской Богоматери и королевскими чиновниками, однако тамплиеров среди подписавших грамоту не было.

266

Cartulaire… р. 307, charter по. 334.

267

John Baldwin, The Government of Philip Augustus (California University Press, 1985), p. 165. См. также главу «Тамплиеры и деньги».

268

Thomas W. Parker, The Knights Templars in England (University of Arizona Press, 1983), p. 48.

269

John L. Lamonte, The World of the Middle Ages: A Reorientation of Medieval History (New York, 1949) p. 468. О финансовой деятельности ордена во Франции см. также главу «Тамплиеры и деньги».

270

Henri de Curzon, La Maison du Temple de Paris (Paris, 1888), p. 242. Хотя автор приводит соответствующую цитату, похоже, что он и сам не верит в эти слухи.

271

Имеется в виду Темпл-бар-мемориал, памятник с геральдическим грифоном, воздвигнутый в 1880 году на месте бывшего Темпл-бара, ворот на западной границе лондонского Сити. — Прим. перев.

272

George Worley, The Church of the Knights Templars in London: A Description of the Fabric and Its Contents with a Short History of the Order (London, 1907), p. 15. Соответствующая надпись была уничтожена во время ремонта в 1695 году и затем восстановлена на внутренней стороне одной из стен церкви.

273

Там же, pp. 49–50. Размеры камеры не означают, что все тамплиеры имели рост четыре фута. Пребывание там и невозможность лечь, вытянув ноги, доставляло узнику страшные мучения.

274

George Worley, p. 43.

275

Jonathan Riley-Smith, The Crusades (New Haven: Yale University Press, 2005), p. 203. О Карле Анжуйском см. также главу «Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции».

276

Ibn Abd Az-Azhir, «The Treaty with Acre», цит. no: Arab Historians of the Crusades, tr. Francesco Gabrieli (NewT York: Dorset, 1989), p. 326. Хронист ошибочно назвал имя Великого магистра госпитальеров, им был не Никола Лорнь, а Жан де Вилье.

277

The Templar of Tyre, tr. Paul Crawford (Ashgate, Aldershot, 2003), pp. 101–102, section 480.

278

The Templar of Tyre, p. 102, section 481.

279

Там же, p. 109, section 493.

280

Там же, p. 112.

281

The Templar of Tyre, p. 112,

282

Там же, p. 113.

283

Все хронисты отмечают, как трудно было бежать из осажденного города по морю, и подчеркивают, что множество людей погибло, пытаясь добраться до кораблей.

284

Ricoldo de Monte-Cruce, «Letters de Ricoldo de Monte-Cruce», Archives de l'Orient Latin Torne II (Paris, 1884; rpt. Brussels, 1964) Letter IV, p. 289. Риколдо не упоминает в письме, а возможно, и не знает, что патриарх утонул, пытаясь бежать из города.

285

Там же.

286

Там же, р. 291.

287

3 Цар. 22, 34–35.

288

См. главу «Великие магистры (1191–1292/93)».

289

Цит по: Alain Demurger, Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie Payot, Paris, 2002), p. 114.

290

The Templar of Tyre, tr. Paul Crawford (Ashgate, Aldershot, 2003), pp. 160—61.

291

По какой-то причине автор считает Грузию славянской страной. — Прим. перев.

292

The Templar of Tyre, tr. Paul Crawford (Ashgate, Aldershot, 2003), p. 161.

293

Вавилонский плен — период в истории еврейского народа с 586 по 539 г. до н. э., от насильственного переселения части евреев в Вавилонию после взятия Иерусалима вавилонским царем Навуходоносором II до возвращения их в Иудею после завоевания Вавилонии персидским царем Киром II. — Прим. перев.

294

Это произошло в 1294 году. — Прим. перев.

295

Georges Lizerand, Le Dossier de L'Affaire de Templiers (Paris, 1923), p. 8.

296

Alain Demurger, Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie Payot, Paris, 2002), pp. 214–219. Демюрже полагает, что подобные заявления могли отражать истину, однако при этом ритуалы, сопровождающие прием кандидата в орден, были просто озорством, а также средством убедиться, что новобранец будет повиноваться приказам. У меня другая точка зрения, которую я излагаю в главе «Пятница, тринадцатое. Арест и суд».

297

Alain Demurger, p. 34.

298

Там же, р. 36.

299

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris, 1987), vol. I, p. 34.

300

См. главу «Пятница, тринадцатое. Арест и суд».

301

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes Tome //, tr. Francois Guizot (Paris: Paleo, 2002), p. 128.

302

Там же.

303

Там же, pp. 128–129.

304

Цит по: Alain Demuiger. Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie Payot, Paris, 2002), pp. 268–269.

305

Среди значений слова «fair», которым переводится на английский прозвище короля, есть «красивый», «справедливый» и «белокурый». — Прим. перев.

306

Louis в качестве имени короля традиционно переводится на русский как Людовик. — Прим. перев.

307

Согласно большинству источников — в 1268 году. — Прим. перев.

308

На престол Франции Филипп вступил годом позже, в 1285 году, что подтверждается многочисленными источниками, а также дальнейшим изложением в этой книге. — Прим. перев.

309

Булла названа первыми словами содержащегося в ней текста «Clericis laicos infestos oppido tradit antiquitas…» («История учит нас, что миряне испытывают вражду к духовенству…»). — Прим. перев.

310

Цит по: Charles-Victor Langlois, «Philip the Fair: The Unknown King» в книге Philip the Fair and Boniface VIII, ed. and tr. Charles T. Wood (New York: Holt Rinehart Winston, 1967), p. 85.

311

Jean Favier, Philippe le Bel (Paris: Fayard, 1978), p. 268.

312

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes: Tome II (Paris: Paleo, 2002), p. 88.

313

Jean Favier, Philippe le Bel (Paris: Fayard, 1978), p. 86.

314

To есть король, к которому не прилипают обвинения. «Тефлоновым президентом» называли Рональда Рейгана. — Прим. перев.

315

Joseph Strayer, The Reign of Philip the Fair (Princeton: Princeton University Press, 1980), p. 33.

316

Georges Lizerand, Le Dossier de L'Affaire de Templiers (Paris, 1923), p. 16.

317

Georges Lizerand, p. 18.

318

Там же.

319

Там же.

320

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennesr. Tome II (Paris: Paleo, 2002), p. 92. Гийом де Нанжи находился при дворе Филиппа, и его запись повторяет сведения, переданные для общественного ознакомления.

321

Georges Lizerand, Le Dossier de L'Affaire de Templiers (Paris, 1923), p. 37.

322

Цит. no: Alan Forey, The Fall of the Templars in the Crown of A ragon (Ashgate, Aldershot, 2001), p. 3.

323

Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge University Press, 1978), p. 69.

324

Цит. по: Sophia Menache, Clement V (Cambridge University Press, 1998), p. 207.

325

Начало эпохи Просвещения действительно приходится на конец XVII века, однако полагать ее отличительной чертой процессы над ведьмами несправедливо. Пик этих процессов приходится на период религиозной реформации и католической реакции, которая предшествовала эпохе Просвещения и отделяла ее от эпохи Возрождения. — Прим. перев.

326

Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 256.

327

Barber and Bate, p. 257.

328

Alain Demurger, Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie Payot, Paris, 2002), p. 294. Демюрже склоняется к такому мнению. Он полагает, что подобная церемония посвящения в члены ордена существовала, но была просто своего рода проявлением дедовщины.

329

Эту точку зрения читатель найдет в книге: Michael Baigent, Richard Leigh and Henry Lincoln, The Holy Blood and the Holy Grail (London: Jonathan Cape, 1982; рус. перевод: Майкл Бейджент, Ричард Ли, Генри Линкольн. Святая кровь и святой Грааль. — М.: Эксмо, 2007). Я ни при каких обстоятельствах НЕ советую обращаться к этому труду.

330

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes: Tome II (Paris: Paleo, 2002), p. 94.

331

Guillaume de Nangis, p. 94.

332

Sophia Menache, Clement V (Cambridge University Press, 1998), p. 218.

333

Georges Lizerand, Le Dossier de L'Affaire de Templiers (Paris, 1923), pp. 84, 86.

334

Georges Lizerand, p. 96.

335

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris: Editions du C.T.H.S., 1987), vol. I, p. 28.

336

Там же, p. 34.

337

Цит. по: Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge University Press, 1978), pp. 168–169. Где ты, Пьер де Болонья, так тебя не хватает в нашей жизни!

338

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris: Editions du C.T.H.S., 1987), vol. I, pp. 264–265.

339

Guillaume de Nangis, Chroniques capetiennes: Tome II (Paris: Paleo, 2002), p. 279.

340

Там же, p. 283.

341

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris: Editions du C.T.H.S., 1987), vol. I, p. 276.

342

Anthony Luttrell, «The Hospitallers of Rhodes and the Mausoleum at Halicarnassus», в книге The Meeting of Two Worlds: Cultural Exchange between East and West during the Period of the Crusades, ed. Vladimir P. Goss (Kalamazoo, MI: Medieval Institute, 1986), p. 161.

343

См. главу «Бафомет».

344

Нижеследующее разбиение на группы взято из: Helen Nicholson, The Knights Templar (Sutton, 2001), p. 206.

345

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris: Editions du C.T.H.S., 1987), vol. I, p. 96.

346

Согласно легенде, относящейся к VII веку, дочь британского короля Урсулу требовал себе в жены языческий правитель. Урсула уже посвятила себя Христу и попросила три года отсрочки. В сопровождении десяти благородных девиц, у каждой из которых, как и у нее самой, было по тысяче провожатых, они отправились на одиннадцати судах по святым местам. На обратном пути под Кельном они натолкнулись на лагерь гуннов и были убиты. Урсула считается покровительницей Кельна. — Прим. перев.

347

Патарины (патарены, патарии) — участники религиозного движения городской бедноты в Северной Италии в XI–XIII вв., подверглись истреблению при папе Иннокентии III. Вопреки мнению автора, многие историки считают патаринов одной из ветвей катаров. — Прим. перев.

348

Ernest Renan, Guillaume de Nogaret: Un Minister du Roi Philippe le Bel (Quebec: Numerus, 2006; rpt. Of 1872 ed.), p. 4.

349

Цит. по: Sophia Menache, Clement V(Cambridge University Press, 1998), p. 15.

350

Цит. no: Ernest Renan, Guillaume de Nogaret: Un Minister du Roi Philippe le Bel (Quebec: Numerus, 2006; rpt. Of 1872 ed.), p. 44.

351

Данте, Божественная комедия, Чистилище, Песнь XX, 85–93.

352

Georges I. izerand, Le Dossier de LAffaire de Templiers (Paris, 1923), p. 168.

353

Там же, p. 169.

354

Sophia Menache, Clement V (Cambridge University Press, 1998), p. 114.

355

Heinrich Finke, Papstum und Untergang des Templemrdens (Munster, 1907), vol. 2, pp. 251–252.

356

Цит. по: Charles-Juseph Hefele and Dom H. Leclercq, Histoires des Conciles d’apres les documents originaux, Vol. VI, second part (Paris, 1915), p. 651.

357

Жиль Эйслен был архиепископом Нарбоннским, что подтверждается рядом источников (об этом же говорится и в главе «Пятница, тринадцатое. Арест и суд», где он, кстати, назван королевским советником, а не канцлером). Подтверждения того, что Жиль Эйслен был архиепископом Руана, нам найти не удалось. — Прим. перев.

358

Georges Lizerand, Le Dossier de LAffaire de Templiers (Paris, 1923), p. 196.

359

Guillaume de Nangis, Chnmique, ed. M. Guizot (Paris, 1825), p. 289.

360

Malcolm Barber and Keith Bate, The Templars: Selected Sources Translated and Annotated (Manchester University Press, 2002), p. 311.

361

Там же. Курсив мой.

362

Barber and Bate, p. 318.

363

Там же, pp. 320–321.

364

См. главу «Маргарита Порет».

365

Charles-Juseph Hefele and Dom H. Leclercq, Histoires des Conciles d'aprds les documents originaux, Vol. VI, second part (Paris, 1915), p. 689.

366

Согласно большинству авторитетных источников, собор закончил работу в 1312 году. — Прим. перев.

367

Их, впрочем, больше и не было. Восьмой (и последний) крестовый поход начался в 1270 году и закончился к 1291 году потерей крестоносцами владений на Востоке. — Прим. перев.

368

Как уже упоминалось, названия папским буллам даются по их первым словам: «Vox in excelso audita…» — «Глас в вышине слышен…», «Ad providam Christi vicarii…» — «Попечением наместника Христова…». — Прим. перев.

369

Barber, р. 219.

370

Anne Gilmour-Bryson, «The London Templar Trial Testimony», в книге A World Explored: Essays in Honour of Laurie Gardiner, ed. Anne Gilmour-Bryson (Melbourne, 1993), p. 52.

371

Evelyn Lord, The Knights Templar in Britain (London: Longman, 2002), p. 98. Возможно, сам Джон не умел читать, а его жена умела.

372

Evelyn Lord, p. 98.

373

Thomas W. Parker, The Knights Templars in England (University of Arisona Press, 1963), p. 97. Все это взято из документов следствия.

374

Evelyn Lord, The Knights Templar in Britain (London: Longman, 2002), p. 200.

375

См. главу «Другие бравые парни. Региональные военные ордена».

376

Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge University Press, 2006), p. 251.

377

Там же.

378

Цит. по: Fulvio Bramato, Storia de l'Ordine dei Templari in Italia, vol. II Le Inquisizioni, Li Fonti (Rome: Atanor, 1994).

379

Laurent Dailliez, Kegle et Status de l'Ordre du Temple, 2nd ed. (Paris: Editions Dervy, 1972), p. 307.

380

Там же, правило 659.

381

Laurent Dailliez, p. 308, правило 660.

382

Там же, правило 661.

383

Laurent Dailliez, правило 668.

384

Там же, правила 675 и 676. Автор цитирует эти пункты устава с некоторыми пропусками и стилистическими изменениями, что вполне оправданно, поскольку буквальный перевод старофранцузского текста довольно труден для восприятия. — Прим. перев.

385

Laurent Dailliez, p. 314, правило 677.

386

См. главу «Обвинения против тамплиеров».

387

Georges Lizerand, Le Dossier de L'AJfaire de Templiers (Paris, 1923), p. 37.

388

См. Главу «Обвинения против тамплиеров».

389

Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge University Press, 2006), pp. 220–221.

390

По мнению ряда ученых, связь Маргариты Порет с сектой Свободного Духа была довольно слабой. — Прим. перев.

391

Catherine М. Muller, Marguerite Porete et Marguerite d’Oingt, de Vautre vote du miroir (New York: Land, 1999), p. 15.

392

Henri de Curzon, La Regie du Temple (Paris, 1886) pp. 32–33, правило 22.

393

В правиле 30 устава об этом сказано так: «Воистину его (вино) следует принимать не в излишестве, но умеренно. Ибо сказал Соломон: „Quia vinum facit apostatare sapientes“, что означает: „Вино развращает мудрых“». — Прим. перев.

394

Henri de Curzon, La Regie du Temple (Paris, 1886), p. 33, правило 37.

395

Лк, 14, 33.

396

Alan Forey, The Military Orders from the Twelfth to the Early Fourteenth Centuries (London: MacMillan, 1992), p. 34.

397

Там же, p. 35.

398

Цит. по: Veteraт Scriptorum et Monumentorum, Historicorum, Dogmaticorum, Moralium, Amplissima Collectio, Vol. VI (Paris, 1724), col. 62.

399

William Urban, «The Teutonic Knights and Baltic Chivalry» / The Historian, Vol. 57, No. 4, 1995, p. 524.

400

Joseph F. О’Callaghan, Reconquest and Crusade in Medieval Spain (University of Pennsylvania Press, 2003), p. 147.

401

Лк, 16, 19–23.

402

Laurent Dailliez, Rjegle et Status de l'Ordre du Temple, 2nd ed. (Paris: fiditions Dervy, 1972), p. 238, правило 443. Мне показалось любопытным, что в этом месте старофранцузского текста устава для обозначения проказы использовано слово «meselerie», что означает «испорченный», или «сбившийся с пути». Возможно, в тринадцатом веке печать отверженности уже лежала на жертвах этого недуга.

403

Ralph of Diceto, Opera historia, ed. W. Stubbs (Rolls Series, ii, London, 1876), pp. 80–81. В качестве святого Фомы выступил Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, убитый в стенах Кентерберийского собора 29 декабря 1170 года по воле короля Генриха II.

404

Aymeri de Narbonne, ed. Louis Demaison (Paris: Societe des Anciens Textes Francais, 1887), pp. 13–14.

405

Alain Demurger, Jacques de Molay: Le crepuscule des templiers (Biographie Payot, Paris, 2002), p. 63.

406

Roger Seve and Anne-Marie Chagny Seve, Le Proces des Templiers a Auvergne 1309–1311 (Paris, 1986), p.142.

407

Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge University Press, 1978), p. 62.

408

Jules Michelet, Le Proces des Templiers (Paris, 1841; rpt. Paris: fiditions du C.T.H.S., 1987), vol. I, p. 502.

409

Jules Michelet, p. 502.

410

Там же, vol. Ill, p. 218. Это же какое раздолье для торговцев священными реликвиями! Кстати, в 1156 году близ Кельна проводились дополнительные раскопки, в результате которых обнаружились останки еще нескольких девственниц. См. об этом: Paul Gueron, Vie des Saints, Vol. XII (Paris: Bollandistes, 1880), p. 497.

411

Cosmos, «Sermon against Bogomilism, 970», в книге Heresy and Authority in Medieval Europe, ed. Edward Peters (University of Pennsylvania Press, 1980), pp. 113–114.

412

Peter the Venerable, abbot of Cluny, «Against the Petrobrusians», в книге Walter L. Wakefield and Austin P. Evans, ed. and tr. Heresies of the High Middle Ages (Columboa University Press, 1969), pp. 120–121.

413

Peter of Vaux-de-Cernay, «А Description of Cathars and Waldenses», in Walter L. Wakefield and Austin P. Evans, ed. and tr. Heresies of the High Middle Ages (Columboa University Press, 1969), p. 239.

414

Michael Baigent, Richard Leigh and Henry Lincoln, The Holy Blood and the Holy Grail (New York: Random House, 1982), p. 70.

415

Michael Baigent… p. 515.

416

W. A. Sibly and М. D. Siblv tr., The Chronicle of William of Puylaurms (Boydell, Woodbridge, 2003), p. 50.

417

В буквальном переводе с французского — песнь бедных, хилых, тщедушных. — Прим. перев.

418

Я знаю, что храмовников в то время еще не существовало, однако такие пустяки беспокоили средневековых авторов не больше, чем современных.

419

Marcabru, «Pax in Nomine Domini», II. 55–58 в книге Marcabru: A Critical Edition, ed. Simon Gaunt, Ruth Harvey, and Linda Paterson (Cambridge, MA: D. S. Brewer, 2000), p. 440.

420

Перевод H. Любимова.

421

См. главу «Пятница, тринадцатое. Арест и суд».

422

Новая Шотландия — в настоящее время одна из провинций Канады со столицей Галифакс. — Прим. перев.

423

Larousse, Dictionnaire de l’Ancien Frangais (Paris, 1992), p. 296. Frederic Godefroye, Lexique de l'Ancien Frangais (Paris, 1990), p. 261. Оба словаря в качестве первого значения дают «чаша» или «ваза».

424

Thomas Malory, Works, ed. Eugene Vinaver (London. 1971), p. 519.

425

Mabinogian, ed. and tr. Gwwyn Jones and Thomas Jones (Everyman’s Library, 1949), p. 82.

426

Мат. 27, 57–60.

427

Christiane Marchello-Nizia, «Perlesvaus, le Haut Livre du Graal» в книге Danielle Regnier-Bohler, ed. La Legende Arthurienne, le Graal at la Table Ronde (Paris: Rober Laffont, 1989), p. 121.

428

Там же, p. 124.

429

Цит. по: Richard Barber. The Holy Grail, Imagination and Belief (London: Putnam, 2004), p. 81.

430

Joseph Goering, The Virgin and the Grail: Origins of a Legend (New Haven: Yale University Press, 2005), p. 223.

431

Joseph Goering, pp. 308–309.

432

Дэн Браун. Код да Винчи. М.: ACT, 2005. С. 532. — Прим. перев.

433

Richard Barber. The Holy Grail, Imagination and Belief (London: Putnam, 2004), p. 380.

434

Vivian Erring, «Crusade and Pilgrimage: Different Ways to the City of God», в книге Medieval History Writing and Crusading Ideology, ed. Tuomas M. S. Lehtonen and Kurt Villads Jensen (Helsinki: Finnish Literary Society, 2005), p. 187: «Однако Орден (госпитальеров) в Дании не выполнял военных функций, а конкурирующий с ним Орден рыцарей Храма никогда не действовал на территории Скандинавии».

435

Elring Haagensen and Henry Lincoln, The Templars' Secret Island (Barnes and Noble, 2002), p. 29.

436

Elring Haagensen… p. 153. Теперь г-н Линкольн хотя бы знает, что Готфрид Бульонский не был королем Франции, как утверждалось в одном из его более ранних сочинений (The Holy Blood and the Holy Grail). Браво!

437

Elring Haagensen… p. 30.

438

Brian Patrick McGuire, The Difficult Saint (Kalamazoo, MI: Cistercian Publications, 1991), p. 126.

439

О Бертране де Бланфоре см. главу «Великие магистры (1136–1191)».

440

Из частного письма профессора Курта Вилладса Йенсена, 10 октября 2006 г.

441

Robert de Clari, «La Conquete de Constantinople» в книге Historiens et Chroniquers du Moyen Age, ed. Albert Pauphilet (Paris: Gallimard, 1952), p. 78.

442

Christopher Knight and Robert Lomas, The Second Messiah (Boston: Element Books, 1997), p. 163.

443

На самом деле, этимология слова «Росслин» еще более прозрачная. Местечек с названием Рослин (Росслин) (варианты: Roslin, Rosling, Rosslyn, Rosslyng, Rusling) в Шотландии, а также в Англии, Уэльсе и Ирландии довольно много. И неудивительно. Ведь ross (rhos) на валлийском означает «болотистое место, пустошь», a ling (lyng) на среднеанглийском (и древнескандинавском) — «вереск», таким образом, «росслин» — это «вересковая пустошь», для Британских островов вещь более чем типичная. В оригинале написание титула Уильяма Синклера и названия часовни различаются: соответственно Roslin и Rosslyn. — Прим. перев.

444

Richard Fawcett, Scottish Medieval Churches (Gloucestershire: Tempus, 2002), p. 163.

445

Там же, p. 140.

446

Barbara Е. Crawford, «Lord William Sinclair and the Building of Roslin Collegiate Church», в книге John Higgitt, Medieval Art and Architecture in the Diocese of St. Andrews (British Archaeological Association, 1994), p. 104.

447

David Stevenson, The Origins of Freemasonry: Scotland's Century 1590–1710 (Cambridge University Press, 1988), p. 60.

448

Arthur Edward Waite, A New Encyclopedia of Freemasonry (New York: Wing Books, 1996), p. 53.

449

Steven A. Epstein, Wage Labor and Guilds in Medieval Europe (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), p. 18.

450

Одно из значений английского слова lodge — временное жилье, приют. — Прим. перев.

451

В Библии фигурируют два Хирама: Хирам, царь Тира, присылавший Соломону работников и материалы для строительства храма, и Хирам, медник из Тира, производивший работы в храме (3 Цар. 5, 1— 18; 7, 13–45). — Прим. перев.

452

David Stevenson, The Origins of Freemasonry: Scotland's Century 1590–1710 (Cambridge University Press, 1988), p. 34.

453

Там же, p. 45.

454

Daniel Beresniak, Symbols of Freemasonry, tr. Ian Monk (Barnes & Noble, 2003), p. 16.

455

Antoine Faivre, «The Notions of Concealment and Secrecy in Modern Esoteric Currents since the Renaissance (A Methodological Approach)», в книге Rending the Veil: Concealment and Secrecy in the History of Religion, ed. Elliot R. Wolfson (New York: Seven Bridges Press, 1999), p. 162.

456

Glen Alexander Magee, Hegel and the Hermetic Tradition (Ithaca: Cornell University Press, 2001), p. 54.

457

Paul Rich and David Merchant, «Religion, Policy and Secrecy: The Latter-Day Saints and Masons» / Policy Studies Journal, vol. 31, No. 4 (2003).

458

Daniel Beresniak, Symbols of Freemasonry, tr. Ian Monk (Barnes & Noble, 2003), p. 8.

459

Дэви (Дэвид) Крокетт (1786–1836) — герой Фронтира, территории Соединенных Штатов, получившей название Дикого Запада, легендарный охотник, участник движения за независимость Техаса. — Прим. перев.

460

Ibn Wasil, цит. по: The Arab Historians of the Crusades, ed. and tr. Francesco Gabrieli (Dorset: New York, 1957), p. 294.

461

Мачу-Пикчу — древний город инков на территории современного Перу. — Прим. перев.

462

Еще одна любопытная черта псевдоисторических произведений: автор не удосужился выяснить, что храмовники застроили все прилегающее к мечети пространство, в частности возвели там церковь, и только Саладин после взятия Иерусалима расчистил площадь. Тогда там действительно мог бы сесть вертолет.

Content

Шаран Ньюман
Подлинная история тамплиеров

Благодарности

Введение

Часть первая. Бедные рыцари Христовы

Глава первая. Рождение Ордена тамплиеров

Глава вторая. Гуго де Пейн

Глава третья. Балдвин II, король Иерусалимский

Глава четвертая. Гуго, граф Шампаньский

Глава пятая. Бернар Клервоский

Глава шестая. Гуго де Пейн и его сподвижники пускаются в путь

Глава седьмая. Церковный собор в Труа

Глава восьмая. Плодитесь и размножайтесь!

Глава девятая. Жизнь тамплиера согласно уставу ордена

Глава десятая. Мелисанда, королева Иерусалима

Глава одиннадцатая. Фулк Анжуйский, супруг королевы

Глава двенадцатая. Храм Соломона в Иерусалиме

Глава тринадцатая. Папы не остаются в стороне (кто бы сомневался!)

Глава четырнадцатая. Второй крестовый поход

Часть вторая. Годы славы

Глава первая. Великие магистры (1136–1191)

Глава вторая. Между Вторым и Третьим крестовыми походами (1150–1191)

Глава третья. Кто же такие эти сарацины?

Глава четвертая. Саладин

Глава пятая. Ричард Львиное Сердце

Глава шестая. Ассасины

Глава седьмая. Госпитальеры

Глава восьмая. Великие магистры (1191–1292/93)

Глава девятая. Тамплиеры и Людовик IX Святой, король Франции

Глава десятая. Тамплиеры и деньги

Глава одиннадцатая. Тамплиеры в Париже

Глава двенадцатая. Тамплиеры в Лондоне

Глава тринадцатая. Последняя, линия обороны. Падение Акры и утрата Святой земли

Часть третья. Конец Ордена бедных рыцарей

Глава первая. Жак де Моле, последний Великий магистр (1292–1313)

Глава вторая. Филипп Красивый

Глава третья. Пятница, тринадцатое. Арест и суд

Глава четвертая. Обвинения против тамплиеров

Глава пятая. Гийом де Ногаре

Глава шестая. Вьеннский собор и конец Ордена тамплиеров

Глава седьмая. Хронология судебного процесса

Глава восьмая. Судебные процессы за пределами Франции

Глава девятая. Тайные обряды инициации

Глава десятая. Маргарита Порет

Глава одиннадцатая. Кем же были тамплиеры?

Глава двенадцатая. Другие бравые парни. Региональные военные ордена

Глава тринадцатая. Бафомет

Глава четырнадцатая. Катары

Часть четвертая. Начало легенды

Глава первая. Тамплиеры в художественной литературе

Глава вторая. Что произошло с тамплиерами?

Глава третья. Святой Грааль

Глава четвертая. Тамплиеры в Дании. Остров Борнхольм

Глава пятая. Тамплиеры и Туринская плащаница

Глава шестая. Тамплиеры в Шотландии. Часовня Росслин

Глава седьмая. Масонство и тамплиеры

Эпилог

Как узнать, что перед вами — псевдоисторическая литература

Хронология

Примечания