Светлана Успенская

Убийство по лицензии

За два года до описываемых событий

Мечется мятежный огонь в камине, пляшут его антрацитовые тени на стенах комнаты. У витой решетки в старинном вольтеровском кресле сидит женщина, закутанная по самое горло в красный верблюжий плед. На журнальном столике перед ней высится ворох беспорядочно сваленных бумаг и фотографий. Изредка потревоженный огонь взвивается ввысь, рассыпая на ковер снопы оранжевых искр, в воздух взлетают хлопья черной сажи, в глубине огненного зева вспыхивает синеватое пламя, жадно поглощая новую порцию пищи, — женщина в кресле жжет бумаги.

Тонкие бескровные руки перебирают конверты, вынимают и разворачивают листки писем; глубокие темные глаза, в которых дьяволятами скачут огненные языки, пробегают выцветшие от времени строчки и безжалостно отправляют их в широко раскрытую пасть камина. Женщина сжигает письма.

Холодные узловатые пальцы перебирают фотографии, где мутными пятнами расплылись черные человеческие фигуры. Темные глаза пристально изучают застывшие в вечной улыбке лица. Движение руки — и снимки летят в огненное жерло, как подстреленные в воздухе чайки. Женщина сжигает фотографии.

Нагромождение бумаг на столе постепенно уменьшается, тает, съеживается. В камине уже образовалась изрядная горка нежной пушистой золы, где лепестками красных маков алеют тлеющие огоньки. Постепенно огонь угасает, хлопья сажи, плавно кружась в воздухе, опускаются на пол — черный, никогда не тающий снег.

Женщина в кресле, кутаясь в пушистый плед, надолго застывает. Может показаться, что она уснула, но ее черные бездонные глаза остаются открытыми, они неподвижны, мертвы. Но вот старинные часы, старчески хрипя и подкашливая, бьют двенадцать раз. Женщина вздрагивает. Ворошит каминными щипцами догорающий огонь — он оживает в последний раз, подпрыгивает до самого дымохода, радостно шевелит языками, осветив белый квадрат бумаги на ковре у ее ног, и в то же мгновение умирает.

Женщина замечает листок бумаги. Тычет в него каминными щипцами — бумага темнеет в месте прикосновения, но не горит. Женщина переворачивает клочок обратной стороной — прямо ей в глаза смеются молодые, вечно молодые лица.

Темные глаза устало закрываются, голова откидывается на спинку кресла — столько лет прошло, а ее все еще мучают воспоминания… И их не сжечь в огне, не присыпать золой. Не забыть. Для этого надо уничтожить их источник… Или их причину…

Руки высвобождаются из-под пледа — в темноте он кажется почти черным, — достают с книжной полки толстый том энциклопедии, и фотография с коричневой отметиной каминных щипцов ложится между тревожно шуршащих, словно испуганные мыши, страниц.

Много раз потом эти руки достают фотографию и, подержав ее несколько секунд, возвращают на место.

Много, очень много раз…

Глава 1

Если идти по правой стороне Ленинского проспекта от Садового кольца мимо серых сталинских многоэтажек, разноцветных ларьков на «Октябрьской», мимо Первого меда, на ступенях которого во время перерыва между парами лениво покуривают студенты-медики, то чуть дальше, в окружении престижных домов для бывшей партэлиты, всевозможных новоявленных магазинчиков и бывшего Императорского дворца, в котором уютно устроилась Академия наук, обнаружится последний очаг угасающей в московских выхлопах природы — Нескучный сад.

Теперь Нескучный окружают конторы и офисы. Квадратный метр площади в этом районе давно зашкалил за пару тысяч долларов. «Это район для богатых, для очень богатых, для абсолютно богатых. Он не для меня…» — так думал молодой человек в сером с серебристой искрой однобортном костюме, то и дело откидывая набок пышную пшенично-соломенную челку.

Молодой человек был начинающим журналистом авторитетного финансового журнала «Заря экономики». Всего месяц назад неоперившегося юношу со скрипом взяли на вольные хлеба — внештатным корреспондентом. Звали юношу в костюме с искрой Слава Воронцов, и в этом районе он оказался исключительно по деловым соображениям — в поисках фирмы «Нескучный сад».

Вчера его вызвал шеф, мелким почерком, будто маку насыпал, вывел на листочке адрес и, небрежно подвинув листок безупречно отполированным ногтем, бросил, деловито поблескивая оправой золотых очков:

— Президент — некая Раиса Резник… Я звонил, пропуск на тебя заказан. Послезавтра с тебя пол-листа, материал пойдет в июньском номере. Ясно? — и с силой вдавил перьевую ручку в колпачок, будто хотел свернуть ей шею.

Какая она, интересно, эта Раиса Резник? Наверное, типичная бизнес-вумен в деловом костюме, с гладкой прической, минимумом косметики на лице и резким каркающим голосом женщины, упивающейся властью. Безапелляционная и резкая с подчиненными, льстиво-ласковая с деловыми партнерами и равнодушно-спокойная со всеми прочими. Какой она будет с ним? Наверное, любезной. Ведь сегодняшнее интервью — это реклама. Даже больше, чем реклама. Это престиж фирмы, новые клиенты, это завистливые взгляды конкурентов. А есть ли у «Нескучного сада» конкуренты? Кто его знает… По крайней мере, он, Воронцов, о таких не слышал. Он вообще раньше даже не подозревал о существовании такой организации. Один только ее девиз — «приходите к нам, и вы навсегда забудете, что такое скука» — чего стоит! А что скрывается за таким многообещающим девизом, бес его знает! Может быть, обычная турфирма, может, кружок по интересам для домохозяек, а может быть, подпольная контора для чувственных наслаждений?

Если «Нескучный сад» — это именно то, что он подозревает, как написать об этом? Шеф сожрет его с потрохами, если он только кончик носа высунет за рамки приличий, а когда говоришь о заведениях подобного рода, эти рамки ох как узки. Катастрофически узки. Слава хмыкнул, представляя себе, как будет выглядеть рекламка нового борделя в главном печатном органе финансовых воротил. Среди официальных фотографий банкиров с галстучными удавками под самое горло и статей типа «Как мы увеличили процентную ставку по межбанковским кредитам и снизили текущие риски по фьючерсным контрактам» на полстраницы (великолепное качество, финская полиграфия) — фотография бравой девицы «ню» с неправдоподобно пышным бюстом и с бицепсами боксера полусреднего веса. Прикол!..

Натолкнувшись на подобную рекламку, любой бухгалтер немедленно покраснеет как рак и спрячет журнальчик под офисный стол, чтобы на досуге рассмотреть ее как следует. Впрочем, рядовому бухгалтеру этой рекламкой не воспользоваться — кишка тонка! Расценки у них, по слухам, такие, что даже шепотом неприлично сказать. Говорили, размеры гонораров порой доходят до «половины коробки из-под ксерокса»! А еще говорили…

Блуждая по саду, шумящему первой молодой листвой, Слава вдруг наткнулся на симпатичный беленький с розовым особнячок, выглядывавший из роскошных кустов цветущей сирени. За ним масляно блестела гладь реки. Корреспондент сверился с бумажкой — здесь! Недурно они устроились, эти массовики-затейники… Перед колоннадой парадного входа в маленьком бассейне бил в небо элегически шуршащий фонтан, в нем белела статуя, которая стыдливо прикрывала свою мраморную наготу мраморной же тканью. Дорожки, посыпанные гранитной крошкой, клумбы с неоново-яркими настурциями, ядовито-зеленая травка, будто только что из магазина. И еще — прохлада с реки, и аромат свежей земли и цветущей сирени! Даже заглушая далекий гул автострады, где-то рядом защелкала обалдевшая от радости залетная птаха.

Удобно расположившись на скамейке, Слава достал органайзер и принялся набрасывать план будущей статьи. Перо деловито скрипело по бумаге. Сверху на тоненькой паутинке спустился паучок и испуганно замер на белом поле блокнота.

Внезапно умные мысли кончились. Сдвинув светлые брови, корреспондент бросил взгляд на часы — еще добрых сорок минут ему томиться. А солнышко уже ощутимо припекает, проникая сквозь вологодские кружева листвы. Денек выдался жаркий, еще сто раз обольешься потом под шерстяным пиджаком. Красней потом, воображая, что о тебе думает госпожа Резник, уловив чувствительным женским носиком полторы неароматных молекулы в воздухе… Эх, советовала ведь ему Мила надеть летний пиджак…

Откинув со лба светлый чуб, Слава решительно поднялся на крыльцо. Чего на улице париться, можно пока ознакомиться с обстановкой на месте. Едва только посетитель поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка, дверь предупредительно распахнулась, и из прохладной полутьмы здания появился приветливый молодой человек. Его лицо светилось таким искренним счастьем от встречи с ранним гостем, словно они были, как минимум, друзьями детства.

— Доброе утро! — радостно изрек молодой человек. — Чем я могу помочь?

Он даже немного наклонился вперед в порыве угодливой внимательности. Славе на секунду показалось, что если попросить этого жизнерадостного типа почистить ему ботинки, то он будет просто счастлив.

Слава молча протянул паспорт и строго произнес, стараясь выглядеть солидно:

— У меня назначена встреча на одиннадцать.

— Проходите, проходите, Вячеслав Иванович, — защебетал молодой человек, отступая в темноту и прохладу. — Раисы Александровны еще нет… Не хотите ли пока выпить чашечку кофе? Если вы голодны, могу предложить вам легкий диетический ленч…

— Спасибо, — буркнул журналист, с интересом оглядываясь. — Я сыт.

Препроводив гостя в приемную, охранник мгновенно испарился, оставив посетителю воспоминание о его улыбке, которая, казалось, еще несколько секунд освещала помещение.

Ошеломленный царившим вокруг великолепием, Слава притих на кожаном диванчике. На минуту он даже забыл, зачем явился сюда. Его ладони грела чашечка ароматного кофе, которую ему всучил ослепительный молодой человек. Его тело ласково обнимал самый мягкий из диванов, на которых ему доводилось сидеть. Его взор услаждали музейные статуи, глядевшие на него с нескрываемой любовью. Даже охранник, казалось, был в восторге от его посещения и даже не старался скрыть своей радости. Было от чего прийти в восторг!

Слава прислушался. Ровно гудел кондиционер, обдувая легким бризом раскрасневшееся лицо посетителя. Полуметровые стены не пропускали извне никаких звуков. Стояла мертвая тишина. Неужели он один во всем здании?

Стены приемной украшали старинные гравюры, изысканные акварели — расплывчатые розовые мазки на жемчужно-сером фоне. Мебель — явный антиквариат. Бюро с резными гнутыми ножками. Погасший камин с ажурными щипцами и тяжелым совком для золы. Плотные портьеры на окнах. Тишина и нега во всем!

Минутная стрелка на часах нехотя подтягивалась к одиннадцати. Время, казалось, застыло здесь еще в прошлом веке да от лени так и не нашло в себе силы двинуться вперед. Время в этом особняке вообще не имело никакого значения. Казалось, им здесь как будто никто не интересовался.

Неторопливо тикали старинные часы, в форточку изредка врывался птичий щебет.

Чтобы чем-то заняться, Воронцов подошел к книжному шкафу, украшенному черными с золотом корешками энциклопедии «Британика», наугад потянул на себя четырнадцатый том. Тонкие листы, испещренные мелкими буквами, распахнулись, и на пол упала старая черно-белая фотография смеющейся пары: парень и девушка убегали от морской волны. У девушки были длинные волосы, фигурка эквилибристки и огромные глаза, казавшиеся черными впадинами на лице, а парень…

Обычный парень! Воронцову были как-то безразличны все парни в мире, даже если бы их и считали эталонами красоты. Но этот парень был явный бабник. Мерзкое выражение лица, смазливая рожа, мокрые кудри, впалая грудь неженки, незнакомого со спортзалом. Слава напряг бицепс под пиджаком, удовлетворенно хмыкнул, оценив собственное превосходство, и перевел взгляд на девушку. А девчонка-то была ничего, симпатичная. Жаль, фотография старая — ей, наверное, лет двадцать. Этой юной красотке сейчас соответственно за сорок, не меньше. Интересно, что это за особа и что она делает на пару с этим слащавым типом в энциклопедии «Британика»? Неужели это она?

С трудом засыпая в своей трехкомнатной квартире в самом центре города, с видом на Москву-реку, Игорь Стеценко знал — пройдет немного времени, и он вскочит на постели с еле сдерживаемым криком, весь в холодном поту. А потом до самого рассвета не сомкнет глаз, будет корчиться на скомканных простынях. И не имеет значения, один он или кто-то дышит рядом. Не важно, что было в предыдущий вечер, сколько он выпил перед тем, как отправиться на боковую, — его ночи протекали однообразно. Он знал, что после первого глубокого и спокойного сна настанет время метаний, скрежета зубов — и наконец момент, когда он проснется от собственного крика.

Дамам, которые изредка коротали ночку-другую в холостяцкой берлоге Игоря, не нравились его столь бурные эмоции во время сладкого предутреннего сна. Если какая-нибудь и задерживалась в его доме, то она, конечно, старалась привыкнуть к особенностям своего партнера, но долго с ними мириться не могла. Поэтому дамы Игоря традиционно исчезали в голубой дали, едва успев войти в его жизнь.

А может быть, вовсе не беспокойный сон Игоря был тому причиной, просто их извечная дамская любознательность и жалостливая слезливость? Не одна из них пыталась приголубить на своей груди коротко стриженную голову своего возлюбленного, где под колючим ежиком волос угадывались шершавые шрамы — память о недавней войне. Не одна из них пыталась изощренными ласками заставить его забыть о страшных снах, хотела принять на свои хрупкие женские плечи груз его воспоминаний — и ни одна из них не выдерживала, когда в ответ на ее нежные слова сквозь стиснутые зубы доносилось едва различимое, ненавидящее: «Отвали, сука…» — а то слова и похлеще. Некоторые из них уходили из жизни Игоря прямо посреди ночи, оскорбленные в лучших своих чувствах. Да он их и не удерживал. Ненависть и страх были его вернейшими ночными подругами.

Были, конечно, и особы, которые задерживались в его доме подольше. Они пытались прижиться, приспособиться к Игорю. Была даже одна энтузиастка, которая так долго водила его по невропатологам, психотерапевтам и психиатрам в надежде излечить своего жениха от ночных кошмаров, что однажды Игорь наконец не выдержал и рявкнул на нее: «Психа из меня пытаешься сделать!..» После чего самоотверженная девушка, естественно, молча собрала вещи и ушла, не оглядываясь.

«Хорошая была девушка, — думал Игорь, изредка вспоминая о ней. — И готовила вкусно. Какие украинские борщи варила! М-м-м… Это не то что полевая кухня, где в мутно-желтой воде тухлая свекла болтается рядом с куском бледно-зеленого сала!»

Почему-то все нынешние события Игорь измерял своими давними военными впечатлениями. Просто не мог от них отделаться. Днем воспоминания отступали, тащась по пятам за безмолвными призраками. Днем можно было заговориться, увлечься, выпить водки, встретиться с друзьями, погрузиться в пучину текущих неотложных дел, закадрить симпатичную девчонку — и почувствовать себя нормальным, абсолютно нормальным человеком. Но ночью…

Ночью ожившие в темноте призраки выходили из тени, разговаривали с ним, напоминали о том, что он хотел забыть. Ночью в его спальне вновь гремела и выла война. Там сыпались бомбы с самолетов, подрывались на минах БМП, звучали предсмертные крики женщин, беззвучно плакали старики, чеченские дети играли гильзами вместо игрушек и солдаты с распоротыми животами ползли к своим, волоча по дороге спутанные клубки сизо-красных кишок. Там лежал, уставя бездонные глаза в пустое, плоское небо, его убитый друг. Бывший друг. Широко раскинутыми руками он обнимал весь мир, и его навсегда застывшее серое лицо осторожно гладили пушистые метелки молодой травы. Там был грохот снарядов, сухой треск пулеметного огня, одинокие щелчки выстрелов снайперов, пот, грязь, вонь, кровь, смерть. Там было слишком много смерти. Столько не может уместиться в сознании одного человека.

До этой, последней, войны была другая… Время почти выветрило из его памяти пыль горных дорог, четкие силуэты снежных гор, будто вырезанные из темного картона декорации, палящее безжалостное солнце, так не похожее на наше. А за спиной была Родина, которая всегда поможет, ради которой все происходящее и имело смысл. В той войне тоже не было победителей, но ее раны затянулись быстрее — может быть, просто потому, что сам Игорь тогда был намного моложе? Шрамы на теле тогда рубцевались лучше, что ли…

После той войны казалось, что все это больше никогда не повторится. «Афганцы» — это уважительное определение приклеилось к ним намертво. Их не боготворили как победителей, но их уважали. Им дали почетное звание участников войны, налоговые льготы на торговлю сигаретами и водкой и право бесплатного поступления в вузы. Но этого им было мало.

Со своими армейскими друзьями Игорь организовал под эгидой фонда ветеранов прибыльную торговлю. В два года из скромного обладателя сильно поношенных джинсов фирмы «Рила» он превратился в лихого дельца, не думающего о деньгах. Он сам сделал свое состояние, своими руками. Немногие вкалывали так, как он, до седьмого пота, заключая сделки, уламывая партнеров, разыскивая каналы поступления товаров из-за рубежа. Государство к этому было совершенно не причастно. Оно лишь милостиво позволило им работать — ведь они сами, только сами добились всего. Просто оно им не мешало.

А потом начались интриги, недовольство соратников по оружию и по торговле — кого-то обделили, кого-то будто бы обошли, кто-то требовал дележа заработанных капиталов. Кроме того, на их организацию положила глаз одна солидная криминальная группировка. Фонд ветеранов и раньше платил за право работать под крышей братков, чтобы не затевать кровавых разборок, но теперь дела повернулись совсем в другую сторону — братки захотели войти в дело.

И конечно, в семье не без урода. Нашелся предатель, который помог криминалам проникнуть в дело. Это был свой в доску парень, Серега Шкляр. Они знали друг друга еще с Афгана — лежали в одном госпитале после того, как лейтенанта Стеценко шарахнуло осколочным в голову. Шкляр там валялся после контузии — их взвод напоролся на мину, которую коварные душманы подложили на малохоженной пастушьей тропе. Взвод пошел в обход через горы, опасаясь засады в ущелье, проводник-афганец вызвался показать дорогу, а потом внезапно исчез, как сквозь землю провалился, а что было потом, Шкляр, по его словам, не помнил — чернота. Он шел шестым в цепочке, и ему досталось совсем немного.

Шкляр был веселый парень, балагур, любитель выпить в хорошей компании, приударить за хорошенькой девчонкой. А еще он любил деньги. Не просто деньги, а большие деньги. Любил их тратить, не задумываясь, направо и налево. Из-за денег-то он и продался браткам — пообещали ему куш покрупнее, чем тот, одинаковый со всеми пай, что ему полагался в фонде. И Шкляр не выдержал — сдал своих друзей с потрохами.

Началась война — афганцы не из тех, кто позволит какой-то мелкой уголовной сошке запустить волосатую лапу в свой карман. Сначала не шло дальше затяжных переговоров и угроз, но потом… Потом от угроз перешли к делу. В районе белорусской границы братки задержали колонну трейлеров с грузом. Водителей и экспедиторов (тоже, кстати, из своих, побывавших «там») уложили рядком в кювете с аккуратными дырками в голове. Груз — партию компьютеров — сожгли. Время перехода трейлеров через границу, номера машин, характер груза бандитам сообщил Шкляр. Тогда Стеценко понял, что у них в фонде завелась «крыса». Но кто из проверенных-перепроверенных в боях железных парней предал, он выяснить не мог. Пока не мог.

После такого первого «предупреждения» началась самая настоящая война. Главного бухгалтера фонда Виктора Юдина расстреляли в собственном подъезде. Заступившего на его место Мишу Шуцкого взорвали в «мерседесе» прямо во дворе дома. Покушались и на самого Стеценко — не отличавшиеся богатым воображением в плане выбора средств уничтожения бандиты подложили мину под днище его автомобиля, когда тот стоял во дворе, где жила его близкая приятельница. Как всегда спас случай — когда Игорь садился в машину, у него с рукава рубашки упала запонка, подаренная Юлей на 23 февраля. Он долго ползал на коленках по жухлой осенней листве в поисках запонки, закатившейся под колесо. Случайно взглянул на глушитель — и все внутри оборвалось. Игорь понял — настал его черед отвечать за сказанное накануне категорическое «нет».

Тот случай помог выявить крысятника — им был Шкляр, сомнений не оставалось. Только Шкляр, как близкий друг Игоря, знал адрес его подруги и время, когда он у нее бывает. Он тоже изредка захаживал к Юле поболтать о том о сем, отведать наваристого украинского борща. За Шкляром стали наблюдать. Тот учуял опасность, забеспокоился. Когда все собранные улики оказались налицо, его вызвали для решительного разговора. Он не испугался, пришел, хотя чувствовал, что отсюда ему одна дорога — на тот свет. Но был спокоен — у него имелся запасной ход.

— Ребята, — произнес он с ухмылкой человека, уверенного в своем завтра, — дешевле взять Ловца и его бригаду в долю, чем каждую неделю устраивать похороны с музыкой. Не он, так другие… Нам одним не выжить. Давайте делать дела по-хорошему.

— Сука, — сквозь стиснутые зубы пробормотал Стеценко и нащупал за поясом пистолет — он давно уже не расставался с оружием. — Ты мне ответишь за Шуцкого и Юдина!

— Не распаляйся, Игорь, — спокойно улыбнулся Шкляр. — Лучше нам договориться. Не то твоя девочка отправится к праотцам прямо вслед за мной. И ты уже никогда не отведаешь ее фирменного борща…

И он протянул Игорю телефон, из трубки которого доносились истерические крики Юли: «Игорь! Я боюсь! Меня убьют!»

На этот коварный ход у Стеценко не нашлось достойного ответа.

Деваться теперь было некуда, воевать с братками бессмысленно — только людей гробить да семьи под удар подставлять. Пришлось делить прибыль с бандитами. Шкляр прекрасно понимал, что никакой жизни в Москве у него после этого не будет, и, прихватив свою долю, обещанную за предательство, и присовокупив к этой сумме деньги из кассы фонда, благоразумно исчез в неизвестном направлении.

А Стеценко поклялся самому себе расквитаться с бывшим другом, чего бы это ему ни стоило. Поэтому-то он и отправился в Чечню, где, по слухам, сразу же после начала военных действий всплыл Шкляр. Его видел один из пленных офицеров, которому потом удалось бежать к своим. Шкляр стал чеченским снайпером и отстреливал тех, с кем еще недавно воевал по одну линию фронта, и получал по сто долларов за труп. Для него это была привычная непыльная работа.

Там-то они и встретились. После их встречи Шкляра больше никто не видел.

Глава 2

Словно отгоняя непрошеные мысли, Слава резко захлопнул «Британику», поставил том на полку и подошел к окну. Фотография настроила его на мечтательный лад.

Так какая же она, Раиса Резник?.. Волевая женщина со следами былой красоты на лице? С безупречной фигуркой двадцатилетней девушки, обтянутой строгим английским костюмом, который чуть-чуть приоткрывает коленки? У нее хрипловатый мягкий голос, обволакивающий клиента и обещающий ему райские кущи за счет организации. У этой женщины жадный рот, обрисованный яркой помадой, и глубокие глаза, к уголкам которых лучиками сбегаются заметные лишь на близком расстоянии морщинки. Прохладные руки с длинными пальцами и продолговатыми, перламутровыми ногтями. Ее роскошные, допустим, каштановые волосы ниспадают густой волной на покатые плечи…

Конечно, она разведена… В этом Слава почти не сомневался. Он вспомнил исследования западных психологов, опубликованные в родном журнале под рубрикой «То, что поможет вам». Обычно бизнес-вумен, особенно те, которых на Западе называют self-made women — то есть женщины, сделавшие сами себя, без посторонней помощи раскрутившие свое дело, бывают двух категорий.

Первая: если им начальный капитал, стартовый рывок — как это ни называй, все равно суть не изменится — обеспечили их отцы, мужья или любовники. Соответственно, если у таких дамочек дела круто идут в гору, то постепенно им становятся не нужны ни мужья, ни любовники (отцы — это еще вопрос), которые просто не способны удовлетворять их растущие запросы и завышенную самооценку. К тому же у подобных дам всегда остается комплекс неполноценности. Их терзает мысль о том, что они кому-то чем-то обязаны. А такие женщины не любят быть обязанными. Отсюда вывод: они безжалостно расстаются со своим прошлым. Что и требовалось доказать.

Вторая категория: те женщины, которые начали с нуля, но закончили суммой со многими нулями. У них тем более нет времени на личную жизнь. Им трудно найти себе ровню как по объему кошелька, так и по прочим качествам. Такую даму может устроить только мужчина сильнее нее — а остался ли еще в мире мужчина, который не побоится вступить в семейную схватку с современной деловой амазонкой? Если и есть такие, то в крайне незначительном количестве, зафиксированном журналом «Форбс» в рейтинге тех двухсот человек, чьи капиталы превышают миллиард. Долларов, естественно. А вот теперь сами посудите: хватит ли двухсот самых богатых людей в мире на несметное количество self-made women, рассеянных по всей планете.

Возможно, Раиса Резник не замужем… Ее окружают или подхалимы типа того самого охранника, готовые облизывать пыль с ее туфель, или крутые новые русские, у которых лоб в два пальца шириной. А ей, с ее тонкой организацией, с душой, так остро чувствующей искусство, стиль, красоту, такие не нужны. Они ей противны. Она ищет человека, который понял бы ее, оценил ее эстетические запросы, ее тягу к прекрасному…

Слава слегка закашлялся, вспомнив некстати, что в университете он получил свою единственную четверку именно по эстетике… О характере Раисы Резник говорило все: и черно-золотые корешки энциклопедии на полке, и гравюры на стенах, и сытые купидоны на потолке, и сам особняк, затаившийся в густой зелени парка. Все свидетельствует о том, что она…

Когда они познакомятся ближе, она поймет, что он не просто репортер, отыскивающий грязное бельишко, чтобы развесить его в желтой газетенке… Нет, журнал — это только начальный этап его карьеры. Ему предлагали, конечно, работу в банке, но он отказался… Работа в прессе, в солидном экономическом издании — это возможность повидать многих людей, завязать полезные связи, вот как он считает. Для его будущего это очень полезно… О, перед ним открывается незаурядное будущее. Он умен, образован, практически смотрит на вещи и вместе с тем ценит в жизни прекрасное. Они поймут друг друга. Не могут не понять. Она поймет его и тогда…

Сладкие, невыразимые словами мысли запорхали в голове журналиста. То он мечтал о страстной любви с одной из self-made women, то о своей блестящей карьере, которая вскоре двинется так же круто, как взлет межконтинентальной ракеты «СС-20». И тут неожиданно затуманенный мечтами взгляд его упал на обручальное кольцо на правой руке и мгновенно спустил мечтателя с небес на землю, напомнив, что дома его ждет беременная жена Мила, а шеф не то чтобы его терпеть не может, но и не особо благоволит к начинающему сотруднику.

Спустившись таким образом на грешную землю, Слава сразу же подумал, что было бы неплохо перед длинной беседой навестить одно заведение, символически отмечаемое на двери усеченным конусом книзу — для мужчин. И тогда, робко скрипнув дверью, он вышел в поисках этого заведения на лестничную площадку. Направо и налево уходили в глубину здания темные рукава коридора.

Уже при первом приближении к двери с надписью «Отдел материально-технического обеспечения» стало ясно, что именно здесь благостная средневековая тишина розового особнячка заканчивается. В комнате с оборудованием XXII, в крайнем случае XXI века самоотверженно трудились несколько человек. Гудели принтеры, требовательно трезвонили телефоны, жалобно пищал компьютер, потоком выдавая информацию. Здесь все бурлило и кипело, почти как в редакции перед подписанием очередного номера в печать.

Приложив ухо к двери, а глазом прильнув к дверной щели, Слава настороженно застыл.

Немолодой человек с залысинами надрывно кричал в трубку:

— Сколько? Сколько вы мне слонов предлагаете? Что? И это из заказанных двадцати штук? Ну, знаете ли… Либо завтра будут готовы двадцать слонов, либо на наше дальнейшее сотрудничество можете не рассчитывать. Что? Политическая обстановка в Зимбабве? Мне плевать на обстановку! Мы вам платим не для того, чтобы вы нам пудрили мозги обстановкой! Все, двадцать… Делайте что хотите, расшибитесь в лепешку, устройте революцию, какой-нибудь переворот или землетрясение, но чтобы к назначенному времени у нас были двадцать слонов… Нет, не устроит, я сказал — двадцать, и ни слоном меньше! Все! Или будете иметь дело лично с Раисой Александровной!

Человек с залысинами бросил трубку для того, чтобы, утерев пот с лица, тут же схватить ее вновь:

— Это из «Нескучного» вам звонят… Нам нужна подводная лодка в Суэцкий канал, точные координаты сообщим дополнительно. Как не пройдет? Мелко? Обеспечьте глубину. Меня это не волнует, да хоть в ванную на пятый этаж! Лодка должна быть. Все равно не можете? Почему? Эх, черт!.. Технически недоступно, — бросил человек с залысинами через плечо хмурому парню, задумчиво склонившемуся над картой. — А куда можете? В Красное море можете? А пройдет? Да какие там к черту международные осложнения, договоримся… Ну ладно, Красное так Красное, придется переделывать маршрут… Эскизы форменной одежды для экипажа пришлем по факсу. Бороды обязательны всем, на роль капитана подберите какую-нибудь блондинку пофигуристее. Кандидатуру пришлите нам для обсуждения. Да, со всеми параметрами кандидатки, все как обычно…

Пожав плечами, Слава с трудом оторвался от щели и пошел дальше по коридору. Он постепенно переставал понимать, где находится.

Следующая дверь с табличкой «Сценарный отдел» была полуоткрыта и позволяла свободно наблюдать работу сотрудников.

Кудрявый юноша, вдохновенно глядя в потолок, что-то бубнил, дымя ароматной сигареткой, а сосредоточенная девица бодро стучала по клавишам, фиксируя его сбивчивую речь:

— …А потом, представляешь, еле вырвавшись из бассейна с голодными львами, он летит на вертолете. Он уже думает, что спасся и теперь все неприятности позади, впереди теперь только райские наслаждения, как вдруг — ба-бах! Авария!.. Вертолет падает! Он едва успевает отползти… Здесь не повредит небольшой взрыв. Весь экипаж погибает, он один остается в живых…

— Это будет трудно осуществить, — скептически заметила девица, задержав руки над клавишами. — Ну, я имею в виду, чтобы вертолет упал и он один спасся. Может быть, лучше кораблекрушение? Например, его смоет волной за борт?

— Кораблекрушение в пустыне? — ехидно осклабился вдохновенный творец. — Это еще труднее осуществить! Да и это все не важно, ну, пусть будет, например, автомобильная авария… Ты следи за полетом мысли!

Девушка вновь выбила длинную барабанную дробь на клавиатуре.

— И вот он бредет по пустыне… Воды, естественно, нет, кругом змеи, скорпионы, тарантулы, вараны…

— Придется держать невдалеке отряд сопровождения, пусть следят в бинокль, — озабоченно вставила девушка. — Вдруг его укусят — плати потом неустойку!

— Ладно, пусть будет отряд, — согласился юноша. — И вот, когда он уже выбивается из сил, проклинает день и час своего рождения, всю свою жизнь и наше агентство в том числе, появляется отряд бедуинов с замотанными платками лицами, на верблюдах. Они привозят его в оазис… Это будет оазис амазонок, где живут только женщины… Их предводительница — прекрасная дива в прозрачных одеждах. Она встречает его поклонами, ее ладони, сложенные лотосом на обнаженной груди… — Колечко сизого дыма плавно поднялось к потолку. Юноша встряхнул кудрями. — Нет, лучше не так… Когда он уже готов умереть, перед ним вдали возникает мираж — прекрасный город среди песков… И вот он из последних сил добирается до его стен и падает замертво. Через какое-то время он приходит в себя от нежных прикосновений, его тело умащивают благовониями тысячи юных богинь со смуглыми грудями и подкрашенными черным сосками…

— Тысяча — это слишком много, — опять встряла скептически настроенная девушка. — Хватит и трех десятков. Ты же помнишь, что недавно говорила Раиса Александровна на совещании — мы должны беречь деньги клиента, как свои собственные… Клиенты — наши дети… И так далее… А Раиса знает, что говорит…

— Раиса Александровна так сказала? — сник кудрявый юноша. — Ну ладно, но пусть будет хоть полсотни. Ты учти, что все равно их срежут ровно наполовину… Итак, полсотни обнаженных по пояс гурий, звенящих браслетами, исполняют танец живота. И он — единственный мужчина среди них. Это должно понравиться! Это не может не понравиться!

— Подойдет, — кивнула девушка. — Здесь нам пригодится тот передвижной город, который мы проектировали для прошлогоднего клиента из Сибири. Таким образом удастся сократить расходы… И отделу снабжения будет меньше мороки. Поехали дальше…

— Ну и, естественно, у него сразу же любовь с предводительницей амазонок. И вот они уже поднимаются на ложе, чтобы предаться страстной восточной любви, и она говорит ему…

Слава Воронцов так и не узнал, что должна сказать клиенту предводительница амазонок, потому что отошел к следующей двери. За ней пожилая дама с фиолетовой сединой объясняла своей напарнице, по виду художнице, с кистями и красками в руках:

— Раиса Александровна просила, чтобы нищие, которые похитят нашу клиентку, с целью отпилить ей ноги и заставить заниматься попрошайничеством, выглядели как можно естественнее. Пожалуйста, представьте мне к вечеру их портретные наброски и эскизы лохмотьев. И помните, все должно быть как можно натуральнее. Закажите в матчасти гель с запахом пота, имитатор гноя, искусственную кровь.

— Было бы хорошо еще загримировать их, предположим, под больных проказой или сифилисом, — задумчиво произнесла художница.

— Прекрасно, — одобрила пожилая дама. — Проказа — это очень интересно. Закажите в библиотеке анатомические атласы для большей достоверности. И помните: все как можно натуральнее! Раиса Александровна всегда говорит: близость к жизни — залог нашего успеха. Наша задача — вызвать катарсис у клиентки, заставить ее поверить в происходящее и тем самым дать эмоциональную встряску. А какая может быть встряска, если наши бомжи будут благоухать театральным гримом и одеколоном «Хаттрик»?

— Ясно. — Художница понимающе кивнула. — Сделаю.

Пожилая дама с фиолетовой сединой резко повернулась и направилась к выходу. В дверях она столкнулась нос к носу с Воронцовым и от неожиданности опешила.

— Простите, вы кто?

Слава только открыл рот, как женщина начала сурово отчитывать его, оттесняя от двери:

— Вам сюда нельзя! Пожалуйста, вернитесь в приемную или мне придется вызвать службу безопасности.

— Но я только… — робко прошелестел Слава.

— Пожалуйста, вернитесь в приемную, — настойчиво повторила женщина и, вцепившись в рукав посетителя, мягко, но настойчиво повела его по коридору.

Слава сбивчиво бормотал извинения:

— Я только искал, чтобы… Понимаете, я жду Раису Александровну… Мне назначено на одиннадцать… У нас интервью…

Около цветного витража с библейским сюжетом пожилая дама неожиданно отпустила пиджак нарушителя.

— А вот и она, — с придыханием прошептала она. — Раиса Александровна сейчас поднимется…

Сквозь разноцветные стекла, окрашивавшие мир в синие, красные, желтые тона, Слава заметил некоторое оживление на широкой дорожке, ведущей из глубины парка. Воронцов отыскал белый кусочек стекла и жадно приник к нему, изнывая от любопытства.

По мощеной дороге, мягко шурша шинами, двигался серебристый «линкольн» с черными тонированными стеклами. На крыльце особняка его встречали навытяжку два гладких молодца, по безупречной выправке в них угадывалась выучка кремлевских курсантов. «Линкольн» объехал вокруг фонтана и остановился, горделиво поблескивая боками. Один из охранников, чеканя шаг, приблизился к автомобилю.

Он распахнул дверцу и, опустив подножку, склонил свою коротко стриженную голову в знак уважения. При этом охранник, облаченный в безупречный черный костюм, наклонившись, на секунду заслонил Славе обзор. В следующее мгновение он распрямился и застыл около распахнутой дверцы.

И вдруг в черном проеме дверцы автомобиля показались два блестевших никелированными спицами колеса и скрюченная фигурка в алом платье между ними. Спицы колес сверкнули на солнце, и на красную гранитную дорожку выкатилась инвалидная коляска. В ней сидела худощавая женщина, ее лицо прикрывали огромные, в виде крыльев бабочки, черные очки. Желтоватый выпуклый лоб женщины лоснился, короткие редкие волосы выглядели тусклыми и безжизненными.

Женщина в красном произнесла какие-то слова, и на ее лице появилось странное подобие улыбки — серые губы расползлись, разделив череп на две неравные части. Охранник еще раз сложился в талии, осторожно взял своей лапищей сухонькую птичью ручку, безвольно покоившуюся на подлокотнике коляски, и почтительно ее поцеловал. Коляска, подталкиваемая сзади, неторопливо покатилась к особняку. Голова женщины чуть заметно покачивалась в такт движению. На лице охранника, удостоенного важной миссии, застыло почтительное выражение.

Загудел лифт, створки дверей распахнулись.

— Раиса Александровна Резник, — торжественно прозвучало в приемной, где Слава Воронцов томился в ожидании на кожаном диване.

Инвалидная коляска вкатилась в комнату. Воронцов испуганно вскочил, пожирая глазами желтоватое лицо и щуплую фигурку в красном платье.

Сухонькая птичья ручка оторвалась от подлокотника кресла и приветливо протянулась к нему, из щели серого рта прозвучал неожиданно мелодичный, бархатный, чуть хрипловатый голос:

— Здравствуйте, Слава! Очень рада с вами познакомиться. Добро пожаловать в «Нескучный сад»!

Глава 3

Инвентарный номер 45 АЕ

ЛИЧНОЕ ДЕЛО ЕЛИЗАВЕТЫ Д.

«Когда мне было лет шесть (мы тогда жили в маленьком городке при заводе, где отец работал главным инженером), я решила уйти из дома. Помню, как сейчас, надела свое лучшее голубое платье с оборками и клоунами, вышитыми на нагрудном кармане, взяла любимую немецкую куклу с оторванной рукой, в бархатном комбинезоне и вышла из подъезда, твердо решив никогда не возвращаться обратно. Я ненавидела свой дом. Я уже тогда ненавидела свой дом. Каждый день, каждую секунду я мечтала уйти из него. Хотела стать взрослой и иметь деньги. Чтобы купить билет на самолет и улететь в Африку. И жить там среди негров, помогать им выращивать маис и бататы, стать черной и кудрявой, как они.

Как назло, у меня были льняные волосы и противно голубые глаза. Взрослые умилялись, делая комплименты моим родителям: «Ах, какой ангелочек, какой же красавицей будет ваша девочка, ах, какие у нее мягкие волосики, как у купидона!» Они доводили меня до истерики своими «волосиками». В один прекрасный день я достала из маминой корзинки со швейными принадлежностями портновские ножницы и откромсала свои льняные кудри, больше напоминавшие паклю. Они упали на пол, и я стала похожа на одного из детдомовских ребят, которыми меня иногда пугал отец. «Смотри, — говорил он, — это дети без родителей. Если не будешь слушаться, мы с мамой отдадим тебя в детский дом, и тогда ты тоже останешься без родителей. Тебе обстригут твои прекрасные льняные кудри и наденут коричневое платье с черным фартуком. И ты будешь носить это платье, пока не вырастешь. Поэтому веди себя хорошо, Лизонька». Я тогда еще боялась остаться без родителей и поэтому старалась вести себя хорошо.

А потом я подумала, какого черта… Может, так будет даже лучше? Детдомовские обчищали близлежащие вишневые сады и жгли костры над речкой. Они никого не боялись. Летом детдомовские мальчишки воровали на рынке семечки, набивали ими карманы и бродили по городу, а с их подбородков гроздьями свисала черная шелуха. И еще они без разрешения купались в речке, ныряли солдатиком с крутого берега и по полдня не вылезали из воды. Даже у детдомовских девчонок были короткие стрижки, и им не нужно было каждый день до боли и слез расчесывать их прекрасные льняные волосы. И глаза у них были черные, карие, серые, какие угодно, только не голубые. Короче, я им завидовала.

А потом я разбила дорогую вазу, подаренную отцу заводским профкомом. И подумала: чего я вечно трясусь?.. Нет, конечно, я не сразу так подумала. Сначала я попыталась замести следы и по малолетству не придумала ничего лучшего, чем спрятать осколки под ковер, причем прямо посередине комнаты. В центре ковра поэтому образовался горб. И тогда я представила, как меня будут ругать… Может быть, даже шлепнут.

И так мне тошно стало, что я подумала, какого черта… Надела лучшее платье, взяла куклу в бархатном комбинезоне и ушла из дома. Мне казалось, что вот такая, без льняных кудрей и в красивом платье, я смогу понравиться неграм и они станут со мной дружить.

Мне удалось добраться только до железнодорожного вокзала. Прохожие удивленно косились на мою общипанную голову. На вокзале я пробралась в самый дальний угол зала ожидания и стала дожидаться какого-нибудь поезда, который отвезет меня к самолету, отправляющемуся в Африку. Я тогда уже знала, что сначала нужно ехать на поезде, а только потом лететь на самолете — так мы добирались летом в Москву, к бабушке.

Потом я заснула и меня обнаружила уборщица. Она безжалостно выволокла меня из угла и отвела в милицию. Она думала, что я детдомовская. В милиции меня спрашивали, как меня зовут и кто мои родители, но я по-партизански молчала (я и теперь стараюсь молчать, когда спрашивают, кто мои родители). Потом появилась мать в слезах и отец с дергающейся щекой. И забрали меня домой. И все время спрашивали, кто меня так безобразно обстриг. А я молчала. Так и не дождалась меня моя Африка и мои негры, мирно возделывающие поля с маисом и земляными орехами вблизи глиняных хижин под пальмами.

Кстати, в Африке я побывала в прошлом году. Купили мы тур на сафари в Кении и двинулись туда всей нашей компанией. А счет на семь человек послали папаше моему по факсу. Когда Вовка шепнул служащим турагентства, кто мой папочка, они чуть ли не прослезились. И порхали вокруг меня, как тропические бабочки вокруг диковинного цветка. Все это было противно до ужаса. Тогда мы с Вовкой в первый раз и поссорились. Он меня назвал дурой и истеричкой, а как я его, не помню. Думаю, я не выбирала слов. Но тогда все это были только цветочки, а теперь — ягодки, теперь мы с ним поссорились по-крупному.

Опять мои мысли куда-то уносит… Не могу писать обо всем последовательно. А Раиса говорит, что я должна стараться записывать все по порядку, тогда, как она удачно выразилась, «происходит реструктуризация мироощущения». Круто сказано? Мне, с моим неоконченным Оксфордом, подобные умствования недоступны. Но Раиса — это не то, что я. Раиса — это голова. Даже две головы, и причем обе жутко умные. Даже если бы у нее был такой папашка, как у меня, то он бы плясал под ее дудочку. Как крысы у гаммельнского крысолова, и при этом даже был бы счастлив.

Ведь Раиса может заставить кого угодно плясать под свою дудку. Если даже ее отправить в логово к медведям, то через пару дней они усвоят у нее правила этикета не хуже английских лордов и будут отличать вилку для рыбы от вилки для салата. Не вставая с кресла, Раиса движением мизинца заставляет преобразиться всех вокруг и делает это с такой легкостью, как будто превращать бесформенные бурдюки, наполненные комплексами, в приличных людей — это то, ради чего Господь Бог направил ее на землю. Посмотрим, удастся ли ей из меня что-нибудь сотворить. Но даже надеяться на это мне лень.

Так вот, долгожданная Африка оказалась скучнейшим местом. Ничего особенного. Грязь, тучи мух и всяких ползающих тварей. В гостинице холодина — кондиционеры надсаждаются, а на улице липкий зной. И негры меня разочаровали — целыми днями клянчат доллары. И не слова по-русски, кроме «сасиба» и «драстуте». И пальм там слишком много, я уже сыта ими по горло, до тошноты. В общем, Африка — это даже намного хуже Москвы. Короче, не очень здорово, когда детские мечты сбываются. Лучше бы они оставались мечтами.

Раиса говорит, что не стоит строить прекрасные воздушные замки, чтобы не постигло разочарование. И я на своей шкуре испытала правоту этих слов.

К ней меня, как ни странно, направил не кто иной, как мой дражайший папачес. Принес визитку с адресом и бросил небрежно, как будто своему шоферу: «Завтра поедешь, я договорился». Нет, что я, вру, конечно, он не бросил, он даже говорил со мной с лисьей вкрадчивостью (такую же вкрадчивость я как-то наблюдала у одного престарелого гомика-балетомана, с которым меня познакомил Вовка. Забавный тип оказался! Придурок еще тот, но такой, знаете ли, душка… Ну, об этом потом.). Да, я тогда порезала себе вены и лежала в Склифе, в отдельной палате. Ну там… цветы, фрукты, телик, музон и куча ящиков с такой печальной музычкой «пи-пи-пи», и зеленая такая штучка по экрану как бешеная скачет. От одного этого «пи-пи-пи» свихнуться можно. Вот лежу я, трещину на потолке разглядываю и думаю: почему я не трещина? Была бы я черной трещиной на белом потолке в больничной палате, мне бы намного лучше было. Намного… Или, например, была бы расплывшимся пятном чая на столе, и как бы мне тогда легко и спокойно было… Эх, дура, надо было вены не на запястье резать, а у локтя, тогда бы наверняка…

А тут еще отец является. И говорит: «Я этого типа заставлю землю есть за то, что он с тобой сделал». А я ему: никто, мол, со мной ничего не делал. И не в этом типе, то есть в Вовке, собственно, дело. Просто жить мне не хочется, потому что жить мне незачем. Конечно, ничего я ему не объясняла, потому что говорить об этом просто невозможно, это надо без слов понимать. Не все, конечно, так, без слов, могут. Из моих знакомых только, пожалуй, одна Раиса. Но ведь он, папаша, мой ближайший родственник, кажется, обязан…

Ну, короче, заставил он меня к Раисе поехать. Мол, она — психотерапевт и, кроме того, людей развлекает. Ну, мне тогда все абсолютно параллельно было. Психотерапевт или просто какой-нибудь псих — какая разница. Равнодушие к жизни просто жуткое, даже если бы небо на землю упало, я и тогда бы даже не поморщилась. Ну, думаю, съезжу, лишь бы отец заткнулся. Разговаривать там ни с кем не буду, пусть вокруг меня попрыгают. Повозятся, поахают да и отвалят. Косячок с собой захватила (мне его Лилька тайком сунула, когда приносила цветы от наших — настоящая подруга была бы, если б не такая стерва). Хотела перекурить перед разговором, чтобы потом все — по фиг.

Иду, думаю, Раиса — это какая-нибудь баба в белом халате и в очках, будет про мою сексуальную жизнь выпытывать, умные рожи корчить и дедушку Фрейда надо не надо цитировать. Нет, смотрю, сидит эдакая старушенция в кресле, трубочку покуривает. Это я уже потом разглядела, что она никакая не старушенция, просто она… Ну, имидж у нее такой, что ли. Нет, имидж — это слишком модное слово. Просто она как будто отдельно от собственного тела живет, будто оно для нее ничего не значит. С ней разговариваешь, а вроде как с бесплотным духом общаешься — мудрым, всезнающим. Странная, если так посудить. Не от мира сего. Личной жизни, естественно, никакой, кто на такую польстится. (Все это, конечно, Раиса рано или поздно прочитает, но мне плевать. Не нравится — не читай. Впрочем, ей-то, конечно, на все это плевать еще больше, чем мне.) Нет, опять не то говорю. Она-то как раз от мира сего. Она все знает, людей насквозь видит, как саму себя. Просто впечатление такое, будто не она зависит от мира, а мир от нее, а она сверху на всех смотрит и улыбается своей жуткой улыбкой — не улыбка, а трещина на лице.

И вот сидит она, такая спокойная до безобразия, сидит себе, трубочку покуривает. Молчит. Что-что, а молчать она умеет. Сидит, на меня не смотрит, то на огонь взглянет, то в окно, любуется падающим снегом. И я за ней тоже то на огонь пялюсь, то в окно, как там метель с ума сходит. Она свою трубочку закурила, ну и я сигаретку достала. И так мне почему-то спокойно стало, хорошо… Хорошо оттого, что меня никто не достает, не расспрашивает, не упрекает, не просит, не уговаривает. Короче, я у нее тогда часа два просидела. Потом уже, когда за мной охрана приехала, она мне руку протянула и сказала просто, будто мы сто лет знакомы: приходи, мол, еще. Ладно, говорю, приду. А когда? Дня через два приходи, говорит. Голос у нее такой странный, тихий, надтреснутый, хрипловатый от курения, запоминается сразу. Для актрисы такой голос — дар Божий. Я же в театральном одно время училась, кое-что в этом понимаю.

Потом мы с ней постепенно начали разговаривать. Так, ни о чем. Она ко мне в душу не лезла, да я ее туда особо и не пускала. Болтали как попутчики в поезде. И говорили-то вроде больше о мелочах. Но так от наших посиделок у меня внутри все успокаивалось, что даже одно время страшно стало — не гипноз ли. Нет, не гипноз, я проверяла. Раз встречу пропустила, другой. Хочу — иду, хочу — не иду, короче, никакого зомбирования, это точно. Это уже потом я ей стала рассказывать про детство, про папашу, про Оксфорд, как я оттуда сбежала, да про театральный, про неудачную беременность от одного мерзкого типа, потом про другую и аборт (это уже от Вовки). И про родителя с его делами всякими, про его миллионы (или миллиарды — кто его знает) нахапанные, про его пассию шестнадцатилетнюю и про то, как он у меня обыски устраивал, белье перетряхивал, когда наркоту искал. И еще всякого дерьма навалом — и откуда что взялось, когда накопиться успело за мои-то двадцать три с хвостиком?

И о том рассказала, как отец меня всех денег лишил, чтобы я, значит, дома сидела и пай-девочкой была. И про друзей своих выложила, что я у них вроде как дойная корова, чтобы по кабакам всех водить и платить за всю честную компанию. Да мне на деньги плевать, мне их не жалко, не нужны они мне совсем, но только обидно, когда даже приличные парни рядом со мной альфонсами становятся. Сами пьют, еще и приятелей приглашают: мол, Лизка Дубровинская за всех заплатит, ей что, у нее папа — Дубровинский. Как, тот самый Дубровинский? Да, тот самый. Неужели тот, который?.. Да, именно тот! И сразу уважительно-оценивающие взгляды в мою сторону — что с нее можно поиметь? Я, когда помоложе была, ужасно этого стеснялась, думала, что они оценивают мою личность, что я сама по себе представляю. Может, я обыкновенная пустышка, так, папина дочка, девочка-ромашка. Теперь-то я поняла, что им всем на меня глубоко наплевать. И мужикам, и бабам. Им наплевать вообще, есть ли я на свете, хорошо мне или плохо, жива или уже померла, лишь бы их коктейль «белый русский» был оплачен. А уж тем более им неинтересно, что там у меня внутри и есть ли что, кроме имени, или так, торричеллиева пустота.

Единственный, кому до меня есть дело, это, как ни странно, мой папаша. И наверное, Раиса. Нет уж, хватит ходить в розовых очках. Раисе небось наплевать с высокой колокольни, просто ей платят за то, что она со мной возится. Сколько — не знаю, но достаточно, чтобы не казаться равнодушной. Хотя, конечно, она молодец, хотя бы не дает мне понять, что ей все до фонаря.

А папачесу я не безразлична только лишь потому, что я один из главных персонажей скандальной хроники. Мол, дочка Дубровинского — душа московской богемы, пошла туда, сделала то-то, спала с тем-то, платье у нее от Галиано, а под платьем-то у нее ничего нет, поскольку не любит она носить это, — и откуда узнали, сволочи? Трепанул, наверное, кто-нибудь из наших. Продал ни за что, за интерес.

А сколько он мне женихов подыскивал! Штук пятьдесят, не меньше. Чуть арабского шейха не подсунул. А к этому арабскому шейху я выплыла в нижнем белье и наврала, что это наша русская национальная одежда. Охрана угорала! Шейх — как его звали, не помню, что-то вроде Али-Ахмед-Абдулла-Юсуф-Бахтияр-Шестнадцатый или что-то вроде того, — глаза выпучил и сбежал, теперь старается больше не посещать нашу страну даже для налаживания деловых контактов. Наверное, он представил меня в «русской национальной одежде» на верблюде среди барханов или на официальном приеме с саудовским султаном — и ему поплохело.

Ну, кроме шейха, еще по мелочи, всякие бизнесмены были — и наши, и импортного разлива. Те надеялись на хорошее приданое и деловые связи отца, а на что отец надеялся — не знаю. Не мечтает же он стать дедушкой, уйти на заслуженный отдых и нянчить внуков. Да я бы ему такого удовольствия и не доставила. Не в моем это характере, заняться воспроизводством Дубровинских и похоронить себя среди пеленок, распашонок и бутылочек с молочной смесью. Нет, я еще докажу и себе, и всем, что я кое на что способна.

А Раиса говорит — надо мне тоже на всех плевать, на то, что обо мне думают. Главное, чтобы самой ощущать собственную силу, тогда ее поймут и заметят другие. Не знаю, не знаю… Что до моего отца, то у него своей силы навалом, ему на чужую наплевать! Он если у кого силу почувствует, ему того человека в бараний рог согнуть хочется. Просто чтобы не выступал в случае чего. А всякие сантименты — в сторону.

И говорит, зачем шуметь и требовать того, что можно прийти и взять молча. Я ей отвечаю, что по-тихому берут только воры, а свободу нужно завоевать. А она мне — зачем завоевывать то, что уже есть внутри тебя. Свобода, мол, не дается кем-то и за что-то, это внутреннее состояние. Свободы нет тогда, когда ты стремишься делать все назло, поперек — это значит, что ты зависишь от того, кому стараешься насолить. Это показатель того, что ты не свободен. А я ей говорю: а если мне хочется делать так, а если мне нравится? Значит, говорит она, ты сама ограничиваешь свою свободу, боишься ее, она тебе не нужна. Вот когда ты не захочешь так поступать, тогда ты и почувствуешь, что внутренне освободилась, стала сильнее.

Короче, иногда ее заносит, начинает умничать. Чувствую, что-то правильное глаголет, да только все это вроде ко мне не относится. Просто скучно, и все. Тоска зеленая. Если кто думает, что это из-за Вовки, то это совсем не так. Я про него уже сто лет как забыла. Не забыла, конечно, так, чтобы совсем. При случае неплохо бы смазать по физиономии. Да если хотите знать, у меня после Вовки уже был один тип. Как зовут-то… Не помню, что-то такое революционно-рабочее, не то Макс, не то еще как-то. Это вообще-то в Париже было, когда я на три дня летала развеяться.

Париж, между нами, девочками, — тоже скука смертная. И народ скучный, сплошные «пардон», «мерси» и бесконечный кофе в забегаловках. Только Макс меня немного развеял — мы с ним слегка развлеклись. Его знакомый тату-художник раскрасил нас красками по голому телу, одежду нарисовал. Так мы с ним и дефилировали по ночному Парижу в голом виде, благо тепло было. Нас потом в полицейский участок забрали, а Максик наврал, что мы из рекламного шоу одного универсального магазина.

А Вовку я видела недавно, сидел с какой-то попсовой певичкой в «Планете Голливуд». Она, конечно, посмазливее меня, но ведь штукатурка так и сыплется и небось дура дурой. Как и те девицы, которые у него до меня были. Особенно та престарелая тетка, которая мне скандал устроила и даже драться полезла. Смотрю на Вовкин сизый подбородок и ничего не чувствую. Ну ни капельки. Думаю — неужели из-за этого типа с челюстью бультерьера у меня раньше сердце где-то ниже пояса трепыхалось? А теперь и не шелохнется! Значит, права была Раиса — надо посмотреть на него глазами постороннего человека, чтобы убить это чувство в себе. По капле выдавить из себя раба. Стать выше на голову. На чью только голову?..

В этот вечер мне опять хотелось удавиться!»

Глава 4

Алексею Михайловичу Парнову за последний год тоже не раз хотелось удавиться, но как-то руки не доходили. Бывало, мелькнет в башке шальная мысль: а не послать ли все к дьяволу — и капризно-милую жену Кристиночку, которая уже через полгода совместной жизни обрыдла хуже горькой редьки, и бизнес, и друзей, от чьих лоснящихся жиром физиономий уже воротит, и вообще все — весь запутанный узел забот и обязательств.

Говорят, что лет в сорок или позже у мужчины наступает какой-то переходный возраст, когда ему хочется все изменить, вывернуть всего себя наизнанку и вообще переродиться. В последнее время Парнов чувствовал, что ему хочется того же. Почему? Неизвестно. Просто надоело просыпаться каждое утро, каждое утро пить кофе, есть выверенную поштучно по калориям, здоровую (что не мешало ей быть отвратительно невкусной) пищу, рецепты которой Кристина выуживала из бесчисленных женских журналов. Надоело каждое утро садиться в машину, ехать на работу, дыша гарью автомобильных пробок, целый день изворачиваться, крутиться, лгать, считать деньги.

Нет, деньги считать — штука, конечно, занимательная. Однако со временем начинаешь понимать, что смыслом жизни это занятие быть не может. Точнее, не должно быть. А что тогда? Жена? Дети? Собака, которая минимум два раза в день выводит тебя погулять, а ты за это должен ее охранять от бездомных кобелей и носить за ней палку? Парнов не находил в своей жизни того, что приносило бы ему удовлетворение. Попробовал, как в былые годы, завести себе дамочку на стороне, но через месяц кинул ее с брезгливостью и раздражением — денег требовала постоянно, а чтоб о любви какой или хотя бы о понимании — и речи нет.

Его жена Кристина, которая родилась, когда Парнов уже успешно окончил институт, никаких детей не желала, поскольку страшно беспокоилась о своей фигуре. Фигуру свою она считала не меньшим капиталом, чем доходы своего супруга, а может, еще ценнее — потеряв фигуру однажды, не приобретешь ее уже никогда.

И как вообще он мог жениться на женщине с такими куриными мозгами? Затмение нашло, не иначе. Бывшая фотомодель — этим многое сказано. Полтора часа утром перед зеркалом, полтора часа вечером перед ним же. Остальное время — на кровати с любовным романом в руках, физиономия измазана чем-то красным (фруктовая маска), ноги задраны чуть ли не на люстру — чтобы, значит, во время отдыха не образовывался целлюлит. Во рту — куча фарфоровых зубов, которые она боится сломать и поэтому ест только протертую пищу.

Все ее жизненные интересы ограничиваются одним предметом — ею самой. Муж для нее — обслуживающий персонал, нанятый специально для того, чтобы покупать шубы, драгоценности и изредка вывозить в рестораны. По ночам, когда Парнов вознамеривается ее хотя бы чуть-чуть расшевелить, она безразлично лежит, разметав волосы по подушке, и смотрит в потолок остановившимся взглядом, мучительно соображая, чего бы еще вытянуть из мужа — шубку или бриллиантовое колечко…

Всю их совместную жизнь она называла его пупсиком, капризно вытягивая губки для поцелуя, кокетничала, сюсюкала как слабоумная. Воображала себя самой красивой женщиной в мире и искренне считала, что ее мужу несказанно повезло. Она постоянно жаловалась на скуку. Ей было скучно и дома, и на приемах, и в ресторанах. Ей было скучно в Греции, в Италии, в Соединенных Штатах. Ей было скучно вообще и всегда, за исключением тех самых полутора часов утром перед зеркалом и полутора часов вечером перед ним же.

«О Господи, зачем я на ней женился!» — мысленно вздымал руки к небу Парнов, но при всем при этом он точно знал, что именно такая жена ему и нужна. Зачем? Для веса в деловом мире. Чтобы похвастаться перед друзьями. Чтобы поймать на ней завистливый взгляд другого мужчины, удовлетворенно хмыкнуть про себя — мое! Недаром говорят, что мужчина стоит столько, на сколько выглядит его женщина. Судя по жене, Парнов стоил очень и очень дорого. И именно это ему в ней нравилось.

«И спасибо тебе, Господи, — думал Парнов, — что ты снабдил ее полной оснасткой снаружи и немного недооборудовал внутри — так даже лучше». Его жена хотя бы не стерва, как у других, и не лезет в его дела. А умницы — они хороши только на работе, в домашней обстановке они напрягают хуже любого начальника.

Теперь он почти никогда не смотрел на себя в зеркало. Кому охота созерцать рыхлую фигуру человека с круглым, свисающим над брюками животом, нездоровым цветом бледного лица, морщинистым лбом и залысинами, которые, подобно морским заливам, вдавались в поросль изрядно поредевшей шевелюры. И невеселые мысли приходили ему в голову. Он думал, что еще пяток-другой лет и та же самая Кристина, которая и сегодня об него разве что ноги не вытирает, захочет найти себе кого-нибудь помоложе. А если его бизнес накроется, то это случится намного скорее — не будет же она варить супы и мыть пол со своими трехсантиметровыми, как у вампира, ногтями. И значит… Это значит, что впереди у него — мрак и тоска. Были бы дети, ради кого имело смысл цепляться за эту жизнь…

И глядя на себя сегодняшнего, постаревшего и обрюзгшего, он вспоминал свои молодые годы. Тогда девушки не давали ему проходу, на шею вешались. И какие девушки! Не одну из них Парнов довел до истерики словами: «Прости, дорогая, нам надо расстаться». Не одна рыдала в подушку, вспоминая их горячие ночки. Не одна умоляла вернуться… И всегда ему удавалось выйти сухим из воды. Только один-единственный раз он дал осечку. До сих пор вспоминает об этом с содроганием… Она забеременела. Он сказал, что никаких детей не желает. «И вообще, я не уверен, что это ребенок мой», — бросил он и с тех пор ее не видел. Говорили, что она чуть не кинулась под поезд, но все, слава Богу, обошло его стороной. Как ее звали? Лена, Лиля, Лариса или Лиза, что ли? Такая высокая девушка, умная, довольно привлекательная.

Сейчас, наверное, замужем, имеет кучу детей и о нем вспоминает как об ошибке молодости. Вот если бы она тогда родила, его сыну было бы сейчас лет двадцать с лишним — здоровый мужик. Ну, от армии он бы его откупил, это точно. Пристроил бы в какой-нибудь престижный вуз — Академию управления или там в МГУ на юрфак, их фирме как раз нужен свой юрист. И девочка хорошая у него есть на примете, неплохой была бы ему женой — дочка одного знакомого финансового магната. У нее, конечно, ветер в голове, но это по молодости, обычно это проходит после рождения первого ребенка. А потом бы другие дети пошли, внуки…

«Тьфу, размечтался», — обрывал свои мысли Парнов, машинально чистил зубы и шел в спальню под бок к своей жене, чья кожа, щедро намазанная кремом, в ночном полусвете супружеской спальни отражала свет уличных фонарей.

Да, каким он тогда был молодцом, черт подери!

«А насчет сына надо бы узнать, — думал он, уже засыпая. — Выяснить надо бы насчет сына… Чем черт не шутит…»

И в ту же секунду проваливался в темную бездну сна, без видений и кошмаров.

«В этот вечер мне опять хотелось удавиться…»

Тонкие узловатые пальцы с желтой кожей на кончиках фаланг перебирали тетрадные листки. Красный карандаш то и дело зависал над страницами, исписанными мелкими, уложенными вправо строчками. Взгляд темных сосредоточенных глаз под короткими, словно опаленными ресницами быстро скользил по тексту.

Красный карандаш подчеркнул последнюю фразу на последней странице и застыл в воздухе. «В этот вечер мне опять хотелось удавиться».

Так ли это? Что-то есть неверное в этой законченной круглой фразе, что-то фальшивое… И это после целого пассажа о ней — с одобрением ее слов, признанием ее правоты. Во всем тексте красной нитью — «она права, она сказала». А права ли она? То ли она сказала?

Это эпатаж. Фальшь чувствуется с самого начала: да, видела своего милого — и ничего, ну ничего в душе не шелохнулось. Эта девица врет сама себе. Кому же еще врать, как не самой себе? Никто ей не поверит, а сама себе — пожалуйста… А потом, как точка в конце длинного предложения, сообщение, рассчитанное на потенциального читателя, — «хотела удавиться». Эта точка как будто зачеркивает все два месяца почти ежедневной работы. Мол, как ни старайтесь вы с вашими душеспасительными беседами, все равно страдала, страдаю и буду страдать. Потому что мне это нравится — страдать. Потому что в страданиях виноват всегда кто-то, а не ты сама.

Пухлая тетрадка отброшена на стол. Из ящика стола появилась аудиокассета, и зазвучал тонкий, капризный, изломанный ненавистью голос:

«— …А я не хочу, не хочу, чтобы он думал, что может распоряжаться мной как ему вздумается! Почему он считает, что если он мой отец, то имеет право составить расписание всей моей жизни, а я должна его выполнять по минутам? А я не хочу выполнять, не хочу! И всегда буду делать все поперек! Вот ему назло выйду замуж за какого-нибудь мелкого уголовника из провинции и буду демонстративно ходить в тряпье, жить в хрущобе и питаться одними макаронами. Растолстею и буду жирной, отвратительной уродкой…

Дальше шли громкие всхлипывания.

И другой голос, глуховатый, с характерной хрипотцой. Спокойный, мягкий, участливый, но без подобострастия:

— Каким же образом ты станешь жирной, если уже неделю почти ничего не ешь?

— Что, вам уже донесли? — новые всхлипы.

— Конечно донесли, — спокойно звучит в ответ. — А ты что, думаешь, в двадцатом веке принято умирать от голода на улицах? Просто позвонили и попросили угостить тебя чем-нибудь легким.

— Кто звонил, кто? Отец, да? Отец?

— Нет, кажется, кто-то из охраны, — равнодушно отвечает надтреснутый голос. — Но конечно, по просьбе родителей.

Новые истерические всхлипы.

— А я не буду есть, не буду. Пусть они все видят, как я умираю! Пусть видят, как ребра проступают даже сквозь мое платье, пусть у меня выпадут волосы, пусть они чувствуют запах ацетона из моего рта!

— Ну, Лиза, прости за прямоту, но подобное зрелище не доставит никому удовольствия. К тому же запах сигарет, которые ты куришь, напрочь отбивает запах ацетона. Кстати, как ты можешь курить на пустой желудок? Поделись секретом, мне это никогда не удавалось. Тошнит.

Громкое шмыганье носом. Пауза.

— Просто я много пью жидкости. Чай, сок, кофе. Тогда есть не так хочется.

— Ах, значит, все-таки хочется? — в спокойном голосе слышалась улыбка.

В ответ шмыганье усилилось.

— А ты хитренькая, — продолжал тихий голос. — Сок, кстати, ужасно калорийный, семьдесят килокалорий на сто миллилитров. Конечно, выпив его, не растолстеешь, но и с голоду умрешь далеко не сразу. Так что лучше уж действительно кипяченая вода или минералка…

Молчание. Щелканье зажигалки.

— А я давно вас хотела спросить, — звучит молодой голос, всхлипывания исчезли, — почему вы курите трубку, а не сигареты? Это что, приятнее? Или вам кажется, что это красивее?

Легкий вздох. Пауза.

— Нет, это и не приятнее, и не красивее… — Молчание. Пауза. — Просто курение трубки — целый ритуал, а я привыкла к ритуалам. Нужно утрамбовать табак, правильно разжечь трубку, раскурить ее — почти наука. Зато все это очень успокаивает. Раньше, кстати, раскуриванием трубок занимались камердинеры знатных господ, а я делаю все сама. Мне нравится эта церемония. Ты ведь тоже куришь не потому, что тебе очень нравится дым, а потому что это тоже ритуал. Тебе нравится доставать пачку из кармана, искать зажигалку, разминать сигарету, стряхивать пепел. Тебя это отвлекает от проблем, правда?

— Наверное. — Молодой голос звучит неуверенно. — А может быть, мне тоже попробовать трубку? Если она так успокаивает…

Короткий смешок.

— Попробуй. — Пауза. — Но тогда у тебя пальцы будут всегда такие же желтые, как у меня.

Тяжелый вздох.

— Ясно… За удовольствия надо платить.

— Вот именно.

— За курение трубки надо платить желтыми пальцами, за прогулки по Парижу в голом виде — ночью в полицейском участке, за любовь — порезанными венами… Вам платит отец за то, что вы разговариваете со мной. Расплачивается за то, чтобы самому со мной не возиться. А я почему-то всегда плачу за удовольствия по двойному тарифу… А я не могу… Не могу и не хочу…

Новые всхлипывания…»

…Желтый палец уверенно надавил кнопку «пауза» и включил перемотку пленки. Затем кнопка «стоп».

Красный карандаш уверенно выводит на чистом ли-те словесный ряд: «отец», «папаша», «папашка», «папачес». И ни разу — «папа». А о матери вскользь, как будто ее вообще нет или она где-то далеко.

Что ж, поехали дальше…

Снова отжата кнопка магнитофона, звучит спокойный голос с хрипотцой:

«— Кстати, о Париже… И как тебе полицейский участок?

Всхлипывания чуть затихают.

— Нормально. Участок как участок…

— Неужели ноль эмоций? — удивляется голос.

— Ну, не ноль… Но и ничего особенного…»

Снова кнопка «стоп».

…А вот это плохо. Это почти прокол. Беспомощный вопрос: «Неужели ноль эмоций?» — выдает ее с головой. Это ее ошибка, причем важная ошибка. Клиентка не должна знать о том, что кто-то усиленно пытается ее развлечь. Если эта особа почувствует чью-либо заботу и участие, непременно тут же взбрыкнет. И будет долго брыкаться.

Серьезная ошибка. Она расслабилась, подумала — легкий случай. Просто капризная девочка, избалованная любящим отцом. Плюс несчастная любовь, аборт, подонок-возлюбленный от нее отвернулся — и в итоге депрессия, нервный срыв, суицид.

Поначалу ей казалось, что немного развлечений для бедной девочки — и та все забудет. Станет вновь порхать, как беззаботная бабочка, на карнавале жизни. Поездка в Париж была организована именно с этой целью. Так, ничего сложного — красивый парень с сумасшедшинкой в глазах, подпольный тату-салон, ночная прогулка по набережным, полицейский участок. Все было организовано, как всегда, чисто. Клиентка не догадалась, что ее приключения были четко спланированной операцией. Кандидатуру Марата (или Макса, как называет его Елизавета в дневнике) отбирала лично Раиса Александровна. Высокий француз с черными живыми глазами, профессиональный актер. Искусный в любви, тактичный в жизни — о нем у фирмы «Нескучный сад» были прекрасные отзывы. Уже не одна стареющая мадам из России забыла свою грусть-тоску в его утонченных объятиях. Но в этом деле случился прокол. Наверное, этот смазливый французик оказался слишком прост для Лизы, хотя и сработал он гладко.

Желтоватые пальцы вновь зашелестели бумагой… Отчет Марата Монриво был аккуратно подшит в папку с личным делом Елизаветы Д. Полное описание всех восьми дней (три дня непосредственного обслуживания плюс пять дней подготовки заказа) и смета. Кроме того, заключение исполнителя о психическом состоянии клиентки. Ну и конечно, почасовое описание заказа…

…Они будто случайно познакомились в аэропорту, она взяла по ошибке его чемодан, а он — ее. Можно представить ее изумление, когда в номере гостиницы «Людовик XIV» она вывалила на постель ворох порножурналов и секспринадлежностей — плетки, наручники, кожаные ремешки и искусственные фаллосы. Конечно, она сразу позвонила в аэропорт и потребовала отыскать свой багаж. Настроение у нее было хуже некуда, даже слезы навертывались на глаза. Она только две недели как из больницы, приехала развеяться, а тут такие мелкие каверзы. Она не догадывалась, что эта случайность была тщательно подготовлена.

К вечеру ей сообщили, что багаж найден. Лиза взяла напрокат машину и помчалась в Орли. И надо же такому случиться, чтобы на скоростном шоссе шел какой-то ремонт. Ей пришлось резко затормозить, и кудрявый придурок на черном «ситроене» выпуска, наверное, прошлого века воткнулся прямо в зад ее машины (это был Марат Монриво — рояль в кустах). Конечно, ее это не взволновало, ведь машина-то застрахована в бюро по прокату, но почему-то в тот день обычные мелкие неприятности выводили ее из себя. Она выскочила из автомобиля и от души наорала на него. А он — на нее. Так они стояли посреди скоростного шоссе и орали друг на друга. Она — на русском нелитературном, он — на французском, хотя мог бы и на русском (дамы из России в постели часто не стеснялись в выражениях). Дорожные рабочие любовались этой сценой с тихим изумлением. (Они были проинструктированы.)

Пришлось ей бросить машину и голосовать на шоссе. Но никто не хотел подвозить странную девушку со спутанными льняными волосами, в мятом костюме — у нее был вид, не внушавший доверия добропорядочным парижанам. Наверное, проститутка, думали они. Потом ее все-таки подобрал какой-то толстый негр, ни слова не говоривший ни на одном языке мира, кроме тридцати слов племени мумба-юмба. (Отчет негра на чистом французском языке прилагался.)

Он явно не понимал, что ей нужно. Тогда Лиза изобразила руками летящий самолет, закричала «ту-ту» и попыталась жестами объяснить, что ей нужно в аэропорт. Негр радостно закивал «ту-ту, ту-ту», а потом свернул на боковое шоссе и попытался ее изнасиловать. Она обломала об его лицо все ногти, испачкав свой светлый костюм негритянской кровью. (Здесь же прилагался счет из больницы на оплату укола от столбняка и перевязки раненого негра.) Ей удалось вырваться и выбежать на шоссе, но сумочка с деньгами и с кредитками осталась у насильника.

К счастью, ее подобрал рейсовый автобус, шедший в аэропорт. (Автобус был запланирован планом операции, но все-таки за ним следовала машина сопровождения на случай каких-либо форс-мажорных обстоятельств. Естественно, прилагался счет за прокат автобуса, машины сопровождения, счет на оплату двум охранникам и десяти пассажирам автобуса из расчета двухсот пятидесяти франков в час.)

— Мадемуазель, вы ранены? — участливо спросил ее водитель автобуса.

Но Лиза так устала, что все французские слова вылетели у нее из головы. Она едва лишь смогла сквозь слезы пробормотать:

— Нон, нон.

Водитель автобуса был так же участлив и в аэропорту, когда сдал Лизу на руки полицейскому как отказавшуюся платить за проезд. (Отчет шофера был совсем короткий — строчки три, не больше. Однако он особо подчеркнул слезы в глазах клиентки, оторванный рукав пиджака и пятна крови на лацканах.)

Жандарм выслушал сбивчивую речь русской мадемуазель, в испуге мешавшей французские, английские и русские слова, и отвел ее в отдел, занимающийся потерянным багажом. Там Лиза «совершенно неожиданно» лицом к лицу столкнулась с тем самым придурком, который разбил ее машину на шоссе. Не выдержав всех событий последнего вечера, Лиза набросилась на него с кулаками и излила свою измученную душу, стукнув пару раз его кулаком. Впрочем, эти удары были совершенно безвредны, в отличие от ее ногтей. Надо ли говорить, что ее ненависть к придурку со скоростного шоссе усилилась, когда она узнала, что именно ему принадлежит чемодан с секспринадлежностями, оставшийся, кстати, в разбитой машине.

Служащие аэропорта отказались выдать Лизины вещи, потребовав взамен чемодан Марата. Лиза, рыдая, долго объясняла им на смешанном французско-нижегородском диалекте, что она попала в аварию вот из-за него — она тыкала пальцем в Марата, а тот оценивающе щурился на нее (он думал, что на этот раз его работа будет легкой и приятной. Эта русская молода и недурна собой, ее только нужно переодеть и немного отмыть.). Лиза объясняла, что ее пытался изнасиловать негр, у нее украли документы и кредитки, и добилась того, что служащий аэропорта с нездоровым огоньком в глазах спросил ее:

— Иснасилафать… Кес ке се?..

Только к глубокой ночи недоразумения разъяснились. Была приглашена стюардесса с московского рейса, которая наконец внятно растолковала присутствующим, что произошло. Услышав родную речь, Лиза немного успокоилась. Галантный кавалер Марат предложил съездить за чемоданом на его машине. Поскольку ее кузов был сделан из пятимиллиметровой бронебойной стали довоенного выпуска, она оказалась несравненно прочнее, чем прокатное барахло Лизы.

Когда они прибыли на место аварии, то оказалось, что разбитую машину уже увезла полиция. Поиски местного отделения жандармерии затянулись до утра. Утро Лиза и Марат встретили на деревянной скамеечке полицейского отделения, так как ночью ни разбитые машины, ни их багаж не выдаются… Утро было прелестным. Щебетали птички, цвели фруктовые деревья, местные ажаны неторопливо крутили педали своих велосипедов, направляясь на работу. Грязная, измученная бессонной ночью Лиза уже даже не скулила от отчаяния, а просто сипела, как гусыня. Марат держался молодцом (еще бы, ему за это неплохо платили).

Только часов в десять, после обычных формальностей, контрольных звонков в контору и составления протокола, им милостиво согласились выдать чемодан с секспринадлежностями. Составляя опись вещей, Марат, мило смущаясь, объяснил Лизе, что это не его вещи. Он вообще-то такими вещами пользуется крайне редко, но его московский друг попросил его привезти их ему, поскольку в вашей стране большой дефицит на подобную продукцию. Слово «дефицит» Марат произнес по-русски. Служащие-де просто перепутали чемоданы двух рейсов — и вот итог…

Бюрократическая волокита была почти закончена, когда на прощанье любезный полицейский попросил Лизу показать ему паспорт. Лиза принялась было опять плакать, путано объясняя про негра на шоссе, сумочку с документами и кредитками. В итоге был составлен еще один протокол о нападении и попытке изнасилования, опять пройдены все формальности и лишь после этого сладкая парочка была отпущена с миром.

Не более чем через час (с заездом в Орли) Лиза, уже отмытая, чистенькая, успокоившаяся, тихо сопела носом на подушке своей роскошной кровати позапрошлого века в двухместном номере гостиницы «Людовик XIV». На соседней подушке мирно выводил носом замысловатые рулады Марат Монриво. Как симпатичный француз оказался на соседней подушке, сама Лиза помнила как-то плохо. Скорее всего, он просто остался, не спрашивая ее разрешения. И если вы думаете, что после этой такой насыщенной событиями ночи они были в состоянии заниматься чем-либо иным, кроме как сопеть носом, вы жестоко заблуждаетесь.

Только под вечер Лизе удалось разлепить глаза. Если бы не мощный зов пустого желудка, то и вторая ночь на французской земле была бы для нее столь же малопродуктивной. Марат уже побрился, принял душ и заказал ужин в номер. Лиза подумала было, какого черта он здесь распоряжается, но выгонять его почему-то не стала. Они заново познакомились, выпили шампанского (настоящего, а не советского) на брудершафт. И Марат предложил Лизе немного подразвлечься за его счет, поскольку он будто бы чувствовал себя немного виноватым в ее вчерашних злоключениях. Лиза, не имея ни наличных денег, ни кредиток, согласилась на его предложение, хотя не слишком охотно. Максимум, чего она ожидала от француза, — разве что чашечку кофе в кафе на бульваре Распай и добропорядочный секс в гостинице.

Но Марату все же удалось удивить богатую русскую. Когда почти стемнело и море огней затопило черно-желтую чашу Парижа с грозно торчащим над городом указательным пальцем Эйфелевой башни, они сели в доисторический драндулет Марата и отправились в Версаль. Слишком долго можно описывать, как они пробирались в сияющий огнями дворец, обходя все опасные места, оборудованные суперсовременной сигнализацией (вопрос о получасовом ее отключении принимался на самом высоком уровне в министерстве культуры Франции при активном содействии посла Соединенных Штатов Америки). В конце концов, когда их одежда была уже почти в клочья разодрана шипами аккуратно подстриженных кустов, им удалось, вырвавшись из зеленого лабиринта, проникнуть во дворец.

Лиза побывала когда-то в Версале с экскурсией, но, конечно, не ночью. К тому же тогда наличие экскурсионной группы и бубнящий голос гида напрочь лишали это место присущей ему романтики. Но теперь… Наедине с приятным французским парнем с такими живыми глазами, в порванной одежде…

А он знал дворец как свои пять пальцев. Немного подсуетился, куда-то сбегал — и вот на дубовом столе с резными ножками появились свечи в старинных медных подсвечниках, ценнейший севрский фарфор с мелкой сеточкой трещин, под которой куртуазно изгибались в поклоне галантные дамы и кавалеры. Загорелся электрический огонь в камине, нарядные бокалы из хрусталя засверкали отраженным пламенем свечей. Не хватало только музыки, но ее частично заменяли звуки ночного сада, врывавшиеся сквозь ажурную решетку окна.

(Главный сценарист фирмы «Нескучный сад» особенно настаивал на фантазии ре минор Моцарта, презрев всевозможные ритурнели и контрдансы. Однако существуют всякие досадные технические накладки, которые даже фирма «Нескучный сад» не может предугадать. В данном случае Марат вместо Моцарта захватил с собой какую-то левую кассету с рэпом, о чем благоразумно «забыл» упомянуть в отчете.)

Ночь любовных утех на той самой постели, где некогда предавались изысканным наслаждениям сам король Солнце и его многочисленные фаворитки, полностью вознаградила Лизу за внеплановое знакомство с Маратом и все перипетии прошедшей ночи. Только под утро они выбрались из дворца, почти влюбленные друг в друга.

Третий день пребывания Лизы в главном городе мира, как говорят французы, прошел традиционно — любовники отсыпались, чтобы вечером быть готовыми вновь ринуться в бой. Ни слова не говоря, Марат привел Лизу в тату-салон, где угрюмый мексиканец с сальными волосами часа два водил по ее обнаженному телу шелковистой колонковой кисточкой. В результате он сотворил на белой коже русской невероятной красоты узор из листьев, цветов, змей и экзотических плодов. Аналогичный узор украшал и тело ее партнера (над ним трудился другой мексиканец), но только в его мужском орнаменте змеи были заменены тиграми.

После этого и началась та самая прогулка по Парижу в голом виде, завершившаяся в полицейском участке. Симпатичный ажан благосклонно оглядел стройную фигуру нарушительницы закона и запер ее в камере. Лизе пришлось остаток ночи провести на жестких досках в обществе толстой уругвайки в засаленном пончо (гонорар — пятьсот франков за ночь в полицейском участке) и полоумной польской проститутки с косящими в разные стороны глазами (она взяла дороже — семьсот франков, очевидно, за белую кожу и косые глаза). В участке было ужасно душно, отчего змеи и фрукты на теле размазались, и Лиза стала попросту грязной. Она лежала без сна, принюхивалась к лежащим рядом сокамерницам и горько думала: «Я всегда считала: парижанки, парижанки… А они воняют так же, как и наши. Пот с дезодорантом — фу! И блестят, как будто салом намазанные». И ей отчего-то захотелось домой.

Лишь утром заключенной дали помыться и привезли одежду из гостиницы. Потом собрались было отпустить, но выяснилось, что денег на штраф у задержанной нет, а Марат куда-то запропастился по дороге… Лизу задержали еще на несколько часов, требуя поручителей, но она, как назло, не могла вспомнить ни одного телефона из своих парижских знакомых, а в одежде из трав и змей, которую ей нарисовал угрюмый мексиканец, к сожалению, не были предусмотрены карманы для записной книжки.

Ее приключения в парижском участке закончились как-то странно. Ей вернули потерянную на шоссе сумочку. Но без кредиток, без денег и без документов, зато с записной книжкой — очевидно, тот сладострастный негр оказался порядочным человеком и сдал вещи пассажирки в полицию. Лизу отпустили. Она вернулась в гостиницу, но там не оказалось ни кейса с секспринадлежностями, ни его симпатичного владельца. К тому же исчез и Лизин чемодан с шиншилловым манто, которым она намеревалась похвастаться перед парижскими друзьями в театре «Жимназ» (манто из шиншиллы оказалось премиальным даром Марату Монриво за работу). Портье требовал у странной русской оплаты двухместного номера, мотивируя тем, что ее мсье, выезжая с вещами, обещал, что за номер заплатит мадемуазель.

Назревал скандал. Лиза что-то испуганно лепетала. Портье грозился вызвать полицию. (За скандал ему хорошо заплатили.) На девушку в помятой одежде подозрительно косились пожилые семейные пары из Нью-Йорка. Лизе удалось спасти положение тем, что она отпросилась на секундочку в туалет, а сама выскользнула через кухню отеля на улицу.

Далее начались не запланированные сценарием приключения. Правда, за клиенткой постоянно следили нужные люди, дабы защитить от настоящих, а не придуманных неприятностей, но от этого ей было ничуть не лучше. Одной Лизиной подруги, которая училась в Парижском университете, не оказалось дома, другая уехала с мужем в свадебное путешествие, у третьей просто не отвечал телефон. Имелись еще какие-то адреса в записной книжке, но денег на такси не было, а пешком Лиза идти больше не могла.

Начал накрапывать дождь, похолодало. Лизе зверски хотелось есть, ее била мелкая дрожь. На скукоженную от холода девушку со слипшимися мокрыми белыми волосами удивленно посматривали прохожие, но помощи не предлагали. «Сволочи, — решила Лиза. — Вот у нас бы…» И пошла искать русское посольство.

В посольстве ее выслушали, посочувствовали, обещали все проверить и попросили прийти на следующий день. Тут Лиза не выдержала. С ней случилась истерика. Размазывая по лицу слезы, она орала, она требовала! Заявляла, что она дочка самого Дубровинского и если они ей не помогут, то ее отец всех их уволит к чертовой бабушке — таким образом она применила запрещенный самой себе прием, за который потом было зверски стыдно.

Имя отца оказало привычное магическое действие. Уже глубокой ночью ей выдали дубликат утерянного загранпаспорта и билет на ближайший самолет. Утро следующего дня Лиза встречала в Шереметьеве. В Москве, несмотря на апрель, моросил мелкий дождь, переходящий в снег, а Лиза была без шиншиллового манто, в одном габардиновом костюмчике от Валентино. Но это не имело уже никакого значения. Она была дома!..

…И после всего этого она говорит: «ноль эмоций!», «ничего особенного!»

Глава 5

Худые руки с желтоватыми пальцами медленно перебирали ворох справок, счетов, отчетов. Вот и итоговый документ, для удобства переведенный в популярные единицы измерения — доллары. Посмотрим.

Итак: Марат Монриво — три рабочих дня, пять половых актов, по пять тысяч долларов в сутки — всего пятнадцать (на самом деле актов было четыре, но кто из нас первый кинет в Марата камень?).

Ну, допустим… Тонкие серые губы неодобрительно сжались. Аппетиты француза-красавчика растут, он берет все дороже (надо же — три тысячи долларов за каждый оргазм!), а толку-то — чуть! Ведь Елизавета после возвращения из Парижа и посещения «Планеты Голливуд», где застала своего бывшего возлюбленного с его новой пассией, опять пыталась наложить на себя руки, благо охрана была предупреждена, ее быстро из петли вытащили… Ну что ж, еще один прокол Марата — и контракт с ним можно считать расторгнутым.

Далее… Ремонт дороги в аэропорт, включая оплату рабочим, аренда и закупка дорожных указателей, разрешение префектуры — три тысячи четыреста пятьдесят восемь долларов. Да-а, неодобрительно качнула она головой. Фантазии главного сценариста фирмы, безусловно, хороши, но обходятся недешево…

Она бегло просмотрела весь список: разбитая машина (правда, не новая), оплата сопровождению, охране, аренда автобуса с его пассажирами, оплата услуг полицейских чинов, гостиницы, ужин в Версале, тату-салон и прочие мелочи — за все про все тридцать семь тысяч четыреста одиннадцать долларов. Серые губы вновь поджались. Трехдневное путешествие этой капризной девицы в Париж влетит в копеечку ее отцу. Как бы он не отказался от их услуг… Правда, пятьдесят тысяч долларов задатка фирме уже выплачены, в случае успеха сумма удвоится, но… Но будет ли успех-то? Вот в чем вопрос!

Если дочку на другой день после поездки вместо гарантированного излечения от несчастной любви вынимают из петли — какому отцу это понравится? Даже если этот отец не привык считать деньги.

Вновь пальцы с желтым налетом взяли листок бумаги, и над ним застыл красный карандаш. «Отец, папаша, папаня, папашка, папачес…» Знает ли господин Дубровинский, как его величает собственная дочь? Наверняка знает. Наверняка Елизавета не преминула кольнуть этими неласковыми словечками отцовские уши. Но возможно и другое: отец настолько подавляет свою дочь, что она при нем не смеет и рта раскрыть, изливает свою ненависть-любовь только на бумаге. Таким образом конфликт загоняется под кожу. И углубляется, углубляется, углубляется…

Однако метод дневникового исследования дает свои плоды. Неизвестно, съедобны ли эти плоды, но они, безусловно, есть. Раиса Александровна попросила Лизу написать все, что ей захочется. Все — фантазии, мечты, сексуальные грезы, воспоминания, признания в слабостях, вранье, страшные сны и малейшие желания — пусть все ложится на бумагу, бумага все стерпит. Конечно, Лиза уверена, что Раиса Александровна поймет каждое ее душевное движение. Поймет и не осудит ни взглядом, ни жестом, ни вздохом — она уже слишком хорошо знает свою «подругу по найму», чтобы довериться ей во всем. И она ей доверяется. Ведь Раиса Александровна — все равно что ящик для грязного белья. Можно доверить ему все свои нечистые тайны, и он промолчит. За это ей и платят — молчать и делать. Делать и молчать. В этом трудном случае главное — доверие. Оно завоевывалось так тяжело, и его так легко разрушить.

Надо плясать от этого словесного ряда — «отец, папаша, папашка, папачес». В нем причина и корень зла. Этот корень нужно вырубить… под корень. (Узкие губы разъехались в улыбке по поводу случайного каламбура.) Классический случай — любовь под видом ненависти. Страшная любовь. Мучительная. И все неудачи, вся чехарда в жизни этой девочки — только от нее. Подсознание дает о себе знать. Не в силах завоевать отца, она пытается завоевать его бледные подобия среди мужчин. Выбирает партнеров, которые относятся к ней так же, как и отец, — с легким пренебрежением, властно, несерьезно. И мучается при этом. Только освободясь от угнетающего волю образа отца, Лиза освободится от всей чудовищной массы своих комплексов. Надо обдумать, как это лучше сделать. Надо обдумать…

Да, нелегкий случай. И она, Раиса Александровна, в самом начале чуть было не пошла по ложному пути — подумала, что девочку встряхнут просто небольшие приключения. А они, наоборот, только еще больше ослабили ее, лишили жизненной энергии. Нет, здесь именно тот случай, когда требуется помощь квалифицированного психотерапевта.

И она, Раиса Резник, поможет ей в этом. Обязательно поможет!

В кабинет вошел верный помощник и телохранитель Константин Вешнев — высокий мужчина с твердым немигающим взглядом жестких глаз и строевой выправкой. Он говорил меньше, чем делал. На стол легли мелко исписанные листы.

— Что такое? — хмуро сдвинулись редкие брови на лбу.

— Справка из отдела конфиденциальной информации. По поводу вчерашнего посетителя.

— Ах да, этого офицера.

Темные глаза внимательно пробежали два листочка бумаги, брови еще плотнее сдвинулись на переносице.

— Он связан с криминалом?

— Связь не установлена, — с готовностью вступил в разговор помощник. — Фонд платит твердый процент от прибыли одной из бригад, но прямо в сделках они не участвуют.

— Почему не выяснили, зачем он завербовался в Чечню? — недовольно-строго спросил надтреснутый голос. — Понятно же, что не для того, чтобы заработать денег?

— В обязанности отдела конфиденциальной информации входит лишь добывание фактов, делать выводы они не имеют права, — осторожно заметил помощник. — Если хотите, я передам им вашу просьбу выяснить причину его вербовки.

— Хорошо, Константин, спасибо, — мягче зазвучал строгий голос. — Спасибо, идите. Я вас вызову, если меня что-либо заинтересует в отчете.

Кивнув, помощник и телохранитель исчез, словно его стерли тряпкой с доски.

…Еще один клиент. Интересный случай, таких в ее фирме еще не было. Впрочем, у них в фирме все случаи интересные. Но такого у них, правда, еще не было.

Очень обеспеченный, но не очень молодой человек, живет в Москве, имеет прекрасную квартиру в центре, отличную работу. Правда, не женат, но по представленным данным женщины у него все-таки бывали. Но он не плейбой, это видно. Так зачем от своей благополучной жизни он отправился на войну?

Стало скучно жить? Захотелось вспомнить былое? Руки затосковали по тяжести оружия? Может быть, он привык убивать? Может, просто любит это делать больше, чем протирать штаны в фонде? Хотя подобной работы и в столице — непочатый край. Вот и милый Костя, такой сдержанный и тактичный, тоже в свое время служил там. Однако предпочел оборонять свою работодательницу от потенциальных бандитов, а не охотиться за реальными в южных республиках.

Или этим офицером двигали благородные мотивы помощи родным вооруженным силам? Конечно, это малоправдоподобно, но каких только чудес не встретишь в нашей жизни! Подвижники и бессребреники хоть и страшно редко, но еще встречаются в наше меркантильное время. Неужели он тоже из их числа?

Что ж, назначим ему новую встречу. Надо прощупать, чего он от них ждет. Сексуальных приключений с незабываемыми женщинами, волнения в крови от головокружительного риска, забвения прошлого? Вспомнилось обещание из рекламной статьи: «Мы предоставим вам то, о чем вы мечтаете. Хотя бы даже и втайне от самого себя».

И ему мы предоставим то, о чем он мечтает. О чем же он мечтает?

Тонкие руки с желтоватыми кончиками пальцев достали из стола чистую папку, красный карандаш с готовностью устремился к кремовой бумаге, и на обложке появилась надпись «Личное дело Игоря С. Инвентарный номер 34 БС». Первым листом в папку лег отчет отдела конфиденциальной информации.

«Мы предоставим ему то, о чем он мечтает. Хотя бы даже и втайне от самого себя».

Глава 6

Забыв о завтраке, томящемся в портфеле, о совещании у главного редактора, о сигарете в пепельнице, Слава Воронцов строчил рекламную статью. Дело, кажется, у него клеилось. Волосы на голове стояли торчком, щеки порозовели, а руки бешено летали над клавиатурой компьютера. Приступ вдохновения — вот как это называется, когда молодой человек забывает про завтрак и про недокуренную сигарету.

«Приходите к нам, и вы навсегда забудете, что такое скука», — то и дело повторял он девиз фирмы, произнося его на все лады. Эту мысль надо вбить в голову читателя так, что и скальпелем не извлечешь.

«Скука — самый главный враг современного человека, — пробормотал про себя Слава и продолжал дальше: — С самого своего рождения мы заперты в узкие рамки бытия, всю жизнь мечтаем вырваться за них. Сначала жизнь регламентируют родители, семья, школа, затем мы привыкаем во всем ограничивать себя и сами строим свою тюрьму. Человек отгораживается невидимой стеной от вечных вопросов, от самого себя, лишь в самых сокровенных мечтах строя планы ее разрушить, чтобы выйти из своей тюрьмы.

Но много ли вы знаете людей, которые, вырвавшись из рамок обыденной жизни, безболезненно вернулись обратно, ничего не потеряв при этом ни в своем прежнем существовании, ни в самих себе? Увы, приобретая что-то одно, мы неизбежно теряем другое. И только здесь, в «Нескучном саду», вам помогут разрубить гордиев узел вашего собственного бытия…»

«Гордиев узел собственного бытия» — это круто сказано, удовлетворенно решил Слава Воронцов и устало откинулся на спинку стула. Сейчас он распечатает статью и отнесет ее Раисе Александровне для прочтения. Что ж, можно надеяться, ей понравится легкомысленно-веселый, определенно интригующий тон в начале, восторженно-таинственное описание возможностей фирмы в середине и возвышенно-трагический тон в конце статьи. И плюс — множество недоговорок.

«— Пожалуйста, никакой конкретики, — сказала ему тогда сама Раиса Александровна. — Мы не должны настраивать клиентов на то, что им предстоит пережить именно эти приключения. Наш главный козырь — каждый испытает то, о чем мечтает, тайно или явно — не имеет значения.

— А как вы определяете, о чем человек мечтает тайно? — удивленно спросил ее Слава и услышал в ответ:

— Это очень просто. — Узкие серые губы слегка раздвинулись в улыбке. — Надо только видеть, слышать, спрашивать. Например, хотите, я расскажу вам ваши тайные мечты?

— Попробуйте, — улыбнулся корреспондент, уже предвкушая, как он будет на все предположения госпожи Резник отвечать пренебрежительно-кокетливым отрицанием.

— Ну, например. Когда вы шли к нам, то не сомневались, что на моем месте будет сидеть гораздо более молодая и привлекательная особа… Не надо говорить «нет» и так мучительно краснеть, потому что уж мы-то с вами знаем правду. — Губы женщины тронула лукавая улыбка. — Вы даже загодя прикидывали, какие комплименты вы скажете и что может из этого получиться…

— Ну-у… — Слава дипломатично не отвечал ни «да», ни «нет». — Почему вы так решили?

— Все было написано на вашем лице, абсолютно все! — мягко произнес голос с характерной хрипотцой. — Мне даже не пришлось ничего придумывать! Но вообще-то если серьезно, то дело обстоит не так просто. Для клиентов у нас разработана специальная система тестирования, проводятся работа с психологом, собеседования, на которых мы пытаемся выявить их желания и пристрастия. И учтите, мы ничего не обещаем клиенту конкретно — чтобы не сдерживать полет его фантазии, не испортить предвкушение праздника. Мы обещаем только, что от скуки у него не останется и следа!

— И что же вы можете предложить?

— Все, что угодно. От банального путешествия на Северный полюс до уголовно-сексуальных приключений. Главное — встряхнуть клиента, выбить его из привычного жизненного стереотипа. Обычно мы достигаем этого, помещая его в контрастные ситуации, в которых клиент не просто пассивно пребывает, как в кино или при чтении книги, а активно проживает предложенную ему ситуацию. Таким образом «сопереживания» или «переживания по поводу» заменяются истинным переживанием.

— Что это дает им? Разрядку? Возможность «оторваться»?

— Все вместе. И еще кое-что. Происходят интересные психологические реакции — люди, сравнивая свою жизнь с организованными нами приключениями, начинают больше ценить ее, забывают о своей скуке, тоске, неудовлетворенных амбициях, неутоленных желаниях. Но конечно, только на определенное время… Вечных гарантий мы не даем, ведь мы не боги!

— И кто ваши клиенты?

— Богатые люди. Очень богатые люди.

— Хозяева жизни? — иронически хмыкнул Слава. — Крутые ребята, воры в законе?

— Нет. — Его предположения и его ирония были равнодушно отвергнуты. — С явным криминалом мы стараемся не связываться».

Слава сменил кассету в диктофоне и стал слушать дальше.

«— А если клиентам не понравится то, что вы для них придумали?

— Такое случается крайне редко, — покачала головой его собеседница. — Всего раз или два за четыре года нашей работы. Как правило, мы стараемся определить желания человека и его возможную реакцию на ту или иную экстраординарную ситуацию, отталкиваясь от этого, разрабатываем сценарий. Действия человека в неординарной ситуации обычно довольно легко просчитать. Если, например, он, фигурально выражаясь, сидит на дереве, под которым расположился худой облезлый тигр, который активно облизывается, глядя вверх, то вряд ли этот человек слезет с дерева и примется дергать тигра за хвост. Правда, иногда, если мы опасаемся за психическую устойчивость клиента, нам приходится в общих чертах информировать его о предстоящих развлечениях. Так сказать, готовим его к тому, что придется испытать. Предсказываем будущее и, смею вас заверить, редко ошибаемся в своих прогнозах!

— А если этот гипотетический человек все-таки спрыгнет с дерева и примется дергать тигра за хвост? — поинтересовался Слава.

— Даже если он и спрыгнет с дерева, то дергать животных за хвост мы ему ни в коем случае не позволим. Дергать зверей за хвост запрещено Обществом защиты животных! А если серьезно, то для защиты клиента у нас имеется целая система сопровождения, которая постоянно держит его в поле зрения, но конечно же никогда не афиширует себя, остается за кадром — в отличие от обычных телохранителей. Эта система абсолютно надежна и не дает сбоев. За каждого клиента отвечаю головой лично я, — улыбнулась Раиса Александровна. — А я, как видите, пока ношу этот предмет на своих плечах. Конечно, человеческое сознание — довольно малопредсказуемая величина, но зато человеческие инстинкты почти всегда однозначны.

— А что конкретно вы бы могли предложить мне, — хитро прищурился Слава, — если бы, конечно, у меня имелось достаточно денег, чтобы воспользоваться вашими услугами?

— Вам? — Собеседница окинула его оценивающим взором. — Вам пока не надо обращаться в нашу фирму. Сейчас жизнь вам нравится сама по себе, такой, какова она есть. Но я подчеркиваю — пока! Пока вам нравится открывать глаза ранним майским утром и с хрустом разминать застывшие ото сна мышцы. Пока вам нравится ваша супруга и вам приятно ощущать рядом на подушке ее… м-м-м… — Раиса Александровна на секунду задумалась, но, заметив на лацкане пиджака репортера длинный волос, уверенно продолжала: — Ее каштановую головку. Пока вам нравится перекинуться с друзьями в волейбольчик…

— Баскетбольчик, — еле слышно поправил ее Слава.

— Простите, баскетбольчик… И послушать новые компакт-диски. Пока вам нравятся все женщины вообще… Пока у вас есть друзья, которые, как вам кажется, души в вас не чают. Пока вы полны надежд и даже такая мало обещающая в смысле карьеры работа, как журналистика, вам кажется полной заманчивых перспектив… Пока вы молоды, вы счастливы…

— Ну-у, — протестующе протянул Слава. — Вы решаете все за меня, так нечестно. Все-таки, а если бы я к вам обратился? Что бы вы для меня придумали?

— Может быть, приключения Тарзана в диких африканских джунглях, может, любовь роковой женщины из фешенебельных кварталов Нью-Йорка, а может быть… — Вновь лукавая улыбка тронула ее губы.

— Что же? — замер Слава.

— Может быть, занятия журналистикой в средней полосе России…

В ответ тот только тяжело вздохнул:

— Не думаю, что это лучше, чем любовь роковой женщины.

— Зато намного опаснее, — парировала его собеседница и бросила выразительный взгляд на старинные настенные часы: — Ну как, теперь у вас хватит материала для статьи?..»

Они расстались почти друзьями. По крайней мере, Славе казалось, что они знакомы с Раисой Александровной лет сто и все сто лет провели рука об руку или бок о бок, по крайней мере, на одной лестничной площадке. На прощанье ему пообещали как-нибудь устроить отдых за счет фирмы. Если, конечно, статья ей понравится.

Мечтая о смуглых таитянках с бархатной кожей крымского персика, о запрятанных в пещерах кладах, бригантинах с алыми парусами, о пиратах, которых он побеждает, и об абсолютно бесплатных путешествиях, Слава дописывал рекламную статью.

Слова легко ложились на бумагу!

В окно беспощадно лупил первый майский ливень. Тяжелый вздох нарушил средневековую тишину комнаты. Подрагивающие руки потянулись к каминной полке, достали небольшую черешневую трубку, мимоходом погладили ее черное, отполированное многими касаниями гладкое тело — и в комнате разлился аромат дорогого табака. Сизые прозрачные хлопья потянулись в раскрытую форточку, смешались с запахом свежевымытой зелени, с запахом грозы.

Что ж, пора решить, что делать с офицером, с которым она встречалась на днях. Этот человек выглядит очень плохо: череп обтянут землистой кожей, под глазами расплываются темные круги, мелко дрожат пальцы рук. Можно поспорить, что у него гемоглобин ни к черту. Хотя здесь дело не в гемоглобине.

— Много работы? — участливо, как бы между прочим, спросила она. Это прозвучало как вежливая попытка завести непринужденный разговор.

В ответ Стеценко только отрицательно мотнул головой, давая понять, что своими проблемами он делиться не намерен. Все ясно, на контакт он идти не желает — слишком скрытен, эдакая кантовская «вещь в себе». Странно, что он вообще решился обратиться в их фирму. Впрочем, как выяснилось, это заботливые друзья из фонда ветеранов постарались. Забота о друге — прекрасная штука, но, видимо, этот «друг» плохо представляет, чем занимается «Нескучный сад». Ему кажется, что достаточно заявиться сюда, плюхнуться в кресло, отмолчаться в ответ на все вопросы, и при этом его обязаны развлечь на всю катушку.

Впрочем, многое и так ясно, даже гадать не надо, что гнетет неразговорчивого клиента. Есть факты его биографии и кое-какие косвенные сведения, добытые любезным Костей по своим каналам. А некоторые признаки говорят о том, что не за приключениями он отправился в Чечню, не за острыми ощущениями. У него была какая-то определенная цель. Но какая?

Сотруднице отдела конфиденциальной информации удалось встретиться с бывшей подругой Стеценко Юлией. Так, случайное знакомство в поезде, разговор двух попутчиц в пустом купе. Неужели еще осталась на свете женщина, которая не сдастся под напором участливого внимания сотрудницы из отдела конфиденциальной информации фирмы «Нескучный сад»? Юля доверчиво поведала всю свою жизнь внимательной сотруднице, не подозревая о том, что у той в сумочке лежал диктофон.

И вот теперь Раиса Александровна раз за разом прослушивает запись разговора с Юлей. Фон — романтический перестук колес, шуршание газеты, в которую завернута холодная железнодорожная курица, мелодичный звон ложечки в стакане с чаем.

Стоп! Одно место особенно заинтересовало ее, она прокручивала его снова и снова, пытаясь проникнуть в особый смысл этих слов.

«— Он вернулся оттуда совсем ненормальный… Раньше он таким не был…

— А зачем он туда вообще поехал? — участливо спросила сотрудница. — Его призвали?

— Нет… Вы думаете, он меня поставил в известность зачем? — горько усмехнулась Юля. — А после возвращения вообще все пошло наперекосяк…»

Магнитофон включился на быструю перемотку. И вновь голос Юли:

«— …Однажды я здорово за него испугалась, думала, он с ума сошел… Мы пошли на пикник, кто-то разбил у костра бутылку с кетчупом, а Игорь случайно попал левой ногой в лужу с осколками и испачкал туфли. Что с ним тогда случилось — не пойму… Он как-то в лице изменился, побледнел, но ни слова… Только смотрю — зубы сцепил и желваки под кожей играют… Отошел от костра — и в траву. Стоит, ботинок вытирает. Мы его зовем: Игорь, идем, бокалы налиты. А он ни в какую. Стоит и вытирает, стоит и вытирает… Как конь ногой землю роет. И лица на нем нет, глаза остановились, на ноги уставился как безумный. Мы хохочем, говорим, ладно бы дерьмо, а то — кетчуп! А он стоит и вытирает, вытирает…»

Палец Раисы Александровны уверенно нажал кнопку «стоп». Подсознательная ассоциация здесь прозрачна: кетчуп — кровь. Что-то он сделал там, в Чечне, что-то совершил такое, что не дает покоя. Что же? Можно предположить главное — или он кого-то убил, или из-за него кто-то погиб. И теперь он не может отделаться от воспоминаний. Причем, по всей видимости, болезненное состояние углубляется, с Юлей они расстались.

Значит, от этой печки и стоит плясать. Та программа развлечений, которую предложил главный сценарист фирмы Коля Ершов, как всегда романтичный, увлекательный и дорогой, здесь абсолютно не годится. У Коли, конечно, замечательная фантазия. Но если ему кажется, что плавание на роскошной яхте в субтропических широтах с роскошной гаитянкой, обвешанной гирляндами тропических цветов, способно отвлечь человека, который не в силах отделаться от своего прошлого, то он ошибается. Нет, конечно, на какое-то время это поможет Стеценко, но когда он вернется в привычную жизнь, на него с новой силой навалятся старые проблемы. Здесь нужен не ординарный сценарий, могущий позабавить скучающего богатея, а совершенно нестандартный. Который немногие могут выдержать.

Надо лечить болезнь, а не ее следствие — скуку. Да-да, надо лечить болезнь. Только новая боль может излечить застарелую, денно и нощно ноющую рану. Если у него внутри все умерло, выжжено, то давно пришла пора воскреснуть. Только сильное эмоциональное потрясение поможет вернуться ему в нормальную жизнь.

Желтые пальцы торопливо перелистали откидной календарь, из груди вырвался вздох облегчения — они еще успеют…

Палец нажал кнопку вызова помощника. Тихий голос сказал в переговорное устройство:

— Константин, закажи на пятнадцатое мая билет в Манилу на имя Стеценко… Да, Манила, столица Филиппин… И Колю Ершова ко мне с ручкой и бумагой, быстро. Будем работать…

И снова к потолку потянулись сизые клубы дыма от черешневой трубки.

Стеценко был недоволен фирмой «Нескучный сад». Ну и развлечение они ему придумали — поездка с экскурсионными целями на Белое море, в старый раскольничий край. С гораздо большим удовольствием он бы сейчас понежился на желтом песочке у моря, только, конечно, не у Белого, а на худой конец — Черного, а еще лучше — Красного. Он-то, слава Богу, может себе это позволить!

А все это — друзья из фонда. Уломали. Купились на звучный девиз: «Приходите к нам, и вы навсегда забудете, что такое скука». Он, конечно, им благодарен за заботу. Но кормить комаров на севере — не слишком веселое занятие. Его успокоило только то, что по условиям подписанного с фирмой контракта, если клиента путешествие не удовлетворит, все расходы по его организации фирма берет на себя. В случае же конфликтной ситуации спорные вопросы решатся по суду. Впрочем, как сказал Костя Вешнев, который работает телохранителем и помощником у директора «Нескучного», за трехлетнюю историю фирмы таких случаев у них ни разу не было. Ну что ж, теперь, возможно, будет!

И не надо думать, что если их директриса передвигается в инвалидной коляске и при этом страшна как смертный грех, то это удержит его от резких мер. «Клиент всегда прав» — такой, кажется, должен быть девиз сферы обслуживания. Странная она дама, эта Резник. Почти все время молчит или задает нелепые вопросы. Например, спросила, ходит ли он в церковь. Дурацкий вопрос. Это его личное дело. И во всяком случае никаких турфирм это не касается!

До боли сцепив зубы, Стеценко смотрел в окно на расстилающийся внизу махровый ковер нехоженых лесов. Пилот маленького спортивного самолета «Як-52Т» вполголоса, с недоумением глядя на стрелку уровнеметра горючего, бормотал:

— Куда оно льется, на хрен…

Оставался еще час лету до берега моря, до Усть-Яны, где Стеценко должен был принять участие в охоте на тюленей (эксклюзивный заказ!). Но ему не хотелось никакой охоты, никаких тюленей. Не хотелось видеть кровь, пусть это даже будет кровь рыбы или тех самых тюленей. Но его не спрашивали о его желаниях. Сказали: вылет завтра, в шесть пятьдесят, машина за вами заедет. И все. Теперь он уже жалел, что не отказался. Попсовики! Не могли самолет поприличнее арендовать, эта рухлядь, того и гляди, развалится на лету…

Вдали сияло солнце, красное, как пасхальное яичко, крашенное луковой шелухой. Внизу — ни домика, ни узкой ленты проселочной дороги — сплошное зеленое море, ощерившееся зубьями столетних лиственниц. И только вдалеке, у самого горизонта, где кромка жемчужно-серых облаков сливалась с выпуклым сегментом темной земли, выделялась серо-стальная полоса — еще не освободившееся от панциря зимнего льда море. Пилот снова озабоченно чертыхнулся.

— Дотянем? — равнодушно бросил Стеценко, пытаясь на приборной доске различить уровнеметр.

Тот только молча пожал плечами.

Поеживаясь в легкой куртке, Стеценко вновь принялся смотреть вниз. Когда он ждал самолета в Мезени, к нему подсела столетняя старушка, пахнущая травами, болотом и плохой колбасой, и, видя явно не местного, нездешнего человека, стала, шамкая, рассказывать про свою долгую скучную жизнь. Игорь слушал ее вполуха, ему трудно было понимать непривычный северный говорок. Он не столько слушал, сколько пытался задремать, устав от перелета из Москвы и бесконечного ожидания.

— …И вот, касатик, так-то и живем мы тута, — бормотала старушка. — Ни хлебушка вдоволь, ни рыбки… А то еще Авксентий Меринов у нас в деревне был. Женка померла его, так он в скиты ушел сначала. Тута у нас скиты старые раскольничьи есть, народишко туда ходит грехи замаливать. Да и не выдержал Авксентий жизни в скиту, показалась она ему очень суетной. Он тогда еще дальше, вверх по Пеше ушел и свою землянку вырыл. Молчальником стал. Оне-то, молчальнички, молча Богу молются, ни слова не говорят — так их молитва до Христа доходчивей… Так он уже годов пять под корнем лиственнички и обитает, средкá к нему из деревни на поклон идуть, записочки приносят, помянуть ково за здравие али за спокой. И хлебушка ему када, рыбки там, муки. А нет — так он кору варит и отвар тот пьет…

Старушка еще долго зудела бы у него над ухом, как огромный комар, но тут Игоря пригласили на посадку в самолет. Он вскинул на плечо мешок со свитером и запасными носками, порылся в кармане куртки и не глядя сунул старушке всю мелочь, которая была у него в кармане.

Теперь в самолете он думал о том, что где-то здесь, среди бескрайней зеленой лесной чащобы, под корнем столетней лиственницы живет молчальник Авксентий и замаливает свои грехи. Да какие у деревенского деда могут быть грехи? Разве что обвесил клюквой на базаре приезжего командированного из Архангельска. А вот у него, капитана Стеценко, грехов этих — сосчитать все некогда…

Самолет стал медленно снижаться. Неужели уже прилетели? Что-то не видно аэродрома, подумал Игорь и заметил, что стрелка уровнеметра, уже минут пятнадцать дрожавшая около красного огонька, совсем завалилась набок. Мотор, доселе равномерно урчавший, стал захлебываться, замолкать. В странной тишине стал слышен свист ветра и стук крови в собственных висках.

Игорь понял все.

— Будем садиться? — бросил он пилоту.

Тот явно побледнел и что есть силы сжал рычаг управления машиной, так что побелели костяшки пальцев.

Самолетик стал чиркать брюхом по верхушкам деревьев. Пару раз он еще бодро взбрыкивал и задирал нос, но потом вновь начинал валиться. Так, на бреющем, удалось как-то протянуть еще метров двести, после чего раздался оглушительный треск сучьев, самолетик перекувыркнулся, на секунду завис в густом сплетении ветвей и рухнул на землю.

Некоторое время Игорь был без сознания. Он вывалился через разбитый колпак и лежал на рыхлом майском снегу. Из рваных порезов струилась теплая кровь, окрашивая в розовый цвет кристаллики льда, но руки-ноги вроде бы были целы. Когда Игорь окончательно пришел в себя, первое, что он разобрал, был человеческий стон. Стонал пилот, лежавший неподалеку, как-то нелепо подвернув под себя ногу. (Это был профессиональный каскадер, согласившийся на опасную авантюру за очень-очень большое вознаграждение. Бедняга расплачивался таким образом за тягу главного сценариста фирмы «Нескучный сад» Коли Ершова к авариям в воздухе.)

Ситуация была ясна. Пилот показал на карте, где примерно упал самолет и где находится ближайшее жилье. Стеценко соорудил ему удобное и теплое ложе повыше среди сломанных ветвей ели, чтобы не добралось лесное зверье, положил рядом с пилотом ракетницу, помог натянуть свой свитер и запасные носки, а сам отправился за помощью. До ближайшего жилья было не меньше семидесяти километров — через вековой бурелом ходу дня два или даже три.

К вечеру первого дня он вышел к реке, сверившись с картой, установил, что это была Пеша. Чтобы не мутило от голода, он изредка останавливался и сосал кисловатую хвою и осевший после зимы снег. Ноги давным-давно промокли, но холода он не ощущал, ведь то и дело приходилось выбираться из глубоких наметов снега возле деревьев, от ходьбы становилось жарко. Все случившееся казалось Игорю случайным происшествием, из которого он обязательно должен выкарабкаться. Как на войне — если ты хочешь выжить, ты выживешь, а иначе тебе незачем жить.

Он шел вдоль берега, вспоминая рассказ старушки из аэропорта о великом молчальнике Авксентии. Если он доберется до его скита, то старец укажет ему дорогу к деревне, которой нет на карте, и может быть, даже даст чего-нибудь поесть. К вечеру второго дня Стеценко заметил слабый дымок костра и заспешил туда, вверх по течению, с удвоенной энергией. До скита удалось добраться, когда уже совсем стемнело.

Древний старик с окладистой бородой оперного патриарха помешивал на огне какое-то вонючее варево на огне и ничуть не удивился, когда в свете костра из темноты вынырнул человек в порванной одежде и с ссадинами на лице. Он даже не пошевелился в ответ на приветствие пришлого — оно и понятно, молчальник.

Стеценко попытался рассказать старику, что случилось, и расспросить его о кратчайшем пути в деревню, но старик только равнодушно вертел палкой в котелке и тупо молчал. Через час тщетных усилий Игорь понял, что дальнейшие попытки наладить контакт бесполезны, старик не только нем, но и глух. Спятил, наверное, за годы, проведенные в глуши, в полном одиночестве. И поживиться-то у него нечем, разве что горячей воды попить. Знаками Игорь попросил у лесного жителя его варева. Наконец тот понял, зачерпнул деревянной плошкой вонючего киселя из котелка и протянул его страннику.

Вкус у этой жидкости был просто отвратительный! У Игоря закружилась голова, его затошнило, захотелось рухнуть на снег и заснуть. Но очень скоро все признаки физической слабости вдруг исчезли. Голова еще была какая-то чумная, но тело, казалось, совершенно отдохнуло, и он мог бы еще шагать и шагать без остановки.

Неожиданно старик открыл свой беззубый рот и отчетливо прошамкал:

— Куда зовет нас Христос? На Голгофу. Для чего? Сораспяться с Ним. Зачем? Кто распинается с Ним, тот с Ним и воскреснет. Иди и воскресни с Ним. И тогда ты забудешь, что на тебе кровь!

И, протянув свою жилистую руку в ветхом тряпье, указал палкой куда-то в глубь леса. (Старик всю жизнь служил в архангельской филармонии суфлером и знал толк в театральных жестах.)

Стеценко потом еще долго не мог понять — то ли от странного варева ему почудилось, что великий молчальник заговорил, то ли это действительно было.

Глубокой ночью он вышел к деревне, сообщил о местонахождении пилота, переночевал там в тепле и сытости, а днем в архангельском аэропорту уже ждал обратного самолета.

От охоты на тюленей он решительно отказался.

Глава 7

Взволнованная женщина с искаженным гневом лицом почти бежала по улице. Спутанные длинные волосы взбитым колтуном мотались по спине. Порывы ветра поднимали в воздух клубы пыли и мелкий городской мусор, рвали полы широкого, отороченного поркой плаща. Карие глаза женщины метали молнии. По всему было видно, что она в ярости. Но холодный ветер делал свое дело. Постепенно приступ бешенства утих, и в уголке глаза появилась первая слезинка, предвестница бурных, истерических рыданий.

Женщина была женой нефтяного магната Лидией Марушкиной. О таких обычно говорят — дама бальзаковского возраста, хотя и этот возрастной период для них уже подошел к концу, оставив после себя чувство сожаления, привкус осенней горечи и невыразимую усталость. Однако если бы в ту минуту кто-то оценивающе оглядел Лидию Марушкину, то не заметил бы никаких признаков усталости и разочарования. Во всей ее стройной фигуре, обтянутой костюмом, сшитым в мастерской известного парижского модельера, было столько стремительности, движения, порывистости, такой неуемной энергии, что ее с избытком хватило бы на взвод солдат, призванных выкопать котлован для новой кухни.

Ветер утихомирился так же внезапно, как и налетел. Но облака не разошлись, и солнце не выглянуло, наоборот, свинцовые тучи встали плечом к плечу, на землю упали крупные капли. Лидия рухнула на садовую скамейку под развесистым кленом и заплакала. Она не замечала, что прохожие, спешившие по своим делам мимо скверика, с недоумением оглядывались на нее, недоумевая, почему такая приятная, хорошо одетая женщина рыдает и со злостью кусает кружевную оборку тонкого носового платка. Ей было плевать, что о ней думают сидящие в застывших у светофора машинах. Скучающие водители с любопытством разглядывали ее, отмечая туфли, покрытые рыжей пылью, и стрелку на чулке, которая поползла вверх по ноге. Ей было ровным счетом все равно, кто о ней и что подумает. А тем более, что скажет. Ей было плохо. Ужасно плохо.

Когда первый приступ горя прошел, кстати вместе с дождем, так и не превратившимся в ливень, Лидия последний раз шмыгнула носом и тыльной стороной ладони вытерла глаза, размазав черную тушь густо накрашенных ресниц. Выуженное из крошечной сумочки зеркальце отразило красный распухший нос и кошмарные чернильные круги под глазами.

— А еще говорили, водостойкая, — с ненавистью прошипела Марушкина и в сердцах швырнула зеркальце прямо в ствол дерева. Зеркало упало рядом с расплющенным окурком со следами зеленой помады и весело блестевшей оберткой от картофельных чипсов.

Но это был последний гневный порыв. Расплата за него пришла незамедлительно — пришлось лезть за паршивым зеркалом в весеннюю грязь, еще не успевшую схватиться прочной коричневой коркой. Она понимала, что ни одна уважающая себя женщина не позволит себе показаться на глаза собственному шоферу в таком виде: с растрепанными волосами, красным лицом и размазанной тушью под глазами. Ведь она знает, что он о ней подумает… Подумает, что она плакала.

Причина дурного настроения Марушкиной объяснялась очень просто. С большим трудом выкроив полчасика между посещением парикмахера и занятием шейпингом у личного тренера, в предвкушении чудесных тридцати минут в объятиях любимого человека, она прискакала к нему домой. Как дура! А он… (Предательская слезинка вновь появлялась в уголке глаза, но ее задушил в зародыше носовой платок.)

Со всеми мыслимыми и немыслимыми предосторожностями Лидия добралась до заветного дома.

Одной рукой она нащупывала в кармане новые часы, которые собиралась подарить своему милому, а другой осторожно, чтобы не загреметь, достала из сумочки ключи от квартиры (ее она сама же и снимала для их тайных свиданий). Затем, с трудом унимая подступившее к самому горлу сердцебиение, бесшумно вошла в прихожую… Сначала она ничего не поняла. Первая мысль была совсем дурацкая: наверное, Влад завел себе кошку — из спальни доносились странные мяукающие звуки. Потом, пошевелив извилинами, Лидия поняла, что кошка здесь совершенно ни при чем, поскольку в ассортимент звуков, издаваемый этими милыми животными, не входят следующие созвучия: «О», «о-о-о», «еще» и «давай, мой милый».

Но что же тогда там могло происходить? Все еще сжимая в кулаке доставшийся ей с большим трудом массивный «ролекс», Марушкина приблизилась, бесшумно ступая по пушистому ковру, к дверям спальни. Ее все еще не покидали сомнения. Вторая пришедшая на ум мысль была более правдоподобна. А что, если это Влад одолжил своему приятелю ключи, и тот бесстыдно развлекается на подвластной ей территории? Как она будет выглядеть, если прервет занятие в высшей фазе наслаждения и попросит его удалиться? Право же, такой радикальный шаг требовал от нее некоторого мужества. Продолжая пребывать в нерешительности, Лидия поправила волосы и с тоской поглядела на входную дверь, как бы оценивая шанс к отступлению. Но все же она осмелилась и потянула дверь спальни на себя.

Картина, открывшаяся ее взору, была ужасающая и по своей сути, и по своему воплощению. По спальне, по их спальне, которая вот уже три года была прибежищем их страстной любви, были разбросаны разнообразные вещи. На какое-то мгновение Лидии показалось, что этих вещей слишком много, как будто в спальне раздевался целый пионерский лагерь, пришедший купаться на берег моря. Потом ее затуманенный недоумением взор переместился левее и сфокусировался на кровати. Посреди взбитых, словно с помощью миксера подушек, простыней и одеял под негромкие завывания Мадонны равномерно двигались обнаженные тела.

В одной из обнаженных фигур угадывались контуры ее горячо любимого Влада, а в другой некоторые анатомические особенности позволяли безошибочно определить женское тело. Это тело вольготно раскинулось на широкой кровати и, зажмурив испачканные сиреневыми тенями глаза, безудержно стонало. Другое же тело, тоже сладострастно прикрыв глаза, наползало на первое, а потом отодвигалось, чтобы в следующий миг, словно подпрыгивая, повторить движение. Так вот, первое тело стонало так, будто другое тело не доставляло ему удовольствие, а со старательностью лучшего ученика в классе вбивало в него гвозди.

Любуясь этой картиной, Марушкина все крепче сжимала в руках подарочный «ролекс». В ее глазах постепенно мерк белый свет, мозг отказывался осмысливать происходящее, а парочка на кровати продолжала повторять постельные трюки.

Наконец, издав последний, как бы предсмертный вопль, девица затихла. Влад отвалился от нее, как насосавшийся крови постельный клоп, и в тот же миг испуганно замер, встретившись глазами с взглядом темной фигуры в дверном проеме.

— Ты же сейчас на тренировке, — хрипло изумился он, смущенно натягивая простыню на свое причинное место, будто незваная гостья могла быть смущена его видом.

Девица испуганно ойкнула, но не сделала ни малейшей попытки прикрыться.

— Я отменила тренировку, — глупо ответила Лидия и замерла, не зная, что делать дальше, — то ли упасть в обморок, то ли устроить скандал.

Она выбрала последнее.

— И как это все называется? — с деланным спокойствием произнесла она, сделав вперед микроскопический шажок. Но этот шажок уже заключал в себе явную угрозу.

— Это не то, что ты думаешь, — испуганно пробормотал Влад, поерзав на кровати. Его смазливое лицо выражало растерянность. — Мы просто зашли перекусить, а потом решили отдохнуть и… — смутился он и закончил со вздохом: — Как видишь…

Девица спокойно лежала на кровати. Со стороны могло показаться, что она разлеглась в своих собственных апартаментах, а Лидия — просто горничная гостиницы, которая зашла навести порядок в номере, не подозревая, чем занимаются постояльцы. Казалось, что любовница Влада сейчас махнет ей пренебрежительно рукой и скажет: «Зайдите-ка попозже, милочка, мы отдыхаем». И еще Лидии показалось, что девица с интересом следит за происходящим, — ей явно нравились скандалы. Словно в элегическом раздумье она накручивала на палец прядь длинных льняных волос…

— Вижу, — с угрозой в голосе подтвердила Марушкина предположение Влада о том, что она сама все видит.

И тут же, истерически взвизгнув, затопала ногами и запустила в него подарочный «ролекс» (Влад испуганно пригнулся, а девица откровенно рассмеялась ей в лицо).

— Дрянь! Кобель! Сволочь! — Лидию захлестнула волна праведного гнева.

За все три года тайного общения с Владом ей редко удавалось испытывать по отношению к нему праведный гнев. Сейчас же такой случай представился и надо было использовать его на полную катушку.

— Вонючка, паршивый кобель, козел! — добавила она и, закончив таким образом набор определений, перешла к упрекам: — Да я!.. Я!.. Я тебя одела!.. Обула!.. Накормила! В люди вывела! Я тебе сняла квартиру! Часы купила!..

Вспомнив о часах, Лидия подобрала отскочивший от стенки корпус и вновь запустила его в неверного возлюбленного:

— Гад! Кобель!

— Ты повторяешься, котенок, — заметил Влад, заслоняясь от часов подушкой.

— Ах так! Котенок! — взвыла обманутая женщина — ее привело в ярость то нежнейшее и интимнейшее имя, которое всегда использовалось в минуты самых бурных ласк — вроде тех, что ей сейчас довелось наблюдать. Пылая праведным гневом, Марушкина схватила теннисную ракетку, которая, как на грех, валялась в углу, и решительно подступила к постели.

И тут она заметила, с каким интересом ее разглядывает девица. На ее бледном с сиреневыми тенями и яркими голубыми глазами лице было написано такое презрение, что перед Лидией встал вопрос, кому адресовать первый удар теннисной ракеткой. После зрелого размышления она отвергла мысль адресовать этот удар ее коварному воздыхателю. Тогда выходило, что его была достойна наглая девица, устроившая себе развлечение за ее счет.

Первый, самый тяжелый и мощный удар стихии по имени разъяренная женщина обрушился на счастливую соперницу. Та едва успела прикрыться одеялом, что немного смягчило последствия урагана.

— Дура! — завопила девушка и как ужаленная вскочила на кровати, обернувшись одеялом.

— Не смей ее бить, брось ракетку! — вступился Влад.

Град ударов посыпался на него.

— Ты не смеешь ее бить, — сипел Влад, едва уворачиваясь от беспорядочных ударов.

— Смею, милый, смею. — Внимание разъяренной фурии вновь переключилось на особу женского пола, которая тем временем уже успела соскользнуть с кровати и спешно натягивала колготки.

— Ты не смеешь ее бить, это дочка Дубровинского! — слабо пискнул Влад.

— А мне плевать, чья она дочка! — расхохоталась Лидия, продолжая орудовать теннисной ракеткой.

— Ты не поняла, — втолковывал Влад, продолжая уворачиваться от ударов, — ее отец…

— Не смей, Вовка! — теперь закричала девица. — Заткнись!

— А мне плевать, что ее отец Дубровский. Да хоть сам Пушкин!

— Дубровинский, дура! — опрометчиво поправил Влад и чуть было не упал с перебитым позвоночником.

Девушка, презрительно надув губы, продолжала одеваться. Через полминуты хлопнула как выстрел входная дверь — она ушла.

Тогда Лидия, отшвырнув ракетку в сторону, бессильно плюхнулась на кровать.

— Ты думай, кого лупить-то, — видя, что опасность миновала, втолковывал ей Владик. — Шлюху с Тверского можно огреть, но это же Лиза, она…

— Она и есть шлюха. — Лидия уставилась остановившимися глазами в пол.

— Она не шлюха, — почти шепотом произнес Владик, натягивая на ноги шикарно потертые джинсы. — У нее папа — Дубровинский. Ты пойми, не мог же я ей отказать, когда она сама на меня полезла…

— Сама? — не поверила Лидия.

— Конечно сама, — заверил ее Влад. — Не думаешь же ты, что после тебя я мог клюнуть на такую…

Влад несмело приблизился к ней и осторожно притронулся к плечу:

— Ну что ты, киска… Я тебя люблю… Ты у меня такая прелесть… Да ты лучше нее в сто раз… У тебя такая грудь…

Опытная рука скользнула в вырез обтягивающего костюма. Лидия неподвижно сидела на кровати, точно превратившись в каменный идол с острова Пасхи.

— Ты у меня такая… О!.. У тебя такие губки. — Горячий слюнявый рот со знакомым запахом мятной жвачки на миг перекрыл ей доступ кислорода. — У тебя такие стройные ножки… Талия… Бедра…

Вот насчет бедер-то не надо было врать! Уж что-что, а о своих бедрах Лидия знала абсолютно все и сражалась с ними не один год, кочуя из одной косметической клиники в другую, от одного спортивного тренера к более опытному. К тому, который, по отзывам знакомых дам, творит с женскими бедрами просто чудеса.

Неосторожное замечание Влада отрезвило Лидию. Она оттолкнула умелые руки, уже начавшие раздевать ее, но, намахавшись ракеткой, сил сопротивляться у нее не осталось.

— У тебя такие роскошные плечи, — шептал знакомый бархатный голос, — у тебя такие…

Но этот бархатный голос манил обещаниями, которые не мог выполнить. Очутившись в объятиях коварного обманщика, Лидия убедилась, что его энтузиазм носит исключительно демонстративный характер. То, что вот уже три года привычно и послушно вздымалось под ее рукой, напоминало больше висящую вниз головой дохлую мышь, чем то, что оно должно было, по идее, напоминать.

Она все поняла. Она больше не нравится ему, она не возбуждает его — вот в чем причина. Пусть бы он не любил, а только делал вид, что любит, она бы его простила. Но даже делать вид он уже не в состоянии. Лидия поднялась и молча начала одеваться.

Понимая причину ее разочарования, Влад принялся смущенно извиняться:

— Прости, ты же понимаешь, я ведь только что… — На самом деле они с дочкой Дубровинского делали это не только «только что», но и с самого утра. — Кроме того, ты меня так напугала… Я же чувствительный такой, ты же знаешь… Ну Лида, ну крошка, останься… Ну пожалуйста… Ну через полчасика опять попробуем… Ну киска…

— Меня ждет шофер, — отрезала Лида. — Мне нужно на массаж.

Радостный огонек на долю секунды промелькнул в бесстыжих глазах Влада, и Лидия его заметила.

— Завтра придешь? — заискивая, заглядывал ей в глаза Влад, надевая ей на плечи пальто. — Киска, приходи, я так тебя люблю… Ты у меня такая красивая…

Опытная рука вновь проворно шмыгнула в вырез костюма.

Но Лидия больше не верила этой опытной руке.

Еще меньше она верила его словам…

Навевая сон, мерно гудели двигатели «Ту-134». Тяжелая дрема навалилась на Игоря Стеценко, заливая глаза чернильной темнотой. В голове офицера крутились бессвязные обрывки мыслей. Перед глазами упорно вставал старик с клюкой и звучали в ушах его слова: «Воскресни с Ним, и ты забудешь, что на тебе кровь!» А то Игорю начинало казаться, что двигатели самолета заглохли и опять повторяется недавняя история с посадкой в тайге. Ему чудилось, что он снова бредет по лесу, по колено увязая в снегу. И тут вдруг он видел свой ботинок, испачканный кровавым месивом, и лихорадочно начинал вытирать его о траву…

Сквозь дрему Игорь силился понять, что имел в виду молчальник Авксентий, откуда он узнал, что на нем кровь, что значат его слова… Но мысли ускользали, и Игорь проваливался в черную бездонную яму. Он выбирался из нее на какие-то мгновения, и тогда ему казалось, что незнакомые люди ведут его куда-то под руки, сажают в какую-то машину, куда-то везут, тихо между собой переговариваясь. Он хотел проснуться, возмутиться… Даже во сне по привычке он боялся, что его убьют. Но больше всего его поражало собственное бессилие, невозможность проснуться. Потом серые людские тени, мелькавшие перед глазами, канули в черную яму, и Игорь очнулся в салоне самолета. «Ту-134», взвывая двигателями, уже тормозил на взлетно-посадочной полосе…

Голова была тяжелая, как будто в череп вместо мозгов закачали бетон. Стеценко протер рукавом глаза и сонно огляделся. То, что он увидел вокруг, немного удивило его. Во-первых, в салоне было не два ряда кресел, как в том «Ту-134», в который он сел в Архангельске, а три ряда. Во-вторых, салон самолета был заполнен странными пассажирами. Это были не северные аборигены в ватных доспехах, пахнущие «Шипром» и водкой, а веселые, говорившие на каком-то непонятном, очевидно, иностранном языке смуглые люди в цветастых летних одеждах, благоухавшие французским вином и пряными ароматами дорогого освежителя воздуха. Игорь опустил глаза и с ужасом увидел свои голые ноги. Чуть выше волосатых коленей начинались фиолетовые шорты в розовых, весело скачущих дельфинах. Еще выше обтягивала живот фривольная маечка, до предела оголявшая мускулистые плечи, — он таких сроду не носил.

Офицеру стало немного нехорошо. Игорь приник к иллюминатору. Самолет медленно катился по бетонному полю. На самом краю просторной серой площадки, залитой лучами палящего солнца, виднелись неподвижные контуры серебристых лайнеров, а за ними чернели силуэты пальм, похожих на потрепанные метелки для пыли.

Дрожащей рукой Игорь стер пот со лба, хотя в салоне было довольно прохладно.

Подали трап, и пассажиры заспешили к выходу. Стеценко поднялся вместе со всеми и направился по узкому проходу между кресел.

— Сэр! Сэр! — послышался сзади нежный женский голос — это была стюардесса. Она протягивала Игорю небольшой «дипломат» с желтой эмблемой «Москве — 850». — Плиз!

— Уот? Ноу! Ноу! — Игорь бестолково отпихивал «дипломат» от себя, не понимая, что от него хотят.

— Ё кэйс, плиз! — Стюардесса, девушка южного типа, с желтоватой кожей, со слегка раскосыми глазами, настырно пихала ему в руки «дипломат».

Пришлось взять. В голову полезли дурацкие мысли о наркотиках, о подставе, которую ему могли устроить братки. Вспомнились серые тени, которые мелькали во сне. Стеценко открыл «дипломат». Там лежали его бритва, мыло, полувыдавленный тюбик зубной пасты «Жемчуг» (все, что он оставил в аварийном самолете посреди тайги), записная книжка, паспорт, знакомый коричневый бумажник. Наркотиками там будто не пахло.

Натужно фырчащий автобус подвез пассажиров к белому ангару, на котором крупными буквами было написано: «WELCOME ТО MANILA». Силуэты растрепанных пальм стали ближе и реальнее. Игорь наморщил лоб, прикидывая, в каком регионе мира все это имеет право существовать. Может, это Сочи? — с надеждой подумал он.

Паспортный контроль прошел как по маслу. И виза, и билет — все оказалось в полном порядке, и через каких-нибудь полчаса Игорь в фривольных шортах и молодежной маечке оказался на раскаленной площади, битком забитой маленькими шустрыми людьми и адски сигналящими машинами такси. Вокруг царила невообразимая суета, все громыхало и изнемогало под лучами раскаленного солнца. В глаза ему бросился чернявый тип с плакатом, на котором корявыми буквами было намалевано: «STECENKO, MOSCOW».

Игорь еще лихорадочно соображал, не провокация ли это, а ноги сами несли его к чернявому типу. Тот, увидев славянскую физиономию, кинулся восторженно кланяться и завопил на всех языках мира:

— Здрасьте! Хэлло! Гутен таг! Ауфидерзейн! Бонжур, мсье Стесенко! О’ревуар!

— В чем дело, приятель? — Игорь наконец решил прояснить ситуацию. — Что это за игры? Кто твой хозяин?

Чернявый шустро свернул плакат и засиял всеми своими зубами:

— Трансфер, мсье, — и добавил, старательно выговаривая каждый слог: — «Не-скьюч-ни сат»!

На следующее утро, кое-как оправившись от неожиданности, Игорь Стеценко вышел из отеля, решив познакомиться с местными достопримечательностями. «Раз уж меня занесло сюда, — сказал он сам себе, — надо хотя бы выяснить, что это за страна». Его проводник исчез еще вчера, не оставив своих координатов. С утра он не показался, а ждать и разыскивать его Игорь не собирался. В своем портмоне он нашел энную сумму денег в местной валюте и билет на обратный рейс ровно через день. Времени было мало, и хотелось его использовать с толком.

Город был украшен гирляндами ядовито-желтых цветов, лубочными картинками с изображением знакомой фигуры в терновом венце и небольшими скульптурками Девы Марии — они были выставлены в каждой витрине. Очевидно, здесь собирались праздновать церковный праздник.

«Пасха! — наморщив лоб, вспомнил Игорь. — Православная будет где-то через неделю, а сейчас как раз католическая… Вот чего они беснуются!»

А толпа действительно бесновалась. Люди вокруг кричали, пели, плакали, шептали латинские молитвы. Вскоре людское течение вынесло его на широкое поле, посреди которого стояли грубые деревянные кресты. Оттуда слышались особенно громкие крики и неистовые рыдания. Игорь стал проталкиваться поближе к крестам, понимая, что это и есть центр праздничного шоу. Постепенно его тоже начинало захватывать напряженное действие. Он ощутил то странное нервное напряжение, какое испытывал только в минуты наивысшей опасности. Ритмичные звуки неизвестного музыкального инструмента усиливали его тревогу. Жутковатое чувство неуверенности и страха постепенно затапливало его изнутри.

На хорошо утоптанной площадке у подножия крестов люди толпились вокруг смуглого человека, обернутого в красную тунику. Сам же человек был воплощением покорности и смирения. Его тело было покрыто ужасными кровоточащими рубцами, а голову украшал терновый венец. Иглы явно самодельного венца впивались в кожу лба, и в местах проколов показались алые капельки, которые медленно сбегали по лицу, оставляя за собой розовые дорожки. Рядом другой человек, тоже в красном хитоне, изо всей силы бил себя кнутом по плечам, и на его спине сразу же взбухали венозной кровью темные рубцы. Толпа вокруг раскачивалась из стороны в сторону и выла. Вместе с ней качался и выл Игорь.

Людским потоком его отнесло чуть дальше, туда, где у другого креста обнаженная немолодая женщина с отвисшей кожей на животе (явно европейской расы) со злостью и странным упоением резала свое тело осколками битого стекла. Постепенно она с головы до ног покрылась порезами, из которых сочились красные капли. Неподалеку бил себя палкой с торчащими из нее острыми гвоздями пожилой негр — черные густые капли падали в пыль, растертую тысячами ног.

Толпа пела, выла и стонала вместе с жертвами самобичевания. И то же самое делал Игорь.

Вдруг кресты, торчавшие по всему полю, стали опускаться на землю. Толпа завыла громче и задвигалась быстрее. Голая женщина с остервенением полосовала себя стеклом, а пожилой негр вдруг зашатался, выронил палку с гвоздями и упал под ноги толпе. Все вокруг разочарованно завопили.

Неожиданно для себя Игорь шагнул в центр маленького кружка. В его ушах звучали слова северного старца: «Кто распинается с Ним, тот с Ним и воскреснет. Иди и воскресни с Ним…» Собственными руками он подобрал с земли палку с острыми гвоздями и собственными руками нанес себе первый удар. Он не чувствовал боли, не ощущал на спине капель. Он не понимал, что делает. Он только знал, что должен это делать.

Толпа радостно ахнула. Смуглые руки содрали с него одежду, обернули вокруг бедер белую полоску ткани. Размеренные звуки музыки стали еще громче, их ритм ускорился. Крест, в тени которого оказался Игорь, вдруг стал опускаться. Белая женщина отбросила стекло и подставила свою спину под шершавое дерево. Толпа восторженно завопила.

Другой крест лег на спину Игоря и обрадовал его своей тяжестью. И он с восторгом нес его туда, куда вела его толпа. На середине поля все люди, тащившие на спинах кресты, опустили их на землю и легли сверху, раскинув руки по перекладинам, как птицы крылья.

Откуда-то появились смуглые мужчины в коротких туниках, в их руках сверкали молотки. Где-то сбоку раздался протяжный плачущий вскрик, выворачивающий душу наизнанку. Но Игорь его не слышал. Он тоже лег на крест. И тоже разбросал руки, словно обнимал небо. Он тоже ощутил бешеную радость и неземной восторг, когда жесткими веревками его привязывали к перекладинам креста. И тоже испустил предсмертный, утробный рев, когда заточенные гвозди впились в его ладони и ступни. И продолжал кричать, когда крест взмыл вверх, рассекая пополам голубой купол неба… Он продолжал кричать, когда толпа рухнула на колени, образовав живой, разноцветный ковер. Люди возносили восторженные хвалы и молитвы — Христу и… ему… Игорь продолжал кричать, пока не потерял сознание…

Дальше он ничего не помнил…

В последний раз взвыв мотором, самолет коснулся глянцево-черной дорожки Шереметьево-2. Моросил серый скучный дождь. На мрачное здание аэропорта тяжелым брюхом навалилось дождливое небо. По трапу, небрежно помахивая пластмассовым кейсом, спустился высокий мускулистый мужчина. Он чуть прихрамывал, белые марлевые повязки прикрывали его запястья, на смуглом лице выделялись свежие царапины с запекшейся кровью, однако стальные, глубоко запавшие глаза были ясны и спокойны.

На летном поле его ждала машина с надписью славянской вязью на боку: «Нескучный сад».

Глава 8

Выйдя из квартиры, она прислонилась к обшарпанной стене подъезда. Ноги не держали ее.

Все кончено. Теперь ей незачем жить. Она стара и непривлекательна. Ей казалось, что он ее любил, а он… Это все из-за денег… Она сама развращала его, день за днем делая подарки, то и дело подбрасывая в бардачок машины по триста, по пятьсот долларов, позволяя иногда просить у себя «взаймы» без отдачи. Теперь пришла пора расплачиваться.

Лидия всхлипнула, но глаза были пока сухи. Она все еще стояла у двери его квартиры… Нет, их квартиры. Нет, ее квартиры. Ведь это она платила за нее, обставила мебелью. Она же вызывала сантехников и газовщиков, договаривалась с ними, потому что сам он ничего не мог — он такой непрактичный!

Помимо воли Лидия прислушивалась к звукам, доносившимся из-за тонкой двери. За ней кто-то ходил, хлопал дверцей холодильника, щелкал выключателем. Зашумел смывной бачок в туалете, зазвенел телефон. Лидия стояла за дверью, не в силах сделать ни шагу — ни вниз по лестнице, ни обратно в квартиру.

Между тем за дверью послышался телефонный разговор:

— Да, уже ушла… Хочешь, приходи, послушаем диски… Ну, ты тоже хороша, могла себя бы поскромнее вести… Завтра? Не знаю… Звякни утром, посмотрим… Она? Так, жена одного богатенького буратино… Тебе понравилось?.. И мне… Конечно хочу… Ну, тогда завтра… Целую тебя… Куда? Сама знаешь! Пока, — с веселым смехом закончил он.

Лидия вышла из подъезда и зашагала по улице. В висках стучало в такт шагам — все кончено, все кончено, все кончено… Она не выдержала и побежала что есть силы, в надежде поскорей добраться до ближайшего тихого уголка и там выплакаться. Ей так нужно было выплакаться!

После этого случая вся жизнь Лидии Марушкиной пошла наперекосяк. Она решила быть гордой. Решиться на это сил у нее хватило, а вот выдержать характер было намного тяжелее.

Отныне каждый ее день начинался с борьбы с самой собой. Первым, самым острым желанием после пробуждения было добраться до телефона и позвонить ему. Полдня она мужественно боролась с этим желанием, чтобы к вечеру, совершенно пав духом, все-таки набрать его номер и в очередной раз выслушать в трубке лениво жующее «алло». Она зажимала себе рот, чтобы не сказать: «Я сейчас приду». Он, очевидно, догадывался, кто его срывал с постели, и с равнодушным смешком швырял трубку.

А однажды ей ответил тонкий женский голос, и за это поплатился не кто иной, как телефонный аппарат — в гневе Лидия запустила им в стену. Влад между тем спокойно продолжал жить в квартире, которую она лично ему сняла. Очевидно, ему там нравилось. Все сроки оплаты хозяину давно прошли, а он все не съезжал — наверное, теперь за любовное гнездышко платил кто-то другой.

Несколько раз они сталкивались лицом к лицу в ресторанах, куда она приходила под руку с мужем, а он — под ручку с той белобрысой, и, краснея, она замечала на себе его оценивающе-разочарованный взгляд.

Лидия чувствовала, что постарела и подурнела за тот месяц, что прошел после их ссоры. Она перестала ходить к косметичке, забросила занятия шейпингом. Целыми днями Лидия лежала на диване и нервно курила одну сигарету за другой. Иногда, чтобы отвлечься, она смотрела все американские фильмы один за другим, включая самые тупые боевики и самые несмешные комедии. Остановившимся взглядом она глядела на экран с пляшущими разноцветными человечками и вспоминала. Вспоминала, как они познакомились, как сблизились, его первые осторожные ласки, его застенчивую нерешительность. Она все вспоминала — и на ее глаза наворачивались слезы.

Больше как вспоминать ей делать было абсолютно нечего. Старшая дочь Элина училась в закрытом пансионе в Англии, сын Саша — в элитной швейцарской школе для детей очень обеспеченных господ. Собаки у Лидии не было, кошки тоже, а муж не позволял ей тратить на него бездну своего свободного времени. Муж давно привык к ней, считал ее вздорной и истеричной, позволял делать, что ей вздумается, в обмен на свою полную как деловую, так и сексуальную независимость.

Как-то после расставания с Владом в ней неожиданно поднялась волна забытой нежности к мужу, и рано утром она выползла из своей постели, чтобы приготовить ему кофе. Давно охладевший супруг, со сдержанной иронией наблюдая за ее жалкими потугами быть внимательной к нему, взял ее за обе руки, отвел в комнату, посадил на кровать и ласково-презрительно произнес:

— Милая, я, конечно, понимаю, тебе теперь нечем и некем заняться, но это не повод, чтобы портить мне завтрак.

Его слова — «теперь», «некем» — насторожили ее. «Он все знает, — подумала он. И сразу же решила: — Ну и пусть». Он, наверное, знал и то, что у нее кто-то был, и то, что они расстались. Он даже денег стал оставлять ей меньше, чем в последний год, — наверное, думал, что раз у нее теперь никого нет, то и денег ей нужно меньше.

А ей и вправду ничего не было нужно. Доставляла продукты, готовила, убирала в доме умелая домработница, которая, кстати, не потерпела бы ее вмешательства в хозяйственную жизнь дома. Теперь Лидии ничего не хотелось делать, не хотелось даже заниматься своим внешним видом. Она попросила убрать из своей спальни огромное трюмо с множеством баночек с кремом, флаконов духов, всевозможных притираний — ей не хотелось на себя смотреть. Ей было противно о себе заботиться. Ей было невыносимо видеть себя в зеркале.

Она опустилась. Стала страшно много есть, пытаясь жеванием заглушить свою тоску. Буквально каждые пятнадцать минут она спешила к холодильнику, чтобы что-нибудь перехватить, и поэтому быстро, буквально на глазах начала расплываться. Под глазами появились отечные мешки, кожа без воздуха и физических упражнений стала землистой, мышцы быстро дрябли. Подруг, которые могли бы ее подстегнуть хлестким словом, колким замечанием, у нее не было, а мужа она устраивала всякая, даже такая.

В конце концов Лидия нашла тот универсальный утешитель, который заменял ей и подруг, и мужа, и любовника, — алкоголь. С ним она могла вволю поплакать, жалея свою никчемную, никому не нужную, опостылевшую жизнь, пожаловаться самой себе, поныть, чтобы потом, с пьяной беззаботностью махнув на все и на всех рукой, вдруг развеселиться и забыться пьяным беспричинным хихиканьем. Теперь она жила как будто бы полной жизнью, без алкоголя обходиться уже не могла. По утрам от нее пахло перегаром, запахом, который характерен для давно и много пьющих людей. Муж сначала ничего не замечал, а когда не замечать стало невозможно, все равно ничего не говорил.

— Надеется, что сопьюсь и помру, — горько усмехнулась Лидия и тут же заплакала, размазывая по лицу пьяные слезы, — хоть бы уж скорее.

Ее манера начинать день с винной бутылки становилась слишком заметной для окружающих и поэтому очень опасной. Дурные привычки жены подрывали социальный престиж ее супруга, и с этим господин Марушкин не мог мириться. Настал день, когда, заскочив домой между двумя совещаниями, чтобы сменить рубашку, он застал вдребезги пьяную жену, которая спала беспробудным сном рядом с ножкой обеденного стола. И он не выдержал.

На следующее утро нефтяной магнат поднял жену с постели смачным шлепком по заду и, поморщившись от острого запаха перегара, резко бросил:

— Вот что, подруга… Ты что-то слишком затянула свои переживания. Давай так: или ты завязываешь с этим, — он брезгливо кивнул на выпитую бутылку и засохшие консервы на столе, — или мы разводимся. Но учти, в последнем случае детей ты больше не увидишь. Нечего им набираться «хороших» манер от мамочки.

Мысль о детях на время отрезвила Лидию. Она попыталась было сдерживаться, но не нашла в себе сил сопротивляться любимой слабости. Жесткий контроль со стороны привел к тому, что она стала уходить из дому и в одиночку посасывать свою бутылочку в скверике или в тихом летнем кафе. К ней уже стали подсаживаться темные личности с предложением распить на троих флакон беленькой. И у нее все меньше было поводов отказываться. Порой она с пьяной откровенностью рассказывала о своей жизни в пятикомнатных хоромах, о богаче-муже, о своих шубах и детях в Англии, но ей никто не верил. Только тупо удивлялись, откуда у нее всегда есть деньги на бутылку.

Наконец ее лишили и денег, надеясь, что тогда она не сможет покупать себе спиртное. Но Лидия, подкарауливая домработницу, тайком вытряхивала из ее кошелька мелочь, оставшуюся после закупки провизии. Порой она сдавала бутылки, продавала задешево свои колечки у вокзала — короче, выкручивалась как могла.

Наконец дело запахло керосином: ее застукал со стаканчиком красненького фотокорреспондент. Он узнал в еще нестарой даме с пропитым лицом, в изрядно потертой норковой шубе жену крупнейшего нефтяного воротилы.

Дальше так продолжаться не могло. Требовались жесткие меры. Мысль о том, чтобы каким-либо криминальным образом избавиться от опустившейся супруги, очевидно, не пришла в голову супруга. А может быть, и пришла. Но выполнить ее в отношении матери собственных детей было не так-то легко. Приходилось действовать легальными методами.

Муж нанял охрану, которая держала Лидию взаперти и пресекала любые ее поползновения достать спиртное или выйти на улицу. Тогда она попыталась подкупить охранников своим телом — но кого теперь могло привлечь ее дряблое тело, сквозь поры которого, казалось, проступал алкоголь! Вскоре супруг нашел ей хорошего доктора в Киргизии и заплатил большие деньги за возвращение жене человеческого облика.

Через полгода она вернулась в Москву, испытывая отвращение к спиртному. К себе она испытывала еще большее отвращение. И жить ей по-прежнему не хотелось.

Тогда-то на глаза мужу и попалась статья в журнале «Заря экономики». Его привлек девиз: «Приходите к нам, и вы навсегда забудете, что такое скука». Ему понравилось, что там работают опытные психологи, что там есть служба охраны клиента и что у фирмы еще никогда не бывало сбоев. Его грела мысль, что это только для очень состоятельных господ и, следовательно, его жена будет ограждена от ненужных знакомств. Ему даже нравилось, что все это стоит очень дорого.

И он привел туда свою жену.

Инвентарный номер 51 ЖЮ

ЛИЧНОЕ ДЕЛО АНДРЕЯ Г.

Газета «Московский народоволец» от 23 августа 1997 года. «Любовь и певец ее песен» — интервью с суперзвездой отечественной эстрады Андрюшей Губкиным.

«Два года назад над тусклой отечественной эстрадой появилась восходящая звезда Андрея Губкина. Ныне ее лучи греют всех любителей задушевной русской песни. Уже много лет мы не видели на сцене молодого таланта, подобного дарованию Андрея. Два года назад наши сердца радостно затрепетали в унисон бесхитростным, но таким близким нам песням Андрюши Губкина, и сейчас они трепещут все так же сильно. Талант певца за прошедшие два года развился с удивительной силой, грозя в скором времени затмить всех прочих звездочек, то и дело мигающих на периферии отечественной эстрады. Конечно, Андрею завидуют — ведь его гонорары часто превышают доходы многих уже не столь молодых звезд. Он вызывает бурную реакцию у юных особ, сходящих с ума от его нежного голоса и ласкового взгляда из-под длинных густых ресниц.

Андрюша согласился встретиться с нашим корреспондентом после съемок своего нового клипа «Любовь на морском дне». Выйдя из его бирюзового «мерседеса», мы неторопливо пошли с ним по тенистому бульвару к летнему кафе. Там за бокалом апельсинового сока мы намеревались поболтать о жизни, о любви, о творчестве. И вдруг из здания швейного ПТУ № 449 высыпало несколько десятков юных девушек. Они облепили своего кумира. Требовали автографы и признавались в любви. Андрюша не растерялся. Он взял со столика летнего кафе пачку салфеток и стал раздавать автографы. Спаслись мы от его юных поклонниц только бегством.

Такова народная любовь. В чем ее истоки? Об этом — наше сегодняшнее интервью.

Корр. Андрей! Расскажите нашим читателям, как вы дошли до жизни такой.

А. Г. Не сам дошел, а меня довели. (Смеется.) Мой продюсер говорит, что на самом деле это жизнь сама меня нашла. Потому что (морщит лоб, натужно вспоминая) «случай выбирает подготовленные головы». Так говорят в Америке.

Корр. А кто ваш продюсер?

А. Т. Гарри Мелешкян. Он прекрасный человек, умный, талантливый, пробивной. Замечательный организатор и просто гениальный администратор. Мы работаем вместе уже более пяти лет и всегда довольны друг другом. Он просто «нянька с мускулами». Он не только устраивает мои гастроли, но и развивает меня духовно.

Корр. Как это он делает?

А. Г. Гарри снабжает меня книгами, которые считает, мне нужно прочитать, достает билеты на лучшие концерты, знакомит с людьми, у которых я могу почерпнуть ценные идеи для своего творчества.

Корр. Я знаю, что в шоу-бизнесе в основном все администраторы — гомосексуалисты или, на худой конец, бисексуалы. Как вы к этому относитесь?

А. Г. Если вы имеете в виду Гарри, я заявляю — это наглая ложь. Я не знаю человека, который бы ко мне так хорошо относился и столько сделал для меня. Это прекрасной души человек, глубокая, разносторонне развитая личность. А что касается гомосексуализма — то это только грязные сплетни.

Корр. Но ведь газеты писали, что на гастролях вы с Гарри часто занимаете один номер на двоих?

А. Г. Наглое вранье. Газетчики все это придумали. Да, нас раза два поселяли в одном номере, но только потому, что в провинциальных гостиницах не хватает приличных номеров с душем. К тому же это было давно, я тогда не был так популярен, как теперь (скромно опускает взгляд), и не мог диктовать свои условия организаторам гастролей. Сейчас — другое дело. Первым делом я требую, то есть мы с Гарри требуем, чтобы мне был предоставлен двухместный номер с кондиционером и ванной-джакузи, диетический стол, качественная аппаратура для сцены и спортзал с тренажерами.

Корр. Вы «качаетесь»? Принимаете анаболики, стероиды?

А. Г. Нет, не принимаю, медики говорят, что анаболики снижают потенцию. А «качаться» я должен для создания своего имиджа. Ведь от природы я не слишком силен, и поэтому приходится тренироваться каждый день по два часа, чтобы наращивать мышечную массу. Девчонки любят сильных парней и в жизни, и на сцене — Гарри говорит, что мне нужно соответствовать их мечтам.

Корр. У вас есть девушка?

А. Г. У меня слишком много девушек. Где-то полстраны, наверное. А еще страны ближнего зарубежья…

Корр. Нет, имею в виду постоянную девушку?

А. Г. У меня была такая девушка, еще когда я учился в музыкальном училище. Но сейчас она, наверное, уже вышла замуж.

Корр. Не могу поверить, что такой популярный певец страдает от одиночества. Как только мы напечатаем это интервью, редакция будет завалена письмами девушек, готовых сделать вас счастливым!

А. Г. Вы правда так думаете? (Задумчиво.) Как это было бы здорово… Я хотел бы найти свою девушку… Но ведь те, кто пишет мне письма, любят не меня, а мой имидж.

Корр. Но я думаю, вы нравитесь девушкам не потому, что вы знамениты. Они любят вас за нежный голос, ласковые песни. Вы ведь сами пишете свои песни?

А. Г. Да, я пишу сам.

Корр. Как это у вас получается?

А. Г. Ну, как вам сказать. Иногда сидишь, что-то мурлыкаешь себе под нос и вдруг чувствуешь — песня! Тогда записываешь ее, пока не забыл.

Корр. А что у вас сначала рождается — музыка или слова?

А. Г. (Задумчиво.) Наверное, музыка. А слова, они потом приходят. Главное в песне — это музыка, слова могут быть практически любые. Я вам открою профессиональный секрет. Слова почти всегда одни и те же: любовь — кровь, расставания — разлуки, ты меня бросила — я тебя бросил, встреча — вечер, вечер — свечи, время — лечит…

Корр. Речи — плечи, например, тоже неплохо.

А. Г. Как вы сказали? Речи — плечи? Да, вы правы, это тоже весьма неплохо.

Корр. Ясно. Рецепт прост. Разрешите его опубликовать?

А. Г. Да пожалуйста! Даже можете опубликовать мою последнюю песню. Она у меня на гастролях в Томске родилась. Очень забавная песенка…

Милая девчонка

Задери юбчонку,

Что ты плачешь звонко…

Ну и так далее…

Корр. Например, хорошо бы так продолжить:

Что ты плачешь звонко

Точно собачонка…

А. Г. Да вы что! Какая собачонка! Никакой собачонки, вы что!

Корр. Ну, тогда по-другому. Например, так:

Что ты плачешь звонко

Милому вдогонку?

А. Г. Милому вдогонку? Плачет милому вдогонку… Неплохо, очень неплохо. Можно я использую это?

Корр. Конечно! И в заключение, что вы хотите сказать нашим читателям и особенно читательницам.

А. Г. Я вас всех люблю!»

Глава 9

— Госпожа Резник, — решительно начал Марушкин. — Я человек деловой, и вы, надеюсь, тоже. У меня мало времени, и думаю, у вас тоже. Поэтому я буду откровенен.

— Откровенность — похвальное качество, — задумчиво произнесла женщина в инвалидном кресле. Ее глубокие глаза изучали посетителя. — Но боюсь, что быстрого разговора у нас не получится. В ваших же интересах рассказать мне все как можно подробнее.

— Подробности ни к чему, — обрубил Марушкин. — А суть дела в том, что у моей жены есть проблемы. А моя главная проблема на сегодняшний день — это моя жена.

Такое жесткое начало не сулило ничего хорошего — Раиса Резник не любила резких людей. Но чтобы найти благовидный предлог для отказа, нужно, как минимум, выслушать посетителя.

— Не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, что я безумно влюблен в свою супругу, — откровенно заявил Марушкин. — Мы с Лидией состоим в браке почти двадцать лет, и надо сказать, нам не удалось пронести через все эти годы, фигурально выражаясь, сокровища нашего чувства. У меня были другие женщины и сейчас есть. Да и Лидия не пренебрегала обществом других мужчин. Расстаться с ней я не могу — у нас дети. И не хочу, потому что иначе она сопьется; и пресса поднимет вой. Она лечилась в Бишкеке у Назаралиева, и довольно успешно.

— Вы хотите сказать, что она больше не пьет? — Левая бровь женщины чуть заметно приподнялась вверх.

— Ни капли, — подтвердил посетитель. — Тем не менее существует опасность того, что вместо алкоголя она утешится чем-нибудь более сильнодействующим — Лидия человек импульсивный и нерассуждающий.

— Так что же вы хотите?

— Ну, не знаю… Развлеките ее. Займите как-нибудь, чтобы у нее не было времени для новых глупостей. Ну, организуйте, наконец, какой-нибудь заграничный тур, найдите ей молодого человека, который бы ее развеселил. Ну, вы меня понимаете…

— У нас, — сухо возразил надтреснутый голос, — не турбюро и не бордель для скучающих господ. Мы не занимаемся поиском любовников для стареющих дам.

— Но я слышал…

— Нет, — резко возразил все тот же сухой бесстрастный голос. — Вас неверно информировали. Мы допускаем сексуальные контакты наших клиентов в процессе обслуживания, но только если они обусловлены психотерапевтическими показаниями и желаниями самих клиентов.

— Чем-чем? — слегка оторопел господин Марушкин.

— Рекомендациями психотерапевта. Если подобные контакты способны корректировать психосоматические расстройства клиента.

— Ну, значит, это как раз то, что прописал доктор, — с облегчением выдохнул Марушкин. — Не хотелось вам рассказывать… Но видно, придется принести семейную тайну на алтарь… Как бы это сказать…

— На алтарь семейного благополучия, — подсказала Раиса Александровна.

— Вот-вот… Ну, короче, у нее был любовник… Много ее моложе, смазливый парень… Ну, он ее бросил, и она запила после этого.

— Не очень-то приятная история…

— Вот именно… Мне казалось, что новое чувство поможет ей забыть старое. Ну, вы меня понимаете…

— Я вас понимаю, — спокойно подтвердила собеседница. — Но мы всегда лечим не следствие, а его причину. Это — кредо мое и соответственно моей фирмы.

— То есть? — настала очередь Марушкина поднять густую, с проблеском седины, бровь.

— То есть мы корректируем саму жизненную программу, вызвавшую сбои, а не стараемся ростками новых впечатлений прикрыть, образно говоря, пепел старой жизни. Мы не организуем развлечения ради самих развлечений и не генерируем впечатления ради самих впечатлений — мы помогаем человеку вновь ощутить вкус жизни. А это требует большой отдачи. Очень большой отдачи, — подчеркнула Раиса Александровна.

Посетитель мгновенно понял намек. Холеная рука полезла в портфель из толстой свиной кожи и выудила из него чековую книжку на предъявителя и золоченый «паркер».

— Сколько? Назовите вашу цену. Десять? Двадцать? Тридцать тысяч долларов?

— Я имела в виду не только и не столько финансовую отдачу, сколько моральную.

— Что это значит? — насупился Марушкин. Ему казалось, что его водят за нос, стараясь вытянуть сумму побольше. Моральная отдача в его представлении стоила намного дороже, чем материальная, и в чем-то он был прав.

— Это значит, что ни у вас, ни у вашей супруги не должно остаться от нас, точнее, от меня никаких тайн. Это значит, что вы предоставляете мне полный мандат на работу с вашей женой и ни во что не вмешиваетесь, даже если вам не понравятся некоторые наши действия.

— Например? — еще больше насупился посетитель.

— Например, если мы решим, что для поднятия жизненного тонуса вашей супруге необходимо баллотироваться в президенты или выступать в стриптиз-клубе на проспекте Мира, вы ни словом не возразите. Ведь все это будет обосновано исключительно терапевтическими целями.

Марушкин тяжело задумался и еще больше засопел.

— Ну, — наконец произнес он, — я сам хотел баллотироваться в президенты…

— Ради Бога!.. — позволила Раиса Александровна. — Сколько вам будет угодно… А как насчет всего остального? Я требую полного доверия.

Золоченый «паркер», разрывая тонкую бумагу, торопливо вывел жирную цифру.

— Я согласен, — произнес Марушкин, кладя на стол черного дерева подписанный чек.

— Возможно, мы включим в число наших клиентов вашу жену, — невозмутимо заметил голос с хрипотцой. Желтоватые пальцы остались неподвижны, не прикоснулись к чеку. Затем голос осторожно добавил: — Возможно…

Андрюшу Губкина, восходящую звезду современной попсы, привел в «Нескучный сад» его продюсер Гарри Мелешкян.

— Хватит кукситься, — сказал он. — Подумаешь цаца какая… Даю три недели на отдых, и чтоб через двадцать один день был у меня как огурчик!

У Андрюши что-то нынче не клеилось в жизни и настроение было на нуле. Нет, конечно, он не собирался с собой ничего делать — не такой уж он дурак, чтобы наложить на себя руки, хотя, может быть, кое-кому очень этого хотелось. Просто… Просто неожиданно все опротивело. Каждый день одно и то же — концерты под фанеру, безумные пятнадцатилетки, обрывающие пуговицы на сувениры, записи, прогоны. Потом опять концерты, съемки нового клипа, запись компакта, заискивающие улыбки перед нужными людьми, дружеские отношения с потенциальными спонсорами… Скука!

Андрюша на сцене еле открывал рот. Его ресницы, длинные, как у девочки, отбрасывали печальные тени на розовую кожу щек.

Причина была одна: в последнее время сам божественный Гарри стал посматривать «налево» и, кажется, уже нашел себе нового кандидата на роль восходящей звезды, юного кудрявого ломаку Смоктунова. Откопал он этого придурка на каком-то школьном смотре художественной самодеятельности, где тот выводил козлиным ломающимся голоском что-то типа «Аве, Мария». И умилился. И сразу же стал обтаптывать родителей юного дарования: мол, вы сами не знаете, какое сокровище у вас растет. Дело оставалось за малым — за согласием самого новоявленного Робертино Лоретти стать певцом.

Тот пока, правда, ломался и говорил, что будущее автослесаря, специалиста по ремонту иномарок, ему гораздо ближе. Но наверное, потенциальная звезда, подталкиваемая родителями, ломалась, чтобы набить себе цену. Ему в ноздри уже ударил пьянящий аромат больших, очень больших и не очень чистых денег.

Что ж, надо признать, Гарри, в чьих жилах текла южная пылкая кровь, очень любил юные дарования, а Андрей, честно говоря, уже только с очень большой натяжкой мог считаться юным. Охлаждение Гарри наступало постепенно, как и любое охлаждение. Сначала они перестали на гастролях занимать один номер на двоих — Губкин поначалу был страшно рад этому, наконец-то он получил относительную свободу от своего бдительного руководителя. Теперь порой он даже мог протащить в свой номер какую-нибудь лихую девицу и через полчасика упражнений на несвежей гостиничной кровати выпихнуть ее прочь, опасаясь неурочного визита грозного Гарри Гургеновича.

Постепенно Губкин задумался над причиной охлаждения своего администратора и понял, чем ему это угрожает. Если Гарри примется раскручивать этого белобрысого Смоктунова, то как пить дать пошлет Андрюшу куда подальше. Отберет у него в пользу своего нового протеже все, что только сможет отобрать, — контракты, гастрольные туры, спонсорские деньги… С чем тогда останется Губкин? Со своей полутысячей сомнительного качества песен? Ведь это только кажется, что его песни всем нравятся и всем позарез нужны. А без раскрутки они превратятся в лежалый десятисортный товар. И тогда прости-прощай все: слава, деньги, поклонницы, легкая жизнь, к которой он так привык.

В голову Андрюши лезли дурацкие мысли: может быть, убить этого Смоктунова? Просто подкараулить в подъезде и дать ему по башке. Такой дохляк сразу отбросит копыта. Но как провернуть это дельце? Неужели придется самому караулить в темном вонючем подъезде, ждать, а потом самому его ударить? Нет, нежная душа Андрюши этого бы не выдержала. Да и устранение нового любимца Гарри не решало главной проблемы. Губкин понимал, что он уже не так привлекателен для своего шефа, как раньше, хотя тот и продолжает поддерживать с ним теперь уже чисто деловые отношения. Не будет же Мелешкян в самом деле резать курицу, которая несет золотые яйца. Пока не будет. Это значит, пока не подросла новая курочка.

Но эти курочки растут так быстро! И года не пройдет, как газеты, подстегнутые щедрой рукой Гарри Гургеновича, запоют о новом, только что открытом им даровании. На голубом экране замелькает белобрысая худосочная фигура, гундосящая в микрофон вечные слова о любви. И сразу же к делу подключатся опытные стилисты, которые мигом из дохлого куренка сотворят мечту девичьих горячих снов. И сразу же повалит все: деньги, гастроли, слава…

Андрей все это испытал на собственной шкуре. Он понимал, что без Гарри или ему подобного администратора он — пустое место, абсолютный вакуум. Никто и не взглянет в его сторону. Конечно, пока его слава держится на определенном уровне и он представляет для людей шоу-бизнеса кое-какой деловой интерес. Но только пока — ведь без «подогрева» поклонницы, которые сейчас бросаются под колеса его машины, даже не вспомнят его имени.

Хорошо было бы сохранить с Мелешкяном только деловые отношения. Никаких личных. Но тот чисто деловых отношений не понимает. Деньги для него — тьфу, текут как вода между пальцев. Для него главное — личный интерес. А для этого ему никаких денег не жалко.

Вяло пощипывая струны гитары, Губкин лежал на диване в окружении своих плюшевых зверей и бренчал какую-то грустную мелодию. В голову лезли дурацкие мысли. Он попался в сети Гарри. Повязан по рукам и по ногам и не знает, как выбраться из его сетей. И не хочет выбираться из этих сетей, потому что не умеет жить самостоятельно, потому что всегда им руководили, а он только слушался. Он боялся всего на свете!

Мысль о взрослом сыне, взлелеянная в темноте бессонных ночей, не давала Алексею Михайловичу Парнову покоя. Почему-то ему было бы очень приятно на склоне лет отыскать потенциального наследника и сделать для него что-нибудь хорошее. Своей жене Кристиночке он ничего не говорил про свои мечты — не поймет. Скажет: «Зачем тебе это надо?» Или вытянет губки и протянет капризно: «А как же я?» Или устроит скандал с битьем посуды, а после примирения потребует материальной компенсации своих страданий в виде новых драгоценностей.

И еще… Парнову позарез нужен свой человек для внедрения в одну лакомую контору, которая готовилась сожрать его бизнес, но он планировал сожрать ее сам. Этого своего человека он ввел бы в нефтяной бизнес некоего Марушкина и через годик-другой прибрал бы его к рукам вместе с хозяином. План у Парнова был готов, проработан до мелочей, выверен до тютельки. Дело оставалось за малым — найти своего человека. Этот человек должен был быть предан ему до мозга костей, чтобы в решающий момент не изменить, не перекинуться на чужую сторону. Такая преданность возможна только при родстве по крови. Но племянников у Парнова не было. Братьев тоже и детей не было. Внезапно возникший из небытия сын — вот о чем он мечтал!

Парнову не приходило в голову, что потенциальный сыночек мог бы не согласиться с далеко идущими планами папаши. Что он мог затаить обиду на своего родственника, который двадцать с лишним лет обретался неизвестно где, а потом возник как чертик из табакерки и потребовал работать на себя. Деньги — вот что загладит любую вину, любую подлость, думал Парнов. Кто откажется от денег, почуяв запах легкой наживы?

О том, что у него могла родиться дочь, ему в голову тоже не приходило. Не думал также он и о том, что ребенок вообще мог не родиться. Просто он вбил себе в голову свою мечту и поверил в нее. Эта мечта разрешала множество противоречий и проблем в его жизни. Парнов привык, что все, что он задумал, сбывается. Он не сомневался, что сбудется и это.

По рекомендации деловых партнеров Алексей Михайлович связался с детективным агентством «Острый глаз» и намекнул, что у него есть для них выгодное дельце семейного характера.

— За женами мы не следим, — категорически отрезал сыщик, услышав о семейности дела. — Мы солидная контора и в дрязги не вмешиваемся.

— Нет-нет, речь идет не о жене, — заверил Парнов. — Речь идет о ребенке. Точнее, он, наверное, уже не ребенок, а юноша.

— Подробности, — перешел к сути дела сыщик — хлипкий мужичонка с бегающими глазками мелкого воришки. — Сначала подробности, а потом я скажу, возьмемся ли мы за это дело.

— Лет двадцать назад у меня должен был родиться ребенок от одной женщины, — смущенно начал Парнов. — Я… Я потерял связь с его матерью и теперь хотел бы его отыскать.

— А ее? — без тени улыбки спросил сыщик. — А ее вы хотели бы отыскать? Я уточняю задание.

— Ну-у, если это не потребует больших денежных затрат, — замялся заказчик.

— Понятно, значит, нет, — хмыкнул сыщик. — Так-с, грехи молодости… С кем не бывает…

— Вообще-то, — начал оправдываться Парнов, — я не виноват, она сама уехала тогда в неизвестном направлении… Хотелось бы помочь сыну встать на ноги.

— Ясно, — кивнул сыщик. — От вас нужны имя, фамилия матери, примерное место жительства, желательно фотография.

— Ничего этого нет, — вздохнул клиент. — Иначе бы я сам ее нашел. Так давно это было… Такая высокая спортивная девушка. Со стрижкой, кажется. У меня их много было, да и столько лет прошло…

— Так не пойдет, — отрезал детектив. — Нам нужно от чего-то отталкиваться. Ну, хотя бы, где она работала или училась, что-нибудь конкретное.

— Конкретное? — Парнов наморщил лоб. — Конкретно мы оба учились в лесотехническом институте, на технологическом факультете. Я закончил его в 76-м году, а она была отчислена, кажется, с третьего курса. Господи да как же ее звали-то? Лариса… Лариса… Или нет… Надо посмотреть бумаги…

— Ясно. Пока негусто. Гонорар?

— Тысячи вам хватит?

Детектив изобразил на своем лице сложную гамму чувств: и недоумение скупостью клиента, и презрение к небольшой сумме, и сожаление, что он связался с таким жмотом, и еще много других эмоций.

— Это только задаток, — поспешно сказал Парнов, прочитав на физиономии исполнителя нелестное о себе мнение.

— Мы еще берем некоторую сумму на накладные расходы при исполнении заказа, — помягчел детектив. — Смета будет представлена после выполнения задания. И я должен вас предупредить: независимо от результатов расследования гонорар остается тот же. Ну, то есть, если я не найду вашего сына, это не изменит нашего договора.

— Может, вы его и искать не будете? — недовольно спросил Парнов.

— Искать я его буду. Вы прочитаете отчет о ходе расследования и, когда поймете, что я сделал все, что мог, оплатите оставшуюся часть. Отрицательный результат — это тоже результат. По крайней мере, к вам тогда никто не сможет заявиться и кинуться на шею с криком: «Папа, я твой сын!» А это тоже немалого стоит.

— Ну да, — недовольный фривольностью исполнителя, пробормотал Парнов. — Но все же вы его найдите. Мне денег-то не жалко.

Ему действительно не было жалко денег для своего сына. Если, конечно, он вообще существовал, этот сын…

Глава 10

Случай Лидии Марушкиной не представлял особых проблем. Психологическая подоплека всех несчастий этой женщины была довольно ясна, а несколько осторожных встреч с ней в офисе «Нескучного сада» еще больше прояснили картину.

— Легкий случай, — констатировала Раиса Александровна, складывая в папку с личным делом номер 34 ЧЮ записи разговоров с ее благоверным и с ней лично. — Дело пустяковое, но потребует больших расходов… Бедную женщину необходимо встряхнуть!

После этого за госпожу Марушкину взялось множество очень опытных и умелых рук.

— Ах, какая у вас нежная кожа, Лидия Павловна! А какая у вас тонкая кость! Ах-ах-ах, — восторженно кудахтала массажистка, ни на секунду не прекращая болтать.

Лидия, конечно, понимала, что все эти щедро рассыпаемые комплименты достаются ей только по долгу службы и входят в почасовую оплату каждого сеанса. Но как приятно нежиться под теплыми, упругими прикосновениями и сквозь легкую дремоту слушать тарахтенье любезных, ничего не значащих слов…

— Немного жирка у нас — вот здесь и вот здесь, — мерно журчала массажистка. — Но еще несколько сеансов — и вы не увидите куда что делось. А вот косые мышцы живота было бы неплохо подтянуть упражнениями… Боже мой! Девочка, ну прямо девочка, — продолжала восхищаться она, — богиня!

Лидия молча щурилась на свет стоваттной лампы на столике и не отвечала ни слова. У нее всегда была неплохая фигура, а те остатки ее, что возлежали сейчас на массажном столе, были только бледным подобием былого великолепия. Но все же, все же… Все же к исходу второго месяца, благодаря неустанному повторению одной и той же истины, Лидия начала верить в свою неотразимую фигуру.

— М-м-м, — что-то мычал себе под нос визажист Сергей, порхая вокруг Марушкиной, которая восседала в кресле с белейшей простыней, накинутой на плечи. — Вот-здесь височек скосим… А вот здесь… М-м-м! Вы похожи на египетскую царицу…

Лидия выслушивала все дифирамбы равнодушно. Или почти равнодушно. Сергей — хлипкий парень с прыщавым лицом и длинной стрижкой-каре — был женственным и трогательно-нежным. Его длинные худые пальцы то и дело нежно касались ее лица, будто крылья хрупкой бабочки, а зеленые маленькие глаза излучали истинно сестринскую любовь. Он брал за свои услуги дорого, очень дорого, и пожалуй, мог бы сотворить из нищенки богиню. Поэтому Лидия не верила его словам. Или почти не верила.

Но когда она взглянула на себя в зеркало, возглас удивления пронесся в воздухе. Взлохмаченные, секущиеся волосы до плеч были безжалостно срезаны. Вместо длинных сосулек, ее голову украшала короткая стрижка. И сразу же открылся длинный стебель шеи, обнаружилась трогательная округлость плеч. Искусно взлохмаченные на макушке прядки придавали лицу какой-то залихватский, почти мальчишеский вид, а удлиненные при помощи искусного макияжа глаза напоминали крупные влажные сливы. Яркие алые губы походили на нераскрывшийся бутон розы, овал лица, еще совсем недавно расплывшийся и неопределенный, стал четким и почти классическим.

— Нефертити! Истинно вам говорю, вы — египтянка! — невнятно стонал Сергей, порхая вокруг клиентки, как ночной мотылек вокруг фонаря.

Лидии ее новый образ понравился. Показалось, что она, как змея, сбросила свою старую надоевшую шкуру, а вместо нее появилась новая, глянцевая, шелковистая кожа. И вместе со старой оболочкой с нее сползли лишние двадцать лет, разочарования, неуверенность и неудовлетворенность собой. Она провела рукой по виску — морщинки, конечно, никуда не делись, но стали как будто менее заметны.

— Лидия Павловна! Лидия Павловна! — вывел ее из задумчивости визажист, что-то восхищенно бормоча. — Боюсь вам предложить, но понимаете, у него почти безвыходное положение…

Посетительница нахмурилась. Какая просьба сейчас последует за этим робким блеяньем? Деньги? Услуги? Просьба о работе? Что?

— У меня есть друг… Он фотограф… Ему совершенно необходим вот такой типаж, как у вас… Если бы вы не отказались попробовать… Нет, я понимаю ваши опасения… Но все абсолютно безопасно и строго конфиденциально…

Лидия растерялась.

— Сережа, — произнесла она, недоумевая, что это — розыгрыш, неудачная шутка или мелкий подхалимаж. — Вы знаете, сколько мне лет?

— Это не имеет никакого значения, — категорически заявил визажист. — Я все вижу в зеркале.

«А что, если…» — задумалась госпожа Марушкина.

И согласилась.

Фотограф оказался потрепанным типом с длинными волосами, перетянутыми на затылке черной резинкой, и с начинающейся лысиной. Он жевал жвачку. Наглый взгляд его, казалось, обшарил всю посетительницу с ног до головы и добрался до самых потаенных закоулков ее тела.

— Не уверен, что ты мне подходишь, — небрежно бросил он, продолжая ощупывать посетительницу глазами, и тут же добавил: — Раздевайся за ширмой, а там посмотрим…

— Как раздеваться? — растерялась Лидия. Ее уверенность в себе слетела как подсолнечная шелуха от порыва ветра. — Догола?

Фотограф почти презрительно хмыкнул.

— Милая моя, — весь его вид выражал крайнюю степень сарказма, — ты же не на прием к гинекологу пришла! Там за ширмой все лежит.

За ширмой на кушетке лежали какие-то непонятные куски ткани, в которых Лидия окончательно запуталась. Но пока она не возвестила о своей растерянности слабым стоном, фотограф и не подумал прийти ей на помощь. Развалившись, широко расставив обтянутые джинсами ноги, он возлежал в кресле и смолил вонючую сигаретку. Под его пристальным взглядом начинающая модель вся покрылась противными пупырышками от страха.

«Вдруг он начнет приставать, — робко подумала она и тут же одернула себя: — Размечталась, дурочка…» За последний год ее жизни ни одна двуногая тварь не изъявила такого желания, хотя еще до лечения в клинике Лидия своим вольным поведением не раз давала повод к тому.

Когда куски ткани в умелых руках фотографа преобразились в ниспадающие полупрозрачные одежды, открывающие плечи, грудь и всю спину, включая интимную ложбинку между ягодицами, Лидия почувствовала себя еще неувереннее — на кого она сейчас похожа… О Господи, и зачем она согласилась на эту авантюру!

Фотограф включил софиты, зарядил аппаратуру и застыл в нерешительности, буравя взглядом модель. Лидия стояла опустив вдоль тела руки и понурив голову. Ее плечи конвульсивно вздрагивали от страха. Неожиданно фотограф вплотную приблизился, ткнув ее своим объемистым животом, и поднял указательным пальцем ее подбородок. Почти нежно он произнес, дыша прямо в лицо противным запахом табака:

— Да ты, оказывается, красавица, милая моя… Начинаем работать!.. — и громко крикнул куда-то в сторону: — Маня!..

Все необходимые движения начинающей фотомодели показала та самая Маня, появившаяся откуда-то из задней комнаты. Это была дебелая девица с меланхоличным взглядом сытой коровы и большой отвисшей грудью. Она выполняла функции гримера, костюмера, прислуги и была, кажется, близкой подругой фотографа.

Маня пару раз покружилась перед ширмой, изображавшей голубое небо и далекие контуры сизых гор, нелепо взмахнула руками, повернулась спиной, интригующе кося в угол сонными глазами. Затем она помахала ногой, наклонилась, открывая любопытному взору нижнее белье, не отличавшееся никакой эстетической ценностью. Наконец девица неожиданно повалилась на пол и принялась кататься по давно немытым доскам и принимать соблазнительные позы, которые не смогли бы возбудить даже зека, только что освободившегося после десятилетнего заключения. После этого Маня спокойно поднялась с пола и молча ушла в кулуары.

— Ясно? — спросил Лидию фотограф.

Та молча кивнула, и работа закипела.

Но что это была за работа! Фотограф орал, топал ногами, матерился, толкал, заставлял модель гнуться как резиновую игрушку во все стороны, то и дело щелкал затвором, поправлял софиты, вновь орал, заставлял делать неприличные жесты, раздвигать ноги, лежа на полу, и сверх меры задирать платье. Один раз он даже сгоряча ударил ее по лицу, отчего на глазах у Лидии выступили слезы. И тогда ее мучитель радостно завопил:

— Отлично, отлично! Наконец-то я вижу блеск в глазах! То, что нужно! Продолжаем работать!

Флегматично выползшая в студию Маня пару раз провела пуховкой по раскрасневшимся щекам затравленной модели и неторопливо удалилась. И опять началось все снова — вспышки света, щелканье, крики, ругань.

— Дура! — то и дело громоподобно разносилось по студии. — Шевелись! Шевели задницей, я сказал!

Наконец фотограф потребовал, чтобы Лидия застыла на одной ноге с поднятыми кверху руками — так в ее позе появится элегическая томность и грациозная усталость. Сам он удалился якобы в туалет.

Его не было два часа. Через два часа фотограф вернулся и застал Марушкину на полу в глубоком обмороке. Ее руки все еще были воздеты кверху, а нога откинута — запуганная до смерти своим мучителем, она не решилась сменить позу.

Владыка и повелитель равнодушно потрепал свою рабыню по бледным щекам, прыснул на нее водой из лейки для цветов и, хлопнув в ладоши, резко завопил, выводя этим модель из глубокого забытья:

— Работаем! Работаем!..

Они отсняли, кажется, десять пленок… Лидия шаталась от усталости, ее тошнило от запаха пыли и сигаретного дыма, желудок сводило от голода. В конце сеанса фотограф подошел к ней и, вновь подняв указательным пальцем дрожащий от слез подбородок, нежно произнес:

— Завтра в десять ноль-ноль ты должна быть здесь и должна быть готова как штык, — и восхищенно добавил, блестя своими бесстыжими рыжими глазами: — Какая же ты прелесть!..

За свои издевательства под видом искусства он получил от фирмы «Нескучный сад» тысячу зеленых. Но это было еще только начало.

Вернувшись домой, Лидия прорыдала весь вечер, потом завалилась спать, не чувствуя своего тела, и, наверное, впервые за весь последний год проспала глубоким сном до самого утра. Она проснулась в восемь и сразу же ускользнула из дому, чтобы успеть перед съемкой приобрести товарный вид у визажиста Сережи. В десять ноль-ноль, замирая от ужаса, она во вчерашнем развратном платье с трепетом ждала своего господина в студии.

Тот появился только в четыре часа дня. Злой и недовольный как черт. Не обратив на модель, поспешно вскочившую при звуках его шагов, ровным счетом никакого внимания, он прошествовал в студию, забрал кассеты с пленками и не оглядываясь направился к выходу. Уже стоя в проеме двери, он с досадой повернулся, как будто вспомнил о какой-то мелочи, и небрежно бросил через плечо:

— Завтра в десять. И не опаздывай!

Едва только Лидия открыла рот, чтобы высказать свое недоумение, как широкая спина с подобием лошадиного хвоста вдоль позвоночника растворилась в темноте коридора.

На следующий день издевательства продолжились. Фотограф содрал с нее полупрозрачные тряпки, искренне негодуя, как ей пришло в голову напялить на себя эту дрянь, и предложил раздеться догола. Лидия стояла под ослепительным светом юпитеров и дрожала, хотя в студии было невыносимо жарко. Вызванная из-за кулис Маня с набором для грима присыпала ее тело какой-то золотистой пудрой, а соски и волосы внизу живота выкрасила в багрово-алый цвет. Ширму с горами и небом заменил вид какого-то старинного особняка с колоннами и мраморным бассейном.

— Работаем! — хлопнул в ладоши фотограф, и опять все закрутилось вокруг как бешеное…

Опять Лидия ползала по полу, делала стойку на руках, накручивалась вокруг шеста, как змея, изнемогала в мнимом сладострастии, стыдливо прикрывала свою наготу, точно юная девственница, и вновь извивалась на полу. Все плыло у нее перед глазами от усталости и пота. Когда под вечер она наконец очнулась после слов «Все, снято!», то обнаружила себя лежащей на взбитой комками шелковистой ткани с разбросанными в стороны ногами, причем между ног у нее лежал на животе фотограф, целясь в лицо объективом, и с его багрового вспухшего лица катились крупные капли пота. Ежесекундно ослепляя вспышками ее почти невидящие глаза, резко щелкал затвор.

Деловито взглянув на часы, фотограф произнес:

— Мне пора, — и в тот же миг растворился в воздухе, будто его корова языком слизала.

Еле шевеля чугунными руками и ногами, Лидия поднялась с пола. Ей казалось, что это какой-то кошмарный сон, который преследует ее день за днем. Она решила уйти домой и больше никогда, никогда сюда не возвращаться.

Хуже всего было то, что золотистая пудра намертво въелась в кожу и никак не желала смываться. В голос рыдая, Лидия терла себя в ванной жесткой мочалкой с хозяйственным мылом, но коварный продукт технического прогресса продолжал поблескивать на мокрой коже. Раздраженный супруг, которому вопли жены мешали набираться сил для завтрашнего дня, нетерпеливо поинтересовался за дверью, когда закончатся эти бесконечные крики. В ответ он получил такую тираду из нецензурных слов, причудливо соединенных в столь сложные конструкции, которые бы сделали честь завсегдатаю самой грязной московской пивной. После чего господин Марушкин благоразумно ретировался.

Ее спас визажист Сережа. Искушенный в подобных штучках, он сразу смекнул что к чему и примчался с банкой специального растворителя. Всего за полчаса он отчистил свою клиентку до натурального розового цвета.

На следующее утро Лидия сладко нежилась в кровати, когда требовательный звонок телефона поставил ее на ноги. Услышав вопли своего мучителя и угрозы разорвать ее на части, она напрочь забыла о своем твердом желании завязать с модельным бизнесом, оделась в три секунды и пулей вылетела из дому.

Издевательства со стороны фотографа продолжались еще целую неделю. Лидия снималась одна и с партнерами, обнаженная и в нижнем белье, в одежде и даже в металлических латах, из которых только кольчуга весила около пятнадцати килограммов. А однажды ее партнером стал небольшой леопард, по сходной цене арендованный в цирке. Леопард плотоядно облизывался, глядя на кучу нежного розового человеческого мяса, которая шевелилась и дышала на расстоянии вытянутой лапы, а фотограф продолжал орать как ненормальный и виртуозно материться.

Лидия снималась в павильоне и на природе, на городских улицах и в исторических зданиях. Однажды поздно ночью фотограф затащил ее даже в метро и запечатлел на фоне прибывающего поезда. Пассажиры последнего рейса удивленно оглядывались на женщину в кружевном нижнем белье, которая доверчиво обнимала голубой вагон, стараясь выглядеть при этом как можно сексуальнее.

К исходу недели Лидия почти подружилась со своим мучителем и даже стала без его подсказок чувствовать, что в данный момент от нее требуется. Как только она стала входить во вкус работы, фотограф неожиданно исчез (уехал в Грецию с модельным агентством, объяснила Маня), оставив ей привет на словах и толстенный альбом со снимками.

Лидия с замиранием сердца и дрожью в коленках открыла альбом. Ее мучили дурные предчувствия.

На фотографиях извивалась, сладострастно щурилась, демонстрировала грудь и призывно изгибалась незнакомая ей девушка лет двадцати с небольшим из тех, что всегда вызывали у Лидии острую зависть и чувство собственной неполноценности. После зрелого размышления она пришла к выводу, что эта соблазнительная девушка двадцати с небольшим лет — это, как ни странно, она сама. Небольшая родинка, замеченная на предплечье, помогла ей в самоидентификации.

С тревожно бьющимся сердцем Лидия захлопнула альбом и нетвердой от волнения походкой вышла из студии. Она не верила своим собственным глазам. Она была почти счастлива.

Представительный мужчина в «фольксвагене», который, игриво подмигивая, предложил подвезти ее, куда она попросит и совершенно бесплатно, неожиданно был послан ею на все четыре стороны. «Фи, какой толстый, противный», — подумала о нем Лидия с таким чувством, будто ее коснулась мерзкая холодная жаба. Тем не менее ей было приятно после долгого перерыва вновь ощутить знаки мужского внимания.

Через пару дней, задыхаясь от волнения, позвонила Лолита и попросила разрешения зайти. Появившись через пять минут с круглыми, как пятаки, глазами, она взволнованно потрясла в воздухе русским изданием «Плейбоя» и восторженно закричала:

— Лидка! Ну ты даешь! Вот это да! Вот так класс!

Лидия привычно вздрогнула от ужасных предчувствий и мужественно раскрыла журнал. С разворота этого популярнейшего издания для мужчин на нее, блестя золотистой кожей и интригующе улыбаясь карминным ртом, смотрела она сама. «Девушка месяца — новая русская модель Лидия Маручкина. Из опрошенных нами трехсот одиннадцати мужчин двести шестьдесят три признали ее девушкой своей мечты, — гласила надпись под снимком, — а остальные сорок восемь не прочь познакомиться с Лидией в более интимной обстановке».

Несмотря на то что ее фамилия была напечатана с ошибкой (что, впрочем, давало ей возможность перед любыми недоброжелателями отрицать свое присутствие на страницах журнала), Лидия была на седьмом небе от восторга. Она безоговорочно поверила в то, что является девушкой мечты для всех двухсот шестидесяти мужских особей. И даже уверовала, что хотя и оставались в незначительном меньшинстве сорок восемь привередливых индивидуумов, которые не признавали ее таковой, но все же и они были не против познакомиться с ней при благоприятных условиях.

Она обошла окрестные киоски, скупила все имевшиеся в наличии экземпляры «Плейбоя» и разложила их разворотами вверх по всей комнате. Со всех пятнадцати журналов с победоносным и вместе с тем смущенным видом на нее смотрела она сама.

Целый день Лидия, почти не приходя в здравую память, любовалась фотографией, восторженно перебирая про себя весь реестр собственных прелестей: «Ах, какая грудь, какая тонкая талия, какие длинные ноги, какая восхитительно-упругая попка…»

К вечеру она вдруг вспомнила о Владе и подумала, что неплохо было бы утереть ему нос, дабы он не думал, что она сильно терзается оттого, что он ее бросил.

План в ее голове созрел мгновенно. Она оделась, несмотря на темный дождливый вечер, нацепила на нос темные очки, подхватила пачку журналов и, от нетерпения притопывая ногой в прихожей, крупно надписала поперек каждого титульного листа: «Рекламная акция».

Следующим утром жители подъезда, в котором все еще проживал Влад, были несказанно удивлены появлением в своих ящиках популярного эротического издания. Старики недовольно ворчали, сетуя на всеобщее падение нравов, молодежь громко радовалась, тщательно изучая снимки, женщины тихо завидовали.

Обнаружив в своем почтовом ящике экземпляр журнала, Влад равнодушно пролистал его и, едва задержавшись взглядом на «девушке месяца», меланхолически подумал, что где-то встречался с этой девицей, но где, никак не мог вспомнить. Не помогла ему и надпись под листом, и убедительная статистика относительно двухсот шестидесяти трех особей мужского пола.

У Влада была очень короткая память.

До законных мужей подобные известия всегда доходят в последнюю очередь. Очевидно, вокруг них в силу каких-то доселе неизученных наукой электромагнитных аномалий образуется своеобразное защитное поле, которое и не позволяет мужьям быть в курсе последних событий, касающихся собственных жен.

Господин Марушкин не был исключением. Он долго пребывал в неведении относительно новых занятий своей старой, в смысле давней, жены. Лишь когда один знакомый ему политический деятель, Евсей Батырин, сально поблескивая глазками и жадно облизывая вечно обветренные губы, хлопнул его по плечу и со вздохом заметил: «Завидую тебе, старина, ох как завидую… Такая женушка у тебя — у-у-у…» — он наконец задумался, к чему эти слова.

Разгадка не заставила себя долго ждать. Едва войдя в спальню жены, которую Марушкин не посещал уже несколько месяцев, он уперся взглядом в фотографию полуобнаженной красавицы из тех, что способны вызывать у мужчин учащенное сердцебиение. Результатом этой экскурсии стал тот факт, что вечером этого же дня Марушкин, смущаясь и краснея, как в бытность свою студентом провинциального вуза, подошел к супруге, прилежно махавшей у балетного станка затянутой в блестящие лосины ногой, хлопнул ее по спине и выдавил слова, которые, казалось, застревали у него в глотке:

— Как ты смотришь на то, чтобы вместе отдохнуть этим летом?..

Перестав махать ногой, Лидия повернулась к нему всем телом и удивленно-презрительно переспросила:

— Смотришь на что?

Супруг смутился еще больше и пробормотал, как будто извиняясь:

— Я думал, что… Ну, если ты не хочешь…

Он посмотрел на блестящее от здорового физкультурного пота лицо жены, имевшее лишь слабое сходство с восхитительным глянцевым журнальным прототипом, который он видел в спальне, и подумал о том, что уже обещал своей новой пассии поездку в теплые страны. Начатую фразу он закончил неожиданно:

— Если тебе нужны будут деньги… Скажи, не стесняйся… Пойду-ка я спать… — и не оглядываясь выбежал из комнаты, чтобы Лидия не успела его остановить.

Господин Марушкин уже получил отчет фирмы «Нескучный сад» относительно расходования выделенных им на развлечения своей супруги средств и остался доволен: всего за три недели фирма успела добиться великолепных результатов. Самочувствие Лидии стремительно улучшалось, а денег на это было затрачено не так уж много. Смущала его только круглая сумма за перепечатку всего майского тиража журнала «Плейбой» с фривольной фотографией его супруги. «Это уж слишком, — думал заказчик, подсчитывая, на сколько должна вырасти цена на подвластных ему автозаправках, чтобы оправдать текущие затраты их владельца. — Хотя… Если скупить тираж оптом и раздать журналы каждому постоянному клиенту наших автозаправок в качестве приза, а потом пустить деньги на это по статье расходов на рекламу… Хм, кажется, это будет выгодно!» Так он и решил сделать.

«Довольно, — сказал бы Марушкин, если бы ему вновь представилась возможность поговорить с госпожой Резник. — Я вам очень благодарен, но, пожалуйста, довольно».

Однако такая возможность ему не представилась. Поэтому Раиса Александровна своим безжалостным красным карандашом поставила в графе «выполнение заказа» напротив пункта номер два очередной плюс и обвела жирным кружком пункт номер три.

И пункт номер три незамедлительно начал осуществляться.

Глава 11

В полутемную комнату скользнула серая фигура с пухлой кожаной папкой в руках. Владелица кабинета, несмотря на жаркий июньский день, куталась в пушистый плед и, задумчиво попыхивая черешневой трубочкой, наблюдала, как сизые кольца дыма виснут в воздухе, распадаются на отдельные серые волокна и наконец растворяются в полумраке. На коленях у нее лежал черный с золотом том энциклопедии с пожелтевшими от времени страницами.

— Я слушаю тебя, Костя, — сразу же отозвался на скрип входной двери ласковый, слегка хрипловатый голос. — У тебя что-нибудь новенькое?

Костя смущенно откашлялся:

— Новые сведения о нашем клиенте, Стеценко.

— Да, да, очень интересно. — Сгорбленная фигурка в кресле обернулась, и темные глаза внимательно блеснули в полумраке. — Что же наш доблестный воин? Доволен своими приключениями?

— Не знаю, — вновь кашлянул Костя, он, по-видимому, был немного не в своей тарелке. — Но должен сказать, что у меня с ним есть общие знакомые, которые странно о нем отзываются.

— Он сам по себе довольно странный.

— Да, но… Я, конечно, не могу судить, но… Понимаете, все это, возможно, лишь слухи и… С другой стороны, слухи на пустом месте не рождаются… Я никуда, естественно, не заявлял, это не моя прерогатива, но…

— В чем дело, не томи, — жестко произнес хрипловатый голос.

— Кажется, Стеценко замешан в убийстве… Ничего доказать нельзя, но… Милиция вроде бы вынесла заключение о самоубийстве на бытовой почве. Но этому никто не верит. С другой стороны, я знаю, в его обычае действовать так… Так жестоко… Кроме того, я узнаю его рисковый стиль, его бесшабашность.

— Нельзя ли услышать более связный рассказ? — спокойно попросила Раиса. — Садись, Костя, успокойся. Хочешь кофе?

— Не надо, — сказал Костя, опускаясь на диван. — Суть дела в том, что вчера убит один генерал, его фамилия Карташов.

— Да, я слышала в вечерних новостях. И что? Ты думаешь, это дело рук нашего подопечного?

— Карташов известен всем участникам чеченских событий, и многие на него имели зуб. Два года назад он в интервью утром кричал, что будет беречь каждого солдата, а вечером бросал новые и новые батальоны зеленых новобранцев в самые гиблые места. Говорили, что он продавал чеченцам оружие, отпускал военнопленных за взятки. На эти взятки он выстроил себе дом в Болгарии. И вообще, отвратительный тип, это многие знают. Трус, подлец, каких мало. Гнида. Еще недавно вещал со всех трибун, что пострадал за правду.

— СМИ рисуют совсем другой портрет Карташова: честный боевой генерал и так далее, — заметил голос с хрипотцой. — Ну-ну, дальше, пожалуйста.

— Совет ветеранов решил добыть документальные свидетельства, чтобы предать Карташова суду. Но это оказалось невозможным, слишком хорошо тот прятал концы в воду, а свидетели до сих пор боятся давать показания против него. Создался замкнутый круг. Тогда на одном из заседаний совета — мне об этом рассказывал знакомый, кто он, не буду говорить, но ему я доверяю как самому себе, — Стеценко предложил решить дело неофициальном путем. В ответ присутствовавшие сказали, что нечего самосуд устраивать. На это он буркнул: «Тогда я сам». Никто не придал этому значения — и вот, не проходит и двух недель, как Карташов убит.

— Совпадение?

— Боюсь, что нет.

— Какие у тебя основания подозревать его?

— Никаких, — вздохнул Костя. — Только те его слова. Да я и не обвиняю, по совести он все сделал правильно. Я бы тоже сделал это… Если бы смог…

— Карташова нашли в кабинете с простреленным черепом, — задумчиво произнесла Раиса Александровна. — Баллистическая экспертиза подтвердила версию самоубийства. Дома были жена, дети, но выстрела никто не слышал. В новостях говорили, что за час до этого к нему приходил какой-то человек, ушел у всех на глазах, генерал будто бы даже проводил его до дверей… Ты думаешь, это был он?

— Не знаю, может быть, и нет…

— Полагаешь, на него так повлияли манильские впечатления?

Костя молча пожал плечами.

— Формально нашей целью было только показать ему празднование Пасхи и распятие фанатиков, — произнес хриплый встревоженный голос. — Мы думали, что это подействует на него положительным образом. Никто не мог предполагать, что он сам, добровольно захочет испытать крестные муки. Если он решился на такое — значит, это было ему нужно… Не будем напрямую связывать его переживания в Маниле и убийство или самоубийство генерала. Вот что, Костя…

— Да?

— Пусть отдел конфиденциальной информации займется этим. Пускай выяснят, где он был в день смерти Карташова, что делал, каково было его психофизическое состояние. Мы будем держать это дело на контроле. Может, нам все это еще пригодится…

— Хорошо, — ответил Костя и, немного успокоенный, вышел из кабинета.

А в душном воздухе кабинета вновь заструились к потолку кольца табачного дыма от черешневой трубки. И вновь зашелестели пожелтевшие страницы энциклопедии.

Пронзительный междугородный звонок раздался в доме Марушкиных около шести часов утра. Лидия как ошпаренная подскочила на кровати. Ее охватила паника. Первой мыслью было: «Что-то случилось с детьми».

В трубке булькал и переливался всеми баритональными оттенками незнакомый мужской голос:

— Лидия Павловна? С вами говорят из Лос-Анджелеса, по поручению кинорежиссера Роберто Мадзини. Господин Мадзини готовится снимать новый фильм и хотел бы пригласить вас на пробы.

«Это розыгрыш, — уверенно решила Лидия и тут же спросила себя: — Но какая сволочь может меня так разыгрывать?»

Рокочущий голос не давал ей опомниться:

— Сценарий пока не готов, и мы не можем вам его прислать… Вкратце, главная героиня — страдающая женщина, разочаровавшаяся в любви, прекрасная и гордая, как вы… Гонорар по соглашению с продюсером… Заключение контракта на съемки… Билеты в Лос-Анджелес уже заказаны… Я жду вашего ответа…

— Послушайте, — наконец сумела вставить Лидия севшим со сна голосом. — Что за шутки?

Она хотела было бросить трубку, но в последний момент остановилась. Голос умолял:

— Фотография в журнале… Господин Мадзини, когда увидел вас… Он сказал мне: «Или эта русская, или никто!» Умоляю, верьте мне! Он убьет меня, если узнает, что вы отказались! Он такой горячий человек! У него папа неаполитанец, а мать сицилийка… О синьора, сжальтесь над бедным секретарем, не лишайте меня жизни и работы.

Невидимый секретарь режиссера Мадзини знал любимую мозоль у женщин, на которую нужно давить, чтобы добиться успеха. Эта мозоль — жалость. Тактический ход секретаря возымел успех.

— Ну хорошо, хорошо, — растерянно проговорила Лидия Марушкина, нашаривая ногой оказавшуюся под диваном тапочку. — Я подумаю…

— Мама миа! — восторженно завопил в трубку секретарь. — Дольче вита, каста делла маре! — И тут же перевел эту абракадабру: — Вы божественная женщина, синьора Маручкина! Мадонна! Грациа, синьора, грациа! Я передам ваше согласие синьору Мадзини! Он будет счастлив! Он вам позвонит! До свидания, белла синьора!

В трубке забулькали короткие гудки.

Недоумевая, Лидия застыла у телефона с трубкой в руке и в одной тапке. Было не ясно, правда ли то, что она слышала, или ей приснился странный сон. «Кто бы мог меня разыграть», — думала она и приходила к единственному выводу: никто. У нее нет друзей, а ее знакомые — люди малоостроумные и на подобные выходки не способны. Тогда оставался один вывод: все это было правдой.

Лидия рухнула на кровать со счастливой улыбкой на лице: неужели она будет сниматься в кино? Нет, конечно, все это еще не наверняка, ведь предстоят пробы… Она может не подойти на роль, режиссер может найти более молодую и, уж конечно, более опытную актрису, ведь, кроме как в школьных спектаклях, она никогда не играла. Ее блуждающий по комнате взгляд упирался в собственную фотографию, и от неуверенности она вновь переходила к восторгу: ведь она не профессиональная фотомодель, но попробовала — и получилось! Получилось с первого раза! Может быть, и в кино она справится?

Лидия попыталась выяснить, кто такой этот голливудский режиссер, итальянец Роберто Мадзини. Однако все киносправочники хранили гробовое молчание относительно этого деятеля культуры. Попытки выяснить что-нибудь у знакомых киноведов, с которыми ее супруг в рекламных целях поддерживал теплые отношения, также не принесли успеха. Один кинознаток неуверенно пробормотал, что это, кажется, тот самый режиссер, который с риском для жизни снял знаменитый фильм о брачной жизни львов в африканской саванне. Другой же самоуверенно утверждал, что это вообще не режиссер, а какой-то кардинал, очевидно путая Мадзини с Мазарини.

Однако напрасно Лидия строила воздушные замки и грандиозные планы относительно своего сногсшибательного голливудского успеха. Напрасно до звона в ушах делала мостики и растягивала сухожилия в бесконечных шпагатах. Напрасно она принимала ванны из птичьего молока и делала на ночь клизмы для радикального улучшения цвета лица — ей больше никто не звонил. Роберто Мадзини забыл ее, так и не узнав. Синяя птица счастья поманила своим блестящим оперением, прокурлыкала слова надежды и скрылась в неизвестном направлении, прошумев искусственными крыльями.

Если это розыгрыш, думала Лидия, то он бы непременно продолжился — неведомый шутник захотел бы довести до конца свою затею. Он захотел бы насладиться ее разочарованием. «Может быть, это Влад, его шутки?» Сердце женщины учащенно забилось от ненависти и приглушенной временем любви.

Факт, что затея с кино закончилась, так и не успев начаться, говорил о том, что звонок был самым настоящим — и тем обиднее было Лидии, что продолжения прекрасной сказки не будет.

Но продолжение прекрасной сказки не заставило себя ждать.

Маленький человечек с куриным клювом вместо носа и обезьяньей мордочкой вместо лица был так суетлив и так настойчив, рассыпал такие комплименты, что Лидия сначала приняла его за брачного афериста. Он находил для ее внешности такие пышные сравнения, что у нее мутилось в голове.

В заключение этот тип положил перед ней на заляпанный кетчупом столик кафе, где они договорились о встрече, контракт с международным модельным агентством и, не дав даже минуты на размышление, заставил подписать его. (Маленький человечек с куриным клювом был раньше квартирным маклером и славился такой силой убеждения, которая порой позволяла ему поменять комнату без отопления на Колыме на трехкомнатные хоромы в центре Москвы. Теперь он выполнял разовые поручения фирмы «Нескучный сад».)

В результате своих необдуманных действий Лидии поневоле пришлось нанять даму, которая три раза в неделю учила ее с грацией королевской кошки держаться на подиуме и ходить, вывинчивая ноги на двенадцатисантиметровых каблуках. Через месяц непрерывных упражнений, небольшого семейного скандала и трехдневной истерики, вызванной собственным страхом, Лидия улетела в Лондон для участия в показе зимней коллекции новомодного Галиани. Правда, подруга Лолита, «случайно» узнавшая о стремительной карьере своей соседки по даче, решила испортить ей настроение репликой:

— Не обольщайся относительно своих внешних данных, милая, — покровительственно бросила она Лидии во время небольшой дружеской вечеринки. — Я читала, что сейчас, особенно в Лондоне, в мире моды принято приглашать для работы чуточку кривоногих и чуть-чуть косоглазых манекенщиц. Считается, что небольшой физический недостаток только придает пикантность женщине, всем уже обрыдли стандартные красотки.

Лидия еле сдержалась, чтобы не вцепиться в шевелюру подруге, которая, можно сказать, и вернула ее к жизни. Однако вовремя остановилась, решив, что все это сказано от элементарной женской зависти.

…Лондон и суматошный мир моды оглушили и ошеломили ее. В течение дня у нее не было ни минутки свободного времени — бесконечные кастинги, примерки, съемки… Даже с дочерью Элиной, которая благополучно заканчивала закрытый колледж в лондонском пригороде Челси, ей удалось встретиться не более двух раз. Зато дочь, шестнадцатилетняя веснушчатая стервочка с безупречным английским и с безупречной уверенностью в собственной правоте, поддержала родительницу, одобрительно заметив:

— Ну ты даешь, мать! Наверное, скоро станешь первой бабушкой среди манекенщиц, чем и прославишься.

— Ты беременна? — с замиранием сердца спросила плохо понимающая тонкий английский юмор мать и, получив отрицательный ответ, облегченно выдохнула: — Слава Богу!..

Мир моды и модельный бизнес разочаровали Лидию Марушкину. У своих товарок по работе она, плохо говорившая и по-английски, и по-французски, не встретила теплого приема или элементарного сочувствия, а только мелкие дрязги и непонятную зависть. Среди них, как ни странно, она не заметила ни одной с кривыми ногами или с косоглазием. Однако, сопоставив сумму своего и их гонорара, Лидия поняла, что человечек с куриным клювом вместо носа ее страшно надул. Однако деваться было некуда, контракт надо было выполнять, иначе ей грозила огромная неустойка.

Получив от двух-трех престарелых американских гангстеров предложения поужинать, она с негодованием отказалась, считая себя гораздо выше сомнительного удовольствия от легкого ужина с обязательным пересыпом в недорогой гостинице. Остальные мужчины, попадавшие в поле ее зрения, оказывались или гомосексуалистами, или импотентами. Неизвестно чего она ждала от Лондона — понятно, чего-то большего. Разочаровавшись во всем мире моды, Лидия уже с нетерпением ожидала, когда закончится срок ее контракта, чтобы вернуться домой, как вдруг случилось это…

…Утомленная показом, она в задумчивости подпирала стену в своем длинном лиловом платье и бокалом шампанского в руках. В ее печальных карих глазах плавился и дробился на мириады осколков свет от огромной люстры, висевшей в зале, полном шаркающего, жующего, смеющегося народа.

Он сразу заметил ее — немолодой, но и не старый джентльмен с аккуратными усами и пронзительным взглядом глубоко запавших глаз. А она заметила, что он ее заметил, но равнодушно отвернулась, полагая, что это один тех престарелых американских гангстеров, к которым у нее недавно появилась идиосинкразия. Углом глаза Лидия уловила, что джентльмен что-то шепнул официанту и удивленно поднял брови, услышав ответ.

— Мадемуазель Маручкина, — услышала у себя за спиной Лидия, когда внимательно изучала живопись старинного зала в викторианском стиле, где проходил прием. — Позвольте вам представить вашего давнего поклонника…

Поль Дюран, молодой человек с женственной наружностью (он занимался подбором обуви для показов), стоял за ее спиной, одетый в живописный фрак сине-розовых тонов с изумрудными разводами, готовясь представить ей того самого, не молодого, но и не старого джентльмена, который пялился на нее весь вечер.

Лидия изогнула губы в притворно-вежливой улыбке: что ж, еще один из сонма готовых задешево развлечься за ее счет…

— Мистер Роберто Мадзини, — произнес Поль Дюран, нежно поглядывая на своего спутника. — Известный кинорежиссер.

Лидия побледнела, но нашла в себе силы выдавить:

— Рада познакомиться, господин Мадзини. Много о вас слышала…

Не молодой, но и не старый господин галантно приник к ее руке, щекоча кожу своими душистыми мягкими усами…

А Раиса Александровна, находясь в Москве, примерно в то же время поставила плюс напротив третьего пункта в личном деле Лидии М. Этот третий пункт также был выполнен успешно.

Агентство «Нескучный сад» приступило к выполнению четвертого и последнего пункта. Этот пункт был самым дорогостоящим.

Они скрылись от всего света в прекрасном замке среди зеленых полей Средней Англии, где бродили стада белоснежных овец, напоминая облака, спустившиеся на землю. Они проводили целые дни в обществе друг друга, болтали обо всем, что приходило им в голову (по счастливому совпадению маэстро Мадзини неплохо знал русский язык, хотя и говорил с заметным иноземным акцентом). Они пили красное вино, ели яблочный пудинг и строили планы относительно совместной работы. Да, именно только относительно совместной работы, а не относительно того, о чем вы сейчас подумали, — ведь мистер Мадзини оказался, как ни печально это признать, всего лишь безнадежным влюбленным в нее импотентом, как он сам объяснил.

— Это трагедия всей моей жизни, — стыдливо произнес он, пряча глаза. — Когда-нибудь я расскажу вам об этом, дорогая, и вы содрогнетесь…

Такое положение дел устраивало Лидию, придавало острый привкус всему происходящему. Собственное признание синьора Мадзини снимало с Лидии все обязательства сексуального характера, обычно возникающие в процессе совместной работы мужчины и женщины еще не пенсионного возраста. Они творили кино — и только кино. Они соединились в искусстве и ради искусства. Их платоническая любовь должна придать картине тот самый тонкий элегический шарм, который возникает при слиянии русской духовности с итальянской страстностью на английской почве.

— Я хочу снять фильм о вас, моя дорогая, — признался ей Роберто за бокалом коллекционного вина из подвалов замка лорда Беркли. Упомянутый лорд, которого Лидия на протяжении месячного проживания в его владениях так и не увидела, был другом режиссера. Он любезно предоставил им уютное средневековое гнездышко, где по вечерам в темных извилистых переходах можно было увидеть колеблющееся пятно семейного привидения, а крысы спокойно шуршали длинными хвостами по каменному полу, подбирая крошки недавнего ужина.

Романтической обстановке соответствовал и нежный голос чаровника Роберто, который страстно произносил слова восхищения. Они отдавались отчетливым эхом в темных углах парадного зала, по площади равного примерно четырем футбольным полям вместе с трибунами для зрителей.

— Любой самый лучший сценарий не годится для вас, потому что не может раскрыть вашей индивидуальности, вашей необыкновенной души…

Лидия таяла, как лед, опущенный в горячую воду. Ну какая женщина пропустит мимо ушей замечание о своей неповторимой индивидуальности и прекрасной душе, в существовании которой она не сомневается! Очевидно, Роберто Мадзини был неплохим психологом. Он знал, что для любой особы женского пола, как нож в печени, слова о том, что ее любят только за ее ангельское личико, если, конечно, личико у нее действительно ангельское. Очевидно, он читал Достоевского и всегда, прежде чем приступить к решающему разговору с дамами, повторял себе слова инфернальницы Грушеньки: «Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».

Лидия безоглядно верила своему платоническому поклоннику. Вся ее прошлая жизнь казалась плохим кинофильмом, случайно просмотренным в пустом зале собственного одиночества.

Между тем шустрый маэстро, не желая даром терять времени, выписал из Америки бойкого горбоносого сценариста, блестяще говорившего по-русски с характерным одесским говорком. Поболтав с героиней будущего фильма, сценарист важно покивал и на пару дней закрылся в спальне покойной супруги лорда Беркли, невинной жертвы собственного племянника. Там к его услугам был сейф с крепкими алкогольными напитками, несмываемое кровавое пятно на полу и прекрасный вид из окна на снежных овечек, идиллически пасущихся на холмах.

Через несколько дней сценарист, опухший не то от сна, не то от неумеренного потребления допинга, выполз из спальни, пошептался о чем-то с Роберто Мадзини и, зажав заветный сценарий под мышкой, отбыл в неизвестном направлении, так и не ответив на расспросы любопытствующей миссис Марушкиной.

Еще через неделю пасторальное времяпрепровождение двух влюбленных было нарушено бандой киношников, которая прибыла на двух грузовых фургонах, доверху забитых аппаратурой. Начались съемки.

И тут же Роберто, милый, галантный Роберто, последний рыцарь уходящего века, мгновенно преобразился в василиска с огненными глазами и одновременно в брызжущего ядовитой слюной дракона. Он бегал по съемочной площадке (то есть по всему замку) и производил шум, достойный аэробуса на взлетной полосе. Он орал на всех. Орал на помощника режиссера, на звукооператора, на осветителей, на невинных костюмеров, которые, вместо викторианских костюмов, подсовывали ему русские сарафаны с кокошниками. Возможно, все конфликты объяснялись просто — участники съемочной группы ни бельмеса не понимали из сказанного своим руководителем, поскольку он орал исключительно по-итальянски.

Даже Лидия — сама Лидия, ее величество королева картины, — и та попала под гильотину творческой принципиальности Мадзини. Роберто орал и на нее, бесконечно заставлял переснимать сцены и требовал невозможного. Причем он даже не удосужился ознакомить ее со сценарием, а сама актриса побоялась вызвать гнев грозного бога съемочной площадки, мечущего громы и молнии и все тяжелое, что попадется ему под руку.

Лидию то гримировали древней старухой, то как шестилетней девочке повязывали игривые бантики. В летний зной, когда листва деревьев замирает в раскаленном воздухе, который вливался в легкие как жидкий металл, режиссер заставлял ее рядиться в роскошные русские меха и обливаться потом на солнцепеке. В прохладные дни, когда влажный ветер с моря диктовал необходимость накинуть на плечи что-нибудь потеплее, безжалостному Роберто приходило в голову, что самое время для съемок обнаженной натуры на лоне природы. К концу съемок Марушкина похудела на шесть килограммов четыреста восемьдесят граммов, чего не могла добиться в течение года, и ее одолел чудовищной силы насморк.

Но жестокого Роберто это не остановило. В самый ветреный, в самый промозглый день изо всех дней английского лета он потащил всю съемочную группу на побережье, загнал Лидию в ледяную воду и заставил ее киснуть там добрую половину дня и значительную часть безлунной ночи, изображая при этом наслаждение водными процедурами. После этого Лидии и закралась в голову крамольная мысль, что давешние разговоры Роберто о его великой любви, мягко говоря, сильно преувеличены. Второй мыслью было следующее подозрение: возможно, пылкий Роберто находится в сговоре с ее мужем и поставил целью загнать невинную жертву в могилу.

Ее напарниками по мучениям были англоязычные актеры, которые за время съемок выучились многим популярным русским словам из тех, что пользуются повышенным спросом для надписей в подъездах. Высокий, скандинавского типа парень по имени Стив (фамилии его Лидия так никогда и не узнала) был ее партнером по любовным сценам. Эти сцены снимались каждый день до изнеможения во всех приспособленных и неприспособленных для этого местах. Венцом творческой фантазии Роберто была любовная идиллия в сельском курятнике. Актеры мужественно выдержали причуду маэстро, несмотря на то что вокруг оглушительно кудахтали озабоченные вторжением на их суверенную территорию птицы, а петух, хозяин гарема, даже имел наглость нагадить на спину страстного любовника в самый пик его страсти — Лидия с ужасом думала, что волею случая наверху могла бы оказаться она. Впрочем, ей тоже изрядно досталось — сухие птичьи экскременты впивались в нежную кожу, в то время как она, стоя на коленях, предоставляла своему любовнику возможность делать с собой все, что диктовала прихотливая фантазия режиссера, а куриный пух и вонючая солома запутались в волосах. Лидия с сомнением думала, доживет ли она до конца съемок или все это будет продолжаться вечно.

Вечером этого же дня Стив застал ее горько рыдающей на краю безбрежной ванны, единственной в замке, зато совершенно невероятных размеров — в ней могли совершать омовение одновременно когорты гаргантюа и полки пантагрюэлей. Скупой на проявления сочувствия, напарник по курятнику только соболезнующе похлопал свою подругу по спине, на что та ответила полуторачасовой откровенной речью, в которой мешала все известные ей слова на всех языках мира.

Часть съемок проходила в самом Лондоне и носила уже гораздо менее экстравагантный характер. Лидии пришлось всего лишь пару раз в элегантном неглиже продефилировать вдоль Кенсингтон-роуд, ощущая на себе благосклонные взгляды полицейских-бобби и слушая одобрительный свист подростков.

Наутро следующего дня в гостинице, робко заглянув в номер режиссера после безрезультатного стука в дверь, Лидия обнаружила своего страстного Роберто, который мирно почивал, по-женски положив голову на широкое плечо рыжеволосого Стива. Лидия не стала будить сонных голубков. Она тихо удалилась в свой номер, почему-то не испытывая при этом ни малейшего разочарования.

В один прекрасный день все это внезапно закончилось. Пылкий Роберто исчез в неизвестном направлении, не сказав ни «мяу», ни «гав», а съемочная группа в полном составе не то провалилась в подвалы замка, не то вознеслась на небо. О гонораре за участие в съемках не было сказано ни слова. Лидия поняла, что ее не то надули, не то нагрели, но это уже не имело ровным счетом никакого значения — она устала как собака и хотела отдыха. Она вернулась в Москву и с удовольствием предалась своему обычному безделью, нагуливая потерянные за время съемок килограммы.

Она ничего не ждала от жизни, сытая по горло своими приключениями. Неожиданно Лидия ощутила внутри себя ту долгожданную гармонию, которой ей не хватало столько лет. Ни о Владе, ни о коварном режиссере Мадзини она даже не думала, выкинув их из головы на свалку ненужных воспоминаний. Месяца через два ей по почте пришла бандероль, в которой находилась видеокассета. Никакого сопроводительного письма к кассете не прилагалось.

Сидя на полу, Лидия раз пятнадцать просмотрела фильм, пытаясь выделить из истерической бессвязности разорванных сцен некоторое подобие сюжета, но у нее ничего не получилось. Ее лицо мелькало на экране с частотой двадцати четырех кадров в секунду в самых неожиданных видах и ракурсах. А туманное нагромождение загадок и недомолвок из жизни странной особы без имени, которую и играла новоиспеченная актриса, оставалось покрытым мраком неясности.

Во время пятнадцатого просмотра Лидия наконец поняла, что по сюжету фильма ее сделали чем-то вроде Вечного Жида, но в женском роде. Она, точнее, ее героиня, хаотически странствовала по свету, обретаясь во всех исторических временах и обликах. Любила всех подряд, продавала себя ни за грош направо и налево, убивала за тридцать сребреников, пыталась умереть, воскресала в новом обличье, от тоски рвала зубами вены на своих руках и пила собственную кровь, чтобы в следующую секунду с блаженной улыбкой вознестись на небо и там сгинуть среди звезд до следующего возвращения на землю. Затем она вновь убивала, воровала, возлюбила жену ближнего своего, потом мужа жены, лотом их собаку, и так продолжалось до бесконечности — все час пятьдесят три минуты экранного времени.

Фильм получился сумасшедший, истеричный, бессвязный, фантастический, но, несмотря на все это, Лидия себе понравилась.

«А я все-таки ничего», — решила она и забросила кассету в дальний угол, не показывая ее ни супругу, ни знакомым и предпочитая упоминать о своем посещении заморских стран в туманных недомолвках.

Нежданный вал славы накатил на нее так же внезапно, как и те приключения, которые организовывала фирма «Нескучный сад». Как любая стихия, он был непредсказуем и безмерен. Как от любой стихии, от него невозможно было скрыться и его невозможно было укротить. Он подхватил ее как щепку и долго таскал по телестудиям, то выбрасывая на берег прилюдной откровенности, то увлекая в бездну опасных признаний. Слава и популярность влекли за собой набеги на нее волосатых и наглых интервьюеров, превратно толкующих каждое ее слово. Ее подкарауливали около машины неадекватные поклонники и забрасывали признаниями в любви. Оглушали бесконечные телефонные звонки. Словом, у нее не было ни минуты покоя. Успех трепал ее, как ветер треплет занавеску на окне, и требовал от нее полной отдачи. Когда он схлынул, на пустом берегу осталась изрядно потрепанная женщина, безгранично уверенная в собственной гениальности и своей непреходящей ценности для искусства.

С чувством выполненного долга Раиса Александровна поставила около четвертого пункта новый крестик. Кошелек супруга Марушкиной похудел на крупную сумму.

Глава 12

Справедливости ради надо сказать, что функции фирмы «Нескучный сад» закончились еще на этапе съемок фильма «Ее обратная сторона». Режиссеру, бедному итальянскому эмигранту, никогда не снимавшему ничего более значительного, чем роды собственной кошки, была выплачена контрактная сумма. Набранные по объявлению в бульварной газете актеры разъехались по домам, а съемочная группа продолжала заниматься постановкой й оформлением детских праздников, коими она и была призвана служить десятой музе — музе кино.

Все изменила случайность. Она не была запланирована госпожой Резник, но поскольку очень удачно вписалась в жизненный сценарий героини, то получила блестящее развитие. Монтирующийся в студии фильм просмотрел какой-то продюсер из тех, что отбирают репертуар к второстепенным кинематографическим фестивалям, — Эрик Фихтер считал себя тонким ценителем киношных изысков. Фильм ему не понравился.

— Отвратительно, — сказал он. Выдержав паузу, добавил: — Безобразно, — потом помолчал и еще раз не сдержался: — Говноподобно.

— Почему? — спросила любопытная подруга продюсера, которая тоже давно и безуспешно баллотировалась в актрисы.

Такая тройственная оценка ее приятеля была достаточно необычна и поэтому нуждалась в разъяснении. Обычно Эрик Фихтер просто выбрасывал фильмы в мусорную корзину, не удостоив их даже своего царственного осуждения, за которое ему платили крупные суммы.

— Дурная смесь из Тарантино, Спилберга и Фредерико Феллини.

— Чем она дурна? — поинтересовалась его любопытная подруга. — Ведь составляющие по отдельности приносят неплохой доход.

— Безвкусица, смешение жанров, эклектика, претензия на русскую духовность, которая уже сидит в печенках у всей Европы, плюс еврейская сентиментальность на фоне американского тупого хамства.

— Ну и что? — не отставала подруга.

(Именно ее любопытству и должна быть обязана Марушкина своей внезапно вспыхнувшей славой.)

— Сценарист туп, режиссер бездарен, оператор без рук, звукорежиссер откровенно и бесповоротно глух. У актрисы до отвращения стандартная внешность и задатки балаганной клоунессы. Герой-любовник, кажется, никогда не имел женщины, кроме как на сцене, и никогда не играл нигде, кроме церковных пьес в колледже для слабоумных.

— Ну и что? — удивлялась подруга. Ей казалось, что все вышеперечисленные недостатки плавно перетекают в достоинства. Так оно и оказалось.

— …Бессвязные картины, хаотический калейдоскоп, животные инстинкты… — пробормотал Эрик Фихтер. Потом задумался и добавил: — Хотя…

Это робкое «хотя» решило все. Просмотрев картину еще не менее пяти раз, он наконец вынес свой окончательный вердикт:

— Почти гениально!

Он все же добавил для подстраховки слово «почти», хотя был уверен на все сто в своей оценке. Он разыскал где-то на периферии Европы режиссера Мадзини (тот предавался порочным наслаждениям на всю сумму, выплаченную ему неизвестным русским агентством) и за смешные деньги купил у него права на демонстрацию киноленты в течение десяти лет. Дальше фильм плавно влился в число картин, отобранных для просмотра на Берлинский кинофестиваль. Началась самостоятельная жизнь «Ее обратной стороны».

Ожидаемого чуда не случилось. «Ее обратная сторона» не завоевала никаких призов на фестивале, однако все же была признана самыми утонченными эстетами культовой картиной девяностых. Ее смотрели высоколобые киноведы и узколобые актеры, жадные до денег продюсеры и расчетливые дельцы, желающие сделать бизнес на съемках.

Все ее признавали ужасной, бестолковой, разрушающей все каноны, порочащей святое искусство, но — гениальной. Некоторые с трудом сдерживали зевоту в темноте просмотрового зала, но потом, выходя на свет, восхищенно закатывали глаза и глубокомысленно вздыхали с «ученым видом знатока». Гурманы от кино находили в фильме пряную остроту угасания человечества и холодное дыхание небытия. Возможно, они выдумали все это, стыдясь признаться самим себе, что картина бездарна. А может быть, в ней действительно было что-то такое, что выделяло ее из общего ряда. Может, режиссер Мадзини в первый и последний раз в жизни выложился на все сто, ведь в кои веки нашелся безумец (пожелавший, впрочем, остаться неизвестным), который вручил ему дорогую камеру и несколько километров качественной пленки.

Эрик Фихтер огреб круглое состояние и удалился от дел, предпочитая вечный отдых у моря просмотру новинок из мира кино. А прыткие отечественные журналисты пронюхали, что актриса, снявшаяся в главной роли нашумевшего фильма, — безвестная русская, и отныне не давали Марушкиной покоя ни днем, ни ночью.

На фоне всеобщего восторга только господин Марушкин был недоволен случившимся. Если бы он мог заранее предполагать, что картину ждет такой сумасшедший коммерческий успех! Бешеные деньги текли мимо него, а он вынужден был оставаться в стороне — это раздражало его. Но сделать было уже ничего нельзя — с юридической точки зрения прыткий Эрик Фихтер безукоризненно оформил свою сделку с Мадзини. У Марушкина еще оставалась значительная часть капитала — его жена. Он стал подумывать пустить ее в оборот.

Теперь уже режиссеры отечественного разлива приглашали Марушкину сниматься в фильмах, но она раз за разом отвергала все сценарии, вспоминая тот самый английский курятник, где в ее нежные коленки впивались куски сухого птичьего помета. Также ей грезились ночные купания в море и темная, с серебристыми прядями на висках голова страстного Мадзини, мирно покоящаяся на плече рыжего флегматичного Стива. Она не хотела больше сниматься. Она создавала себе имидж утонченной натуры, страдающей от грубости мира, — такие выдуманные страдания ее очень устраивали.

Жизнь в кои веки казалась ей упоительной. Немного расстраивал лишь тот факт, что скептическая подруга Лолита, так расстроившая Марушкину перед поездкой в Лондон, исчезла в неизвестном направлении. Причем никто из прежних знакомых не знал ее адреса. С истинно женским ехидством Лидии хотелось встретиться с ней и продемонстрировать толстенную пачку восторженных рецензий — хвалебных отзывов о фильме «Ее обратная сторона» и об актрисе Марушкиной лично. У нее просто руки чесались, так страстно хотелось увидеть перекошенное лицо подруги. В это время «Лолита» продолжала скромно трудиться в отделе технического сопровождения фирмы «Нескучный сад» и не подозревала о мстительных желаниях своей бывшей подопечной.

Теперь, когда Лидия в сопровождении супруга посещала рестораны или престижные вечеринки для артистической элиты, она гордо шла, рассекая грудью пространство, а ее муж мелко трусил сзади, оставаясь в тени жениной славы. Во время интервью, которые Лидия давала только в исключительно важных случаях, ее спрашивали:

— Кто ваш супруг, чем он занимается? — ожидая услышать, что он или режиссер, или что-то в этом роде.

Но Лидия смущенно хмурилась, давая понять, что эти вопросы ей неприятны, и, небрежно махнув рукой, отвечала, вертя на пальце кольцо:

— Так… Торгует бензином, — говорила она с таким презрением, как будто Марушкин всю жизнь торговал гнилой картошкой на базаре. Теперь она была бы уже не прочь получить развод от собственного супруга и устроить свою дальнейшую жизнь по своему усмотрению.

Лидия устала от всей этой шумихи, поднятой вокруг нее. «Слава утомительна», — лицемерно вздыхала она, забыв, как еще недавно выла от тоски, сидя в своей спальне перед полупустой бутылкой дешевого портвейна. Закономерным итогом ее похождений стала книга воспоминаний, идею которой подкинул супруг, давно мечтавший о расширении собственной деятельности в смежных нефтебизнесу областях. Например в литературе.

Но эту книгу она не успела дописать. Ей помешала фирма «Нескучный сад». В высших эшелонах руководства разрабатывался необыкновенный сценарий, который обещал перекрыть своей занимательностью все прочие. Дело оставалось за малым — подготовить главное действующее лицо. Между тем главное действующее лицо в это время было, как говорится, ни сном ни духом.

Андрей Губкин очнулся, когда его начали молотить прикладами и сапогами. Он поднял окровавленное лицо. Сквозь розовую пелену, застилавшую глаза, едва различались безликие фигуры в пятнистой форме. Они что-то кричали на незнакомом языке, суетились, пытаясь поднять пленных с земли и заставить их двигаться. Парень с глубокой дырой вместо живота стонал, пытаясь опереться на локоть, его рвало. Запах крови смешивался с удушливой вонью обувной кожи, пороховой гари и с незнакомыми запахами чужой земли. В смутном предрассветном тумане плавно скользили силуэты машин, зубцы поросших лесом гор сжимали поляну со всех сторон.

«Это только сон, — думал Андрей, пытаясь подняться с земли, — это все кончится, как только я проснусь». Но он все не просыпался… Он не мог проснуться, потому что это была явь…

Как он очутился во французском Иностранном легионе, Андрей сам не мог понять. Началось все с того, что он по совету Гарри отправился в развлекательное путешествие, которое ему организовала фирма «Нескучный сад».

Поначалу все складывалось прекрасно: новые города, новые знакомства, соблазнительные подружки всех цветов кожи и всех национальностей, готовые выполнить любое его желание. Он даже посетил Дрезденскую галерею, где персональный экскурсовод тщательно просвещал его относительно различий в колористике живописи раннего и позднего Рафаэля. Все это, конечно, было исключительно познавательно, но довольно скучно. Губкин равнодушно жевал жвачку, тоскливым взглядом окидывая сумрачные лица святых с древних полотен. Он совсем не так представлял себе долгожданную поездку.

В тот вечер Андрей быстро заснул на мягкой кровати в роскошном номере гостиницы. Он спал долгим, глубоким сном без тревожных сновидений, а проснулся на жесткой подстилке, которая мерзко воняла козлом. Было сумрачно. И как-то холодновато, зябко. Подстилка, кажется, валялась на голой земле — пучки сухой травы щекотали мятое со сна лицо. Огромный номер гостиницы сузился до размеров старого «Запорожца», и в нем было темно, как в утробе. И тихо. Только где-то вдалеке глухо позвякивал тоненький колокольчик.

Андрей протер глаза и сел на подстилке. Сквозь смутный треугольник сбоку серел дождливый день. Чтобы окончательно прийти в себя, пришлось высунуть голову через отверстие, и тут Губкину стало нехорошо. Оказывается, он сидел в продуваемом всеми ветрами шалаше, а шалаш стоял на зеленой лужайке посреди грозно шумящего елового леса. Склон горы, плавно спускавшийся вниз, внезапно обрывался над гремящей среди камней горной рекой.

— Где это я, черт подери? — изумился Губкин. Он оглядел себя.

Вместо его любимого чудесного кожаного костюма в духе североамериканских индейцев на нем было надето какое-то полотняное тряпье, в котором дыр было намного больше, чем ткани. Вместо классных шузов на ногах были рваные опорки. У входа в шалаш лежал заскорузлый кнут с гладкой ручкой, отполированной руками до блеска.

Андрюша вылез из шалаша и тут же угодил стоптанным ботинком в коровью лепешку.

— А-а, ось дэ ты, поганец! — откуда-то с небес пророкотал громовой голос, и на спину Андрея обрушился град чувствительных ударов. — Ось як ты дывышься за моею козою! Зараз я тоби всыплю горячих!

Дюжий седовласый детина, подхватив с земли пастуший кнут, в сердцах охаживал ничего не понимавшего певца. Андрей испуганно корчился под градом ударов и только жалко прикрывал руками голову.

— Нэ чипай его, Охрим, — вступился за избиваемого мягкий женский голос. — Цэ ж зовсим нерозумна дытына. Пожалий його, вин же зовсим ума решився, як того неньку вовкы задэрлы.

Это была женщина в меховом гуцульском жилете, цветастом платке и с острой косой-литовкой в руке. Мимоходом вступившись за избиваемого, она прошла по тропинке, скрипя сапогами, и растворилась среди деревьев. Совсем близко послышался глухой топот копыт и мелодичный звон колокольчика — подоспело стадо, состоявшее из коз, овец, коров и двух овчарок, деловито сновавших вокруг скота.

Седовласый сунул в руки Андрею кнут и знаками показал ему, что нужно направлять стадо на выгон — зеленую лужайку, огороженную от леса почерневшими от дождей кольями.

Андрей не мог сообразить, что происходит. Нет, он понимал, что его принимают за полоумного деревенского пастуха, кем он и являлся, судя по одежде. Но почему? Опасаясь кулаков мощного старика, Губкин не решился протестовать, надеясь, что сейчас откуда-нибудь появится его продюсер Гарри и недоразумение быстро разрешится. Он считал, что все это дурацкая неумная шутка каких-то неведомых друзей.

Пока же Андрей лишь осторожно помахивал кнутом и опасливо косился в сторону леса, откуда доносился глухой стук топора, — тот самый ненормальный старик, кажется, неподалеку рубил дрова и одновременно наблюдал за ним из-за деревьев. Гарри почему-то все не появлялся.

Начало постепенно темнеть, и стадо самостоятельно двинулось по грунтовой дороге в деревню, видневшуюся внизу, в долине. Коровы медленно помахивали хвостами и, задирая головы, мычанием предупреждали о своем приближении. Андрюша тупо следовал за коровами, робко оглядываясь на черную громаду леса, откуда еще доносилось тюканье топора.

В деревне, состоящей из нескольких чисто побеленных домиков, коровы разбрелись по дворам, и Губкин остался стоять в дурацкой одежде один посредине дороги. На него никто не обращал внимания, к нему никто не подходил. И Гарри почему-то тоже не появлялся. Быстро темнело.

Пора было от молчаливого изумления переходить к действиям. Андрюша постучал в первый попавшийся дом, извинился и хриплым от волнения голосом принялся интеллигентно объяснять, что он, очень известный певец, отстал от своей гастрольной группы и ему нужна помощь. Столетняя карга с глазами опытной ведьмы молча сунула ему в руку плошку с творогом и недовольно бросила:

— Йды, спы на синовали, нэма чого по ночах дверьмы гупать!

Дверь захлопнулась. Андрей остался стоять с глиняной миской в руках, заботливо прикрытой марлей от мух.

Пришлось попытать счастья в другом доме. После робкого удара дверь хаты гостеприимно распахнулась, и молодая девушка в национальной одежде, расшитой крестиком, приветливо улыбаясь, сунула ему в руки казанок с еще теплой картошкой. В ответ на его путаные объяснения о том, что он певец, соболезнующе произнесла, нежно проведя мягкой рукой по его всклокоченным волосам:

— Бидный наш, Андрийко, дурачок… Зовсим сверзился з розуму.

В третьем доме повторилось примерно то же самое, но там ему дали ломоть черного хлеба и пару еще теплых от солнца огурцов. Очевидно, в этом горном селении все сговорились не принимать его всерьез. Делать было нечего, дальше ходить бесполезно, желудок Андрея уже бунтовал от голода. Губкин сел на ступеньки хаты и поел картошки, с тоской размышляя над тем, что же теперь делать.

Когда совсем стемнело и на небе зажглись крупные хрустальные звезды, стало холодно. В мозгу внезапно всплыли слова старухи о сеновале. «В конце концов, не погибать же на улице от холода, — решил он и полез по приставной лестнице наверх. — Надо выспаться. Завтра приедет Гарри и вся эта белиберда закончится. Скорее бы приехал Гарри», — думал он, засыпая.

На рассвете его разбудил чувствительный пинок. Это был тот самый могучий дед, накануне выбранивший пастуха из-за своей козы. Сквозь прорехи в крыше виднелось чистое, умытое небо, и яркое солнце жизнерадостно скалилось сквозь ветки высоких груш.

— Вже шисть годын, а вин спыть! — с негодованием заключил преследователь Андрея.

Пастуха безжалостно сволокли вниз и, не дав очухаться ото сна, вновь отправили на полонину пасти стадо. На его жалкий лепет о том, что он певец, что это недоразумение и что ему нужно позвонить по телефону, никто не обращал никакого внимания.

Целый день Губкин провел в уже знакомом ему шалаше. Постепенно он стал осваивать нехитрую профессию пастуха, опасаясь очередных рекламаций со стороны того самого опасного деда. Под вечер он уже кое-как научился справляться со стадом. Теперь певец бодро кричал «эй», размахивая кнутом, и бегал вокруг коров, стараясь во всем подражать собакам, которые, видно, не один год занимались этой работой. Целый день он прокручивал в уме возможные варианты случившегося. Гипотеза о неожиданном провале в памяти казалась ему наиболее вероятной. Но вот чем был вызван этот самый провал, было решительно неясно. Андрея очень угнетало то, что он не мылся уже второй день, от него несло навозом.

А Гарри все не ехал. Что такое? Может быть, он не знает, где его подопечный, и тоже бегает, волнуется, сходит с ума? Придется, наконец, жить своим умом. За день Андрей продумал линию поведения и решился действовать.

Вечером на деревенской площади под одинокой лампочкой, размеренно колебавшейся от порывов ветра на электрическом столбе, Губкин со всей силы стал вопить: «Люди! Люди! Спасите!» Мало-помалу возле него собралась изрядная кучка народу. В основном здесь были старики с темными, загорелыми лицами и босоногие дети. Несколько молчаливых мужчин равнодушно смолили цигарки поодаль, обсуждая виды на урожай картошки в этом году. К этим-то слушателям и обратился с речью новоявленный пастух.

Первым делом он поведал о том, что на самом деле он не пастух, а известный российский певец Андрей Губкин, волею судеб оказавшийся в их захолустье. Он (без лишней скромности) довольно обеспечен материально и за оказанную помощь отблагодарит местное население крупной суммой в свободно конвертируемой валюте. А сейчас ему нужен телефон или машина, чтобы добраться до ближайшего города.

Люди слушали его молча и только неодобрительно покачивали головами. Ему явно не верили. Тогда Андрюша выдал свой последний железобетонный аргумент, на который он надеялся больше всего.

— Давайте я вам спою, — заявил он дрожащим от обиды голосом и тут же без разрешения затянул: — «Милая девчонка, задери юбчонку… А-а-а…»

Тяжелый, соболезнующий вздох, вырвавшийся из уст двух десятков людей, был ему единственным ответом.

Тогда с ним случилась истерика. Он рыдал, топал ногами, брызгал слюной, рвал на груди лохмотья, бросался на людей и вообще вел себя как последний идиот. Кончилось это представление тем, что его связали вонючими веревками, окатили ледяной водой из ведра и отнесли на сеновал отдыхать. После того как его бросили в душистое сено, та самая девица, которая угощала его вчера картошкой, с нежностью в голосе удивленно произнесла:

— А и вправду наш Андрийко на того Губкина трохы схож…

В ответ раздался лишь полузадушенный мучительный стон.

На следующий день, визжа тормозами на крутой горной дороге, прикатила раздолбанная «скорая» с врачом и санитарами. Не тратя времени на лишние разговоры, на пастуха надели смирительную рубашку, сунули в рот какие-то распорки, чтобы, значит, не кусался, и повезли в психиатрическую больницу.

Андрей натужно мычал и вращал глазами. В его мычании угадывалась сакраментальная фраза «я известный российский певец», а глаза безумно шарили по сторонам. В них теплилась последняя надежда различить среди однообразных белых халатов коренастую фигуру Гарри в дорогом костюме.

В больнице Губкина с усердием мордовали целый день, допрашивая на предмет того, кто он такой. Сначала с упорством, достойным лучшего применения, Андрей честно твердил, что он знаменитый певец, и требовал телефон, чтобы позвонить продюсеру. Как ни странно, телефон ему дали и позволили позвонить в Москву, и даже Гарри (страшно повезло!) оказался дома. Но на все жалобы своего подопечного и его законное возмущение тот холодно отвечал, что это или самозванец, или психбольной, а настоящий Губкин сейчас находится рядом с ним и может лично ответить этому сумасшедшему. После этого Андрей услышал свой собственный голос, который небрежно посоветовал ему не валять дурака и продолжать пасти овец.

После такого удара Губкин сдался. Он признал себя пастухом Андрийко из горного села и согласился с тем, что окончательно спятил. Оставалось погибать в неизвестности. Санитары смерили одобрительным взглядом обмякшую фигуру певца и, вкатив ему пару уколов, от которых голова делалась тяжелой и тупой, как будто ее заполнили цементом, бросили бесчувственное тело в палату.

Ночью Андрей покорно лежал на кровати, глядя в потолок мутными от слез глазами. Сосед по палате (страдавший тяжелой формой шизофрении) соболезнующе наблюдал за его мучениями и многозначительно молчал.

Ближе к утру он неожиданно разбудил Губкина, крепко тряхнув его за плечо.

— Слушай, у меня есть ключ, — заговорщически прошептал он. — Бежим? Я один не смогу, не справлюсь с замками.

Губкин в последнем приступе надежды приподнялся на кровати и с трудом кивнул. Он не сомневался, что судьба подарила ему удивительный шанс.

Им удалось стащить у санитаров цивильную одежду и, преодолев множество дверей и несколько отвесных стен, выбраться из больницы. Кошелек, захваченный из кармана дремлющего санитара, оказался беглецам как нельзя кстати. Утро они встретили в вагоне дальнего поезда, посапывая на третьей полке. Новый приятель из психушки назвался Сашей Чекало и предложил направиться в Одессу, где живут его хорошие друзья, которые помогут им прорваться в Россию. Это был черноволосый кудрявый паренек с воровато бегающими глазами, смуглый и подвижный как ртуть. Андрей почувствовал к нему непонятное доверие.

«Хорошие друзья» в Одессе в конце концов оказались шайкой отпетых бандитов, которые промышляли нападениями на сберегательные кассы и обменные пункты, а также не брезговали мелкими разбоями.

— Нашего полку прибыло, — с удовлетворением констатировал появление двух новичков гигант с сизым бритым черепом, которого звали ласково — Голубь.

Он оказался главарем шайки и с удовольствием продемонстрировал пополнению свою огромную финку, еще, кажется, дымившуюся теплой кровью, и небрежно бросил:

— А, так, ерунда… Рыжий хотел нас заложить ментам… Вот мы его и пришили, — и любовно обтер бумагой холодно сверкнувшее при свете настольной лампы лезвие.

Дальше сценарий развивался как по писаному. Естественно, никто денег новичкам давать не собирался.

— Заработайте, — равнодушно пожал плечами Голубь, — а там посмотрим… Может, мы вас и отпустим. Может быть… Вааще-то нам люди нужны…

Андрей ощутил предательский холод внизу живота. Из огня да в полымя — вот как это называется, подумал он, с тоской вспоминая, как ему было хорошо в глухом карпатском селе. Его там кормили, все относились к нему по-доброму, как к безобидному идиоту. Целый день он мог слушать жизнерадостный колокольчик медленно бредущего по зеленому склону горы стада, рев горной речки и шелест деревьев, а ночью его ждал сеновал с мягким пахучим сеном. И там его никто не собирался убивать, разве что били немного, чтобы он лучше глядел за скотиной.

«А может быть, я и вправду не Андрей Губкин, — засомневался он, вспоминая далекое прошлое как странный, неправдоподобный сон. — Может быть, я не Губкин? Но кто тогда?»

То, что он все-таки певец и никто иной, косвенно подтверждали тексты песен, еще сохранившиеся в голове. Однако действительность твердила ему совершенно иное. Все же перед бандитами Андрей не решился выступать с сольными концертами, опасаясь, что его могут не так понять.

Его товарищ по несчастью, Саша, довольно спокойно воспринял необходимость участвовать в воровских операциях. Приятели поселились у бандитов и покорно участвовали в их спонтанных пирушках, драках и прочих небогатых развлечениях. Выходить из дома им пока не разрешалось.

— Через два дня идем на дело, — однажды вечером сказал Голубь. — Будем брать банк. Пойдут все.

Андрей замер. Противный пот заструился по спине между лопатками — певец никогда не испытывал влечения к криминалу.

Несколько дней подряд, сидя за сальным кухонным столом, бандиты разрабатывали план операции. План был как будто заимствован из американского детектива категории В. Основная роль в нем отводилась Андрею и Саше.

— Вот что, мазурики, — опрокинув в горло стакан водки, добродушно начал Голубь и любовно оглядел друзей. — Вы у нас более-менее на фраеров похожи, вам и карты в руки. Пойдете первыми.

Гениально сложный и оттого, очевидно, невыполнимый план заключался в следующем. Двое прилично одетых молодых людей должны были в рабочее время войти в офис банка, взять какую-нибудь девицу или парня габаритами поменее, из служащих, в заложники, затем потребовать для разговора представителя дирекции и изъять у него ключи от хранилища ценностей. Пока неофиты Андрей и Саша будут таким образом отвлекать основную массу людей и, возможно, милицию, другая часть шайки проникнет в хранилище со служебного входа и, обезоружив охранников, примется потрошить сейфы.

Затем после условного выстрела в воздух, когда все денежки перекочуют в мешки нападавших, Андрей и Саша должны проследовать в машину вместе с заложником, держа того под прицелом, и потом самостоятельно заметать следы по городу, отвлекая ментов от настоящих бандитов. Убедившись, что за ними погони нет, они должны на первом же повороте выкинуть заложника из машины и дальше действовать по обстоятельствам. Если за ними будет слежка — отрываться, нет — следовать в условленное место. Там-то и состоится дележ добычи.

— А после этого дуйте на все четыре стороны, — милосердно заявил Голубь. — Если, конечно, сами не захотите остаться. Каждый получит по сотне кусков самых что ни на есть зеленых гринов!

Сто тысяч долларов! Ради этого, пожалуй, стоило рискнуть! Андрей и Саша переглянулись — куш неплохой, что и говорить, но жизнь, однако, дороже денег. Но деваться им было некуда — или идти на дело, или под нож Голубя.

— Ну и затащил ты меня, Сашок, — вздохнул Андрей.

— Разве ж я знал, — печально отозвался друг. В стане бандитов, похоже, он совершенно излечился от шизофрении, от которой еще недавно так сильно страдал, и теперь демонстрировал ясный ум и великолепные коммуникативные способности.

В бандитском плане ограбления было множество изъянов. И все они отчего-то имели отношение исключительно к Андрею и Саше. Зеленые новички постоянно находились под ударом, в то время как основная масса бандитов пребывала в относительной безопасности. С самой первой минуты приятелей могла задержать милиция, они были вынуждены возиться с заложниками (работа грязная и неблагодарная), потом удирать от погони, тогда как Голубь со товарищи могли в это время преспокойно покопаться в сейфах, а затем, смотавшись «огородами» с места ограбления, без суеты поделить добычу между собой и слинять в неизвестном направлении.

А вдруг все-таки… с замиранием сердца думал Губкин. Оставалось надеяться на невероятное везение.

Новичкам выдали по два заряженных пистолета. Голубь, идиотски хохотнув, предупредил: «Стреляет!» Пистолеты оказались холодными и тяжелыми. Их стальной холод приникал даже сквозь одежду.

Рассчитанный по минутам план, как и ожидалось, оказался никуда не годным.

В банке в это время было немного народу, в основном пенсионеры. Дрожащей в коленке ногой Андрюша открыл дверь и завопил дурным голосом: «Это ограбление!» Бледный, как белая поганка, Саша скомандовал: «Все на пол!» Далее все раскручивалось как в крутом полицейском боевике. Народ, толпившийся у окошка коммунальных платежей (в основном небогато одетые пожилые люди), послушно повалился на кафельный пол. Служащий в окошке покорно поднял руки, испуганно блестя очками. Дело было, кажется, на мази, но свежеиспеченные грабители не помнили, что делать дальше. Саша ждал инициативы от Андрея, а тот лишь хватал пересохшим ртом воздух и затравленно озирался. Минуты две приятели в растерянности переминались с ноги на ногу, помахивая пистолетами, которые забыли снять с предохранителя.

Наконец какая-то молодая и красивая служащая, не выдержав напряжения, робко спросила их:

— Вам, наверное, денег?

— Да-да, — обрадованно закивал Андрей и, вспомнив свою роль, отведенную ему Голубем, добавил: — И того, как это… Нам бы заложницу.

— Пожалуйста. — Девушка с поднятыми руками приблизилась к грабителям и встала рядом с ними, ясно показывая, что она согласна быть заложницей.

— И еще нам, если можно, директора, — робко попросил Андрей и вежливо добавил: — Если вас не затруднит.

Это было бы совершенно культурное ограбление, если бы посетители банка вели себя прилично. Но нашелся, как всегда, тип, которому оказалось больше всех надо. Расслабленный вежливостью нападавших, какой-то старичок неумело бросился под ноги грабителям, истошно крича: «Девушка, бегите, я их задержу!» — хотя девушка совсем не стремилась убегать. По ее виду казалось, что она всей душой рада посетителям и хотела бы остаться с милыми молодыми людьми, зашедшими к ней на огонек.

Поскольку старый придурок повис на руке Саши и стал выдирать у него пистолет, нападавшим пришлось применить силу. В звенящей от напряжения тишине Андрей видел все словно со стороны, как в замедленной съемке. Вот он плавно нажимает на спусковой крючок, раздается грохот, старичок падает, и на полу расплывается лужа крови. Губкин еще не понимал, что убил человека — просто его палец зачем-то нажал на собачку, и просто какая-то темная жидкость потекла по полу. Истерический крик девушки вывел грабителей из оцепенения.

— Всем лежать! — дурным голосом заорал Саша, держа под прицелом помещение. — Директора быстро, а то сейчас все… Быстро, я сказал!

Потекли бесконечные секунды ожидания. Пистолет опасно дрожал в напряженных руках.

Наконец в кассовом зале появился бледный директор банка. Замогильным голосом он пробормотал, что согласен на все условия, но только пусть грабители отпустят людей.

Пока велись бесцельные переговоры, где-то вдалеке прозвучали три условных выстрела, и Андрей облегченно выдохнул:

— Уходим!

Забыв, что по инструкции им нужно взять с собой заложницу, они наперегонки бросились к машине. Едва «девятка» деловито зафырчала, готовясь рвануть с места, как вдалеке противно завыла полицейская сирена.

Грабители в машине рванули по узкой улице, мощенной брусчаткой. Вслед беглецам запели одиночные выстрелы.

После короткой, но довольно веселой погони тихими улочками, где вслед им растерянно оглядывались мирные граждане с авоськами, полными сизых рыбьих хвостов и кудрявых пучков петрушки, грабителям пришлось бросить машину с простреленным колесом и, петляя, как зайцы в зимнем лесу, уходить дворами. Кстати, Саша в этих условиях показал высший класс скоростного вождения по городу, и, если бы не его искусство, грубые милиционеры с характерным одесским выговором уже давно снимали бы показания с друзей.

Они залегли на чердаке какого-то полуразрушенного дома, полного голубиных перьев и мокрого белья на протянутых между стропилами веревках. Никто не беспокоил беглецов в их душном логове. Было тихо, только со двора доносился щебет детей и крики матерей, зовущих своих чад ужинать. Ноздри бередил острый запах рыбных котлет. Зверски хотелось есть.

— Что будем делать? — с тоской спросил Андрей. — В аэропорт нельзя, заметут. На железку тоже нельзя, там ментов полно…

— Тогда надо морем, — решил Саша. — Проберемся на какое-нибудь иностранное судно — и ищи ветра в поле! Будем добираться до России окольными путями. Да с такими бабками нас в любой стране примут с распростертыми объятиями!

Андрей тяжело вздохнул. Он не верил в благополучное окончание операции. Единственным сокровенным его желанием было вернуться домой и найти Гарри. И понять наконец, что происходит. Но это желание было почти невыполнимым.

Поздним вечером приятели отважились спуститься с чердака. Они представляли собой жалкое зрелище — помятые, испуганные, в грязной одежде и с голубиными перьями в волосах.

Хотя Андрей почти не сомневался, что Голубь давно смотался с добычей в неизвестном направлении, но, как ни странно, на хазе их поджидали довольные подельники.

— Что, фраера, струхнули? В штаны наложили? — хихикал Голубь, оглядывая потрепанные фигуры друзей. — Ну, получайте свою долю, сявки…

И вывалил на стол целую кучу украинских карбованцев.

— А как же наши сто тысяч долларов? Где наша доля? — выступил Саша.

— А это и есть ваша доля. В виде карбованцев, — хмыкнул Голубь. — Не нравится — вали отсюда, нам больше достанется.

Стало ясно, что новичков нагло обманули. Заставили выполнять самую тяжелую и самую грязную часть работы, а вместо денег подсунули кучу резаной бумаги. Бороться вдвоем против шестерых бандитов, готовых на все, было бы чистой воды безумием. Пришлось покорно сгрести деньги в мешок и отправиться восвояси.

Выйдя из дома, Андрей робко спросил:

— Может, в милицию заявим? Может, простят, если явимся с повинной?

Саша отрицательно покачал головой:

— Да ты что! Ты же того старикашку укокошил! Знаешь, что тебе за это будет? Надо сматываться.

С большим трудом они выменяли по бешеному курсу восемьсот долларов возле светящегося синими огнями казино и решили бежать из города, где на каждом углу им грезились вооруженные до зубов милиционеры.

Путь был один — через порт, на любой корабль, в любую страну. Желательно в Россию.

В тот же вечер приятели незамеченными проникли по швартовочным канатам на темное иностранное судно под неизвестным флагом, пробрались в трюм и затаились там между деревянными ящиками с каким-то оборудованием. Всю ночь они лежали на жестких досках и слушали, как в железный борт судна равномерно била штормовая волна. Утром, дав прощальный гудок, судно вышло в открытое море — шум бортовой волны сменился равномерным гулом двигателей. Беглецы не знали, куда их везут.

Глава 13

В последнее время у Лизы Дубровинской будто открылось второе дыхание. Она радовалась жизни, порхала, как мотылек, была полна энтузиазма и планов на будущее. Причиной внезапной перемены, свершившейся в капризной девице, было не очередное любовное приключение, не наладившиеся отношения с деспотичным отцом и не новый виток отношений с тем самым Вовкой. Он давно уже сменил эстрадную певичку второго плана на израильскую миллионершу, случайно проезжавшую через столицу. Причиной прилива сил и появления новых надежд в жизни избалованной дочки олигарха стала ее дружба с Раисой Александровной.

Заметив привычку своей юной подопечной во время бесконечных сетований на жизнь вырисовывать на полях книги или на листочке затейливые узоры, Раиса Александровна решила, что девочку нужно занять каким-нибудь интересным делом, которое могло бы отвлечь Лизу от бесконечного наслаждения собственными несчастьями. Таким отвлекающим от унылого бытия делом призвано было стать искусство.

Мнение о том, что современному творцу, как и добрых пятьсот лет назад, нужно в первую очередь обладать хотя бы малой толикой таланта, ныне безнадежно устарело. Сейчас важны связи, связи и еще раз связи! Талант — приятная, но не обязательная прибавка к мощному двигателю искусства, то есть личным связям.

Только отношения с нужными людьми позволяют современным служителям муз издавать книги, организовывать персональные выставки, получать деньги на съемки занудных концептуальных фильмов или проталкивать свою забойную рок-оперу на подмостки какого-нибудь провинциального театра оперетты. Бедные, гордые художники нынче не в моде. Вся околоживописная мелочь в последнее время буквально поняла крамольную мысль Сальвадора Дали о том, что художник не должен считать за грех, если у него круглый счет в банке. Все принялись делать деньги, выжимая из старого, доброго искусства все соки.

Сегодня не надо до посинения сидеть в мастерской и лепить одну за другой предназначенные для потомков скульптуры — нужно вращаться в свете. «Киса, вы умеете вращаться?» — некогда спрашивал ушлый Остап Бендер, снискавший себе немало славы на художественном поприще (вспомним хотя бы его бессмертное изображение сеятеля облигаций). Участие в тусовках и презентациях абсолютно заменяет наличие таланта и служит гарантом вашего успеха на жизненном поприще. А что до вечности — она подождет.

С другой стороны, у Лизы Дубровинской не было необходимости в поте лица зарабатывать на хлеб насущный. И связи в среде художественной богемы у нее были. Вот только к какому виду художественной деятельности любимая дочь олигарха испытывала склонность, никто не мог пока сказать.

Музыка за отсутствием у подопечной слуха отпала первой. Хотя отсутствие музыкального слуха, абсолютно крамольное для певцов, не является проблемой для, например, композиторской карьеры, слава музыканта не далась бы Дубровинской без элементарной технической подготовки. Но Лиза еще со школьных уроков пения испытывала непреодолимое отвращение к ноте до в первую очередь (во вторую — к нотам ре, ми, фа и др.), и даже мощный аналитический ум госпожи Резник не смог бы разрешить эту проблему.

Обширный жанр художественного слова также не нашел отклика в душе Лизы. Он был ей просто неинтересен. Сценическая карьера была испробована ею еще в незапамятные времена и тогда же была с гневом отвергнута. Оставались пластические виды искусства и живопись. Именно на них решено было сделать ставку.

— О, какой прекрасный рисунок! — в один такой же прекрасный день заявила Раиса Александровна, заметив валяющийся на полу изрядно помятый листок с Лизиными каракулями того рода, что называются «точка, точка, запятая, ручки, ножки, огуречик…».

— Стиль… — задумчиво протянула она, сосредоточенно изучая «шедевр». — Я бы отнесла этот рисунок к примитивизму. Напоминает картины Нико Пиросманишвили раннего периода…

— В самом деле? — удивилась Лиза и внимательнее посмотрела на кривую человеческую фигурку, точно нарисованную хвостом разъяренной кошки.

— Да. Чувствуется сила неокрепшей кисти, своеобразное видение мира, иронический взгляд на человека, — восхищенно продолжала ее наставница. — У тебя есть еще рисунки?

Лиза смущенно пожала плечами:

— Я их не храню. Так, может, валяется парочка…

— Принеси, я покажу специалистам. — Просьба прозвучала тоном приказа.

Надо ли упоминать, что отзывы специалистов оказались восхищенно-восторженными, полными оценок самых благожелательных и степеней самых превосходных. Лиза успешно одолела ускоренный курс овладения кистью в художественном училище и практически была готова вступить на скользкую стезю художественного творчества. И она уверенно вступила на нее.

Ее, кажется, полностью захватило новое увлечение. Лиза познала пьянящее чувство собственного превосходства, когда ее старые знакомые, смотревшие ранее на нее как на папенькину дочку, делились при встрече восторженными впечатлениями от ее полотен (ведь они не хотели показаться профанами!). Лиза выставляла свои произведения в самых известных галереях Москвы, пару раз ездила с выставками за рубеж и вообще наконец-то почувствовала себя человеком. Немного угнетала ее необходимость постоянно просить деньги на выставки и на презентации у отца, хотя он и давал их безоговорочно.

Все же Лиза надеялась высвободиться от ига финансовой несостоятельности — с течением времени. Теперь она частенько продавала свои полотна. Произведения новой, «безумно талантливой художницы», по отзывам в центральной прессе (закупленной папой Дубровинской, как урожай, на корню), пользовались большим успехом и у бизнесменов, имевших дела с могущественным олигархом, и у западных псевдоколлекционеров, и у множества Лизиных приятелей — правда, те предпочитали, чтобы им дарили картины бесплатно.

Раиса Резник с зубной болью, явственно отразившейся на ее лице, тоже была вынуждена принять щедрый дар благодарной клиентки — триптих «Ночные кошмары». На этом полотне в хаосе черных и зеленых пятен летали плоские блины неизвестного происхождения, выплывали фиолетовые физиономии рогатых инопланетян, и мифологические чудовища с тремя головами пожирали огромные куриные яйца, в которых, съежившись, сидели багрово-красные человечки.

Лиза потребовала, чтобы ее гениальное произведение украсило кабинет безумно уважаемой ею Раисы Александровны. Ведь она относится к ней как к крестной матери, введшей ее в храм искусств. Естественно, крестная мать не могла отказать своей питомице в такой мелочи, и триптих был водружен на стену, подавив своими кислотными цветами весь продуманный прошловековый уют кабинета. Отныне, как только в кабинете раздавался звонок, предупреждавший о приходе мадемуазель Дубровинской, Раиса Резник нажимала кнопку вызова, и через минуту появлялся охранник с тяжелой картиной под мышкой. Вздыхая, он вешал сине-зеленый «шедевр» на стену. Все это приходилось терпеть, чтобы не потерять выгодную клиентку.

Таким образом жизнь Лизы была бы вполне безоблачна, если бы не тяжкая необходимость то и дело клянчить у отца деньги. Конфликт между отцом и дочерью, пройдя кратковременную фазу затишья, по-прежнему глухо тлел, точно огонь, притаившийся под слоем пушистой золы. И кажется, во власти Раисы Александровны было окончательно погасить этот конфликт или же во имя каких-то своих целей разжечь его вновь. Раиса Александровна медлила с окончательным решением.

Она выжидала…

— Пу-упсик! — капризно протянула Кристина, вытягивая губки бантиком. — Ты меня лю-юбишь?

— Конечно, золотце, — равнодушно произнес Алексей Михайлович Парнов, уткнувшись носом в финансовый журнал «Заря экономики».

Он читал занимательную статью о горизонтах лесоторгового бизнеса. В статье как дважды два доказывалось, что перспективы у лесоторгового бизнеса — потрясающие. Парнов думал аналогично, прикидывая, как бы ему оттяпать кусок пожирнее от этих перспектив. Вопросов жены он почти не слышал.

— Пу-упсик, мне ску-учно, — продолжала капризничать Кристина, — расскажи мне что-нибудь смешное…

— Да, золотце, — автоматически подтвердил супруг, продолжая предаваться мечтам о выгодах, которые сулят лесоторговые операции.

— Что «да»? Что «да»? — Кристина нервно села на кровать и привычно заныла: — Ты меня не любишь! Наверное, ты завел себе другую киску, а свою киску ты больше не любишь… Ты слышишь, что я тебе говорю!

«Заря экономики», вырванная рукой Кристины, полетела в угол, трепеща в воздухе глянцевыми листами, и приземлилась прямо на голову лежавшей на ковре собаки. Псина вскочила и, грозно зарычав, принялась расправляться с обидчицей. По комнате полетели обрывки бумаги.

— Фу, Мавра! Фу! — Парнов попытался спасти статью о лесоторговом бизнесе, вырывая ее из пасти своей любимицы.

Собака принялась оголтело носиться по комнате, думая, что с ней хотят поиграть.

Чтобы привлечь к себе ускользающее внимание мужа, Кристина упала на кровать и зарыдала в полный голос, но без слез. Ее супруг, донельзя раздраженный и собакой, и нытьем жены, грозно прикрикнул:

— Ну, в чем дело? А ну заткнись!

И Мавра, и Кристина испуганно замолчали. Каждая приняла грозный оклик на свой счет. Мавра с тихим рычанием отправилась на подстилку, а Кристина продолжала жалобно всхлипывать, старательно растирая кулаком глаза, чтобы они покраснели.

— Ну, киска, в чем дело? — спросил Парнов, вновь укладываясь на диван с журналом. — Почему плачет мой птенчик? Почему у него красные глазки?

— Птенчику скучно, — жалобно прохныкала жена. — Ты все время на работе, а я одна. Мне скучно!

— Посмотри телевизор, — предложил Парнов, озабоченно разглаживая порванные страницы.

— Там все такое ску-у-учное!

— Ну, почитай книгу.

— Не хочу-у книгу.

— А что ты хочешь?

— Не знаю-ю…

— Хочешь, пойдем в ресторан?

— Не хочу-у…

— Хочешь, позвоню шоферу и он повезет тебя покататься?

Кристина отчаянно замотала головой.

— Ну, тогда я не знаю. Позвони подружкам, пойди погуляй с Маврой, прошвырнись по магазинам. На худой конец я могу заказать тебе туристическую поездку куда захочешь.

— Куда? — оживилась Кристина.

— Ну, хочешь в Европу…

— Не хочу-у!

— Ну, тогда в Азию. На выбор: Таиланд, Индия, Китай. Япония, наконец. Филиппины. Ну, что там еще есть…

— Не хочу-у, ску-учно!

— Когда надумаешь, чего тебе захочется, сообщи, — холодно произнес Парнов, листая обслюнявленные Маврой страницы.

И вдруг глаза его наткнулись на броский слоган, нарисованный будто кровью поперек черно-серого городского пейзажа с расплывчатыми контурами: «Приходите в «Нескучный сад», и вы навсегда забудете, что такое скука!»

Интересно… Парнов пролистал несколько страниц, озадаченно хмыкнул. С сомнением посмотрел на вздрагивающие плечи жены. Снова полистал журнал.

Почесал нос, подсчитал в уме предстоящие расходы и радостно хлопнул супругу по спине, так что она подпрыгнула от неожиданности.

— Не реви, золотце, — изрядно повеселевшим голосом произнес Алексей Михайлович. — Не вешай нос! Кажется я нашел то, что тебе нужно!..

В дверях приемной появился как всегда бесшумный и безукоризненно корректный помощник и ближайший друг — Вешнев. Хозяйка кабинета, утомленная утренней поездкой в банк, сидела в кресле, сонно опустив тяжелые веки. Она слышала, как скрипнула дверь.

По шагам было понятно, что кто-то вошел, но она не шевельнулась и не открыла глаза, только серые губы еле заметно вздрогнули.

— Я слушаю тебя, Костя…

— Звонили из зимбабвийской фирмы «Континенталь» по поводу организации тура для нашего клиента из правительства… Они согласны помочь, копии контракта будут готовы к завтрашнему дню. Подтверждена договоренность с племенем макумба бебе о согласии принять гостя. Но возможна заминка с поставкой шестидесяти немецких танков «леопард». Может быть, заменим их нашими «Т-68»? Их можно пригнать из Египта, это будет не так дорого. Вряд ли клиент досконально разбирается в марках военных систем…

Голова еле заметно качнулась, одобряя решение, губы слегка шевельнулись.

— Что еще?

— Звонил еще один потенциальный клиент, некий Алексей Михайлович Парнов…

Тяжелые веки резко поднялись. Серые губы еще больше посерели, руки непроизвольно сжались.

— Что ему нужно?

— Просил обслужить свою жену, Кристину… Предварительные сведения: сорок восемь лет, женат, детей нет, владелец крупной фирмы канцпринадлежностей «Кенгуру», совладелец большой швейной фабрики в провинции и президент акционерного общества «Азотно-туковый завод». В связях с криминальным миром не замечен. Преуспевает. Баллотировался в депутаты Думы, но не прошел. Жена — бывшая манекенщица, не работает. Продолжить сбор сведений или мы откажем?

Желтоватые пальцы сомкнулись в замок, чтобы унять дрожь. Тонкие губы сжались еще плотнее. Тяжелое молчание повисло в воздухе.

Минута. Две. Три. Казалось, даже за окном притихли бурно радовавшиеся солнцу птицы.

— Продолжайте, — еле заметно дернулись губы. — Я подумаю.

— Понял, — кивнул Костя. — Вопросов нет.

Он поспешно вышел из комнаты, придержав за собой дверь, чтоб, не дай Бог, не хлопнула — очень уж тяжелая тишина царила в кабинете. Просто-таки могильная тишина.

Кристина была безумно рада идее своего супруга, готового на любые жертвы ради того, чтобы отдохнуть на время от своей возлюбленной. Она разузнала у приятельниц про те услуги, которые предоставляет фирма «Нескучный сад», и эти услуги привели ее в восторг.

— Нет, ты видел эту корову, Лидку Марушкину? — спрашивала она Алексея Михайловича, мечтательно болтая пушистой домашней тапкой, висевшей на большом пальце ноги.

— Нет, не видел, — откровенно отвечал муж, занятый приблизительными подсчетами, во что ему обойдется новая прихоть супруги.

— Ну, жена этого, такого… Помнишь? — настаивала Кристина.

— Кого?

— Так вот, эта сушеная крыса из агентства, Резник ее фамилия — ты не можешь представить, горбатая, страшная как смертный грех, да еще ни капли косметики на лице… Не понимаю, как она вообще живет с такой внешностью, я бы на ее месте давно удавилась… (Кристина искренне считала, что на свете должны наслаждаться жизнью только такие красивые особи, как она, а все остальные не имеют морального права на существование.) — Ужас! А еще директор фирмы… Интересно, у нее был когда-нибудь хоть один мужчина?..

— Ну и что эта Марушкина? — Парнов попытался направить разглагольствования супруги в первоначальное русло.

— Да не Марушкина, а Резник ее фамилия.

— Да нет, ты говорила, Марушкина, — настаивал муж.

— Я ни разу не сказала Марушкина, — с пол-оборота завелась Кристина. — Если бы ты хоть немного слушал меня, ты бы услышал, что я говорила именно про Резник. Слышишь, Резник — директор этой фирмы, и я с ней говорила!

Парнов счел благоразумным не обострять спор и мужественно затих, пожав плечами:

— Ну хорошо, хорошо. И что тебе сказал этот Резник?

— Резник — это женщина, — взвилась было Кристина, но тут в ее голове щелкнул какой-то переключатель, и она продолжала: — Ты не можешь себе представить — из этой крашеной воблы с носом Буратино там сделали актрису! Я имею в виду Марушкину. Муж этой Марушкиной обратился в «Нескучный сад», и там из его жены сделали сначала фотомодель, а потом актрису. Ты представляешь?! Теперь у этой образины берут интервью и делают из нее кинозвезду! Это с ее-то внешностью! А ты представляешь, что они смогут сделать из меня, с моими данными!

— И что?

— Да я… Да из меня… — Кристина мечтательно зажмурилась, ее густо накрашенные губы развела в стороны сладкая улыбка. — Да я всех затмю своей красотой. Кстати, затмю — можно так говорить? Все будут у меня валяться в ногах! Да я…

— Если ты всех затмишь по разумной цене, — холодно резюмировал Парнов, — я согласен…

Из трюма Андрея и Сашу вытащили, когда часы стали отсчитывать вторые сутки их заключения. Беглецы уже порядком одурели от жажды и адской жары, перед их глазами расплывались оранжевые концентрические круги. От раскаленного корпуса корабля волнами распространялся сухой жар, лица обитателей трюма в темноте масляно блестели, распухший шершавый язык еле помещался во рту. Андрей время от времени почти терял сознание, проваливаясь в липкую черную бездну, но Саша кое-как держался. Изредка он толкал в бок приятеля, когда замечал, что тот начинал обморочно закатывать глаза.

Их нашел матрос, за каким-то чертом спустившийся в трюм, — наверное, проверял, на месте ли его контрабанда, спрятанная между деревянными ящиками. Наступив в темноте на ногу Андрея, он испуганно отскочил, что-то пробормотав на незнакомом гортанном языке, и тут же по стенам и ящикам испуганно запрыгал желтый свет тусклого фонарика. Наконец желтое пятно застыло на одном месте, слепя привыкшие к мраку глаза. Андрей понял — они обнаружены.

Матрос был горбоносый, кудрявый, черный и до отвращения суетливый. Через пять минут на палубе, залитой прохладой морского соленого воздуха и света, друзей обшарили густо поросшие волосом опытные руки. Восемьсот долларов, заработанные с риском для жизни при ограблении банка, мгновенно перекочевали в чужой карман.

Андрей, мучительно щурясь на свету, огляделся. Их окружали смуглые лица, жизнерадостно скалившиеся белые зубы. Лилась гортанная быстрая речь, чьи-то руки жадно ощупывали одежду. Мешок с карбованцами был бесцеремонно вырван из рук пленников, и на палубу полетели бледные бумажки. Крепкий соленый ветер вздымал их и горстями швырял за борт. Матросы смеялись, весело тормоша пленников.

— Пить, — попросил Андрей и пальцем показал на свой разинутый рот. — Вода, вода… Пить…

Его, кажется, поняли, и жирный человечек в синей робе, торопливо семеня короткими ножками, принес целое ведро пропахшей железом воды, по поверхности которой радужной пленкой расплывались масляные пятна. Эта вонючая жидкость показалась истомленным жаждой пленникам самой вкусной водой в мире…

Два дня пленники сидели на воде и хлебе и настороженно прислушивались к звукам, доносившимся с палубы.

К вечеру следующего дня шум беготни на палубе стал громче, снаружи доносились оживленные переговоры экипажа, возбужденные выкрики, хохот. Потом раздался скрежет, о борт судна ударилось что-то железное, и «Санта-Лючия», резко вздрогнув, замерла, заглушив моторы.

— Вошли в порт, — пробормотал Сашка, внимательно прислушиваясь. — Сейчас самое время действовать.

Когда грязный повар с мрачным лицом принес заключенным тухлой воды и черствого хлеба на обед, он был немало удивлен, обнаружив душную каморку совершенно пустой. Лишь на полу валялись куски деревянной переборки, а в стене между гальюном и камбузом чернела огромная дыра. Пленники бежали, разобрав стенку. Их не нашли на корабле. Вместе с ними исчезли и кое-какие вещи экипажа, несколько долларов и кое-какая еда. В тот же вечер «Санта-Лючия» вновь вышла в открытое море.

Глава 14

Утомленный супруг Алексей Парнов имел счастье не видеть свою жену в течение двух недель и, честно говоря, все это время отдыхал душой от ее супружеской нежности.

Через две недели, к великому огорчению домочадцев, Кристина вернулась в родные пенаты. Ее глаза горели каким-то шальным огнем, ноздри раздувались от сладостных воспоминаний, а грудь вздымалась от рвущихся наружу тяжелых вздохов. С мужем она отчего-то стала обращаться ласково-пренебрежительно, как с низшим существом.

Распространяя вокруг себя обаяние томной усталости, она отмалчивалась на все вопросы супруга, желавшего знать, на что были в конце концов истрачены его кровные денежки. Но все же, судя по мечтательно-восторженному виду Кристины, в кои веки переставшей бубнить о своей неистребимой скуке, денежки были потрачены недаром.

Через несколько дней из «Нескучного сада» в офис Парнова пришел следующий счет:

«1. Аренда пирамиды Хеопса и апартаментов из тринадцати комнат во дворце Птолемеев за четыре дня.

2. Рабы и рабыни, слуги, жрецы, феллахи, благовония, верблюды, костюмы, питание клиентки.

3. Строительство римской галеры, морское плавание в Рим, аренда палаццо.

4. Наем гондолы, организация торжественного шествия с тимпанами, кимвалами, лавровыми венками; битва гладиаторов, торжественный ужин на двоих с Юлием Цезарем во дворце, включая гонорар Юлия Цезаря.

5. Похищение клиентки, перелет в Тунис, содержание ее во дворце эмира Абд аль-Кадира, включая купание в птичьем молоке, компенсацию слуге, безвинно выпоротому плеткой-семихвосткой, разбитый клиенткой в гневе уникальный кувшин IX века ручной работы, порванные в порыве страсти антикварные одежды из Музея истории Туниса. Массовые восточные танцы живота и эмирская охота на павлинов.

6. Организация смертельной битвы между дикими племенами бану хилаль и бану сулайм с участием двухсот пеших воинов-берберов и пятидесяти белых слонов, включая затраты на последующее лечение участников битвы (шестьдесят три человека ранены серьезно и более ста — легко).

7. Церемония коронации клиентки и акт торжественного дарения ей белой верблюдицы, горного плато в пустыне Сахара и рощи финиковых пальм в оазисе возле Эль-Адеб-Лараша.

8. Перелет белой верблюдицы в Москву, включая оформление сопроводительных ветеринарных документов, взятки местным чиновникам и погрузка в самолет пятидесяти килограммов верблюжьих колючек. Предупреждение: фирма «Нескучный сад» отказывается от расходов на дальнейшее содержание животного в зверином питомнике, поскольку транспортировка верблюдицы в Москву — это спонтанное желание клиентки и не запланировано сценарием ее обслуживания!»

Прочитав этот счет, Парнов в ужасе потер лоб — что это? Или он сам сдвинулся по фазе, или счет пришел не по адресу? Однако ошибки никакой не было. Конверт действительно адресовался ему, и счет был подписан Вешневым. Особенно смущали его порванные в порыве страсти антикварные одежды и белая верблюдица в зверином питомнике — куда ее теперь девать?

— Ах, верблюдица… — вздохнула Кристина, томно обмахиваясь веером из павлиньих перьев. — Я ее решила захватить с собой, она такая милая… У нее такие смешные губы…

— Зачем она нам, скажи на милость? — возопил Парнов, но жена холодно ответствовала:

— Может быть, я буду кататься на ней в Серебряном бору… Или подарю детскому дому… Я еще не решила! — сказала она и, заметив перекошенную физиономию Алексея Михайловича, добавила: — Ведь я, как особа королевской крови, должна следовать этикету, дарить дорогие подарки подданным и вообще…

— Ты особа королевской крови?! Ты?! Дочь зиловского рабочего?

— При чем тут это… Ах да, — вновь вздохнула Кристина. — Я совсем забыла тебе рассказать… Милый, мы с тобой разводимся, и я выхожу замуж за эмира Абд аль-Кадира, как только он получит согласие на брак у своего престарелого отца… Понимаешь, у них такая отсталая страна… Он должен сначала получить согласие папаши и только потом…

Парнов сначала решил, что жена его повредилась в уме и испытывает в данный момент острый приступ шизофрении. Однако, поразмышляв, ему удалось вспомнить, что в счете агентства «Нескучный сад» упоминался какой-то эмир с похожей фамилией. Небольшое мозговое напряжение, пара умелых вопросов — и картина похождений мужней жены Кристины в дальних странах стала постепенно проясняться.

Волшебные приключения Кристины в стране чудес начались с ее сладкого пробуждения в изумительной красоты дворце. Дрема постепенно улетучилась, отгоняемая шелестом фонтанных струй и серебряными звуками невидимой флейты. Около роскошного ложа стояли на коленях многочисленные длинноволосые слуги в странных одеждах и смуглые раскосые девушки с чернеными бровями в коротких туниках.

— О, царица Клеопатра, слуги твои благодарят Небеса за твое благополучное пробуждение! — возопили они на чистом русском языке, едва заметили блеск зрачков под полуопущенными веками Кристины.

— О, великий Озирис, спасибо тебе за возвращение прекрасной Клеопатры из царства теней! — тут же подхватили подбежавшие чернявые девицы с золотыми подносами и осыпали ложе лепестками нежно-белых роз.

Потом под нежное пение невидимой флейты появились три негра с повязками на глазах, за ними шествовал коротышка с разноцветными баночками на подносе. Незрячие негры раздели Кристину и принялись умащивать ее тело благовониями, делая это так искусно и осторожно, как будто в руках у них был хрустальный сосуд.

— Почему у них завязаны глаза? — спросила Кристина, сладострастно жмурясь под легкими прикосновениями умелых рук и вдыхая волшебный запах благовоний.

— О, прекрасная Клеопатра! — подобострастно поклонился ей пузатый коротышка. — Чтобы они не ослепли от твоей красоты!

Ответ Кристине, надо сказать, понравился. Чего-то подобного ей всегда хотелось в жизни — чтобы окружающие восхищались и боготворили ее. Однако спросонья она сначала плохо понимала, почему вся эта толпа странно одетых людей называет ее Клеопатрой, когда при рождении ей было дано совершенно другое имя.

— Ты царица наша, дочь царя Птолемея, владычица Египта, — пояснил тот же словоохотливый коротышка. — Ты можешь казнить нас и миловать по своему желанию, о прекраснейшая из земных дев! Приказывай, будет исполнено все, что ты пожелаешь!

Сладкая жизнь всеобщего божества еще не успела надоесть ей, как тот самый угодливый коротышках блестящей плешью на голове доложил царице о прибытии некоего Юлия Цезаря, наслышанного о сияющей красоте египетской царицы, и о желании оного мужа, по званию римского консула, предстать пред очами Клеопатры.

Юлий Цезарь оказался рыжим детиной с красивым профилем. Oн был облачен в сомнительного вида доспехи, вызывавшие в памяти раскрашенный серебряной краской картон, который обычно используется для школьных представлений. Юлий Цезарь почти без акцента говорил по-русски, а взгляд его стальных глаз ясно свидетельствовал о том неизгладимом впечатлении, которое произвела на него Клеопатра. Естественно, между двумя столь высокопоставленными особами, как римский консул и египетская царица, завязались романтические отношения, которые на фоне экзотических пейзажей Каира приняли, прямо скажем, опасное направление.

Но через два дня этого непродолжительного романа Юлий Цезарь уговорил царицу совершить морскую прогулку до Рима и обратно на двадцативесельной галере (ею оказалась быстроходная яхта, искусно загримированная под древность опытными декораторами). Кристина имела уникальную возможность воочию лицезреть тяжелый труд рабов, прикованных полицейскими наручниками к уключинам весел. На тридцатиградусной жаре двадцать атлетически сложенных мужчин (Шварценеггер отдыхает) обливались потом, исподволь бросая любопытные взгляды па смазливую особу в странном головном уборе, прогуливающуюся на палубе под ручку с высоким чудаком в серебристом картоне. Единственным минусом для компании этих «невольников» был плюгавый толстячок с плеткой в руках, то и дело охаживавший смуглые плечи рабов, едва только царица бросала в их сторону жалостливый взгляд.

В Риме все было организовано тоже очень миленько. Юлий Цезарь был в восторге от своей гостьи и целыми днями надоедал Клеопатре монотонными стонами о своей великой любви. В столице империи ее также не оставляли ни на минуту искренняя любовь и восхищение римского народа. Египетскую царицу поселили в старинном палаццо. К ее услугам были все прихоти изнеженного тела: массаж, благовония, бани, умелые руки современных визажистов в старинных одеждах.

Ночное шествие с тимпанами, кимвалами, организованное во славу Клеопатры, вызвало в Риме большой наплыв праздношатающихся туристов. Толпу зевак теснили от места действия бойкие массовики-затейники, которые кричали в мегафон на ломаном итальянском языке, что идет съемка кино. Клеопатра вместе с млевшим от ее близости императором ехала на золотой колеснице в развевающемся полупрозрачном хитоне и посылала налево и направо воздушные поцелуи. Пылкий Юлий Цезарь, измученный страстью, требовал взаимности — Кристина колебалась. Где-то в глубине ее сознания еще мелькала полустертая последними впечатлениями мысль о законном супруге, оставленном в холодной России. Но чудесные стальные глаза римского императора были так близко, впереди была пленительная ночь, полная неги и лобзаний…

Однако итальянская ночь не успела окутать своим синим покровом остывающий от дневного жара город, как несколько одетых во все черное, с черными повязками на лицах всадников на черных жеребцах с диким гиканьем ворвались в город.

Прекрасная Клеопатра в прозрачной рубашке уже всходила на любовное ложе, где, томясь от мучительной страсти, протягивал к ней руки сероглазый Юлий Цезарь… Кристина по семейной привычке уже выпятила губы для нежного поцелуя, как вдруг черные фигуры, поблескивая в полумраке кривыми ятаганами, ворвались в опочивальню. На глазах у ошеломленной царицы пал, пораженный первым же ударом, ее несостоявшийся любовник (на полу расплылась огромная, литров на десять, лужа крови), а саму Клеопатру, заткнув ей рот кляпом, неизвестные завернули в плотную ткань и умчали в темную беззвездную ночь.

До определенного времени Кристина еще понимала, что все это только занимательная игра. Но после похищения она вдруг уверилась в том, что игра закончилась из-за вмешательства каких-то темных сил и наступила неожиданная, пугающая действительность. Она даже честно кусалась, пытаясь вырваться из грубых лап похитителей, но добилась только чувствительного тумака по мягкому месту. В ее голове вертелись какие-то смутные мысли о посольстве, консульстве и прочих авторитетных институтах, но люди в черном без остановки мчали ее в ночи, обмениваясь короткими репликами на гортанном языке.

В темной таверне у подножия острозубой горы, из-за которой уже появилась парадно-розовая полоска рассвета, царицу насильно опоили какой-то горькой гадостью. Последнее, что она слышала, — был убаюкивающий рокот моря, а потом Клеопатра-Кристина провалилась в черную бездну без снов и видений…

Очнулась она в уютных покоях, украшенных затейливой восточной вязью. За цветным витражом окна виднелся внутренний дворик, пролет арки, обрамленной растительным орнаментом, и контуры пальм на лазурном эмалевом небе. Лишь вечером Кристина увидела своего похитителя — смуглого мужчину с прекрасными черными миндалевидными глазами и длинным розовым шрамом на лице. Впрочем, это совершенно его не портило, скорее даже придавало его физиономии мужественное выражение грозного воина, борца с неверными. Это был эмир берберов Абд аль-Кадир. Он приветствовал пленницу изящным поклоном, прижимая ладони к сердцу.

Из взволнованной страстной речи (эмир пояснил, что русский он выучил во время учебы в летном военном училище в Ейске) Кристине стало ясно, что никакого вреда ей не собираются причинять. Дворец, со всем своим содержимым и со всеми служителями, принадлежит эмиру, а сам эмир полностью и без остатка принадлежит прекрасной пленнице — и следовательно, здесь все принадлежит царице. Любовь — вот та единственная причина, по которой смиренный воин отважился вырвать из лап этого дешевого актеришки Юлия Цезаря прекраснейшую из подлунных дев, сладостную гурию из садов Аллаха Клеопатру.

В следующие дни жизнь Кристины во дворце напоминала дивный сон. Она была здесь полновластной хозяйкой (эмир даже собственноручно удушил шелковым шнурком двух нерасторопных слуг, которые осмелились подать госпоже чуть остывший кофе), она казнила и миловала, носила полупрозрачную чадру, купалась в птичьем молоке, охотилась со своим укрощенным похитителем на павлинов, училась изображать танец живота вместе с лучшими танцовщицами Алжира, каталась по пустыне на верблюдах, забавлялась у фонтанов, часами рассматривая в прозрачной воде свое отражение.

У нее был даже свой личный евнух. Этот смуглый коротышка с тоненькими усами, спускавшимися к заплывшему жиром подбородку, тонким голосом кастрата и широким задом, который искусно скрывали узорчатые шальвары, круглосуточно дежурил возле спальни своей прекрасной госпожи, вызывая у той вполне законное любопытство.

Специально для северной гостьи влюбленный эмир устроил что-то типа местного шоу — битвы двух местных племен, проводимой на лошадях. Изюминкой этой в общем-то обычной суеты был формальный повод — две сотни головорезов добросовестно лупцевали друг друга, сражаясь за право обладать кружевным платочком белокожей госпожи. В процессе битвы горячие южные парни разошлись не на шутку, и дело не обошлось без расквашенных носов и выбитых зубов.

— Любимая, — шептал совершенно ошалевший эмир, когда они катались на белых лошадях по барханам, — я назову эти горы твоим именем…

И он простирал руку в направлении груды серых камней, высящейся где-то возле горизонта.

В таких условиях Кристине пришлось дать свое согласие на брак со страстным эмиром. В тот момент она напрочь забыла о том, что у нее уже есть один муж, а суровые мусульманские законы не поощряют полиандрию.

После того как она произнесла решающее «да», эмир организовал что-то вроде коронации. Церемония представляла собой эклектическую смесь из свадебных обрядов народов мира, начиная с прыжков через костер, песен влюбленного джигита и скачек во имя невесты и кончая совместным распиванием чаши с «напитком любви». В конце концов Абд аль-Кадир подарил своей суженой свидетельство о переименовании горного плато, называемого теперь именем божественной Кристины (или Клеопатры), право на владение финиковой рощей в одном из глухих оазисов в Сахаре и белую верблюдицу, прекрасную, как и ее госпожа.

Когда солнце склонилось над барханами, соединились руки влюбленных. Близилась ночь страсти, но всю идиллию поломал российский посол, вдруг пожелавший навестить дворец, где незаконно удерживалась российская подданная. Посол грозил эмиру международным скандалом, войной, экономическими санкциями, ядерным оружием, отказом от поставки баллистических ракет и семью казнями египетскими. Параллельно он уговаривал Кристину вернуться на родину, чтобы не осложнять международную обстановку в Средиземноморском регионе.

— Нет! — твердо сказала Кристина. Она не торгует любовью.

— Да! — твердо сказал эмир. Он, видимо, торговал оружием.

Они сошлись на том, что Кристина пока вернется в Москву, оформит все нужные бумаги, а Абд аль-Кадир приедет за ней вместе с благословением своего престарелого отца.

— Никак без согласия папаши нельзя, — втолковывал непонятливой суженой эмир. — У нас без этого не дозволяется…

С большим сожалением объятая тоской Кристина позволила увезти себя из дворца. Но как ни уговаривал ее посол, она ни за что не соглашалась оставить берберам свою белую верблюдицу, вбив себе в голову, что такая высокопоставленная особа, невеста эмира, никак не может в повседневной жизни обходиться без этого экзотического животного. К сожалению, горное плато и финиковую рощу она не могла увезти с собой, как бы ей этого ни хотелось…

— Приключения, выцарапанные из дамского романа, — иронически хмыкнул Алексей Михайлович Парнов, выслушав сбивчивый рассказ жены, вечно путавшейся в придаточных предложениях. На самом деле он ей люто завидовал. — И эмир подставной, и дурацкую белую верблюдицу я оплатил из собственного кармана…

— Врешь! — зло вскинулась Кристина.

Муж молча сунул ей под нос счет из «Нескучного сада».

Со слезами на глазах Кристина внимательно изучала его, то и дело шмыгая носом, и вдруг радостно закричала:

— А здесь ничего не сказано про гонорар Абд аль-Кадиру! Про Юлия Цезаря сказано, а про него нет! Значит, он был настоящий!

— Такой же настоящий, как и российский посол, — скептически заметил супруг-реалист.

Обиженная в лучших чувствах Кристина гордо удалилась в свою комнату — наверное, мечтать о прекрасном эмире с мужественным шрамом через все лицо.

Детский восторг жены задел Парнова. Поглаживая окрепший за время отсутствия супруги объемистый животик, он вдруг подумал: «А что, если мне вот так? А? В самом деле, что это я живу, не зная ни отдыха, ни развлечений… Уж за свои-то кровные могу я себе позволить в конце концов? — и тут же он храбро решил: — Конечно могу!»

В грязном портовом кабачке Стамбула, набитом дешевыми проститутками, загулявшей матросней, грязными бичами и оборванцами со всего света, за кружкой мутного пива, цветом и запахом напоминавшего ослиную мочу, сидели два мрачных молодых человека европейской наружности. Они заметно вздрагивали, едва только распахивалась входная дверь и в прокуренный темный зал вваливалась новая веселая компания, гомонящая на всех языках мира.

К молодым людям никто не подсаживался, проститутки, липнувшие как мухи даже к небогатым югославским матросам, не обращали на приятелей ни малейшего внимания. Бармен же с явственной гримасой осуждения косился в их сторону, ожидая малейшего предлога, чтобы вышвырнуть их из своего заведения. На лицах молодых людей, казалось, было написано большими буквами, что у них нет ни денег, ни документов и что они очень боятся полиции. Такие люди совершенно не интересуют проституток и добропорядочных содержателей портовых кабачков, поскольку лишь создают лишние хлопоты.

На город спустилась душная южная ночь. Тускло светились фонари на набережной, как трубный глас слона в брачный период доносился далекий рев судов, проходящих Босфорский пролив. На столиках портовой забегаловки все больше было пустых липких стаканов, все громче становился многоязыкий гам, все меньше оставалось незанятых дам и полных бутылок виски. Кое-где в заведении уже вспыхивали очаги спонтанной поножовщины. Вдруг Андрей поймал на себе пристальный взгляд немолодой, ярко накрашенной проститутки, одиноко сидевшей перед пустым стаканом мутного стекла. Это была потрепанная особа из тех, о ком говорят, что на их лицах сохранились следы былой красоты. Ее очень округлые формы были обтянуты каким-то невероятно пестрым мини-халатом, навевавшим мысли о восточной экзотике, зато туфли на высоченной шпильке явно свидетельствовали о близости к европейской цивилизации.

Заметив ответный взгляд Андрея, проститутка достала откуда-то из глубины халата тюбик губной помады и, призывно прищурив темные глаза, обвела губы. Андрей отвернулся, но через секунду ощутил на своем плече острые кошачьи коготки, на него пахнуло приторно-сладким запахом плохих духов.

— Пойдем со мной, красавчик, не пожалеешь, — услышал он и от удивления вздрогнул. — С соотечественника недорого возьму.

— Сколько? — пересохшим внезапно ртом спросил Губкин, хотя совершенно не собирался никуда идти.

— С тебя только тридцать, а с твоего приятеля дороже, — подмигнула дама в Сашину сторону.

На это Саша мрачно огрызнулся:

— Отвали! Бабок нет.

— Чтобы такие парни да без денег? — не поверила проститутка и еще ниже наклонилась над столом, так что в вырезе пестрого халата заколебалась дряблая грудь.

Андрей горестно вздохнул.

— Тогда угостите девушку стаканчиком, — произнесла дама с легким разочарованием в голосе и тяжело рухнула на свободную табуретку.

Ее настойчивость была вознаграждена. В надежде на добрый совет ей поднесли порцию самого коричневого, самого вонючего и самого дешевого пойла, которое в грязных кабаках Стамбула успешно выдается за французский коньяк.

«Девушка» оказалась в самом деле русской — кандидатом философских наук Тамарой из города на Неве. Польстившись на перспективу легкого заработка за рубежом и на любовь турок к русским красавицам, она лет семь назад выпорхнула из дремучей питерской коммуналки на просторы свободного мира в надежде на карьеру фотомодели и теперь не очень успешно воплощала ее в среде разноязыкого сброда в Стамбуле. В трудной борьбе с превратностями существования ей сильно помогал философский взгляд на вещи и понимание, что деньги, как говорил добряк Веспасиан, non olet, то есть не пахнут. На жалобы и скулеж соотечественников она ответила пренебрежительным пожатием пышных плеч.

— А если денег нет, надо заработать, — заметила она, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Как? — уныло спросили ее беглецы.

— Ну мало ли, — оценивающим взглядом окинула их кандидат философских наук Тамара. — Даже время — деньги, а вы здесь торчите весь вечер как приклеенные. Что, нет документов?

— Нету, — признались друзья.

— Подумаешь проблема, — хмыкнула Тамара. — Ладно, дам я вам адресок… Но не за так, не думайте. Не люблю благотворительности, ясно? Не унижайте человека жалостью, сказал, кажется, Горький… Короче, утром пойдете в Средний порт, там найдете лавку Биляля, он торгует старыми телевизорами. Скажете, что от меня. А вечером я здесь буду вас ждать, ясно? И чтоб как штык! Только учтите, ребятки, цена увеличится до пятидесяти долларов с учетом услуг…

— Хорошо, — покорно согласились приятели.

— Да вы, случайно, не голубые? — подозрительно прищурилась Тамара.

— Нет! Нет! — заверил ее Саша. — Мы просто вместе путешествуем. Так получилось…

Дальше они не стали распространяться.

Белозубый чернявый Биляль заверил русских, что через три дня документы будут готовы, а пока у него есть для них нетяжелая работа у одного приятеля. Он привел друзей в небольшой рыбный ресторан на набережной, где им вручили по клеенчатому фартуку, огромному ножу и заставили целый день до позднего вечера чистить вонючую рыбу. Подавляя в себе периодические позывы к рвоте, приятели три дня провели среди перламутровой рыбьей чешуи, кишок, напоминавших мотки толстых разноцветных нитей, селедочных голов с удивленно вытаращенными глазами. Казалось, даже поры кожи впитывали в себя противный рыбий запах. От жары и кухонного чада кружилась голова, от непривычной монотонной работы плыли круги перед глазами и страшно ломило спину. Спали работники тут же, в ресторане, на тонкой подстилке, брошенной прямо на земляной пол. Хозяин их злой, подозрительный турок, ни бельмеса не знавший по-русски, взял дурную манеру поступать с ними наподобие Ваньки Жукова из известного рассказа Чехова — тыкал рыбьей тушкой прямо в морду, если ему вдруг казалось, что она плохо вычищена.

Только через неделю, наконец, появился Биляль и выдал приятелям их новые «паспорта». Под паспортом подразумевался не очень чистый листок желтоватой бумаги с мутной фотографией, где по-турецки и по-английски было написано, что эти справки выданы взамен утерянных документов. От такой липы, которой не поверил бы ни один даже самый невнимательный или пьяный пограничник, у приятелей вылезли глаза на лоб. Однако Биляль, рассыпая направо и налево улыбчивые фразы «ошень караша» и «русски караша», прибавил к ксивам еще сто пятьдесят долларов, честно заработанных на чистке рыбы, вручил какую-то серую брошюру, отпечатанную на ксероксе, и, приветливо скаля зубы, сделал ручкой.

Пропахшие рыбой, как заправские моряки, приятели вновь оказались в порту. У них опять было полно времени, совсем немного денег и абсолютная неизвестность впереди. Они зорко поглядывали по сторонам, опасаясь появления Тамары, поскольку ждали от нее претензий на некоторую часть кровавым потом заработанных денег.

Андрей Губкин вспомнил было, как в какой-то давнишней песенке он с романтической тоской выводил что-то про «шумный порт — ворота в океан, и запах рыбы — запах дальних стран» и чуть не расплакался от воспоминаний. В последние дни он вообще старался запрятать в самый дальний уголок головного мозга всю свою благополучную прошлую жизнь. Теперь ему хотелось лишь в бессилии опустить руки и сдаться на милость победителя. Только неизвестно было, кто победитель.

В брошюре, врученной им улыбчивым турком, содержался призыв записаться во французский Иностранный легион и подробно расписывалось, как это сделать. Составители брошюры особенно упирали на то, что легион «дает реальный шанс начать абсолютно новую жизнь для тех, кто по каким-либо причинам находится не в ладах с законами своей страны». Наемникам капитала обещалось ежемесячное денежное вознаграждение и через несколько лет беспорочной службы — французское гражданство.

Приятели переглянулись. Ежемесячное вознаграждение — это отлично! Обнадеживали также слова об абсолютно новой жизни для тех, кто не в ладах с законом. Ребята чувствовали, что их нелады с законом не только не уменьшились за последнее время, но как будто даже увеличились.

«Легион — гарант неприкосновенности и анонимности перед любыми органами и странами, — уверял отдел информации Иностранного легиона. — Это достигается полной сменой имени, фамилии и национальности».

— А что, — сказал Саша, — они нам настоящие ксивы выдадут, а потом делай что хочешь… Может, рискнем?

Андрей с тоской смотрел, как за черную кромку горизонта опускался разбухший, как марокканский апельсин, ослепительный шар солнца. И тут же он представил того старика на полу сберкассы, и как под ним расплывалось огромное багровое пятно… Вспомнил, как Гарри открестился от него, уверяя всех, что настоящий Андрей Губкин находится в Москве и за пределы оной и не думал выезжать, а сам, наверное, уже вовсю раскручивает Смоктунова. Представил, как его находят за ограбление банка и за убийство, как выдают правительству Украины, представил скандал на всю страну, на весь мир, аршинные заголовки газет: «Известный певец Андрей Губкин — убийца!» А потом суд, приговор, отбытие наказания в местах не столь отдаленных… Интересно, где он будет сидеть? У себя дома, в России, или в сопредельном государстве?

Андрей тяжело вздохнул и ответил Саше:

— Если можно сменить имя, то давай…

Брошюра рекомендовала нелегальным путем проникнуть во Францию, прямым ходом направиться в любое отделение жандармерии, где будущих легионеров препроводят в нужное место, в один из семнадцати вербовочных пунктов в Страсбурге, Тулузе или Париже. А дальше — им остается только выбрать одну из военных специальностей — снайперы, парашютисты, подрывники, десантники или, может быть, вертолетчики. Да, еще придется сдать кое-какие физические нормативы и проверку на психиатрическую вменяемость. А дальше — романтическое звание бойца Иностранного легиона, неувядаемая слава, лавры борца за интересы Франции…

Дело оставалось за малым — проникнуть каким-то образом в эту самую Францию. Это представлялось затруднительным — пересечь почти пол-Европы без денег и нормальных документов. Саша вспомнил, что лет в шестнадцать он путешествовал на «собаках» (на электричках) по всей стране, иногда не брезговал и товарными поездами. Однако как определить без знания турецкого, какой состав куда пойдет, — расспросы на ломаном международном эсперанто вызовут лишь обоснованные подозрения у местных жителей. Еще примут их за шпионов… Андрей предложил было автостоп, но, вспомнив о своем не уменьшающемся рыбном амбре, быстро увял.

В конце концов был выбран компромиссный вариант. Приятели решили отыскать грузовую фуру, едущую куда-нибудь в сторону северо-запада, и воспользоваться своими скудными деньгами, чтобы договориться с водителем.

Так они и сделали. Засев в кабачке на трассе Стамбул — Текирдаг — Кишан, они быстро свели знакомство с бородатым типом европейского вида, согласившимся впустить путешественников в свой грузовик, который шел, по его словам, на север Италии, в Турин. А там до Франции было уже рукой подать.

Облегчив свой карман на сто кровно заработанных долларов, приятели забрались в кузов, залегли среди картонных жестких коробок с кошачьими консервами и, обрадованные близким определением своей судьбы, заснули как убитые на жестком неудобном ложе.

Глава 15

Ровно в семь ноль-три стеклянные двери элитного дома в Крылатском распахнулись, из подъезда появился немолодой краснощекий мужчина в спортивных шортах, белой футболке и синих кроссовках. Округлое брюшко весело подпрыгивало вверх-вниз, когда он молодцевато сбегал по ступеням. Так же бодро подпрыгивали мешочки слегка обрюзгших щек.

Спортивный мужчина бодрой трусцой удалялся по асфальтовой дорожке к парку, зажатому высокими уступами многоэтажек. Несмело светило сквозь листву бледное солнце, с трудом пробиваясь сквозь кромку перистых облаков. По улице деловито шмыгали автомобили, пыхтели, испуская клубы черного дыма, неторопливые автобусы, в которых ехали на работу хмурые утренние пассажиры. Немногие из них смогли бы узнать в немолодом мужчине, трусившем вдоль аллеи, известного политика, лидера Партии национального единства Евсея Батырина.

Пробежки были ежедневными. Хотя Евсей Батырин не то чтобы любил спорт, испытывал тягу к движению или считал необходимым поддерживать свою порядком поизносившуюся земную оболочку в должной форме. Но имиджмейкер уверял его, что образ современного политического деятеля непременно включает в себя занятия спортом или хотя бы легкие гимнастические упражнения по утрам. Среднестатистический избиратель, ленивый, любящий выпить после работы кружку пива и полежать на диване с газеткой перед телевизором, предпочитает здоровых, подтянутых лидеров, внешний облик которых напоминает рекламу спортивных снарядов для брюшного пресса или обложку книги о здоровом быте.

А чего не сделаешь ради потенциального избирателя, и Батырину приходилось жертвовать своим утренним блаженством в удобной постели и выползать на природу в любую погоду, выдерживая любопытные взгляды собачников, облюбовавших скверик, кряхтя, совершать физические упражнения. Особенно убивало Батырина то, что, выполняя их, ему приходилось тщательно всматриваться себе под ноги, чтобы не угодить ногой в спрятанные в траве и бумажном мусоре продукты собачьей жизнедеятельности, напоминающие маленькие пирамидки.

По дороге в парк Батырин неизменно раскланивался со своей «поклонницей» — старушкой из соседнего дома, по просьбе которой он недавно пробивал в домоуправлении ремонт протекающей в подъезде батареи. Наказ избирателя — закон для депутата. В получасовой пробежке по утрам были и свои небольшие плюсы — это были единственные полчаса в день, когда охрана не следовала за Батыриным по пятам. Эти полчаса перед завтраком были временем относительной свободы от окружающих и от тяжелого политического бремени.

Батырин подбежал к турнику, прибитому между двумя деревьями, бодро подпрыгнул и повис на руках, болтаясь без особого спортивного изящества. Несколько раз он даже подтянулся, тяжело кряхтя, спрыгнул на землю и, отряхнув натруженные ладони, присел на лавочку, громко отдуваясь. Он частенько вот так халтурил, как школьник на нелюбимой физкультуре, тайком от учителя отдыхая под деревом. «Вы должны всегда работать на публику, — поучал имиджмейкер. — Любая, самая незначительная деталь может оказаться решающей во время избирательной кампании». Вот и приходилось даже на зарядке работать на эту самую избирательную кампанию.

В зачет шло все — благотворительные дела жены во всевозможных комитетах и подкомитетах помощи детям и инвалидам, собственные посещения порядком обнищавших НИИ и оборонных заводов, на которых Батырин с трудом сдерживал зевоту. Каждое слово, каждый жест были рассчитаны на зрителя и били точно в цель, любая фраза и поступок становились кирпичиком в высотном здании избирательной кампании и служили одной цели — достижению власти. Он уже так сроднился с необходимостью постоянно играть на публику, что даже в ванной комнате ловил на своем лице бодренькую улыбку, от которой за версту разило лицемерием.

Впрочем, это все ерунда, подумал Батырин, вприщур поглядывая сквозь кружевные разводы листвы на белесое небо. Он сейчас первое лицо в Партии национального единства, а партия занимает третье место в парламенте — это вам не шутки! К выборам он подтянется, напряжет все силенки и, глядишь, сможет войти в новое правительство. Конечно, все не так просто. Пока самое реальное, на что он может рассчитывать, — это пост какого-нибудь второстепенного министра труда, которого никто не слушает и не знает, или, например, министра культуры — должность скорее представительская, чем властная. Нет, президентом, конечно, ему не быть, на это нечего и надеяться. Бесплодные мечты — это не в его характере. А вот стать премьер-министром… Или министром экономики… Или министром топлива — да мало ли теплых местечек наверху!

Конечно, нынешний премьер крепко держится за свой стул. Отвратительный тип с бычьей физиономией! Не упадет, как его ни расшатывай. Кажется, удержится на нем при всех режимах, при всех правительствах. Еще бы, за ним стоят такие люди, такие капиталы. Даже в мыслях страшно подумать об этом. Вот если бы ему, Батырину, сесть на это место! Но куда… Столько врагов, столько интриг… Так вся жизнь и проходит, в бесконечном обдумывании некоей решающей шахматной партии: как правильно пойти, что подумает о нем тот, как поступит этот, что сделать тому, как переметнуться на сторону этого… А жизнь-то проходит! В постоянной борьбе, в постоянном горении проходит. Как говорится, покой нам только снится.

Батырин встал со скамейки, с хрустом распрямил спину и легкой трусцой, то и дело сбивающейся на шаг, побежал к дому. Полчаса, отведенные для физических упражнений, подходили к концу. Теперь мыться, легкий завтрак — и в Думу…

Легкая улыбка искривила лиловые губы. Недавний юбилей Батырина продемонстрировал тот уровень власти, которого он достиг к шестидесяти годам. Чествование его даже показывали по центральному телевидению. Море цветов, поздравления виднейших людей страны. Рукопожатия товарищей по партии, любовь избирателей, зависть противников-демократов — сладкое бремя известности! Куча подарков. Президент прислал через своего секретаря теннисную ракетку. Как говорится, мал золотник, да дорог. Помнит старик, как перед выборами 1986 года играли с ним в теннис. Батырин тогда обещал ему поддержку голосами своих избирателей. И не обманул. Он не ошибся, вовремя рассчитал, на чью сторону нужно встать…

Премьер прислал охотничье ружье (может быть, даже ценное, надо справиться у специалистов), спикер — застольный кубок из полудрагоценного камня. Было множество презентов и от соратников по партии. В их числе — оплаченный отдых, организованный фирмой «Нескучный сад». Что это такое, интересно, и с чем его едят? Говорят, у них бешено дорогие услуги.

Лето… Скоро парламентские каникулы, вздохнул Батырин. Хорошо бы отдохнуть. Неужели опять придется тащиться в эти грязные Сочи вместе с семейством (чтобы поддержать своим присутствием славу лучшего российского курорта) и изображать из себя прилежного семьянина. Да, в нынешних условиях о поездке в Ниццу мечтать даже не приходится — в преддверии выборов его отдых должен быть гласным, а народ не слишком-то жалует политиков, которые во время шахтерских пикетов расслабляются в благоденствующей Европе.

Войдя в свой выдраенный до блеска подъезд, обмякший Батырин миновал стеклянный холл с дежурной, болтающей по телефону, и с облегчением надавил кнопку лифта. Еще недельки две выдержать…

Может быть, этот самый, «Нескучный»… Ну, то самое агентство ему поможет? Отдохнуть бы на всю катушку недельки две! Чтоб были хорошенькие девочки, европейский сервис, игорные развлечения… И чтоб никакой политики! И все чтобы с одной стороны тихо, анонимно, негласно, но одновременно чтобы с размахом. Он, Батырин, любит размах. Уж такая у него широкая русская душа, которая брезгует жаться по пустякам, мелочиться. Ему чтобы все как у людей — с шампанским, с музыкой!

А потом можно и с семейством в Сочи двинуть!

Как ни странно, бородатый водитель не обманул своих пассажиров. Без приключений приятели добрались до Турина, а там сели в местный поезд и вышли в приграничном районе Франции, где и сдались властям. Благо в Европе ни карацуп, ни пограничных псов нет, а переход границы — процедура, взаимно приятная для обеих сторон. Волшебное слово «Иностранный легион» имело здесь магическое действие. Полицейский — воплощенная любезность — довез их до вербовочного пункта и сдал из рук в руки огромному сержанту явно славянского происхождения.

Турецкие справки, от которых за версту несло липой, проканали только так, никто не посмел усомниться в их подлинности. Парням задали пару обычных вопросов, почему да отчего решили завербоваться, и отправили отдыхать в казарму.

Впервые за последнюю неделю друзья заснули как белые люди, на простынях, сытые и умытые. А на следующее утро начался самый настоящий ад.

Нормативы, необходимые для поступления в легион, друзья сдали на ура. Подумаешь, марш-бросок на пятнадцать километров, пятнадцать раз подтянуться, пробежать три километра за двенадцать минут — плевое дело. Насчет Саши неизвестно, а Андрей в Москве добросовестно пыхтел три раза в неделю в спортзале, поддерживая выпуклые формы бицепсов, приятные женскому глазу. Потом новичков отправили в южный городок Кастинадари, упражняться в стрельбе, а после успехов, выказанных русскими, посадили в вертолет и отправили в учебно-тренировочный лагерь на Корсику.

Там они попали в лапы огромному сержанту-болгарину и наконец узнали, какова из себя кузькина мать. Славян в легионе было полно, но им запрещалось поддерживать внеслужебные отношения, да и образ жизни легионеров не способствовал появлению светских знакомств.

Сержант-болгарин был бог и царь для новичков. Он гонял их нещадно, вроде бы каждая капля пота, скатившаяся с их лба, приносила ему по полновесному доллару в карман. Подъем в шесть тридцать. Бег в полной выкладке, подтягивания, полосы препятствий, стрельба. После обеда — стрельба, полосы препятствий, подтягивания. И все это — через вопли сержанта, пот, жару, через тумаки до крови и ласковое прозвище «русская свинья».

Однако деваться было некуда, с военной базы не сбежишь, липовые документы они отдали, последние деньги давно закончились. Оставалось или терпеть, или бунтовать. Андрей и Саша решили еще немного потерпеть.

Однажды ночью их взвод неожиданно подняли по тревоге. В небе стояла полная луна, тревожно ревело море за острыми зубцами скал, шумели кипарисы. Ни слова не говоря, батальон по команде погрузили в военно-транспортный самолет и через полтора часа лета высадили среди гор, все так же не говоря, куда и зачем привезли.

Позже выяснилось — это Косово. И они должны выполнять здесь миротворческую миссию. Сержант-болгарин, пересыпая свою пламенную речь международными ругательствами, сказал, что им оказана великая честь — защищать интересы великой Франции и всего мира, и пора наконец проверить новичков в деле. Потом у них забрали легионерскую форму, выдали камуфляж без знаков различия и автоматы. И отправили сопровождать транспортные колонны с военными грузами. А вокруг бушевала настоящая, не киношная, не игрушечная война.

Их группа состояла из поляков, чехов, югославов, албанцев. Это были отчаянные головорезы и по внешнему виду, и по внутреннему состоянию. В основном всем было глубоко наплевать на то, где и за что они воюют. С равнодушием повидавших много крови людей легионеры взирали на смерть, кровь, боль. Для них война была обыкновенной работой, за которую платили деньги. Этой работой они завоевывали себе светлое будущее и ПМЖ в чистой и мирной Франции.

Андрею же, никогда и нигде не служившему и в первый раз столкнувшемуся с ужасами войны, было не по себе. К выстрелам и взрывам, доносившимся так же регулярно, как пение птиц на деревьях, он привык быстро. Но он никак не мог привыкнуть, что эти звуки обязательно кого-нибудь да уносили на тот свет — безразлично, легионера ли, десятилетнего мальчишку, едущего на велосипеде в магазин, столетнего старика ли, дымящего сигаретой в саду своего обветшавшего дома.

Сашка же, обладавший, видимо, более крепкими нервами, воспринимал окружающее куда спокойнее.

— Долго все это не протянется, — убеждал он друга. — Вот увидишь, перебросят обратно на Корсику так же быстро, как и сюда притащили, ойкнуть не успеешь. Ты, главное, не высовывайся, под пули не лезь. Наплевать на все, лишь бы живым остаться, — разумно замечал он.

Однако остаться в живых становилось все более трудно.

В тот день они сопровождали колонну с грузом. Все было как обычно — конвой для каждой машины, крутой серпантин, лес, сжимающий асфальтовое полотно в зеленых тисках, внизу, под крутым обрывом, горная речка скачет по мшистым валунам, звеня как туча комаров. И — слепящее солнце в зените, горячее южное солнце, зовущее понежиться под ласковыми лучами.

А на перевале их ждала засада. Андрей видел точно в замедленной съемке: головная машина колонны плавно поднялась в воздух метров на пять и грохнулась, подняв клубы желтой пыли. И тут же запели автоматные очереди, выбивая из деревьев у дороги острые щепки. Колонна остановилась. Андрей и Саша кубарем скатились с машины и затаились в придорожных кустах. Рация не работала, где свои, где чужие — совершенно неясно.

Откуда-то из дыма подкатил БТР и начал бить прямой наводкой по колонне. Задние машины стали отходить, визжа тормозами на крутом вираже, а грузовик, в котором ехали приятели, внезапно вильнул задом и завис над пропастью. Лобовое стекло покрылось мелкой сеткой трещин, водитель ткнулся лицом в руль и застыл. Мотор заглох, только колесо, висевшее над пропастью, еще долго вращалось. Дорогу заволокло едким дымом — загорелся грузовик с медикаментами.

— Давай через дорогу, — предложил Сашка, — уйдем руслом реки.

Они попытались в дымовой завесе пересечь открытое пространство, но пули запели вокруг них, кроша асфальт, и лицо остро кололи летевшие от дороги камешки. Пришлось вновь залечь. В запасе оставался еще комплект противотанковых гранатометов. Лежа на земле, Андрей и Сашка долго стреляли куда-то в дымную завесу, пока не расстреляли все магазины. Пришлось отбросить бесполезное оружие, горячее, как будто испеченное в адской печке.

Постепенно стрельба стихла. Послышался вой подъехавшего грузовика, но самой машины не было видно из-за дыма. Под прикрытием БТРа оттуда посыпались на землю солдаты и пошли цепью — их выдавала гирлянда автоматных вспышек, перерезавших дорогу.

Вдруг из дыма материализовались странные личности с автоматами наперевес, в камуфляжной форме и с зелеными повязками на лбу. Боевики!

И тут Андрей понял, что это если не конец, то что-то вроде того, — понял по посеревшему лицу Сашки, по его растерянному взгляду и крупной капле пота, зависшей на самом кончике носа. Понял, когда нашарил руками горячий автомат без патронов и выронил из рук эту обременительную бесполезную тяжесть.

Люди в камуфляжной форме пинками подняли их с земли и, тыча оружием в бок, повели к машине. Они переговаривались на незнакомом языке и, кажется, были довольны удачной вылазкой. По дороге Андрей наткнулся на развороченное тело, растекшееся по дороге, как перебродившее тесто. Правда, голова была цела и смотрела в небо черными ненавидящими глазами. Это был их сержант-болгарин. Дорога вокруг него была черная и мокрая.

«И я мог бы так вот… — подумал Андрей и поймал себя на мелкой и немного подлой радости. — А ведь я еще жив!» Он оглянулся на Сашку и наткнулся на его обеспокоенный взгляд. Тогда только и ему стало страшно.

В стороне послышались хруст веток и короткая автоматная очередь — там добивали раненых. Вдоль дороги вздымались кучки человеческого мяса в камуфляжной форме — это были убитые легионеры. Многие просто по неопытности напоролись в дыму на цепь нападавших и погибли без звука, как котята.

Дым постепенно рассеивался, слоями подымаясь к низким облакам. Стали видны разбитые машины, трупы на проезжей части, везде валялись порванные, полусгоревшие коробки с продуктами и лекарствами из разоренного транспорта. Вокруг суетились, кричали и бегали победители.

Андрея и Сашу не убили, потому что надо же было кому-то грузить трупы убитых в машину. Потери были велики и с той и с другой стороны. Задом подали уцелевший фургон, двери его распахнулись, и конвоиры, подгоняя пленников тычками и пинками, знаками приказали вносить туда убитых. Их складывали навалом — теплые еще, не окоченевшие тела, равнодушно-покорные, безмолвные.

Форма быстро испачкалась чужой кровью, калом, мозгами. Развороченные тела собирали буквально по кусочкам, снимая с кустов обрывки того, что еще недавно было человеком. Андрея тошнило, все плыло перед глазами, в мозгу пульсировала только одна мысль: «Вот сейчас мы погрузим, а потом нас…» Он сознавал, что жить им осталось от силы несколько часов…

Но их не убили. Их бросили в машину с трупами и непрерывно стонущими ранеными — с такими же, как и у нападавших, зелеными повязками на лбу. И повезли по горной дороге все выше и выше, туда, где облака сливались с белесым вечерним небом, где в безмолвной высоте, оглохшей от грохота недавнего боя, медленно парила, раскинув крылья, неизвестная черная птица.

Все агентство «Нескучный сад» было в панике — накануне пришли дурные известия о том, что где-то за рубежом пропал важный клиент фирмы вместе с сопровождающим. Это грозило крупными неприятностями, в том числе и международного характера.

Было сильно накурено. Клубы фиолетового дыма делали комнату похожей на таинственную пещеру, полную неожиданных опасностей. Раиса Александровна съежилась в своем кресле около камина, и только хорошо знавшие ее люди могли различить под маской олимпийского спокойствия глубоко скрываемое ею волнение.

Верный друг и помощник Константин Вешнев металлическим голосом докладывал последние известия, держа перед собой папку для бумаг в кожаном переплете:

— Не по вине лиц, обеспечивающих организацию сценария во Франции, произошли непредвиденные осложнения. Вместо взвода номер 16В, опытного, многократно побывавшего во многих горячих точках мира, в том числе в Кувейте во время «Бури в пустыне» и в Югославии, взвод номер 16С, скомплектованный из свежего пополнения, был неожиданно отправлен для поддержки диверсионно-карательной операции легиона в Косово. Это рядовая ошибка штаба Иностранного легиона привела к тому, что в плен к албанским сепаратистам попали наш клиент Андрей Губкин, проходящий программу психологической реабилитации в составе Иностранного легиона, и сопровождающее его лицо, Александр Чекало. Едва только Чекало в установленное время не вышел на связь, незамедлительно начались поиски. Это сообщил наш представитель во Франции, — вздохнул Костя и успокаивающе добавил: — Да не волнуйтесь, не пропадет он!

— Хотелось бы в это верить, — выдохнул еле слышный голос.

— Саша Чекало опытный телохранитель, десантник, хладнокровный, выдержанный офицер. Я его хорошо знаю, он из таких передряг выбирался! Ничего с ними не случится. Произошла обыкновенная организационная накладка, с кем не бывает…

— Это не обыкновенная накладка, — возразил глуховатый голос. — Это смертельно опасная накладка. Транспортная колонна разбомблена сепаратистами, сотни убитых и раненых, а что с нашим подопечным — неизвестно. Неизвестно даже, жив ли он!

— Но в списках убитых легионеров его нет, — возразил Вешнев и уточнил: — Их обоих нет. В ооновском госпитале их следы не обнаружены. Очевидно, Губкин еще жив и находится под защитой Чекало. Возможно, во время нападения они бежали в горы или были взяты в плен албанцами.

— Твоими бы устами… — устало заметила скрюченная фигура в кресле. — На черта мы связались с этими военными, у них вечная неразбериха, никто ни за что не отвечает!.. Надо попробовать вытащить их через Красный Крест… Или через ооновские войска… Господи, это все дурацкая идея о том, что мальчику нужно повзрослеть! Я думала: нужно ему посмотреть на мир своими, а не чужими глазами, не глазами своего продюсера…

— Идея и в самом деле хорошая, — утешал директрису Вешнев. — Судя по рапортам Чекало из Одессы и Стамбула, самочувствие клиента было хорошее, несмотря на сильное психическое потрясение во время имитации убийства в банке. Столкновения с жизнью низов раскрыли Губкину глаза на многое и, я думаю, сделали свое важное дело. Если бы заключительная часть сценария прошла гладко, то, вернувшись и узнав, что убийство пенсионера, как и ограбление сберкассы, было тщательно разработанным нами трюком, Губкин чувствовал бы себя отлично.

— Если бы да кабы… — мрачно заметил глуховатый голос с хрипотцой. — Если он вернется… Ума не приложу, что теперь сказать администратору, Гарри Мелешкяну. Он звонит каждый день, требует досрочного возвращения Губкина. Говорит, заключил очень выгодный контракт на гастроли по Красноярскому краю в поддержку губернаторских выборов. Ему, конечно, ответили, что возвращение Губкина пока невозможно, поскольку может нанести клиенту сильную психическую травму, но он все равно требует. Его не пугает даже неустойка и большие расходы… Наш контракт должен закончиться через два дня. Неизвестно, сможем ли мы вытащить Губкина через два дня…

— И еще сутки можно профилонить, ссылаясь на задержку рейса из-за нелетной погоды, — предложил Костя. — Итого три дня. Предлагаю следующее. Естественно, все отменяется: и запланированный ранее побег клиента из Иностранного легиона после избиения его сержантом, и встреча в Париже с ресторанной певичкой Моникой Карно (под этим псевдонимом за бешеные деньги была ангажирована знаменитая Патрисия Каас), и их совместные аншлаговые выступления в «Гранд-опера», и последующее триумфальное возвращение в столицу…

— Придется заплатить громадную неустойку за сорванные концерты, — вздохнула директриса фирмы.

— Ничего, мы почти договорились с Полом Маккартни, у него неожиданно образовалось окно в гастрольной программе. Я думаю, никто из зрителей не будет протестовать из-за такой замены… Далее… Мне кажется целесообразным послать усиленную группу сопровождения в Косово для поисков Губкина. Пусть разведают, которая из групп сепаратистов участвовала в нападении на грузовой транспорт в районе Гулицкого перевала, и попробуют выкупить Губкина и Чекало.

— Их самих или хотя бы их трупы, — уточнила Раиса Резник.

— Совершенно верно, — кивнул Костя. — Или их трупы. Если время будет нас поджимать, я берусь организовать для Гарри Мелешкяна небольшую автомобильную катастрофу, после которой он недели на две напрочь забудет о желании увидеться со своим питомцем.

В комнате воцарилось тяжелое молчание, только слышно было, как, натужно вздыхая и поскрипывая, часы на стене отсчитывали время.

— Кажется, Костя, мы играем на грани фола, — задумчиво произнес глухой голос.

— Да, именно на грани…

— И кажется, нам уже недолго осталось играть… Дня три, не больше.

— Ну, это мы еще посмотрим…

— Действуй, Костя. В этих военных штуках ты соображаешь гораздо лучше меня. Вытащи его, Костя.

— С юридической точки зрения все чисто — Губкин сам завербовался в легион, о чем есть его письменное согласие, и формально вроде бы никто в происшедшем не виноват. Но чисто по-человечески мальчишку жалко. Разрешите приступить к выполнению?

Слабая узкая рука едва взмахнула в воздухе.

Развернувшись, Вешнев вышел из комнаты. Скрюченная фигурка в кресле еще крепче закуталась в пушистый красный плед, с которым не расставалась даже в самую сильную жару.

Глава 16

ОТЧЕТ РУКОВОДИТЕЛЯ ГРУППЫ И.С. ШИПУЛИНА

О СОПРОВОЖДЕНИИ КЛИЕНТА НОМЕР 63 КА

«Согласно утвержденному сценарию от 24 июня сего года, по дороге в аэропорт Домодедово клиенту 63 КА Евсею Б. был введен амнестирующий раствор в объеме двух кубических сантиметров. Реакция клиента на введение вещества была расценена группой сопровождения как адекватная, состояние организма удовлетворительное, кровяное давление в пределах возрастной нормы, пульс шестьдесят пять ударов в минуту.

Через минуту после введения амнестирующего вещества клиент погрузился в глубокий сон, продолжавшийся вплоть до приземления спецсамолета в аэропорту города Улан-Удэ. При заходе на посадку наблюдались признаки беспокойства клиента, и в связи с опасностью преждевременного пробуждения ему был введен дополнительно один кубический сантиметр снотворного, что позволило водворить клиента на место начала операции в бессознательном состоянии, как и было оговорено в сценарии.

Клиент был переодет в одежду буддийских монахов и помещен в Иволгинский дацан в апартаменты для особо важных гостей. Группа сопровождения, дабы не отличаться от местных монахов, была вынуждена обриться наголо и также переодеться в ритуальные желто-оранжевые одежды буддистов.

Пробуждение клиента произошло в пятнадцать ноль-ноль по местному времени. Физическая форма его после возвращения в активное состояние была оценена мною как удовлетворительная. Жалобы на небольшую головную боль, естественные после двукратного введения высокой дозы амнестирующего вещества, вскоре прошли сами собой, без медикаментозного вмешательства. Психическое состояние клиента выражалось крайней степенью удивления с некоторой долей испуга, вызванного невозможностью восстановить в памяти цепочку событий, приведших его в монашескую обитель. Степень амнезии по косвенным данным (клиент непрерывно оглядывался, недоуменно повторяя «где это я», морщил лоб и тряс головой, тщетно пытаясь что-то припомнить) была расценена мною как полная.

Первый этап сценария начался точно и в срок и первоначально протекал так, как и было запланировано, лишь с небольшими отступлениями от утвержденного плана.

Когда буддийские монахи во главе с далай-ламой объявили клиенту на бурятском языке о том, что по расчетам тибетских мудрецов он является очередным земным воплощением великого Будды, клиент, очевидно не понимая всей значимости этого сообщения, принялся активно пожимать руки ламе и монахам, принимая их, очевидно, за депутацию малых народов Сибири и Дальнего Востока. После перевода на русский и многократных толкований сложившейся ситуации через переводчика клиент как будто проникся важностью момента и вел себя с достойным самого Бодисатвы спокойствием и важностью.

Однако мною было замечено, что для клиента представляет определенные трудности по достоинству оценить всю ответственность его позиции, и я, как руководитель группы сопровождения, был вынужден объяснить ему, что избрание новым воплощением Будды на земле ставит человека на чрезвычайно высокую ступень по отношению ко всему человечеству. Избранный новым Буддой становится духовным главой всех буддистов на земле, святым, воплощением Амитары и Авалокитешвары, и вынужден в связи с этим принимать достойные такого высокого ранга почести и соответственно вести себя.

После объяснения на клиента надели нижнюю монашескую одежду, оранжевую рясу, совершили омовение. Затем монастырская община провела ритуал посвящения в монахи, «упасападу», и клиенту сразу же было присвоено почетное звание святого, «архата», что, очевидно, ему очень польстило.

Объяснение правил поведения в монастыре несколько омрачило приподнятое настроение клиента. Против принятия пищи в строго определенные ритуалом часы он в общем-то не возражал, находя их естественными и вполне разумными. Несколько огорчила его необходимость вечного воздержания от общения с женским полом (вздохнув, он негромко заметил: «Что ж, в мои годы этим делом уже можно и пожертвовать»). Абсолютно чудовищным и неприятным ему показалось требование собирать пропитание, ходя из дома в дом к богатым и бедным, и категорическое запрещение принимать деньги как подаяние. Впрочем, ему, как «архату», было обещано, что в будущем будут доставлять собранное другими монахами подаяние в монастырь и, следовательно, тогда его обязанности, как святого, будут состоять лишь в духовных упражнениях, в чтении и переписывании духовных книг.

На вопрос клиента, как долго будет продолжаться такая ограничительная жизнь, ему было отвечено, что предположительно до возвращения в дацан бандидо-хамболамы, главы духовного управления буддистов нашей страны, который сейчас находится в Лхасе в связи с необходимостью уточнения обстоятельств выбора нового далай-ламы, но вполне возможно, что в случае его удачного избрания и до конца жизни. После такого ответа клиент несколько помрачнел и пробормотал про себя (я слышал): «Смотря что за это я буду иметь…»

После церемонии «упасапады» клиент наскоро был обучен самой короткой буддийской молитве «Ом мани падме хун» («О, сокровище на лотосе, аминь») и препровожден в свои апартаменты. Естественно, как руководитель группы сопровождения, я вынужден был непрерывно контролировать клиента. Чтобы объяснить свое круглосуточное присутствие рядом с ним и сыновнюю заботу, я вынужден был сказать клиенту, что недавно принят в монастырь учеником, так называемым «саманера», а он временно назначен мне в наставники и таким образом является моим духовным учителем.

На это клиент заговорщически подмигнул мне и сказал:

— Ну, слава Богу, хоть одна славянская физиономия среди этих узкоглазых рож…

После чего он предложил мне сгонять в ближайший ларек за бутылкой коньяку, поскольку в келье было очень холодно, а он никак не мог согреться.

На все мои протесты и объяснения, что у буддистов даже монахи ни в коем случае не могут употреблять спиртное, а уж лицо, готовящееся к посвящению в далай-ламы, тем более должно соблюдать трезвый образ жизни, клиент ответил со вздохом:

— Ничего, сынок, в монахах я пока еще всего четыре часа, а в ламы меня, может, еще и не изберут, ведь к предвыборной кампании-то я совсем не готовился… А ну как там, в Тибете, не утвердят мою кандидатуру? Так что пока еще можно.

Уступая настойчивым просьбам клиента, я был вынужден выдать ему коньяк из неприкосновенного запаса нашей группы.

На следующий день после лекции, объясняющей клиенту всю важность возложенной на него почетной обязанности быть божеством на земле, клиенту был объяснен так называемый хубилганский порядок наследования. После смерти далай-ламы по этому порядку новым ламой признают ребенка, родившегося через девять месяцев после кончины старого ламы, и выбирают его при помощи гадания высшим духовным клиром в Тибете. Клиенту объяснили, что в последний, четырнадцатый раз Буддой был избран некий Лозон-дантзэн-джамцо-нгванг, родившийся в 1935 году. Он сотрудничал с правительством Китая и после вооруженного восстания в Тибете против китайских властей эмигрировал в Индию. С тех пор все «моря мудрости», то есть далай-ламы, избирались незаконно.

На естественный вопрос клиента, где же эти буддисты были так долго, ведь он родился уже больше шестидесяти лет назад, бандидо-хамболама объяснил через переводчика, то есть через меня, что под сильным давлением китайского правительства выбор нового, пятнадцатого ламы был совершен неправильно, вопреки божественным предзнаменованиям, и теперь настало время исправить ошибку (на самом деле уважаемый священник, ничего не знавший о нашем сценарии, в это время на бурятском языке читал клиенту заготовленную для высоких гостей речь об усилении мирового могущества буддизма, что проявляется с 60-х годов XX века в повальном увлечении интеллигенции Европы и Америки ответвлением этой религии — «дзэн»).

После беседы с уважаемым бандидо клиент начал религиозную практику с паломничества к святым изображениям Будды и сбора подаяния. Удачным местом для сбора милостыни был признан железнодорожный вокзал, куда клиент был незамедлительно препровожден. Группа сопровождения обеспечила ему козырное место возле центрального входа в вокзал, заранее изгнав оттуда всех нищих. Первоначально клиент, сидя в оранжевой рясе на заплеванном шелухой от кедровых орехов цементном полу, был очень смущен и даже пытался краснеть, особенно под любопытными взорами хорошеньких барышень, затем, однако, немного привык и сидел с истинно буддийским достоинством, важно перебирая четки и шепча молитву «Ом мани падме хун».

В это время часть группы сопровождения сеяла слухи среди приезжих на вокзале, что известный святой из Тибета прибыл с высокой миссией в Улан-Удэ. По бедности своей и по привычке монахов к нищенству, он просит милостыню у мирян, и эта милостыня, данная от чистого сердца, автоматически бронирует место в буддийском аналоге нашего рая, то есть в нирване.

Также мирянам рекомендовалось лобызать края одежды святого, складывать руки ладонями внутрь и просить его о прочтении молитвы. Соблазненные рекламными посулами группы сопровождения, обыватели ринулись к центральному входу улан-удинского вокзала и устроили настоящее вавилонское столпотворение, закончившееся парой сломанных ног и несколькими кровоподтеками, полученными зеваками в давке. Не вмешайся местная милиция, приобщение святых тайн у новоявленного ламы могло бы закончиться весьма печально.

На оказываемые народом почести клиент реагировал вполне достойно. Правда, поначалу он пытался галантно приподниматься с газеты, которую мы подстелили ему, чтобы не вызвать обострение радикулита, и пожимать руки людям, постоянно падавшим на колени, чтобы поцеловать край его одежды. Но затем вел себя с большим тактом, позволяя трогать свою рясу и лобызать руки. Милостыни ему надавали столько, что вечером, при подсчете, клиент был очень удивлен и даже высказал интересную мысль:

— А может, бросить мне эту Думу к чертям собачьим, если святым так неплохо платят…

Кроме обильного денежного подаяния, которое клиент с тяжелым вздохом был вынужден сдать на нужды монастыря, ему пожертвовали: бочонок липового меда, три мешка кедровых орехов, несколько копченых осетров (к сожалению, они уже начали пованивать), шматок соленого сала с самой Украины, коробку чипсов «Принглс» с луком, три бутылки водки «Брынцаловка» и две портвейна «Агдам», кулек домашних пирожков, банку моченой клюквы, несколько буханок черствого хлеба, варенье, соленые огурцы, сломанный миксер, три электророзетки «Валентина», изрядно поношенную куртку, шампунь от перхоти и еще множество всякой съедобной и несъедобной всячины. Чтобы довезти все это барахло до дацана, мне пришлось взять такси (сумма за пробег в оба конца и разгрузку включена по смете как внеплановые расходы).

На следующий день была назначена церемония посвящения клиента в далай-ламы. Под это мероприятие был замаскирован ежегодный буддийский праздник, во время которого участники вспоминают главные моменты из жизни учителя Гаутамы. Клиент присутствовал на церемонии, проводимой бандидо-хамболамой, в качестве гостя из Государственной Думы, однако для него персонально мероприятие трактовалось как торжественное посвящение его святейшества, «архата», в божественный облик Амитабы.

Клиенту церемония понравилась. На ней он старался быть воплощением мудрости и буддийского спокойствия, чтобы стать достойным завершением «санасары», то есть последовательности бесконечных превращений.

После посвящения он был исполнен царственной важности, просветленности и благодушия. Возможно, вышеуказанным чувствам способствовало легкое расстройство желудка, вызванное специфической местной пищей и освободившее его от многодневного запора.

Шепотом клиент спрашивал меня, какие привилегии дает ему титул далай-ламы, и был удовлетворен тем, что становится не только духовным, но и светским правителем Тибета и получает в свои руки огромную власть над миллионами верующих по всему земному шару. Затем клиент высказал мне свои глубокие соображения, что его избрание новым далай-ламой — это шаг не только и не столько религиозный, но в первую очередь политический. В короткой беседе со мной он высказал предположение, что выбор его в качестве духовного руководителя всех буддистов вызван стремлением правящего клира Тибета выйти из-под власти Китая и встать под защиту России, что является положительной тенденцией внешней политики, а также этот шаг обусловлен его личной заботой о национальном единстве не только страны, но и всего мира.

— Эх, сынок, — доверительно сообщил клиент мне, — ну и развернусь я на этом посту! Могу тебе для начала гарантировать, что даже ноги звездно-полосатого Дяди Сэма отныне в Азии не будет. И в Европе тоже! Ты мне нравишься, — затем сказал он мне, — тебя я возьму к себе в секретари. Ну там сбегать за чем надо, факс послать и так далее… Кроме того, надо же кому-то милостыню за мной носить. Я, как священное лицо, сам не могу…

После церемонии клиенту были введены два кубика амнестирующего раствора. Самочувствие его после укола было в пределах физической нормы. Клиент был погружен в самолет аэропорта Улан-Удэ. Все полномочия по руководству группой сопровождения были переданы мной Павлу Вельяминову, ответственному за вторую часть сценария. Отчет по расходованию денежных средств при сем прилагаю.

И. С. Шипулин».

Их бросили в грузовик вместе с еще теплыми трупами, которые колыхались от малейших толчков машины. Едва они поднимали головы, чтобы оглядеться, или просто шевелились, их пинали огромными ботинками.

— Не двигайся, — шепнул Саша Андрею и тут же получил удар ботинком в висок — чтоб не болтал.

Так, уткнувшись носом в кровавую жижу, хлюпавшую на полу фургона, они тряслись часа два по разбомбленной горной дороге. Натужно выли машины, медленно взбираясь в гору. Когда уже совсем стемнело, послышались лай собак, женские голоса, мычание скотины в хлеву — машина въехала в поселок.

Пленников, подталкивая прикладами, швырнули в темный сарай, в котором нестерпимо воняло отхожим местом. Ощупью пробираясь вдоль стены, Андрей обнаружил штабеля аккуратно сложенных дров, на них были брошены какие-то вонючие тряпки — все это, очевидно, должно было изображать постель. Через час загремела цепь на двери сарая, свет электрического фонаря осветил на миг тесное помещение, усеянное окаменевшими экскрементами и разным хламом, — здесь, видно, содержали пленных до того, как их выводили в расход. Охранник швырнул на пол две миски с подгоревшим рисом и кусок хлеба — это была их еда, — осветил ржавое ведро с водой в углу.

— Не бойся, Андрюха, — шепотом подбадривал приятеля Сашка. — Выберемся отсюда, не дрейфь. А то стали бы они нас тащить так далеко, если бы хотели пристрелить. Может, на своих обменяют или выкуп с правительства потребуют… Прорвемся! Я в Чечне еще не из таких переделок вылезал…

— А ты что, в Чечне был? — удивленно спросил Андрей.

— Да так, приходилось… — смущенно отозвался Саша.

Пребывание маленького верткого Саши на войне как-то не вязалось с образом щуплого мазурика, которого Андрей встретил в психушке и с которым затем на паях совершил ограбление банка.

Но теперь прошлая жизнь казалась чужой, далекой, придуманной, она не имела никакого отношения к действительности, к тому, что в любую минуту люди с автоматами могли вывести его из сарая и расстрелять без суда и следствия — по законам военного времени. Деньги, слава, песни, толпы поклонниц, Смоктунов, отношения с Гарри, казавшиеся еще недавно такими важными, — все перестало казаться значительным. Все это теперь не имело никакого значения. Зато многие другие вещи, на которые раньше Андрей не обращал внимания, вдруг показались очень важными. Где-то в щели между поленьями звенел сверчок — и казалось, это был знак, надежда на освобождение. Невдалеке завздыхала корова в хлеву, невидимая хозяйка высоким резким голосом выговаривала кому-то — и от этого становилось как-то спокойнее. Рядом мирные люди, обыкновенная жизнь, значит, кошмар скоро кончится…

Теперь Андрея волновала и мерзкая еда, которую им принесли (это было тоже хорошим знаком, а иначе зачем кормить смертников), и время, оставшееся до рассвета, — ему всегда казалось, что пленников расстреливают на рассвете. Свои часы он потерял еще на Корсике — не то сами выпали из кармана, не то поживился кто-то из легионеров, и теперь до рези в глазах он вглядывался в чернильную темноту ночи, надеясь в щели между бревнами заметить бледную полоску рассвета.

Сашу же как будто ничего не волновало. Он со вкусом поужинал и теперь спокойно спал, завернувшись с головой в вонючие тряпки. Андрей позавидовал: свистит во все носовые завертки, и хоть бы хны. В голову полезли фантастические мысли. «Если удастся отсюда выбраться, — думал он, — то со старой жизнью и с Гарри будет покончено. Вернусь в Москву, заберу финансы в свои руки, открою свою студию звукозаписи, выпущу небывалой силы компакт… Посмотрим тогда!»

Наконец дневные переживания сказались на нем, голова стала туманной и тяжелой, вроде бы поклонило в сон, и Губкин, привалившись спиной к поленнице дров, задремал…

…Когда в сарае слегка посветлело, Андрей проснулся. Сквозь полусомкнутые веки он увидел, как Саша крадучись, пригибаясь по-кошачьи, обследует их узилище. Сарай был сложен из белых камней, скрепленных между собой цементным раствором. Потолка не было, на пятиметровой высоте виднелись стропила крыши.

Покопавшись в куче хлама, сваленного в углу, Саша вытащил толстую бечевку и, молодецки размахнувшись, перекинул ее через стропила. Потом подпрыгнул и, извиваясь, пополз вверх.

— Ты чего, Сашок? — прошептал Андрей, боясь привлечь внимание охранника, но приятель лишь отмахнулся.

Под самой крышей он зачем-то долго и ловко перепрыгивал с бруса на брус, извиваясь всем телом как заправская обезьяна. Через некоторое время спустился вниз и, тяжело дыша, прошептал:

— Ночью отсюда смотаемся. Я знаю как.

Едва засветилась призрачным розоватым светом узкая полоска между бревен, Саша растолкал приятеля, ворочавшегося всю ночь на жестком ложе, и сделал ему знак: пора.

Они поднялись по веревке на крышу, отогнули лист ржавого железа и вылезли на скат кровли. Небо над черным, угрожающе шумящим лесом посветлело. Сумеречный свет осветил деревню, одним краем расположенную у говорливой речки, глухо ворчавшей меж камней. Стараясь не греметь, беглецы, елозя штанами по скату и тормозя ботинками, осторожно спрыгнули на землю.

Воровато оглядываясь по сторонам, Андрей дрожал не то от ночной сырости, не то от страха. Сгруппировавшись на полусогнутых ногах, будто для прыжка, Саша напряженно вслушивался в звуки ночи. Было тихо вокруг, даже не лаяли собаки, лишь ветер едва слышно шуршал травой.

— Порядок, — шепнул он одними губами.

Осторожно ступая по земле, они прокрались к углу сарая, где у входной двери на сене мирно дремал охранник. У Андрея сердце так бурно колотилось в груди, что, казалось, одно неосторожное движение, и оно выпрыгнет из горла. Кровь оглушительно шумела в ушах.

Саша сжал кулаки и напрягся, пытаясь в темноте различить скрюченную фигуру охранника. Андрей изготовился к прыжку.

Вдруг сзади раздался еле слышный шорох. Андрей развернулся. Прямо ему в лицо смотрело бездонное дуло автомата.

То, что случилось в следующие секунды, происходило как бы во сне или в фильме ужасов. Саша метнулся как пантера, пытаясь выбить оружие у охранника, но за долю мгновения перед этим раздался сухой щелчок предохранителя, и автоматная очередь полоснула по нему яркими вспышками огня. Андрею обожгло рукав, но он продолжал стоять как истукан, зажимая ладонью предплечье.

Охранник повалился на землю и уже только слабо хрипел, отключенный умелым ударом.

Тут же громко завыли собаки, осветились дома, откуда-то выскочили люди. Андрей продолжал стоять на месте и только отстраненно думал, что за противная теплая жидкость струится по его руке. Затуманенным взглядом он равнодушно наблюдал за тем, как Саша метнулся к грузовику и уже возится там в кабине, как бегут к нему люди в белом белье, с оружием наперевес. Потом он услышал, что грузовик дернулся, зарычал, покатился по траве, заметил черные фонтанчики земли, вспухавшие у самых колес машины.

Все еще зажимая рукав, он видел, как машина покатилась по траве, развернулась, но длинные автоматные очереди, отозвавшиеся гулким эхом в горах, разнесли ее лобовое стекло на мелкие кусочки. Грузовик еще дернулся на самом краю поляны, потом затих и стал тихо катиться под уклон, туда, где чернело каменистое ложе речного ущелья.

Затуманенным от боли взглядом Андрей видел, как задние колеса приподнялись и машина, с грохотом переворачиваясь в воздухе, покатилась вниз по склону.

Подбежавшие люди повалили Андрея на траву и стали бить его. Он потерял сознание. Черная пропасть с оглушительной скоростью неслась ему навстречу, зловеще подмигивая белыми огоньками автоматных вспышек.

Очнулся он в госпитале. Белые простыни, запах лекарств, капельница, нависшая над кроватью, кровавое закатное солнце, заползающее в окно, стоны небритых раненых.

Какой-то незнакомый мужчина в белом халате, небрежно накинутом на строгий черный костюм, разговаривал с врачом, изредка поглядывая в его сторону. Закончив беседу, он подошел к кровати Андрея и, улыбаясь одними губами, представился:

— Константин Вешнев, агентство «Нескучный сад».

— Где я? — прошептал Андрей, еле шевеля пересохшими губами.

— В госпитале ООН. Пустяки, ничего страшного. Сквозное ранение в мякоть руки, легкое сотрясение мозга — вас избили при попытке к бегству. Слава Богу, что не убили. Вы потеряли много крови, но ничего, скоро оклемаетесь. Сегодня вечером мы доставим вас к самолету на Москву, ваш продюсер звонит нам каждый час, спрашивает, как ваше самочувствие.

— Гарри? — удивился Андрей и удивленно добавил: — Так он же…

— Он пробил для вас контракт на пять концертов в Красноярске. Наверное, очень выгодное дело. Ждет не дождется, когда вы будете в состоянии выступать.

— Вряд ли я смогу выступать, — пробормотал Андрей, постепенно начиная приходить в себя.

— Почему же? С вашим голосом, надеюсь, все в порядке? Кстати, ваши поклонницы оборвали все телефоны в надежде узнать, куда исчез их кумир. Ваше благополучное возвращение будет лучшим подарком почитателям вашего таланта. Надеюсь, мне удастся попасть на ваш концерт? Моя четырнадцатилетняя дочурка бредит вами. Она мне никогда не простит, если узнает, что я разговаривал с вами, но не выпросил для нее автограф.

— Конечно, конечно, — прошептал Андрей. — Я скажу Гарри, он оставит вам билет…

Мужчина в накинутом халате поднялся и, церемонно поклонившись, произнес:

— Что ж, отдыхайте, набирайтесь сил. Не буду вас беспокоить. Все страшное позади, вечером мы доставим вас в аэропорт.

Не в силах поверить в свое скорое возвращение в нормальную жизнь, Андрей вспомнил нечто важное, то, что не давало ему покоя во время разговора с этим Вешневым. И он торопливо спросил, пока посетитель еще не ушел:

— Скажите, а Саша… А как же Саша Чекало? Он был со мной и…

Уже в дверях мужчина в халате повернулся всем телом и строго произнес:

— Александр Чекало, попавший в плен вместе с вами, не является клиентом нашей фирмы, и поэтому положительно ничего не могу сказать о его судьбе.

Дверь за ним бесшумно захлопнулась.

Глава 17

В иллюминаторе самолета медленно проплывала снеговая гряда облаков. Небо стояло над белой равниной огромным голубым колоколом, на востоке отдающим густым ультрамарином, на западе — лазурью, осветленной персиковым цветом заката. Группа сопровождения мирно играла в картишки на столике посреди просторного салона. Клиент с коротким ежиком отрастающих волос мирно посапывал на откидном кресле, по-детски положив кулачок под голову.

Начинался второй этап сценария для Евсея Батырина…

…Была глубокая ночь, когда действие вещества, вызвавшего у клиента глубокий здоровый сон и кратковременную амнезию, закончилось. Батырин завозился на своем жестком ложе, нехотя разомкнул еще тяжелые веки и сладко, от души зевнул — так что свело челюсть. Кряхтя и постанывая, он сел, потряс очумелой головой, не понимая, где находится. Его окружала такая густая темнота, что она казалась плотной, способной, как вода, залить в глазницы. Откуда-то неслись странные уханья, повизгивания, вскрики, словно неподалеку дрались неведомые дикие звери.

Батырин пошарил рукой вокруг себя. Ладонь захватила горсточку песку, пару веток, ворох сухих листьев — кажется, он лежал на голой земле. Голова казалась тяжелой, будто даже волосы на ней были свинцовыми. Где-то рядом, почти над самой головой, ухнула невидимая птица, неподалеку раздался глухой злобный рык, слегка напоминающий тигриный.

— Что за чертовщина? Где это я? — удивился Батырин и вспомнил: — Ах да, я же теперь далай-лама и должен находиться в дацане… И где мой ученик, этот, как его, Саманера кажется… Эй, Саманера!..

Робкий крик унесся в кромешную тьму.

Батырин снова пошарил вокруг себя, поднялся и, как слепой, робко выдвинув вперед правую ногу, точно боясь упасть в яму, сделал шаг. Через несколько шагов он уперся во что-то колючее, что на ощупь напоминало кусты. Следующие несколько шагов — и темнота как будто слегка раздвинулась, поредела, стала менее плотной. Сверху полился бледный призрачный свет. Подняв голову, Батырин увидел, что в безупречно бархатном небе сияет ущербная луна. Сразу стало прохладно. Он ощупал себя рукой — судя по всему, на теле не было никакой одежды. Однако очки в целости и сохранности пребывали на носу. Впрочем, в кромешной тьме они были совершенно бесполезным украшением.

«Где же моя оранжевая ряса?» — растерянно подумал депутат, припоминая события последних дней.

Грозный рык раздался где-то совсем близко за спиной. Захрустели ветви, ломаемые могучей лапой. Батырин инстинктивно дернулся и побежал. Он бежал, наталкиваясь в темноте на кусты, на стволы деревьев, путаясь в каких-то веревках, развешенных на ветвях. Постепенно бежать становилось легче, деревья как будто раздвинулись, вокруг стало светлее — через несколько минут одышливого бега показалась поляна.

Посреди лужайки горел костер. Языки пламени, точно огромные оранжевые цветы, лизали небо. Вокруг огня, отбрасывая на землю суетливые тени, скользили черные фигуры, ритмично притопывая ногами, похлопывая руками по голым плечам и бубня под нос что-то невнятное. Несколько собак лежали неподалеку, задумчиво положив головы на лапы и настороженно подняв острые уши. Только одна фигура у костра была неподвижна и полна покоя. Красноватые блики огня бросали грозные отсветы на черное лицо, а ожерелье из кривых клыков на шее казалось розовым.

Батырин замер, не решаясь приблизиться. Черные фигуры, ритмично пританцовывающие вокруг огня, пугали, но возвращаться обратно в лес не хотелось — оттуда доносился грозный рык. Поежившись, он нерешительно шагнул вперед.

Человек у костра предупредительно поднял руку вверх и издал резкий горловой звук. Танец и топтание по кругу мгновенно прекратились, словно умелый дирижер оборвал ноту, еще звенящую в воздухе. Черные фигуры замерли.

Батырин, стыдливо прикрываясь, точно Адам после съеденного яблока познания, сделал еще шаг вперед и громко произнес:

— Здравствуйте, товарищи!

С внутренним ужасом он подумал: а вдруг придется пожимать руку и тогда… А если здесь, среди черных тел, точно выточенных из эбонита, есть женщины? При бликах костра и призрачном свете луны половые различия были несколько сглажены.

— Макумба бебе! — почтительно произнес человек у костра, медленно вставая и вздымая руки к луне.

В горле у него что-то торжественно забулькало и заклокотало, эбонитовые фигуры у костра слаженно загудели, потом неожиданно повалились на колени и поползли вперед, к телу, явственно белевшему в темноте.

Батырин испугался.

«Припадочные», — подумал он и попятился. Однако сзади его поджимал утробный тигриный рык и недвусмысленное шевеление кустов.

Черная шевелящаяся масса, невнятно бормоча, подползала все ближе, сверкая при свете костра глянцевой кожей.

«Зарежут!» — панически решил Батырин, и тут же шестое чувство ехидно подсказало ему: «Скорее съедят».

— Макумба бебе! — блестя в темноте зубами и белками глаз, вдруг восторженно завопил представитель подползающего отряда и взмахнул руками. Внезапно, лишив Батырина времени отреагировать на свое движение, он повалился ему в ноги и щекотно приник сухими мягкими губами к стопам.

— Макумба бебе! — раздался дружный вой, и Батырин ощутил себя в центре копошащейся и скользкой массы, которая окружала его со всех сторон, трогая, щипая и пронзительно визжа.

Дальнейшее он помнил очень плохо, словно все происходило во сне. Сильные руки подняли его в воздух, и он, плавно покачиваясь, поплыл над землей. Депутат почти терял сознание от страха, боясь, что его несут, чтобы насадить на вертел и всем племенем зажарить на костре, а затем, глотая слюнки от аромата белого тела, покрывающегося аппетитной золотистой корочкой, слопать до последнего кусочка.

— Товарищи, — забормотал Батырин, стараясь и в воздухе сохранять представительный вид, — я делегат братской партии, защищающей интересы трудящихся и…

Однако черные «товарищи» не стали слушать его импровизацию. Они подтащили обомлевшую жертву к костру, бережно посадили ее на гору пальмовых листьев и стали внимательно осматривать, как врач во время диагностического осмотра, подозревая своего пациента во всех смертных болезнях. Черные руки гладили по спине, по груди, щипали, ерошили волосы, какая-то шустрая ручонка даже полезла было депутату в рот, как бы проверяя наличие зубов. Однако осматриваемый терпеть такую бесцеремонность не стал, щелкнул зубами, точно схватил невидимую блоху в воздухе, и прикусил жесткий палец. Палец убрался изо рта, но тут же Батырин ощутил явственные поползновения на свой нос. Он едва успел спасти очки, которые вдруг поползли по переносице и собрались было совсем уже покинуть своего хозяина, как вдруг в темноте прозвучало властное: «Макумба бебе!» — и десятки ощупывающих рук вдруг опали, как будто их обрубили.

— Макумба бебе! — вырвался крик из сотни луженых глоток, и ему в глухой темноте ответил тигриный рык, в котором явственно гибла-погибала надежда на высококалорийный ужин из упитанного российского политика. Десятки острых копий взметнулись над поляной, ритмично затарахтел барабан, словно где-то неподалеку завели движок древнего «Запорожца», и вновь черные руки подхватили Батырина, подняли его в воздух, и депутат плавно поплыл в темноте над землей. Кажется, съедение откладывалось.

После десяти минут тряски, безжалостно хлопающих по лицу колючих веток и невнятных криков «макумба бебе» черное племя притащило свою добычу в деревню, которая состояла из нескольких круглых глиняных хижин под соломенными крышами и утоптанной площадки посередине, очевидно служившей местом общих собраний.

— Макумба бебе! — заорал главный, и из хижин, точно тараканы из щелей коммунальной квартиры при посещении опытного дезинсектора, полезли черные тела — женщины, дети, старики.

Оглушенного, растерянного Батырина снова рассматривали, трогали, щипали и даже покусывали, однако это варварство мгновенно прекратилось, когда вождь сделал выразительный жест пальцем по горлу, мол, резать будем.

Батырина мгновенно оставили в покое. Племя дружно расселось в кружок вокруг него и замерло, затаив дыхание. При свете едва тлеющих плошек тихо мерцало множество глазных белков, глядящих на него с немым обожанием и восторгом обретения, — так показалось пленнику.

— Макумба бебе такондо се! — величественным жестом указал на белую фигуру человек с ожерельем из тигриных клыков и, шагнув назад, присел на корточки, мгновенно слившись с черной массой.

Батырин остался стоять посреди круга, стыдливо сложив ладошки в паху, — все-таки здесь были дамы, и даже пожилые, и, как галантный джентльмен, он боялся оскорбить их стыдливость. Он молча стоял соляным столбом в темноте, освещаемый бликами факелов и неверным светом луны. Молчали и люди вокруг него. Было так тихо, что издалека донесся пронзительный крик ночной птицы, шорох ветра в траве напомнил осторожное движение змеи. Все явно чего-то ждали от Батырина. Пришлось держать речь.

— Дамы и господа! — так традиционно начал свою речь российский парламентарий. — Позвольте вас поприветствовать от имени братского русского народа, который выражает сочувствие всем странам, борющимся за независимость, за свое национальное единство, сражающимся против колониального гнета и экспансии американского капитала. И позвольте выразить надежду на то, что…

Долго еще в речи, разносившейся в притихших джунглях, различались крепкие парламентские выражения, которыми умело оперировал оратор, — «борьба», «национальная независимость», «дружба и сотрудничество», «подъем производства», «агрессия стран блока НАТО», «независимость от кредитов МВФ»…

Когда Батырин слегка выдохся и замолчал, вновь зазвенела напряженная тишина. Сказанного явно казалось недостаточно. Тогда оратор нашелся. Он вскинул руку, как давеча это делал вождь с тигриными аксессуарами, и звенящим голосом крикнул:

— За мир и дружбу между народами! Макумба бебе!

— Оле! Оле! — с готовностью вскидывая руки, откликнулось племя и вскочило на ноги.

После этого все пошло как по маслу. Прерванные внезапным появлением гостя из темноты ритуальные пляски возобновились с новой силой и продолжались до самого рассвета. Уже у депутата Государственной Думы сонно слипались глаза и шумело в голове от странного напитка, пахнущего гнилой капустой, добрый жбан которого с низким поклоном поднес почетному гостю вождь, хорошо осведомленный в правилах международного этикета, уже чернокожие дети тихо прикорнули у грудей молчаливых черных матерей, утомленные бурными событиями прошедшей ночи, уже где-то над высокими деревьями осторожно занялось розовое зарево рассвета, а у костра все еще ритмично вздыхал глухой барабан, и черные фигуры скользили в предрассветной мгле, блестя эбонитовыми телами и изредка нарушая сонную тишину криками: «Макумба бебе, оле, оле!»

Вволю отоспавшись, Батырин проснулся от чьего-то пристального взгляда. Взгляд буравил его, вытаскивая из приятных объятий Морфея. Сквозь сомкнутые веки проникал солнечный свет, откуда-то с улицы доносились резкие вскрики детей и визгливая перебранка женщин, гудел деловитый мужской бас. Батырин сел на колючей циновке, нашарил одной рукой очки и сел, позевывая и энергично растирая лицо, чтобы прогнать остатки сна. Его ладонь наткнулась на небритый пупырчатый подбородок.

«Эх, бритву я забыл, — с сожалением подумал он, — и зубной щетки нет…» Однако мелкие неудобства казались незначительными на фоне того непонимания происходящего, которое уже превратилось у Батырина в туповато-хитрую осторожность. Судя по жаре, черным аборигенам и тигриному рыку в глубине леса, он сознавал, что находится где-то на Африканском континенте, но зачем и как он очутился здесь, понять не было никакой возможности. Кроме того, позарез необходимо было связаться с посольством родной страны. Для этого нужно добраться до любого, пусть самого зачаточного очага цивилизации — может быть, там встретится ему какой-нибудь европеец, который окажется в состоянии понять ту дикую смесь английского и русского языков, которой Батырин обычно пользовался в заграничных поездках для объяснения с горничными в отелях и ресторанными метрдотелями.

Но как добраться до города? Заметив пристальный взгляд вождя, который, сидя в позе дореволюционного портного у выхода из хижины, наблюдал за пробуждением высокого гостя, Батырин по-свойски сказал:

— Послушайте, милейший. — Он замялся, поняв, что столь фамильярное обращение к представителю власти в отдельно взятой африканской деревне не слишком уместно, и поправился: — Уважаемый… Господин… Товарищ… Камарад… Нельзя ли мне машину или, может быть, у вас здесь автобусы ходят? Понимаешь, кар, кар. — Растолковывая просьбу, пришлось перейти на ломаный английский. — Ай нид кар. Андестенд? Такси, ясно? Такси. Мне нужно такси…

Вождь с молчаливым достоинством на абсолютно черном морщинистом лице так важно кивал, что Батырину показалось, будто он его понял. Выслушав речь гостя, вождь легко поднялся на кривых сухоньких ножках, протянул руку по направлению к выходу из хижины и что-то нечленораздельно каркнул.

Тут же в помещение вбежали полуголые симпатичные девушки идеально черного цвета и принялись ухаживать за гостем. Они терли его кожу, умащивали ее пахучими притираниями, расчесывали волосы острыми колючками, по виду напоминавшими обглоданные селедочные скелеты, вплетали в волосы пряно благоухавшие цветы, разноцветные ленты и при этом меланхолически бормотали себе под нос заунывные горловые песни с традиционным рефреном: «Макумба бебе». Батырин ошеломленно следил за мельканием голых женских рук, глянцевых плеч и возбуждающе шевелящихся грудей.

Когда утренний туалет был закончен, гость обнаружил себя стоящим посреди деревенской площади в полной боевой раскраске — по всему телу разбежались красные, желтые и белые полосы, напоминающие тигровый узор. Подсохшая глина стянула нежную, не привыкшую к африканскому макияжу кожу и теперь словно резала ножом. Волосы угрожающе топорщились во все стороны, напоминая взрыв на макаронной фабрике, чресла едва прикрывала набедренная повязка, сплетенная из сухой травы, шея была украшена тяжелыми бусами, которые при ближайшем рассмотрении оказались ожерельем из ржавых автомобильных гаек (кстати, Батырина это обрадовало — никак первый намек на «тлетворное» влияние цивилизации).

Ослепленные такой красотой, местные жители восторженно повалились на землю и стали лобызать стопы пришельца, щекоча его нежную кожу своими жесткими курчавыми волосами.

«Мне отсюда никогда не вырваться, — обреченно подумал Батырин, видя восторг и раболепное обожание аборигенов. — Кажется, я их любимая игрушка. Ну ладно, хоть бы не съели и на том спасибо…»

Дальше жизнь российского парламентария в африканских джунглях протекала столь же наполнение После легкого завтрака из тропических фруктов и жареных змей, коих гость проглатывал с трудом, но все же проглатывал, боясь разгневать гостеприимных хозяев, его повели на ознакомительную экскурсию по окрестностям.

Батырин, оказавшийся на голову выше самого высокого члена чернокожего племени, размашисто, как цапля, шагал по джунглям, заложив руки за спину. Со стороны создавалось впечатление, будто он находится в дипломатической поездке по европейской стране и с привычной благожелательной скукой осматривает интернат для слабоумных детей-сирот или образцово-показательную женскую тюрьму. Несколько мешало этому впечатлению отсутствие европейского костюма и тигровый макияж.

Гостю продемонстрировали роскошный десятиметровый водопад, низвергавшийся вниз с торжественным ревом, западню для слона, прикрытую жердями (судя по самодовольному лицу вождя, все это было предметом гордости всего племени), семейное кладбище — поляну с вертикально торчащими палками, на которых блестели отраженным солнечным светом ласково улыбавшиеся экскурсанту человеческие черепа. Затем обливавшегося потом гостя, со всех сторон окружив воинами с грозно поднятыми копьями, повели куда-то по узкой каменистой тропинке в горы.

Примерно через час пути вождь, глухо каркнув, показал черной рукой на грот в скале, похожий на вход в пещеру. После этого весь эскорт вместе с гостем долго и упорно карабкался по камням вверх.

В пещере после раскаленного солнечного пекла оказалось неожиданно прохладно, слегка темно и влажно. Где-то в глубине размеренно капала вода. Воины засветили чадящие плошки и расставили их по периметру сводчатого зала. Присев на холодный камень, дабы отдышаться от долгого подъема, Батырин огляделся. Со стен на него смотрели застывшие в вечном танце фигурки людей, животных, птиц. Похоже, наскальные росписи, оставленные, вероятно, еще древним человеком.

Вождь, пританцовывая, подошел к нему, взял за руку и, торжественно каркая, повел в глубь пещеры.

«Ритуальное убийство», — мелькнула в голове Батырина полузадушенная мысль.

Он вспомнил приготовления дикарей, свой утренний туалет, вчерашние ощупывания, и перед глазами внезапно всплыли кадры из старого документального фильма: белого человека сначала откармливают, потом вот так же, как его, разрисовывают, а потом убивают, приносят в жертву божеству своего племени, спрятанному в пещере.

Депутат мелко задрожал — надо думать, от прохлады и промозглой сырости, а не от страха. Вождь цепко держал его за руку. После нескольких извилистых коридоров, где темнота сделалась еще гуще, а звуки капающей воды еще громче, процессия с вождем и белым гостем во главе остановилась. Вождь вновь что-то прокаркал и поднял руку с плошкой над головой. Тлеющий огонь осветил портрет мужчины, нарисованный на гладкой, почти полированной стене.

Портретируемый, судя по обилию белой глины, застывшей неровными потеками на лице, был светлокожий, сероглазый европеец, по типу благообразный менеджер среднего звена на автомобильном заводе или преуспевающий гинеколог. Особенно старательно были выписаны желтой краской очки, которые делали портрет почти точной копией Батырина.

«Сейчас зарежут», — подумал живой прототип картины и сжался, ожидая удара копьем в спину.

Однако удара он так и не дождался. Вождь подвел его к портрету и, ткнув в нарисованный углем нос-картошку, важно произнес:

— Макумба бебе. — Потом он протянул палец в направлении белой груди Батырина, осторожно дотронулся седых волос на ней и вновь уважительно сказал: — Макумба бебе.

После чего воины побросали копья, повалились на колени и завыли свое протяжное:

— Оле, оле, макумба бебе.

Тут Батырин заметил горы засохших цветов под наскальным портретом, сгнившие фрукты, скелеты давно принесенных в жертву животных и с облегчением понял, что его убивать не собираются. Очевидно, его принимают за божество и поэтому ему оказывают столь бурные знаки почтения. Осознав важность момента, депутат повел себя соответствующим образом. «Черт их подери, — подумал он. — Пусть так… С волками жить, как говорится, по-волчьи выть… Все же это лучше, чем на вертел и на костер…» Он важно ткнул себя в грудь, а другую руку поднял в воздух и крикнул что было силы:

— Да здравствует макумба бебе!

— Оле, оле, — восторженно выдохнуло племя. На их лицах светилось счастье — он признал себя божеством.

— Как я и думал, мы уложились в три дня. — С тщательно скрываемым удовольствием на лице Вешнев докладывал об успешном выполнении задания. — Клиент в нормальном состоянии. Если бы не бесплодная попытка Чекало бежать из плена, все закончилось бы куда более мирно, без ранений и травм.

— Спасибо, Костя, — мягко прозвучал хрипловатый голос, доносившийся из глубины комнаты, где жарко полыхал камин. — Я знала, что не зря плачу тебе деньги… Как он?

— Легко ранен. Его выздоровление — вопрос шести-семи дней. Мне удалось убедить Губкина, что только благодаря вмешательству нашей фирмы он остался жив. Он счастлив до небес, что выбрался из передряги. Кажется, наша цель — развлечь клиента — достигнута и в этом случае, хотя и не тем путем, что мы думали.

— А как Мелешкян?

— Немного недоволен, что получил своего подопечного в неработоспособном состоянии, но я доказал ему, что это не наша вина. Иск, во всяком, случае, он не собирается предъявлять.

— Ну хорошо, — раздвинулись в сухой улыбке серые губы. — Кажется, мы благополучно выбрались из этой передряги, да, Костя?

— Да, Раиса Александровна… Мы выбрались, но не все.

— Это ты о Саше Чекало? Выплатим компенсацию его семье как военнослужащему, погибшему во время военных действий. Похороны, естественно, за наш счет. Как у него с жилищными условиями?

— По-моему, не очень.

— Поможем, — кивнула Раиса Александровна. — И еще… У меня есть связи в правительстве… Мы представим его к Звезде Героя как защищавшего интересы страны за рубежом. Чекало заслужил такую награду.

Помолчали. Темная, полированного дерева трубочка неслышно пыхтела, испуская кольца ароматного дыма.

— Еще что-нибудь, Костя? — мягко спросил голос с хрипотцой. Темные глаза задумчиво смотрели в окно, где с самого утра моросил затяжной августовский дождь.

— Да, Раиса Александровна. Есть новости относительно нашей клиентки 67 ФВ…

— Что такое, неужели отказались платить?

— Нет, счет оплачен полностью…

— Что тогда?

— Вы просили особо информировать вас относительно ее супруга… У отдела конфиденциальной информации появились свежие сведения.

— Что же это за сведения? — Темные глаза с подчеркнутым равнодушием отвернулись от собеседника. Маленькие руки аккуратно выбивали пепел из трубки в фигурную серебряную пепельницу на гнутых фигурных ножках (примерно конец XVIII века).

— По нашим сведениям, он обратился в частное детективное агентство «Острый глаз» с просьбой разыскать своего сына.

— Сына? — удивилась Раиса Резник. — У него есть сын?

— Неизвестно, — сказал Костя. — Агент, занимающийся его делом, однажды пользовался услугами нашей фирмы… Может быть, вы помните, года два назад мы организовывали сцену на кладбище: мертвый восстал из гроба… Это помогло изобличить настоящего убийцу.

— Да-да, конечно!

— Так вот, агент сообщил нам, что клиент поручил ему отыскать женщину, с которой он был связан в молодости. У нее должен был родиться ребенок от него. Прошло уже более двадцати лет, и он…

— Двадцать два года, — прошелестел хриплый голос.

— Неужели?

— Да, прошло уже двадцать два года.

— Хорошо, двадцать два… Детей у него нет, и он пытается найти сына этой женщины.

— Зачем?

— Бог знает…

— Хорошо бы узнать, Костя.

— Попробуем, Раиса Александровна…

Черешневая трубочка вновь запыхтела, выпуская дым. Дождь за окном почти прекратился, и только с мокрых листьев падали крупные тяжелые капли. Темные низкие тучи бешено неслись за окном, предвещая изменение погоды.

— Вот что, Костя… Держи меня в курсе дела.

Огонь в камине взметнулся, потревоженный властной рукой.

— Разрешите спросить… Это, конечно, не должно меня интересовать, но…

— Спрашивай.

— Зачем это нужно? Ведь он не является даже нашим клиентом! Стоит ли входить в расходы, занимать людей и…

Гробовое молчание воцарилось в кабинете.

— Интуиция мне говорит, он будет нашим клиентом. Рано или поздно он им будет…

Вешнев покорно наклонил голову и решительным жестом захлопнул папку, давая понять, что у него все. А темные глаза не отрываясь продолжали задумчиво любоваться потеками воды на стекле.

— Вот что, Костя, — глухо прозвучал тихий голос с хрипотцой. — Мне хотелось бы лично встретиться с агентом из детективного агентства, как его…

— Детективное агентство «Острый глаз». Дела любой сложности, включая розыск пропавших без вести, так заявлено в рекламе. Завтра Минигалеев, он занимается этим делом, будет у вас.

— Приготовь небольшую сумму наличных в конверте. И отмени все второстепенные встречи, запланированные на утро. Думаю, у меня будет долгий и продуктивный разговор.

Чингиз Минигалеев двигался бочком, будто хотел занимать как можно меньше места в пространстве, а еще лучше — стать совершенно незаметным. На предложение хозяйки кабинета закурить он ответил смущенным смешком и высокопарным замечанием, что не курит, мол, поскольку на посту солдату курить запрещено, а сыщик всегда на посту.

— Ну хоть чашечку кофе? — предложила хозяйка.

— А вот это с нашим удовольствием, — охотно согласился гость.

Разговор долго крутился вокруг да около, вспоминали то самое дело с оживлением трупа на кладбище. Минигалеев с удовольствием потирал ручки и заливался мелким смешком:

— А он ка-ак побелеет да как бухнется в обморок! Милая, говорит, прости, я не хотел…

Хозяйка кабинета с принужденной улыбкой выслушивала воспоминания собеседника. Когда поток иссяк, в тишине твердо прозвучал негромкий уверенный голос:

— Надеюсь, вы помните, Чингиз Галеевич, что наша фирма тогда ни копейки с вас не взяла за реализацию проекта…

— Да-да, конечно, мы вам так благодарны, — закивал коротко стриженной головой Минигалеев. — Если вам нужно помочь… Мы всегда…

— Речь идет о небольшой инсценировке… На этот раз инсценировка нужна нам, а не вам…

— Да, пожалуйста…

— Все расходы, естественно, мы берем на себя…

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Дело касается одного вашего клиента…

— Нет, ни в коем случае! — Смуглое лицо Минигалеева сморщилось, будто он только что лимон сжевал. — Наши клиенты под нашей охраной…

Узкая рука достала пухлый конверт и положила его перед собой на журнальный столик.

Начался деловой разговор.

Глава 18

После посещения пещеры вся жизнь Батырина в племени была сплошь усыпана поклонением и почестями. Ему отвели для персонального пользования лучшую, самую большую и прохладную хижину. Ему привели трех молоденьких, с упругой коричневой кожей обворожительных аборигенок и знаками показали, что это его служанки, рабыни, наложницы. Его кормили и поили, не требуя взамен никакой работы. Целыми днями Батырин валялся в прохладной хижине, попивая местный горячительный напиток с запахом гнилой капусты и принимая обожание своих новых подчиненных.

Глубокой ночью, когда спадала одуряющая жара, его выносили из обжитого жилища, ставили посреди площади и громко молились у ног, сопровождая молитвы завываниями и ритмичными танцами. Все более-менее молодые (и не только) женщины племени мечтали затащить белого бога в свою постель и использовали для этого весь доступный им арсенал обольщения — от желто-красной раскраски на лице до эротических танцев, напоминавших движения половозрелой кошки во время мартовского сезона. Даже мужья этих дам были бы несказанно счастливы, если бы божество выбрало именно их подругу.

Очевидно, туземцы не считали внебрачные связи с богом супружеской изменой, в отличие от отношений с другими членами племени. (Батырин был свидетелем, как сладкую парочку, застуканную ревнивым мужем, безжалостно закололи копьями, а потом съели всем скопом, причем осиротевшие дети принимали активное участие в пиршестве и с нескрываемым удовольствием обгладывали кусочки мяса с родительских мослов.)

Кроме того, в почетные обязанности белого божества входило несложное участие в племенном судействе и напутствие воинов на охоту, а женщин — на работу в поле. Собственно говоря, судейство осуществлял непосредственно вождь племени, а Батырин только скреплял его своим важным «оле» и поднятием ладони кверху — придавал ему, так сказать, юридическую силу. Напутствовать селян на охоту оказалось тоже не слишком сложно — надо было только взять два слоновьих бивня, правда тяжелых, скользких и неудобных, и протанцевать с ними вокруг кострища, потрясая волшебным инструментом и периодически выкрикивая традиционный рекламный слоган: «Макумба бебе, оле, оле!»

Всей этой премудростью белое божество овладело всего за пару дней, проявив недюжинные способности к обучению. Авторитет российского политика в племени поднялся еще выше после удачной охоты, когда мужчины племени вернулись, неся на жердях двух привязанных за щиколотки антилоп с жалобно закинутыми на спину рогами. Вновь все племя ползало в пыли у ног макумба бебе и лобызало его стопы.

«Вот она, слава, вот она, власть, — с философской грустью размышлял в это время политик, он же племенной бог. — Не есть ли это мое призвание на земле? Чем не высшая цель — сделать хотя бы нескольких людей, пусть диких и необразованных, счастливыми?..»

Однако делать людей счастливыми вскоре прискучило Батырину. Ему отчего-то захотелось домой, в Москву, в прокуренные коридоры Думы, к своим соратникам по партии, в пламя вечной борьбы. Отчего-то ему надоела любимая жена Ньяма, одна из трех отроковиц, презентованных макумба бебе вождем, прелестная девушка с точеным шоколадным телом, души не чаявшая в своем белокожем муже. И захотелось вдруг вернуться под бок к законной супруге, услышать ее привычный утренний храп, увидеть полное плечо, выглядывающее из сбившейся набок сорочки нежного сиреневого цвета, ощутить ее верную руку и зоркий глаз, бдящий его.

Ему надоели набедренные одежды из травы и вызывающая желто-оранжевая пожарная раскраска кожи. Ему захотелось надеть пиджак, галстук, прокатиться в быстрой машине по Кутузовскому с мигалкой, разгоняя ошалелые «шестерки», «Москвичи» и даже иномарки попроще. Наверное, это была та самая ностальгия, о которой Батырин много читал, но никогда ее до сих пор не испытывал. Он снова стал подумывать о том, как бы ему выбраться из африканской глуши. Однако сказывалось расслабляющее действие южной природы: когда тебе на тарелочке с голубой каемочкой три раза в день приносят пищу и не требуют ничего взамен, кроме нескромных выкриков «макумба бебе», а три прелестные шоколадки с приплюснутыми носами стараются перещеголять одна другую в любовной эквилибристике, невольно оттаиваешь душою.

Однако с течением времени положение Батырина в племени значительно ухудшилось по сравнению с первоначальным. Божество — оно на то и божество, чтобы карать и миловать. Если перестает карать, забывает про свои должностные обязанности, то начинает терять авторитет. Батырин вплотную столкнулся с разложением в некогда благожелательных и послушных рядах туземцев.

Все началось с мелочей. Несколько раз мужчины вернулись с охоты только с мелкой добычей, а потом стали возвращаться вообще без трофеев — наивные аборигены, должно быть, думали, что раз у них в приятелях сам макумба бебе, то дичь должна самостоятельно лезть к ним в сети, связывать себе ноги и вешаться на жерди кверху копытами. Дичь, однако же, так не считала, она по-прежнему резво убегала при появлении охотников, удивленных своими неудачами. В среде воинов росло недовольство.

Кроме того, на поля возле деревни напало стадо диких обезьян и подчистую вымело все огороды, оставив племя без пропитания. Теперь и женщины перестали виться перед Батыриным влюбленными кошками и лишь презрительно фыркали, а некоторые даже плевали в его сторону, проходя мимо. Надо сказать, что они плевали довольно метко, попадая иной раз божеству прямо в лицо.

Ощутимая конфронтация наступила у Батырина и с вождем — тот почувствовал, что падение авторитета божества влечет за собой и прямо пропорциональное падение рейтинга самого вождя, и это ему не понравилось.

Прохладца в отношениях вождя с божеством, начавшаяся с недоброжелательных взглядов и неодобрительных покачиваний головой, вскоре сменилась открытой оппозицией: в одно прекрасное африканское утро Батырин услышал выразительный шепот у себя за спиной. По роду своей деятельности он хорошо знал интонацию этого шепота — сам не раз участвовал вот в таких шепотках, заканчивавшихся обычно свержением правящего кабинета и отставкой правительства. Поэтому он понял, что дело плохо и надо срочно завоевывать авторитет в племени и готовить пути к отступлению — из лона матери-природы в лоно воспитавшей его цивилизации.

Однако как это сделать, он плохо пока представлял. Грозное сведение бровей на переносице, долженствующее укрепить авторитет гостя среди туземцев, несколько озадачило членов племени, но не возымело должного эффекта. Грозные крики «макумба бебе, на хрен!» и топанье ногами также остались без особого внимания. Далее неприятности продолжали нарастать с печальной регулярностью, и вина за них ложилась непосредственно на само божество. Ряд событий еще более обострил напряженную ситуацию в племени.

Во-первых, однажды ночью на деревню напал раненый леопард, который не мог охотиться в джунглях из-за своего увечья и предпочитал более легкую добычу. Он перетаскал всех кур. Утром Батырина разбудил вой горевавших по своим квохчущим любимицам женщин и плач испуганных детей. Поскольку теперь Батырину любое лыко ставилось в строку, он понял, что в происшествии обвиняют именно его, как лицо, прошляпившее нападение леопарда.

Во-вторых, начался сезон дождей, и безжалостный тропический ливень, безрассудно швырявшийся молниями, будто это были бумажные фантики, убил двух туземцев, забывших о технике безопасности и пережидавших ливень под раскидистым, одиноко растущим на поляне деревом. Все бы ничего, об убиенных воинах даже никто и не вспомнил бы за сытой отрыжкой после их съедения, однако этот тропический ливень убил также еще трех свиней, что было гораздо хуже. Такая халатность племенного бога, допустившего резкое падение поголовья домашних животных, жестоко преследовалась аборигенами. Батырин чувствовал, как над его головой сгущаются тучи.

Катастрофа разразилась неожиданно. В деревню прибежал испуганный мальчик лет десяти, который доложил, что тигр только что задрал одну из жен вождя, причем, что обидно, самую молодую и аппетитную, которую, вполне возможно, сластолюбивый старец оставил персонально для себя на черный день.

В племени начались горькие стенания. Немилость судьбы и бездеятельность племенного божества жестоко огорчили бедных туземцев. Женщины рыдали, посыпая себе головы пылью, а мужчины вообще обрились наголо, пытаясь умилостивить безжалостный рок. При этом склочный вождь что-то пламенно декламировал и выразительно простирал руку в сторону хижины макумбы бебе, призывая закончить дело самосудом.

Осознав все это, Батырин принял единственно верное в этих жутких условиях решение — бежать. Тем более, что и его любимая жена Ньяма знаками предлагала ему спастись бегством, умоляюще показывая в сторону леса. Немного останавливала политика мысль о голодном тигре, бродящем по периметру деревни, как голодная овчарка на привязи, но туземцы в данной ситуации казались еще страшнее. Они уже пританцовывали вокруг костра, точили каменные ножи, били в барабаны и угрожающе выкрикивали некогда доброжелательно звучащие слова «оле, оле».

Когда депутат Государственной Думы Батырин, предводитель Партии национального единства, авторитетный политик, примерный муж и семьянин, добрый друг, любящий отец и прочая, прочая, прочая, решил удирать, было уже поздно — хижину окружили голодные дикари, напряженно сглатывая слюну в предвкушении ужина.

Ньяму оторвали от ее любимого супруга и божества. Некогда уважаемого члена племени, великого макумба бебе, грубо вытащили за руки и за ноги из хижины и с восторженными криками понесли к костру. Напрасно Батырин пытался на весу держать речь, говоря:

— Товарищи… Ваши действия чреваты осложнением международной обстановки и политическим конфликтом с Россией… Одумайтесь, товарищи, можно разрешить ситуацию мирным путем…

Но его никто не слушал. Женщины деловито подкладывали веточки в костер, украдкой поглядывая на аппетитное жирное тело низложенного божества. Мужчины тащили толстый заостренный кол, о назначении которого Батырин догадывался еще в начале своей африканской эпопеи. Столетние старушки, тряся черными отвисшими грудями, напоминавшими вывернутые наизнанку карманы старого демисезонного пальто, удовлетворенно кивали, деловито готовя посуду для порционных кусочков. Старики оценивающе оглядывали тушу, предназначенную к съедению, судача о том, какой величины шматки мяса достанутся им. Вождь в это время молился, грозно сверкая белками на черном морщинистом лице, и плотоядно облизывался.

А Ньяма, его любимая, обожаемая жена Ньяма, так любившая дремать рядом со своим господином и повелителем, доверчиво положив свою черную эбонитовую голову на его белое плечо, успевшее покрыться в джунглях золотистым загаром, в это время деловито достала из-под изголовья жесткой циновки обыкновенный черный радиотелефон и что-то озабоченно залопотала на неизвестном языке, встревоженно поглядывая на тлеющие угли костра и столбик дыма, вызывавший слюноотделение у аборигенов.

Батырин закрыл глаза и приготовился к смерти. «Господи, — взмолился он, не думая, насколько анекдотична ситуация, когда один «бог» молит о защите другого, очевидно, более сильного. — Спаси и пронеси. Если мне удастся выбраться…»

Он не успел пообещать, что он сделает, если останется жив, и это, возможно, спасло его от больших материальных трат в будущем. В это время послышался странный стрекот, напоминавший жужжание обыкновенной кофемолки. Батырин, не раз посещавший воинские части с пропагандистскими целями, замер, не веря своим ушам. Туземцы тоже озадаченно притихли и задрали головы, уже занеся кол над жертвой. Ньяма же аккуратно сложила радиотелефон и спрятала его под циновку.

Стрекот усилился. Поднялся ветер, деревья зашумели и пригнулись, трава стлалась по земле, волнуясь, как морской прибой, — в небе показался ярко раскрашенный вертолет. Он завис над поляной и стал постепенно спускаться, вызывая небольшие смерчи. Аборигены в ужасе разбегались, затыкая уши руками и нагибая головы. Батырин не верил своим глазам.

Вертолет приземлился. Из него вышли трое мужчин в пятнистой форме и в пилотках с эмблемой воздушно-десантных войск. Грозно ступая по земле в ботинках с высоким берцем, они приблизились к костру, вежливо подняли Батырина с земли и, отдавая честь, сказали:

— Добро пожаловать на борт нашего вертолета, Евсей Самойлович…

Аборигены затравленным взглядом проводили огромную стрекозу, которая не торопясь исчезла в высоком небе. В их глазах светились страх и сожаление о потерянном ужине. Примятая воздушным потоком трава распрямилась, деревья, грозно шумящие листвой, притихли.

Лишь через полчаса после того как вертолет скрылся за облаками, вождь отважился выползти из своего укрытия. Он собрал все племя вокруг костра и долго рассказывал потрясенным односельчанам древнюю легенду о том, как белое божество с желтыми глазами по имени макумба бебе спустилось на землю к людям, чтобы помочь им. Однако люди восстали против него и решили его съесть. Тогда прилетели другие боги и унесли макумба бебе к звездам. И теперь макумба бебе смотрит на людей с высоты и насылает на них бедствия, когда люди ведут себя неправильно, например, не отдают своему вождю причитающуюся ему четвертую долю всякой дичи, рыбы или птицы или не хотят вести в жены вождю своих дочерей. Тогда он сердится. А когда он сердится, небо хмурится, мечет в разные стороны горячие молнии, посылая людям горе и бедствия…

Точно подтверждая справедливость слов вождя, небо действительно нахмурилось и началась гроза. Люди закрыли головы руками и поплелись к себе в хижины спать, размышляя о могуществе макумба бебе, о мудрости вождя и о своей несчастной доле. Их пустые животы печально урчали, и звук этот сливался с раскатами грома.

А переодетый в цивильный костюм макумба бебе в это время летел из столицы Намибии рейсом на Москву с промежуточной посадкой в Лондоне. По его правую руку сидел некто Павел Вельяминов и строчил подробный отчет об успешном проведении второго этапа сценария и о психофизических параметрах состояния клиента.

Состояние клиента казалось ему удовлетворительным.

В «Нескучном саду» Славу Воронцова встретили как старого знакомого.

— Очень рада вас видеть, — с легкой улыбкой произнесла директриса.

У людей, которые никогда не встречали госпожу Резник, эта улыбка, представлявшая собой механическое растяжение углов рта с показом верхних зубов, оставляла тяжелое впечатление чего-то мучительно-насильственного, но те, кто долго общался с ней, находили улыбку милой и даже обаятельной. Воронцов тоже нашел ее милой и обаятельной, тем более что весь сегодняшний день складывался замечательно с самого утра.

— Восхитительная статья!

— Ну что вы… — Слава смутился и покраснел.

— У вас большие задатки. Вы так талантливы…

— Спасибо. — Гость, казалось, не знал, куда девать глаза и руки.

— Вас как журналиста, безусловно, интересуют вести, так сказать, с переднего края событий…

— Конечно!

— А вы хотели бы сами поучаствовать в программе, разработанной для одного очень важного клиента?

— О, было бы очень интересно! — загорелся Слава.

— Мы сможем устроить это, — кивнула фигура, укутанная пледом, несмотря на жару. — Но при одном условии… Условие такое — полная и безусловная конфиденциальность.

— Я понимаю, — согласился Воронцов. — Я готов… Что нужно делать?

Ароматный дымок табака поплыл в воздухе, распрямляя свои кольца, как прозрачный удав.

— У нас есть сценарий для одного важного клиента… Этот человек — особый случай. Впрочем, каждый человек особый случай, но этот… Вы уже знаете наш метод — вымысел должен стать реальностью. Реальность же должна исчезнуть, а вместо нее превратятся в действительность самые невероятные мечты. Мы создаем для наших клиентов новый мир, мир, в котором исполнятся их самые невероятные фантазии. Там все должно быть так же, как и в жизни, только намного интересней и динамичней. Участие в сценарии требует от всех действующих лиц, в том числе и от вас, полной отдачи, полного вживления в ткань действительности, виртуозной артистической игры. Вы должны сами поверить в то, что вы играете!

— Не знаю, смогу ли, — заколебался Слава.

— Конечно сможете, — заверил его хрипловатый бархатный голос. — Тем более, что вы будете играть практически самого себя — нам не нужно ничего сверхъестественного. Вы будете тем, кем являетесь на самом деле, — молодой, перспективный журналист. О, не краснейте, не краснейте, Слава. Отзыв вашего шефа о вас был выдержан в самых превосходных тонах — красивый молодой человек, который так нравится женщинам, — Слава стал почти багровым от смущения, — влюбленный в свою юную супругу, веселый спортивный юноша, имеющий кучу друзей, всеми любимый, человек с великолепными способностями, с отличием закончивший журфак. Короче, ваша артистическая маска — это вы сами…

Слава был немного разочарован. Он ожидал предложения поучаствовать в каком-нибудь экзотическом шоу типа катания на львах или полета на воздушном шаре через океан.

— А зачем это нужно? — спросил он.

— Наш клиент, насколько мы смогли разобраться в его душевных переживаниях, нуждается не в рядовой психологической стимуляции, поскольку напрочь лишен ее в обыкновенной жизни. Им движет некая странная идея. Идефикс гнетет его, не дает ему спокойно существовать и высасывает из него все соки — это желание отыскать сына. Вы, вероятно, изучали в университете теорию архетипов Юнга?

— Да, да. — Слава значительно закивал.

— Так вот, наш клиент, участвуя в коллективном бессознательном процессе как член человеческого сообщества, усвоил в качестве элемента этого процесса архетип сына, причем его фиксация на этом моменте носит характер болезненный… Говоря обыкновенным русским языком, над ним довлеет фантастическая идея, не имеющая под собой ничего реального, будто бы когда-то и где-то у него родился ребенок и он должен его отыскать. Естественно, надо ли говорить, что никакого сына у него никогда не было. Эта фантазия угнетает нашего клиента, он потерял сон, аппетит, испытывает скуку, нежелание жить. Все это говорит о том, что идея найти сына уже прочно прописалась у него в мозгу, и в наши обязанности входит, грубо говоря, выбить ее оттуда. Надеюсь, ясно почему?

— Еще бы, — заверил ее Слава. — Чтобы он освободился от своих фантазий и почувствовал себя нормальным человеком.

— Соображаете, юноша, — с удовольствием резюмировал голос с хрипотцой. — Кажется, я в вас не ошиблась… Так вот, освободиться от этой идеи он может двумя способами. Первый способ: наш клиент находит своего сына и встречается с ним. Второй: он убеждается в том, что никакого сына никогда не существовало в природе. Второй способ нам не подходит, потому что в мозгу непременно останется лазейка для больного воображения, которое будет твердить: мол, бывают чудеса, бывают самые немыслимые случаи — короче, воспаленная фантазия хватается за самое невероятное, чтобы придать нездоровому субъективизму объективный вид. Поскольку второй способ отпадает, нам остается первый. Ясно?

— Предельно, — кивнул Слава. Он почувствовал себя заправским психотерапевтом.

— Но и у этого способа есть один очень существенный недостаток: если сын найдется, то после встречи с отцом он уже никак не может исчезнуть, иначе его внезапное исчезновение нанесет новую психологическую травму нашему клиенту. Эту дилемму мы должны решить следующим образом: допустим, отец находит сына и даже встречается с ним. Естественно, после встречи столь близких родственников между ними должны завязаться более или менее тесные отношения, которые не могут прерваться иначе, чем по инициативе одной из сторон. Трудно ждать этой инициативы со стороны нашего клиента. Ведь отказ от отношений с сыном значил бы для него отказ от идефикс, а это равносильно жизненному краху. Улавливаете, Слава?

— Да.

— Следовательно, чтобы поставить точку в подобных отношениях, инициатива должна исходить с другой стороны, то есть со стороны сына. Он должен…

— Я не понял, — нахмурился Слава. — А зачем вообще ставить какую-то точку? Ну, встретились они, и ради Бога… Пусть наслаждаются обществом друг друга…

Ироническая улыбка вновь раздвинула серые губы.

— Вы забываете, дорогой Слава, что встреча отца и сына — это такой же продукт субъективной реальности, как и идея клиента. То есть отец реальный, сын — вымышленный. Да он и не сын вовсе, а актер в жизненной драме, прилежно играющий свою небольшую роль. Не потребуете же вы от актера, чтобы он до конца дней своих представлял Гамлета только потому, что когда-то режиссер назначил ему роль! В том-то и состоит преимущество игры: от надоевшей роли можно в любой момент отказаться, в реальной же жизни мы не можем позволить себе этого, хотя тоже ежедневно играем свой маленький спектакль…

— Да, действительно, — согласился Воронцов. — Если кому-то придется играть роль сына, то потом придется и до конца жизни поддерживать родственные отношения с совершенно чужим человеком.

— Кроме одного-единственного случая, — предупредительно взлетел в воздух палец с острым ноготком. — Кроме случая, если сын категорически не желает поддерживать с отцом никаких отношений, например, пылает ненавистью к нему.

— Кажется, я начинаю догадываться, — сказал Воронцов. — Вы хотите, чтобы я, так сказать, сыграл роль сына и…

— Вы читаете мои мысли, юный вундеркинд! — восхищенно всплеснула руками собеседница. — Вам достался прекрасный шанс поучаствовать в одном из наших сложнейших по психологической нюансировке сценариев! Очень легко, например, напялить какие-нибудь средневековые латы и изображать из себя рыцаря Ланселота! Очень легко обвязаться набедренной повязкой и инсценировать оргию дикарей в дремучих джунглях Амазонки. Нет ничего проще и приятнее, чем сыграть свою роль по африканскому сценарию, созданному причудливой фантазией нашего Коли Ершова… А вот сыграть жизнь так, чтобы никто не догадался, что это игра, — вот высшая задача, достойная восхищения немногих посвященных зрителей!

— И что я должен делать?

— Практически ничего. У вас не будет листочка с ролью, вы не должны будете учить наизусть текст и вслушиваться в реплики партнера. Но вы должны забыть о нашем разговоре и поступать так, как будто вы на самом деле встретили своего биологического отца, который в незапамятные времена бросил вашу мать, оставил ее в нищете и в одиночестве, а по истечении двадцати двух лет…

Слава наливался краской, как будто услышал что-то очень неприятное для себя, на его скулах ходили ходуном желваки.

— Двадцати трех, — сжав кулаки, проговорил он. Темные внимательные глаза пристально глядели на него.

— Пусть двадцати трех, — поправился глуховатый голос и, немного помолчав, осторожно произнес: — Извините, очевидно, и вам эта тема близка…

Слава внимательно разглядывал свои руки, сцепленные в замок перед грудью. Севшим голосом он произнес:

— Да, близка. Очень близка. Я тоже не знаю своего отца. Меня воспитывали мать и бабушка. Отец бросил нас, когда мне было полгода. — Слава замолчал.

Холодное удовлетворение промелькнуло в темных глазах и бесследно растворилось в сочувствующем взгляде. Директриса имела хорошую привычку перед любой встречей узнавать подноготную своих партнеров и клиентов. Иногда это приносило фирме «Нескучный сад» неплохие дивиденды.

— Итак, что я должен делать? — В голосе Славы звучала решимость.

— Значит, в общих чертах вам ясна ваша роль?

— Он получит от меня от ворот поворот, — жестко произнес Воронцов.

— Именно этого мы и ждем от вас, — раздвинулись в улыбке серые губы. В знак окончания разговора к посетителю протянулась сухая птичья лапка.

Итак, подготовка к сценарию велась уже полным ходом. Клиент, которому предназначались столь виртуозные развлечения, даже не подозревал об этом.

Глава 19

В папку с личным делом (инвентарный номер 45 АЕ) лег листок бумаги со следующим содержанием:

«Фиксация клиентки Елизаветы Д. на негативном отношении к отцу носит характер стойкий, мало подверженный внешнему влиянию. Сублимированные формы отношения к отцу, как к сильной личности, играют роль фатальной привязанности для пациентки, которая переносит свое видение мужчины на половых партнеров. Характер сновидений пациентки указывает на твердую связь отца как объекта ненависти и как полового объекта. Символическое представление его в неявном виде (цветное пятно «с проседью» (первый сон), король (третий сон) или в явном виде (второй сон) свидетельствует об объективной фиксации клиентки на образе отца, сопровождающейся негативными проявлениями — ненавистью, страхом, кошмаром, желанием смерти.

Рекомендации: реализация желания смерти, вытеснение запретного желания из подсознания в сферу сознания с последующим его изживанием в процессе активно-ролевой игры.

Заключение подготовит Р. Резник».

Папка 45 АЕ захлопнута и небрежным жестом брошена на стол. Темная фигура задумчиво застыла в кресле, подперев небольшую темную голову сухоньким кулачком.

Легко сказать — рекомендуется активно-ролевая игра. А вот как ее организовать? Тем более, что игра должна совершенно правдоподобно имитировать действительность и при этом реализовывать подсознательное желание клиентки — тягу к отцеубийству.

Желтоватые пальцы принялись неторопливо набивать черешневую трубку рассыпчатым табаком.

Может быть, нанять актера, внешне похожего на Дубровинского? Было бы интересно перенести один из снов Лизы в действительность. Хотя бы тот, с узкой улицей и погоней с ножом? Или, может, лучше третий, с королем? Или придумать что-нибудь совсем необыкновенное? Поговорить с Дубровинским, спровоцировать его на выяснение отношений с дочерью, а потом, в последний момент, когда ярость ослепит девицу, подсунуть вместо него дублера? Но как инсценировать убийство? В состоянии аффекта Лиза способна пойти до конца. Нет, это очень опасно, она может убить дублера. Не то чтобы это было единственным камнем преткновения, но неудобно связывать высокое имя Дубровинского с криминальным делом. Что бы еще придумать?

Можно инсценировать с точностью всю сцену до убийства, а потом отключить ее сознание — существуют отличные химпрепараты для этого! Допустим, она запомнит собственную ярость, как она бросается с ножом на отца, а потом все — темнота, провал, обрыв. И вот она приходит в себя после приступа безумства (провалы в памяти и неверие в содеянное собственными руками характерно для преступлений, совершенных в состоянии аффекта) и обнаруживает себя сидящей возле еще теплого трупа с окровавленным ножом в руке…

Труп нужного телосложения и комплекции можно одолжить в морге (у фирмы есть нужные связи), переодеть, загримировать под Дубровинского. Ах да, он же будет холодный, только из холодильника! А что, если его слегка нагреть для правдоподобности? Нет, греть нельзя, сразу вонять будет… Правда, когда Лиза очнется (небольшая доза психотропного лекарства или легкого галлюциногена сделает нужное дело), ей будет не до сравнительного анализа температуры тела и окружающей среды, но если уж инсценировать, то все как в жизни… Надо потом еще обдумать этот момент…

Итак, она очнется, обнаружит себя сидящей возле тела отца с ножом в руке. Вокруг — плачущие мать, сестры, брат, упреки, крики «зачем ты это сделала!». Она напугана! Потом появится милиция. На тонких девичьих запястьях с отвратительным металлическим скрежетом защелкнутся наручники — холодные блестящие браслеты, ведь Лиза так любит браслеты… Потом допросы, бесконечные вопросы следователя: почему, да как, да за что…

Лизина растерянность, онемение, нежелание отвечать, одинокая слеза, скатившаяся по щеке. Запоздалое раскаяние и — неверие в то, что она это сделала. Потом битком набитая камера, полная проституток, пойманных с клофелином, наркоманок, засыпавшихся на лишних двух милиграммах для приятеля, бытовичках, удавивших мужа-алкоголика собственными колготками или порешивших его новой, подаренной на Восьмое марта сковородкой «Тефаль» (кстати, надо будет подсадить в следственный изолятор своих людей, не дай Бог девочке что-нибудь не то скажут или сделают, Дубровинский потом со света сживет). Наглый адвокат, грубость охранниц. Страх перед будущим, неизвестность, слезы в подушку. Передачи от матери, убитой горем.

Потом суд. Государственный обвинитель толкует что-то о развращенной молодежи, об обдуманном преступлении с целью завладения наследством (например). Требует пятнадцать лет. Линия адвоката — убийство в состоянии аффекта. Его описание клиентки как натуры творческой, импульсивной, очень ранимой. Его намеки на вечные разногласия с отцом. Его слова о снисхождении к подсудимой, такой молодой, красивой, еще недавно полной надежд.

Последнее слово подсудимой. Ее растерянное — «не знаю что сказать, я не хотела». Ее слезы, руки, протянутые в зал, битком набитый прессой и праздными зеваками. Вскрик и обморок матери. Мрачные лица сестер и брата. Суд удаляется на заседание.

Приговор — десять лет. В зал суда входит конвой, чтобы препроводить подсудимую к месту заключения. Успокаивающее бормотание адвоката о том, что за хорошее поведение ее выпустят через четыре года. Обещание похлопотать насчет перевода в «хорошую» колонию.

Ее прощальный взгляд, обращенный к родным лицам. Ее дрожащие губы, ее сбивчивый шепот, который никто, кроме конвойных, не слышит: «Я не хотела». Ее узкая спина в темном проеме «воронка». Лязг захлопываемой двери — будто закрывается дверь в прошлую беззаботную жизнь. Теперь она — зека Елизавета Дубровинская.

А что потом? Когда ее лучше освободить? Прямо из машины? Она выскочит на снег, распластав руки на холодном ветру, как птица, выпущенная из клетки… Стоп, еще нет снега. Или лучше в зале суда? Например: приговор — не виновна, освободить из-под стражи. Счастливые лица родственников. Ее неверие, растерянный взгляд, вопросы «почему?». Она будет твердить «почему, почему, почему» как заведенная. Ее радость оттого, что кошмар не состоится. Ее мелкая подлая радость оттого, что она опять, как в детстве, улизнула от наказания… Потом дома, неласковые взгляды родных, горячий душ, голубцы и великолепная шарлотка приходящей кухарки Маргариты Петровны. Телефон разрывается от звонков: ну, Лиза, ты даешь! Или нет, наоборот, телефон презрительно молчит, все от нее отвернулись. Фу, как некрасиво — убийство ножом! Вот если бы пистолет…

Нет, во сне фигурировал нож, значит, пусть будет нож. Иначе сон потеряет статус вещего. А вещие сны производят очень большое впечатление на чувствительные натуры.

Когда же на авансцене появится Дубровинский? Дома? Или, может, в зале суда?

Наконец он появляется. Ее бледность, ее неверие, ее слова о призраке. Счастливый смех родных: мы тебя разыграли. Ее обиженно дрожащий подбородок: ну и шуточки у вас. Объятия отца, его снисходительное похлопывание по спине: что, испугалась, Лизка? Его неуклюжие шуточки: ну смотри, дочка, как бы на самом деле такого не приключилось. Ее нежная розовая щека, с нежностью прижатая к его колючей, сизой от щетины щеке: папа, я так рада, что ничего этого не произошло. Его молчаливый взгляд, полный отцовской любви. Ее стыд за все свои мысли, преступные желания, поступки. Ее сбивчивый шепот, полный запоздалой дочерней нежности: папочка, прости…

Объяснение для знакомых — съемки фильма, политический спектакль или что-то вроде того. Всеобщий вздох облегчения. Поздравления — прекрасно сыграна роль!

Потом новая жизнь, полная нового смысла. Новые отношения с отцом — бережные, почти стыдливые. Его снисходительные советы, ее осторожная любовь. Они никогда не будут говорить об этом, но помнить об этом будут всегда.

Желание, получившее реализацию, перестает угнетать. Действительность, которой не было, но которая могла быть, развернувшись перед ней во всей своей отвратительной неприглядности, превращается из будущего в прошлое. Лиза находит молодого человека, мужчину, похожего на отца, выходит за него замуж. У них рождаются дети. Старшего называют по имени дедушки. Дубровинский, оставив в покое синдикаты, тресты, картели, фьючерсы, фондовые рынки и дебри ГКО-ОФЗ превращается в обыкновенного деда, по уши влюбленного в своего внука. Он водит его гулять в Нескучный сад и под раскидистым дубом читает ему «Приключения Буратино». Мальчик похож на деда — есть что-то неуловимо хищное, дубровинское в его невинном облике. Когда он слышит сказку про пять золотых, его глаза загораются алчным светом. Дубровинский-старший видит этот блеск, и он его радует — растет законный наследник дубровинских миллиардов.

А за этой идиллической картиной из окна старинного особняка наблюдает человек, организовавший все это опытной рукой безжалостного режиссера, прикованная к креслу фигурка Раисы Резник. Это она делает людей счастливыми, превращая их из скулящих от злобы сереньких существ в полноценных людей. Это ее работа.

Она никогда не отступает от своего правила — все во благо человека, ничего во вред. Если уж у нее самой не получилось быть счастливой, то надо хотя бы накормить счастьем до отвала этих набитых долларами самовлюбленных идиотов, мнящих себя пупом земли. Послушные ей актеры, они намного счастливее своего режиссера. И уж все они испытывают чувство превосходства — да кто она такая, некрасивая, горбатая, обреченная на неподвижность из-за сломанного позвоночника. Но они и не подозревают, кто управляет их судьбами. Не знают, что одним движением пальца его могут вознести до небес или бросить в вонючую лужу.

В конце концов, она их бог. Милует, наказывает, учит, выпускает в новую жизнь, избавляет от страха перед неудачами, от страха перед собой. Она не казнит, хотя и могла бы. Она добрый, бесконечно милостивый господин. Она не казнит — пока! Вроде бы никто и не заслуживает такой кары.

Она одинока, да. Но ведь одиночество — извечный удел богов. Свою миссию надо нести с гордо поднятой головой… Но когда-нибудь она воспользуется всей полнотой данной ей власти, чтобы расставить все точки над «i». И может быть, это будет совсем скоро…

А что же семейство Дубровинских? Ах да, всеобщее патриархальное благополучие, хэппи-энд. Все довольны, все счастливы. Господь Бог лучшим образом устроил их маленькие земные дела.

Противно.

Алексей Михайлович Парнов был раздражен до предела — кажется, эти сыщики и не думают торопиться. Содрали деньги и, как говорится, легли на дно. Неужели они думают, что он оставит их халатность без последствий? Есть у него несколько знакомых крутых парней… Они так пересчитают сыщикам ребра, что те сами выложат денежки, как миленькие выложат… А если понадобится нажать, так у него кое-кто найдется и среди высших чинов милиции! Отберут лицензию, на нары загонят…

Раздражение заказчика объяснялось очень просто — прошел почти месяц, а от детективов ни слуху ни духу. На звонки Парнова в детективное агентство «Острый глаз» вежливая секретарша, очевидно только недавно с отличием закончившая курсы дрессировки, мелодичным голосом отвечала:

— Не беспокойтесь, работа проводится. Агент, который курирует ваше дело, находится на задании.

Однако ни имени, ни фамилии своего агента Алексей Михайлович так и не узнал. Оставалось покорно ждать.

Когда месяц уже шел к концу, поздно вечером раздался телефонный звонок, и голос, который поначалу Парнов принял за женский, произнес:

— Есть новости. Нужно встретиться…

Какого рода новости, голос сообщить отказался, ссылаясь на возможную утечку информации — подключение к телефонному кабелю.

— Кто это? — с ревнивым любопытством спросила Кристина, на минутку выплывая из бездны самолюбования, в которой она постоянно пребывала. Взволнованное лицо супруга произвело на нее впечатление.

— Ничего, так, по работе… — отозвался Парнов и ушел в глухую «несознанку».

Сыщик из «Острого глаза» при встрече на Тверском бульваре, ни слова не говоря, вручил ему конверт с адресом и забрал взамен конверт с деньгами. В конверте, отданном клиенту, оказались имя, фамилия, домашний адрес, телефон.

— Кто он? — растроганно спросил Парнов, понимая, что держит в руках ответ на вопрос, который мучил его в течение долгого времени.

— Репортер, внештатный. Работает в журнале, — пренебрежительно, как показалось ему, отозвался сыщик. — Триста долларов в месяц. Женат полгода, жена Людмила, тоже журналистка.

— И как он? — взволнованно спросил Парнов, сам не понимая, что подразумевает под этим вопросом.

— Ничего, — пожав плечами, отозвался агент.

— А его мать, она что… Жива?

— Насчет матери мы не договаривались. Разговор был только о сыне, — отрубил агент.

— Ну, может быть, попутно…

— Нет. Кажется, нет…

— А почему фамилия другая? Она вышла замуж?

— Фамилия по ее матери, чтобы задавали меньше вопросов.

— Ясно, — протянул папаша, неожиданно обретший сына.

Он не знал, что бы ему еще спросить. Отпускать так просто человека, осведомленного о темных сторонах его прошлой жизни, не хотелось. Хотелось говорить о наболевшем.

— А он… Он знает обо мне?

— Заказа на это не было, — растолковывал сыщик непонятливому клиенту. — Был бы заказ — был бы ответ.

— Ясно… Ну а как вам кажется?

— Нет, наверное, — неопределенно ответил агент и, достав из кармана ручку и фирменный бланк, протянул все это Парнову.

— Вот, распишитесь. Мол, заказ выполнен и претензий не имею.

Парнов, плохо соображая, что делает, автоматически написал: «Претензий к выполнению не имею», поставил число и расписался.

Агент аккуратно свернул бланк и поднялся со скамейки.

— Честь имею, — козырнул он, как-то по-военному щелкнув каблуками, и Парнову показалось: что-то ехидное мелькнуло в его глазах. Что именно, он понять не успел, потому что агент, сделав шаг в сторону, как будто дематериализовался по мановению руки умелого фокусника.

Посидев еще несколько минут на скамейке, Парнов поднялся и пошел прочь, к концу бульвара, туда, где его ждала машина. Что ему делать с листочком, который все еще был зажат в его руке, он совершенно не представлял. Все это надо было серьезно обдумать.

Звонок вытащил Славу Воронцова из душа. Его юная жена в это время находилась в роддоме. Она должна была вот-вот подарить своему супругу дочку, поэтому Слава, как говорится, был на стреме. Звонок мог означать, что родители жены дозвонились до справочной роддома первыми и теперь спешили сообщить радостную новость любезному зятю.

Шлепая босиком по полу, нагретому косыми лучами падающего из окна солнца, и роняя после себя крупные капли воды, Слава поднял трубку. Голос в ней был незнакомый, мужской. Звонивший представился редактором неизвестной экономической газеты, сказал, что у него есть предложения для господина Воронцова и он хотел бы немедленно встретиться по этому поводу.

— Прямо сейчас, — сказал мужчина. — Я могу заехать за вами на машине.

— Сейчас не могу, — замялся Слава. — Понимаете, у меня жена в роддоме, я должен сидеть на телефоне…

— Жена? Да что вы! Ну и как она там?

— Ну, как вам сказать, — смущенно отозвался Слава. Он не привык делиться своими семейными проблемами с посторонними. — Ничего вроде бы…

— Что ж, я буду волноваться вместе с вами, — патетически закончил мужчина.

Слава молча пожал плечами. Этого от незнакомого абонента никто не требовал.

Они договорились встретиться завтра, в половине третьего в скверике возле Киевского вокзала, где в двух шагах ходьбы находилась редакция «Зари экономики».

Только после того как Воронцов положил трубку и прошлепал в душ домываться, он сообразил, кто это был.

— Вот балбес, — обругал он себя и тут же стал лихорадочно анализировать, что он мог сказать неправильно, не по сценарию. Вроде бы все выходило более-менее прилично. — Не надо было говорить, что Милка в роддоме, — поздновато сообразил он. — Расчувствуется старик… Будет в дедушки набиваться… Еще звонить станет, а Мила вернется, узнает обо всем, будут ненужные осложнения… Ладно, что-нибудь совру, — решил Слава, энергично намыливая под мышками и набирая в рот противной воды из душа.

Внутри копошился противный трусливый червяк, который твердил ему, канюча: «На черта ты в это ввязался, дурак, что у тебя, своих проблем мало…»

В тот же вечер у него родилась девочка, рост пятьдесят четыре сантиметра, весом три с половиной килограмма.

«Большая, вся в меня», — расчувствовавшись, прослезился Парнов, когда узнал об этом.

Он обзвонил все роддома в Краснопресненском районе, выяснил, где лежит Людмила Воронцова, и теперь взволнованно бродил по своему рабочему кабинету, размышляя о том, что сегодня он стал одновременно и отцом, и дедушкой, — надо же, бывают в жизни удивительные совпадения!

Домой идти ему совершенно не хотелось. Кристина поймет по его взволнованному лицу, что что-то случилось, и станет приставать с расспросами. Целый вечер Алексей Михайлович мерил шагами свой кабинет, то и дело смаргивая набежавшую на ресницы слезу. Ему казалось, что начиналась новая жизнь, полная смысла и значения. Однако некто более сильный уже решил, каким будет его конец.

Глава 20

Тихо скрипели колеса инвалидной коляски, блестели спицы, пуская по траве солнечных пугливых зайчиков, шелестел гравий дорожек под осторожными шагами гуляющих. Даже некрасивое лицо Раисы Александровны в этот превосходный летний денек выглядело почти симпатичным, глаза ее светились особым внутренним светом, и улыбка ее была не той приклеенной, которая появляется перед фотообъективом, когда фотограф просит сказать «чиз», а искренняя и радостная. Улыбка была вызвана последним отчетом об одном важном клиенте.

— Дела идут прекрасно, — начал Константин Вешнев, ближайший друг и помощник госпожи Резник, вышагивая рядом со своей директрисой вдоль тенистой аллеи канадских кленов. — Фирма процветает, клиенты валят валом, мы вынуждены все чаще отказывать, ссылаясь на нехватку сотрудников. Появились даже иностранцы. Контингент, конечно, сложный, что и говорить, привыкли к качественному сервису, приходится тщательно прорабатывать договора на обслуживание. Кто бы мог подумать еще четыре года назад, что мы так быстро и так широко развернемся…

— Рано еще почивать на лаврах, — заметил голос с хрипотцой, на свежем воздухе звучавший непривычно тихо. — Вот Губкина чуть не потеряли, со Стеценко неизвестно что происходит… Да и Батырин, боюсь, тоже найдет повод для недовольства. Знаю я этих политиков, народ капризный, избалованный, склочный, хлебом его не корми, дай повозмущаться. Он оплатил счет?

— Батырин?.. Да, оплатил. Точнее, не он, а его партия, ПНЕ. Оплатили безоговорочно. Что ни говори, подарок шефу на юбилей — это святое.

— Что сам юбиляр?

— Вполне доволен, за малым исключением…

— Что еще такое?

— Очень волновался насчет СПИДа. Африка, говорил, антисанитария, отсутствие средств гигиены…

— Однако никто же его не заставлял сразу с тремя африканскими женами жить, — заметила Раиса Александровна. — Надо было до того бояться, а не после.

— Ну, в общем, я переслал ему по факсу справки о прививках и результаты анализов на ВИЧ-инфекцию всего племени, и он остался удовлетворен. Спрашивал, нельзя ли ему полюбившуюся жену Ньяму выписать в Россию. Естественно, обещал оплатить все расходы плюс крупную сумму премиальных лично фирме. За внеплановую услугу.

— Ну и что ты ему ответил?

— Сказал, что Ньяму съели аборигены сразу после его отлета — чтобы не разрушать впечатления.

— А он? Поверил?

— Расстроился… Наверное, действительно очень понравилась девушка. Пожалел, что сразу ее с собой в вертолет не захватил.

Помолчали. В тишине стал слышнее оголтелый щебет птиц в густой кроне деревьев, далекий гул Ленинского проспекта сливался с шелестом ветра и хрустом гравия.

— Вот что, Костя, — первой нарушил молчание хрипловатый голос. — Я давно хотела с тобой поговорить…

Компаньон изобразил на своем лице максимум внимания.

— Знаешь, у меня достаточно денег. Много мне не надо… Мечтаю о тишине, спокойствии, о тихом домике с камином и с верандой, увитой диким виноградом и хмелем где-нибудь на берегу спокойной величавой реки. Мечтаю завести собаку или кошку — чтобы приходили ко мне в комнату, когда им вздумается, и уходили через окно прямо в сад… Мечтаю болтать с соседями по вечерам, обсуждая цены на муку и колбасу, виды на урожай капусты… Короче, я устала, я хочу отойти от дел…

Вешнев принялся было горячо возмущаться, уверять директрису, что невозможно вот так, с бухты-барахты бросить процветающую фирму, прекрасный коллектив, живущий только работой, но узкая рука предупредительно поднялась в воздух, и поток слов затих.

— Я все это знаю. Я не собираюсь закрывать фирму, лишь хочу передать ее в надежные руки…

Лицо Вешнева напряглось.

— …В твои руки, — прозвучало окончание фразы, и пытливые глаза пристально уставились в лицо Вешнева, наполовину закрытое темными очками.

— Какая честь… — пробормотал компаньон, не зная, как реагировать на слова директрисы. В голове его барахталась одна крамольная мысль: а что, если это проверка на вшивость?

— По человеку и честь, — спокойно произнес голос с хрипотцой, и коляска остановилась в тени раскидистого дерева, бросавшего резную тень на желтоватое костистое лицо. — Дай договорить… Ты не хуже меня знаешь дело. Многое понимаешь даже лучше меня. Буквально спас фирму в деле с Губкиным… Я этого не забуду. Однако без некоторых условий фирму, естественно, я тебе не отдам, не надейся. А условия очень и очень непростые…

— Какие условия?

— Во-первых, сохранить «Нескучный сад» в том виде и в том составе, в каком он существует сейчас, — я вовсе не хочу, чтобы самое большое и самое удачное дело моей жизни пошло прахом, как только я перестану переступать, точнее, переезжать, — иронически усмехнулись бесцветные губы, кивая на коляску и на ноги, даже в июльскую теплынь прикрытые толстым пледом, — порог этого особняка.

— Это понятно, — кивнул Вешнев.

— Во-вторых, ты должен навещать меня хотя бы раз в три месяца, поболтать о том о сем, чтобы я не совсем закисла в своей глуши… Видишь, я хочу сохранить твою дружбу, хотя впредь не смогу ее оплачивать…

— Обязательно, Раиса Александровна, да я… — начал было Вешнев.

— Не говори гоп… — немного устало прозвучал голос. — И третий пункт нашего неофициального договора, который волнует меня больше всего… Я хочу заполучить одного знакомого тебе клиента и с твоей помощью сделать ему такой сценарий, который бы он до конца жизни не забыл. Считай, что это мой бзик, начало шизофрении, острый приступ старческого маразма или необратимые последствия климакса — мне все равно. Короче, я так хочу!..

— Хорошо, — слегка дернул плечом Вешнев, что выражало у него крайнюю степень недоумения. — Что я должен делать?

— Ничего, пока ничего. Пока только думать, как нам его заполучить. Только думать.

Солнце внезапно зашло за тучку, и сразу повеяло свежестью, дождем, запахом реки.

— Могу я задать вопрос? — нарушил молчание Вешнев.

— Да, можешь. Но нужен ли этот вопрос, если ты и так знаешь на него ответ?

Тогда он полувопросительно-полуутвердительно произнес:

— Это муж клиентки 67 ФВ!

— Кажется, будет ливень, — озабоченно пробормотала женщина под пледом, поглядывая на жемчужное небо над головой. — И я забыла свою трубку в кабинете…

Коляска, нещадно скрипя колесами на крупных камнях, развернулась и, сверкая спицами, медленно покатилась к особняку, смутно белевшему среди изумрудной листвы. На разгоряченную солнцем землю упали первые крупные капли дождя.

Они встретились в сквере возле Киевского вокзала, как и договаривались. Оба пришли на встречу, как говорится, в растрепанных чувствах, хотя причины «растрепанности» были совершенно разные.

Слава Воронцов был смущен оттого, что ему приходилось обманывать этого немолодого, благообразного человека, очевидно испытывавшего к нему лучшие чувства, чувства, которых он ничем не заслужил. Немного ободряла мысль, что он совершает этот обман во благо самого же человека, а это, как ни крути, цель весьма благородная и достойная. Ложь во спасение — вот, кажется, как это называется.

Парнов также испытывал волнующие чувства, правда, по другой причине. Он был смущен тем, что не знал, какими словами и в какой форме сообщить симпатичному юноше, который стоит перед ним, что он является его отцом и готов сделать для него все на свете и даже намного больше. Он боялся закономерного вопроса своего обретенного отпрыска — «почему», но надеялся на пресловутый «голос крови», ведь на него авторитетно ссылаются все семейные романы.

Он смотрел на молодого человека с соломенного цвета шевелюрой, которую по-свойски ворошил ветер, на розоватое от смущения лицо, спортивную фигуру, широкие плечи, узкие бедра и был доволен — сынок не подкачал. Такой же красавец, каким был и он в молодости. И даже лучше, намного лучше…

— Я не насчет работы, я вас обманул, — с места в карьер ринулся Алексей Михайлович. — Может быть, нам лучше на «ты», все-таки как-то… Лучше на «ты», а?

Воронцов молча пожал плечами. Он то и дело выразительно посматривал на часы, давая понять, что время обеденного перерыва у него ограничено.

— Я знал твою маму в молодости и вот решил встретиться… Как, кстати, она?

— Ее нет, — лаконично ответил Слава, и непонятно было, что подразумевалось под этим «ее нет», — то ли, что ее здесь нет, то ли, что она умерла.

Парнов с искусственной печалью кивнул:

— А как жена, как дочка?

— Нормально.

— Поздравляю тебя с отцовством. Не рано ли только, а? Ведь я в твои годы…

— Нормально, — сухо ответил Воронцов.

— А, ну да… Ладно, лучше раньше, чем никогда, как говорится. — Короткий смешок прикрыл натянутость и катастрофическое смущение новоявленного папаши. — Когда из роддома будешь забирать?

— Когда разрешат.

— Ты знаешь, я могу помочь, машиной там, деньгами… Если что нужно купить… Не стесняйся, Вячеслав, говори, что нужно.

— Спасибо, у нас все есть, — отказался Слава.

Они замолчали. Воронцов напряженно подергивал носком ботинка, чтобы снять нервное напряжение, «отец» вертел в руках автоматическую ручку.

— Ты, наверное, думаешь, Вячеслав, — осторожно прервал молчание Парнов, — чего этот тип пристает…

— Что-то вроде того…

— Ты же ничего не знаешь… Я был близко знаком с твоей мамой в молодости… Кстати, как она? Ах да, ты говорил… Ну вот… Теперь у меня есть свое дело, я, можно сказать, уверенно стою на этой земле и мог бы помочь своему… Э-э-э… — Парнов замялся.

Они снова замолчали. Слава взглянул на часы. Эта мука продлится еще минимум десять минут, а потом он со спокойной совестью может слинять на работу — просьба Раисы Александровны будет выполнена. Скорей бы все это кончилось! Ну и работка у этих ребят из фирмы «Нескучный сад», не позавидуешь. Ерзай тут, как мышь под метлой, выкручивайся…

— Я мог бы устроить тебя на престижную работу, помочь материально.

— Зачем? — холодно прервал его Слава. — У меня есть работа, я неплохо зарабатываю. Вот, недавно телевизор купили… И кроме того, Людмилины родители помогают.

— Да разве ж это деньги! — взвился Парнов. — Да я мог бы тебя… Да я мог бы тебе!

— Не нужно.

Опять замолчали. Слава глянул на часы — три минуты. Да еще и бесконечные сорок пять секунд.

— Ну, короче, нет у меня больше сил скрывать, — как в омут головой ринулся Парнов. — Я твой отец. Я…

Слава взглянул на него с облегчением.

— Мой отец был летчик и погиб при испытаниях самолета, — выдал он заготовленную легенду.

— Нет, ты не знаешь… Тебе это сказала твоя мать, чтобы ты не чувствовал себя обделенным… Где она, кстати, сейчас? Ах да, я уже спрашивал… Она живет в Москве? На самом деле твой отец — я! И я, как видишь, жив… Просто, понимаешь, так сложилась жизнь и… Жизнь, сынок, это сложная штука, знаешь ли…

— Мне не нужен отец, — почти радостно произнес Слава, вставая и беря в руки свой потрепанный портфель с черновиками статей. — Я не нуждаюсь в новых родственниках.

— Но послушай, Слава…

— Извините, у меня заканчивается обед.

— Но ты не можешь вот так уйти! Ведь я твой отец!..

— Почему не могу? Вот я уже ухожу. — Воронцов сделал шаг в сторону от скамейки. — Вы же ушли когда-то от моей матери. Вот и я ухожу.

Слава понимал, что поступает с чужим человеком по-садистски жестоко, но именно такую жестокость прописала Парнову лечащий врач по фамилии Резник. Молодой человек размашисто зашагал, на ходу расслабляя узел галстука, — наконец-то это мучение закончилось. Вечером он позвонит Раисе Александровне и доложит, что ее задание выполнено.

Парнов остался сидеть на скамейке, будто у него отнялись ноги. Такого поворота разговора он не ожидал.

— Учтите, Слава, скорее всего, он так просто не сдастся, — предупредил голос с хрипотцой по телефону. — Будет за вами следить, звонить, преследовать. Этот человек не привык получать от ворот поворот. Запретный плод сладок. Будьте готовы!

И действительно, Парнов проявил настойчивость, редкую у папаш, внезапно ставших отцами. Он звонил Славе домой, предлагал встретиться, по-приятельски болтал с его женой Людмилой, докучая ей своим вниманием. Он подходил к ней во время прогулки во дворе, сюсюкал с ребенком, недоуменно таращившим на него свои мутно-синие младенческие глаза, короче, постепенно надоел всему молодому семейству хуже горькой редьки.

— Пойми, Славка, мучается же, — сердобольно говорила Мила. — Прямо места себе не находит…

— Раньше надо было мучиться, — раздраженно замечал Слава, утомленный ночным дежурством возле дочери и обилием пеленок с желто-зелеными пятнами в ванной. — Два десятка лет просвистел по свету, а теперь мучается…

— Смотри, отец все же твой…

— Да какой он отец! — взвился Слава как укушенный. — Да я его в первый раз вижу!

— И он тебя в первый… Но все-таки, если это твой отец и он тебя отыскал, что же в этом плохого, — удивлялась Мила. — Он мог бы помочь нам… Ты видел, какая у него машина? Наверное, он очень обеспечен… Он мог бы предложить тебе хорошую работу…

— А если бы он был гол, как церковная крыса? — запальчиво спрашивал Слава. — Если бы он был бомж и пришел бы к нам жить, а? Что бы ты тогда сказала?

— Это не аргумент, — парировала Людмила. — Он же не бомж. И не церковная крыса. Правда, мне он кажется слишком сладким, кажется, скоро совсем изойдет на патоку, но в общем-то вполне приличный человек.

— Да не отец он мне! — взмолился Слава. — Говорю тебе, не отец! Может быть, конечно, он отец, но не мой. Или мой, но не отец… Короче, отстань от меня со своим отцом, чего ты ко мне пристала!

— Это я-то к тебе пристала! — в свою очередь заводилась Мила. — Это твой отец ко мне пристал!

— А ты прекрати с ним болтать на улице!

— А зачем он подходит ко мне и спрашивает! Не могу же я молчать! Это невежливо!

— Молчи! Пусть это невежливо! Скажи ему, что ты занята, и уходи!

Подобные семейные перебранки заканчивались всегда одинаково — примирением. Спустя несколько часов, когда повод ссоры, казалось, был окончательно погребен под ворохом ежедневных забот, Мила, вспомнив фигуру в представительном светлом костюме, выходящую из темной машины, глянцево блестевшей на солнце пухлыми боками, роняла как бы невзначай:

— Ты бы у мамы своей спросил…

— О чем?

— Ну, насчет отца…

— Я и так все знаю. Он был летчик, летал на истребителях, погиб во время тренировочного полета.

— Ты знаешь, — скептически замечала Людмила. — В нашем классе были шестеро детей без отцов, и почему-то все они говорили, что у них отцы — летчики, летавшие на истребителях. Тебе не кажется, что это чудовищно высокий процент для отдельно взятого класса?

Через пару дней Слава нашел способ, как отвадить свою жену от общения с новоявленным родственником.

— Он псих, — заявил он, вернувшись после работы.

— Кто псих?

— Ну, этот… Который пристает к тебе. Я узнал, он сдвинулся по фазе на этой почве. Тихий, безобидный сумасшедший…

— И у психа такая машина с шофером? — не поверила Людмила.

— Ну и что? В остальном-то он нормальный! Недавно, говорят, даже лечился в психоневрологическом диспансере. Как увидит какого парня, на себя похожего, так кидается к нему с распростертыми объятиями и кричит: я, мол, твой папа родный, бедняга…

— Ну да… — не поверила жена.

— Да точно тебе говорю. Его вся округа знает. Спроси у кого хочешь! И мать тоже говорит, что мой настоящий отец абсолютно на него не похож. Карточка от него осталась, можешь сама посмотреть, когда на выходные к ней поедем. Короче, будет приставать — гони его в шею!

— Еще укусит, — испуганно сказала Мила и перешла на сторону супруга.

— Как насчет кандидатуры Стеценко? — сказал Вешнев. — По-моему, он нам подходит.

— В последнее время он кажется мне опасным, — с сомнением произнес голос с хрипотцой. — Он решителен и неуравновешен. Боюсь, как бы он не вышел за рамки.

— Какие же в этом деле рамки… Зато он профессионально пользуется оружием и в случае чего сможет защитить остальных, — настаивал Костя.

— Если, конечно, захочет защитить. — В голосе директрисы звучало сомнение. — Сначала нужно с ним встретиться, поговорить. Он очень самостоятелен, своенравен. Может отказаться.

— Я попробую лично провентилировать этот вопрос.

— Да, Костя, возьми это на себя…

Вешнев вписал золотой ручкой фамилию Стеценко в ежедневник.

— Кого возьмем из женщин? — осведомился негромкий голос.

— Женщин?! Да вы что, Раиса Александровна! Побойтесь Бога! — чуть не вскричал Костя. — Они-то там зачем?

— Во-первых, в Бога я не верю, — сердито каркнул голос. — А во-вторых, без женского пола мужчины превращаются в зверей.

— Не этого ли мы хотим в данном случае?

— Нет, не этого. Иначе мужчины перестреляют друг друга. Нет, женщина нужна обязательно. Или женщины.

— Из молодых хорошо бы подошла ваша любимица, Дубровинская, — предложил Вешнев.

Темные глаза с сомнением уставились на стену, по которой разбежались яркие пятна кислотных цветов — живописный «шедевр» дочки миллиардера еще не успели снять со стены после прошлого ее посещения.

— Да, пожалуй, Дубровинская подойдет… Пожалуй, это будет ей даже полезно… Еще кто из дам?

— Может быть, Марушкина?

— Да вы что, эта истеричка? Она завизжит, как только увидит червяка на рыболовном крючке!

— Она не истеричка. И к тому же находится в отличной форме — ты видел ее вчерашнее интервью по телевидению?

— Значит, Марушкина, — со вздохом черкнул Вешнев на листе бумаги. — Итого трое. Еще кто?

— Ну конечно, Губкин! Ему это развлечение понравится. Пусть мальчик порезвится.

— Хорошо, Губкин. — Костя поставил номер четыре напротив фамилии певца. — Да, надеюсь, в Иностранном легионе его научили держать оружие в руках…

— Нам не это важно. — Желтые пальцы принялись набивать трубку. — Нам важно, чтобы не было огласки.

— С Губкиным огласки не будет. Он предпочитает помалкивать о своих одесских приключениях и о том пенсионере в банке. Я не стал его разочаровывать. Боюсь, он думает, что только пролитая кровь, а не пролитый томатный сок делает мужчину мужчиной.

— А как ты смотришь на кандидатуру Батырина?

— Никак, — отозвался помощник. — Немолод, труслив, в критических ситуациях может дать сбой.

— Зато умеет держать язык за зубами.

— Да, это он умеет. Даже своей любимице Ньяме не проговорился о том, что он простой депутат, а не лицо божественного происхождения…

— Она бы все равно не поняла по-русски… Зато у него связи, он прикроет если что… Итак, Батырин. Запиши его пятым. Как ты думаешь, он согласится?

— Конечно, если такие развлечения покажутся ему частью политического этикета… Так, записал… И еще конечно же наш журналист?

— Да, надо отблагодарить мальчика за его помощь, — равнодушно кивнула Раиса Александровна. — К тому же его участие — это очень эффектный ход.

— Да, исключительно эффектный, — согласился Костя. — Ну и, конечно, он…

— Да, он, — согласилась женщина, только что раскурившая ароматную трубочку, и глухо добавила: — Он будет седьмым.

Глава 21

Через неделю на стол Вешневу лег обзор деловых обстоятельств жизни некоего клиента, к которому с недавнего времени фирма «Нескучный сад» испытывала необыкновенный интерес. Обзор вкупе со сведениями, представленными неким анонимным лицом, долгое время работавшим под началом этого клиента и сумевшим завоевать его почти полное доверие, давал полное представление о круге деловых интересов интересующего лица и детально описывал его финансовое положение.

Этот доклад, в свою очередь переработанный и сильно сжатый, лег в виде докладной записки на стол главы фирмы и был в свою очередь тщательно изучен. Кажется, это был очень, очень интересный доклад, потому что, пробежав его глазами, Раиса Александровна откинулась на спинку кресла и улыбнулась — никому, самой себе.

Они договорились на крупную сумму. Вешнев (Парнов имел дело в фирме только с ним и считал его за главного) вообще сказал, что у них сейчас полно работы и прием новых клиентов временно прекращен. Но для него они сделают исключение. Он, можно сказать, их постоянный клиент, поскольку его супруга уже имела удовольствие воспользоваться их услугами.

— Вы хотите один или с женой? — спросил Вешнев. — Кстати, обычно мы не обслуживаем супружеские пары — слишком уж сложно подобрать вариант приключений, устраивающий сразу двоих.

— Я один, — сказал Парнов. — Мы с женой предпочитаем отдыхать по отдельности. И, если можно, сделайте так, чтобы красивых женщин было побольше…

Он подумал, что если уж Кристина без зазрения совести развлекалась на полную катушку с эмиром, то ему уж сам Бог велел отдохнуть от супружества…

— Ждите, — сказал Вешнев. — Ваш сценарий уже запущен в разработку.

Парнов и не заметил, как начался его сценарий. Вымысел и ирреальность постепенно, как туман, выползающий из лощины, проникли в скучные будни. Невозможно было понять, какое из событий — реальность, а какое — подстава, умело инсценированная персоналом «Нескучного сада».

Сначала, томясь ожиданием по обещанным приключениям, он принимал любое необычное происшествие за стартовый сигнал пистолета, возвещающий о начале сумасшедшей гонки. И ошибался. Ночной звонок по телефону, разбудивший его во время какого-то необыкновенно яркого и необычного сна, красивая девушка с обещающей улыбкой на устах, с которой он столкнулся в вестибюле собственного офиса, драка на бензоколонке, нечаянным свидетелем которой он стал, — все казалось ему первой волной того стремительного потока, который унесет его в вихре лихо закрученного по-голливудски сюжета.

Но ничего не происходило. Ночной звонок оказывался ошибкой какого-то нетрезвого полуночника, улыбающаяся девушка исчезала за вращающейся дверью — это была, по сведениям охранника в вестибюле, всего-навсего банальная распространительница косметики «Мэри Кей», драка на бензоколонке, так бодро начавшаяся с размахивания пистолетом, рассосалась так же внезапно, как и завязалась.

В последнее время он томился ожиданием, нервничал, путался в своих мечтах и желаниях, воображая себе нечто совершенно фантастическое — не то любовную связь с гуманоидами, не то путешествие к Северному полюсу на слонах, не то избрание себя президентом страны со званием генералиссимуса и полномочиями диктатора.

На вежливый звонок в фирму с вопросом о часе X — времени, когда запустится в оборот его сценарий, гиперлюбезный голос ответил, что фирма не обязана оповещать клиента о начале операции, дабы не разрушать, как было сказано, «целостности художественного восприятия ситуации». Оставалось только ждать.

Все началось с обычного. Алексей Михайлович ехал вечером с работы. Ему осталось еще закончить кое-какие дела по соглашению о паевом участии в организации сети заправочных станций. Дело было в общем-то уже на мази, оставалось только заехать к нужному человечку и подмахнуть кое-какие бумаги, правда побыстрее, потому что вскоре должен был решаться вопрос о выдаче разрешения на строительство.

Машина мягко скользила в вечернем потоке автомобилей, окутанная сизым маревом выхлопных газов: смог висел над дорогой, как душная подушка, прижатая к городу высоким давлением; жаркий антициклон уже который день неподвижно стоял над Москвой, измучив жителей духотой и палящим солнцем. Была пятница, и поток машин устремился из города на лоно природы. Мечтая о кружке прохладного пива после работы, шофер (он работал у Парнова недавно) что-то тихонько мурлыкал себе под нос, вертел головой на перекрестках, с удовольствием рассматривая голые ноги и плечи истомленных жарой женщин, тех, что помоложе.

Алексей Михайлович в это время записывал в электронный блокнот план неотложных дел на понедельник. Его пальцы бегали по клавиатуре, лоб сосредоточенно хмурился, выуживая из памяти осколки важных мыслей.

Вдруг машина, до этого исправно и тихо рычавшая с интонацией укрощенного зверя, захлебнулась и встала в самом центре перекрестка.

— Что такое, Витя? — хмуро спросил Парнов и подумал: еще чего не хватало, застрять, когда его ждут на другом конце города.

— Сейчас погляжу, — флегматично ответил Витя и полез в горячее нутро автомобиля.

Парнов сидел в салоне, с тоской посматривая на часы, и то и дело вытягивал голову, стараясь по Витиному лицу оценить размеры поломки.

— «Техничку» надо вызывать, — спокойно заключил шофер, закрывая капот и неторопливо вытирая руки промасленной ветошью. — Сам не справлюсь…

— Да ты с ума сошел! — закричал Парнов. — Мне через двадцать минут нужно быть на Ленинском, а ты говоришь — «техничка»!

— Трамблер полетел, — разводя руками, сетовал шофер. — Что я могу сделать?

Прихватив портфель с бумагами, Парнов из прохладной машины с тихо гудящим кондиционером вылез в гремящее пекло раскаленной улицы. Оставалось отдаться в руки таксистов или погрузиться в классово чуждый мир общественного транспорта.

Однако все машины, тормозившие около Парнова, отчего-то не желали ехать в нужную ему сторону. Время поджимало. Парнов решил: стоит рискнуть здоровьем и новым костюмом и влезть в переполненный потными телами троллейбус, только что медленно подкативший к остановке. Он, выдохнув воздух, втиснул свое плотное тело между блестящим потом мужичком в растянутой майке с явственным запахом перегара, явно заменявшим ему и одеколон и дезодорант, и немолодой леди с сеткой пустых бутылок из-под пива в надвинутом на самые брови шерстяном платке. Мгновенно тело под рубашкой и пиджаком покрылось противной испариной. Воздуха в троллейбусе катастрофически не хватало, и приходилось повыше задирать голову, чтобы поймать открытым ртом случайно влетевшую в окно молекулу кислорода.

Так Парнов трясся между небом и землей, жалко тараща по сторонам свои желтоватые глаза, пока на остановке возле метро дверь не раскрылась и не выплюнула основную массу пассажиров. После этого в салоне стало немного легче. Алексей Михайлович отер рукой пот и оглянулся по сторонам в поисках свободного местечка. Его взгляд невольно задержался на девушке, которая стояла спиной к нему и читала книжку. У нее была трогательная длинная шейка, окаймленная пушистыми завитками волос, в вырезе летней кофточки виднелись торчащие лопатки, которые напоминали сложенные на спине крылья, а тонкие руки с едва набухшими зачаточными шариками мускулов цепко держались за поручни.

Рефлекторно, не задумываясь над своими действиями, Алексей Михайлович пробрался к ней поближе и автоматически заглянул через девичье плечо. Вместо убористого типографского текста, он увидел белый лист бумаги с размашистой рукописной надписью ярко-красным фломастером: «Я хочу тебя, Алексей». Парнов неожиданно для себя покраснел и отвернулся.

«Что за чушь! — подумал он и стал пристально смотреть в окно, стараясь сообразить, по какой улице движется троллейбус, но не узнавал ландшафта. — Но какое совпадение…»

— Какое совпадение, меня тоже зовут Алексей, — произнес он на ушко девушке с давно подзабытой интонацией заправского ухажера. Пока есть время, можно и пофлиртовать, в конце концов, это его ни к чему не обязывает.

Девушка повернула лицо, и Парнов обомлел — она была абсолютно и потрясающе красива. Она улыбнулась ему одними глазами (глаза у нее были абсолютно зеленые, как малахит, полированный искусным камнерезом и вдобавок политый водой для влажного блеска), затем молча отвернулась и захлопнула книгу.

Парнов забыл о том, зачем очутился в троллейбусе. Он видел перед собой только лукавые зеленые глаза, узкую спину и завитки волос вокруг шеи.

Девушка еще раз оглянулась, обожгла его быстрым взглядом и стала проталкиваться к выходу. Плохо соображая, что делает, Парнов невольно последовал за ней.

— Послушайте, — смущенно пробормотал он, наклоняясь к розовому уху, — послушайте…

Троллейбус внезапно встал, как будто споткнулся о невидимую преграду, и распахнул двери.

— Машина дальше не пойдет, — зло и раздраженно просипел водитель по громкой связи. — Обрыв контактного провода!

— Дьявол! — Парнов стиснул зубы и вышел из троллейбуса. Он огляделся — вокруг стояли одинаковые серые дома с одинаковыми пыльными деревьями вокруг. Таблички с названиями улиц на стенах домов были разбиты. Народу почти не было видно — только пара старух на углу в очереди за яйцами с машины, но и они маячили далеко.

Взглянув на часы, Алексей Михайлович понял, что безнадежно опоздал. Он повертел головой — стройная фигурка девушки с зелеными глазами постепенно удалялась.

«Хоть бы спросить, как отсюда выбираться», — подумал он и заспешил ей вдогонку. Девушка как будто почувствовала на себе его взгляд и оглянулась, улыбаясь одними глазами.

Вынув из кармана платок и вытерев выступившую на лбу испарину, Парнов поспешил следом. Девушка также ускорила шаг, изредка оглядываясь. Сильно потея, Парнов перешел на бег — и девушка чаще засеменила ножками.

— Эй! — крикнул он и слабо махнул рукой. — Подождите! Я только хочу вас спросить!

Девушка бежала от него со всех ног.

Поняв бесцельность дальнейшей погони, Парнов остановился. Девушка остановилась тоже, затравленно оглядываясь. Грудь ее вздымалась от бега, глаза влажно сверкали. Было тихо и безлюдно. За густыми деревьями виднелось темное жерло подъезда.

Девушка не уходила. «Ждет, — мелькнула мысль в голове Парнова. — Ждет, что я предприму». Все происходящее было так естественно и в то же время странно, что он не мог понять, что происходит.

Вдруг на плечо ему опустилась чья-то жесткая рука.

— Ты зачем девушку преследуешь, козел старый! — прогремел над ухом сиплый грубый голос.

— Да я… — Парнов оглянулся.

Перед ним стоял высокий парень в тренировочных штанах, фигурой будто скопированный со Шварценеггера. Лоб его был шириной не более двух пальцев, шея толстая и короткая, подбородок — выдающийся вперед. Короче, у него был вид типичного качка из провинции. С этим контингентом Парнов давно не сталкивался, однако исходящая от парня смутная угроза заставила его пропустить мимо ушей обидную реплику о козле, да еще к тому же старом. Кроме того, парень мог оказаться приятелем или родственником зеленоглазой и, может быть, имел полное моральное право защищать ее от преследования.

— Да я хотел только спросить… — растерянно пробормотал Парнов.

— Чего спросить, чего тебе надо? — с вызовом надвинулся на него незваный защитник угнетенных. — Чего, в нюх захотел?

Парнов «в нюх» не хотел, но стерпеть оскорбления не мог.

— Да пошел ты, — нехотя отозвался он, замечая боковым зрением, что девушка не уходит, молча наблюдая за происходящим.

— Чего?! — взвился «Шварценеггер» в тренировочных штанах, растянутых на коленках. — Ах ты, пидор!

— Отвали, — хмуро процедил сквозь зубы «старый козел» и «пидор» одновременно, вспомнив суровую дворовую юность. — Если не хочешь схлопотать…

И тут же чувствительный меткий удар превратил нос Парнова в мокрое бесформенное месиво. Он инстинктивно замахал руками, стараясь достать до обидчика, но тот на пружинящих ногах прыгал вокруг него, ядовито приговаривая:

— Ну давай, давай…

Началась драка — бестолковая, дурацкая, когда один из дерущихся не имеет ни желания, ни возможности драться, в то время как другой полон истинно комсомольского энтузиазма и выдает тумаки так же умело, как торговка семечками свой товар.

Пару раз кулаки Парнова отскакивали от твердого, как доска, живота неприятеля, в то время как кулаки обидчика молотили его живот с прилежностью, с какой добрая мать взбивает на ночь подушку любимому дитяте. Кроме того, почему-то его нос особенно полюбился противнику и вскоре на светлый летний костюм закапали черные горячие капли.

— Ах ты, гаденыш, — были последние слова Парнова, перед тем как улечься на землю и доверчиво приникнуть щекой к грязному асфальту, причем в кожу больно впилась зубчиками пивная пробка. Дальше все было черно и тихо, как в желудке у негра в безлунную ночь…

…Парнов пришел в себя от влажных и ласковых прикосновений. Он приоткрыл заплывший глаз — перед ним на коленях сидела та самая девушка и осторожно обтирала лоб мокрым платком. Ссадины на лбу и на щеке жестоко щипало от прикосновений, но взгляд зеленоглазой был исполнен такого сочувствия и нежности, что это подействовало на «раненого» лучше оживляющей воды.

Кряхтя и сдерживая стон, он осторожно поднялся. Девушка, бережно поддерживая его под руку, повела к дому.

— Куда мы? — слабо шепнул пострадавший не в силах сопротивляться.

Девушка не отвечала. Они поднялись на третий этаж и вошли в обыкновенную квартиру. Усадив избитого в кресло, зеленоглазая неслышно удалилась, скользя как ночная тень.

Девушка, по всей видимости, оказалась глухонемой. Она ничего не говорила, а на все вопросы Парнова отвечала только кивком или жестами. Она была совершенно необыкновенно, фантастически красива — и притом немая. Неспособность ее говорить вызвала в Парнове странное чувство жалости, страха, какой-то заманчивой таинственности, ощущение опасности, вкус необыкновенного приключения.

Она повела его в душ, сама раздела быстрыми умелыми руками, вымыла, едва касаясь его тела нежными движениями, — Парнов немного смущался, неожиданно оказавшись в чем мать родила перед новоявленной Афродитой, но ведь она была глухая, она не слышала его оправданий. К тому же она была немая и не могла никому рассказать о том, что происходит, — и это отчего-то его успокаивало.

Потом они сидели на ковре посреди комнаты. Тихо канючила музыка, создавая необходимый романтический антураж. Они пили вино из дымчатых, запотевших от холода бокалов, ели виноград — девушка брала виноградину в рот, зажимала острыми белыми зубами и подносила ее к губам своего визави. И постепенно все непонятнее было, где кончался виноград, а где начинался бесконечно долгий поцелуй. Они не говорили, им достаточно было жестов, улыбок, взглядов — вечного языка тела, который уничтожает барьеры, сближая короля и свинарку.

Дальнейшее представлялось Парнову странной комбинацией в калейдоскопе, хаотичным нагромождением обрывков сна, цветных пятен, сумасшедших поступков и еще чего-то такого неизъяснимого, от чего остался странный сладковатый привкус во рту и ощущение бесконечного падения в пропасть. Он помнил только извивающееся в его руках золотистое тело, шелковистые волосы, укрывшие его полупрозрачным покрывалом, малахитовый блеск влажных глаз, острый язык, проникающий в глубь его полуоткрытого горячего рта, прохладу мелких зубов — и мучительно прекрасный заключительный стон, отозвавшийся грозовым раскатом где-то за окнами.

Потом он заснул — провалился в приятную черную бездну, сладкую и липкую, будто рот девушки, только что евшей леденец. Он спал долго, но без снов, спал и не мог проснуться, не мог разлепить глаза, хотя его тело уже хотело новой погони, новых объятий. Еще находясь под дремотной пеленой сна, не открывая блаженно слепленных сном глаз, он уже начал новые ласки, отыскивая потаенные места, открытые им накануне, места, в которых, он знал, было новое блаженство, новое счастье, новый мир…

Его рука прошлась по гладкой коже, дурманно пахнущей чем-то горячим и пряным, едва коснулась выпуклого соска, поднялась по плавному изгибу шеи, затронула колючий шершавый подбородок — и недоуменно замерла. У того сладостного тела, которое сводило его с ума накануне, была такая же нежная кожа, такая же плавная шея, выпуклый сосок, но у него не могло быть такого шершавого и колючего подбородка! Никак не могло!..

Парнов приоткрыл было глаза, но в комнате было еще темно. В это время лежащее рядом тело с готовностью отозвалось на нежный призыв и прижалось к нему, точно изнывая от страсти. В ответ на прикосновения нежные пальцы погладили его, опускаясь по животу, и он блаженно зажмурился, ища губами податливые мягкие губы…

Вместо этого губы вновь уткнулись в что-то жесткое и колючее, как верблюжье одеяло. Не веря собственным ощущениям, рука Парнова стала пробираться вдоль лежащего рядом тела, двигаясь осторожно, как будто разведчик на вражеской территории. Плоский и упругий живот с нежной молодой кожей закончился, рука погрузилась в жесткие завитки, потом стала пробираться все ниже и ниже. Но о ужас!

— Ай! — Парнов вскочил как ошпаренный и спрыгнул с кровати.

— Ну чего ты, — недовольно произнес грубый мужской голос и примирительно-нежно закончил: — Иди-ка сюда! Ну!

Ничего не соображая со сна, Парнов суетливо стал искать свою одежду, но вместо нее в темноте он нашарил бутылку, ногой раздавил гроздь винограда, с гневом вытер ступню об ковер и тут же с хрустом смял валявшийся возле кровати бокал.

— Ну чего ты, брось ломаться, иди сюда! — послышался требовательный мужской голос, в котором уже сквозили обманутые ожидания, нетерпение пылкого любовника и ночная, с ума сводящая горячка. — Ну все же классно было, чего ты!..

Крепкая мускулистая рука нашарила ногу Парнова и страстно повлекла ее к себе.

— Оставьте меня! — истерически взвизгнул Алексей Михайлович, пытаясь освободиться. — Вы не смеете!

Наконец он дрожащей рукой нашарил выключатель на стене. Вспыхнул ослепительный свет.

Парнов в ужасе увидел остатки вечернего пиршества на ковре, смятые простыни и коренастого молодого мужчину, раскинувшегося на диване. В нем Парнов с ужасом узнал своего недавнего обидчика в трениках. Обнаженным он казался еще лучше, чем в тренировочных штанах, лениво возлежа в позе фавна, совершающего послеобеденный отдых, и демонстрируя только что восставшую для нового подвига плоть.

— Вы с ума сошли! — только и смог прошептать Алексей Михайлович, остолбенело глядя на своего партнера по кровати.

— Ну чего ты вскакиваешь, — между тем недовольно проговорил тот, одной рукой с наслаждением почесывая ляжку. — Иди ко мне, я тебя поцелую, детка… А ты, оказывается, классный парень… Иди, я сделаю тебе все, чего ты хочешь…

— А где… — теряя голос, прошептал Парнов, — где девушка?..

— Какая еще девушка? — с обидой в голосе произнес парень. — Я не понял, в натуре, тебе чё, не понравилось?

Он привстал, всем своим мускулистым телом демонстрируя страсть и надежду на взаимность, направился к Парнову.

Костюма нигде не было видно, поэтому пришлось схватить синие спортивные штаны с разноцветными полосками внизу и быстро ретироваться через дверь. На ходу натягивая их, Парнов поспешил вниз по лестнице. Он боялся, как бы его страстный любовник не погнался за ним. Едва беглец успел натянуть треники на бедра, как его взгляд встретился с осуждающими водянистыми глазами старушки с мусорным ведром и собачкой на поводке, которая неодобрительно разглядывала его.

— И ходют, и ходют, — прошамкала старушка. — Ни днем, ни ночью покоя от них нету. Как не стыдно! Взрослый мужчина, а по парням до утра шляется, с голым задом бегает… Тьфу, проститутка, — гневно заключила старуха и, тяжело переваливаясь, засеменила вниз по лестнице.

Парнов остолбенел — проституткой его еще никто не называл. Это оскорбление он никому бы не простил, но старуха… Не связываться же с престарелой дамой, очевидно выжившей из ума…

Хлопнув дверью подъезда, Парнов выскочил на улицу. Стояло солнечное нежное утро, с первого же шага оглушавшее птичьими трелями и еще негорячим солнечным светом.

Парнов зашагал по улице, собирая свои мысли в комок. Он пытался осмыслить, что произошло, но ничего не мог придумать. Девушка с зелеными глазами была — это он помнил точно. Судя по обрывочным воспоминаниям, сохранившимся в мозгу, они предавались любовным утехам, пока… Пока он не заснул… Откуда же взялся парень? Когда он появился? Ясно, что он был в сговоре с девушкой… Может быть, он гей, который договорился со смазливой девицей, чтобы она завлекла случайного прохожего и… и… Подумав о том, что мог сделать тот парень, пока он мирно, ничего не подозревая, спал, Парнов густо-густо покраснел.

«Что за дьявольщина, — подумал он. — В моем возрасте поддаться на школьную уловку с клофелином!»

Он еще быстрее зашагал прочь, пытаясь уйти от неприятного дома и неприятных воспоминаний.

Денег у него при себе не было — пиджак остался в нехорошей квартире, возвращаться за ним не хотелось. В бумажнике, правда, оставались еще кое-какие деньги, но пережитое унижение стоило много дороже!

«Пусть подавятся», — мрачно подумал Парнов, и его сердце заныло от воспоминаний о зеленоглазой немой красавице. Надо же какая удача — девушка, которая никогда не говорит и ничего не слышит! Да это натуральный клад по сравнению с Кристиной!

Воскресным вечером Слава Воронцов с матерью вывалился из набитой битком пригородной электрички. Они возвращались с дачи. Мама несла в руках букет розовых, белых, лиловых астр и корзинку с яблоками, а у Славы за спиной прыгали в рюкзаке зеленые помидоры, которые были обречены на медленное дозревание на балконе.

— Девочке нужны витамины, — поучительно выговаривала мама Славы, когда они вышли на перрон из душного вагона. — Ей уже полтора месяца, а твоя Мила даже не думает, что ребенку пора давать яблочный сок! Вот ты у меня получал сок уже в четыре недели… А ты говоришь, зачем эта дача… Слава, ну что там такое? Пойдем!

— Ma, подожди! — Слава прилип к доске объявлений, от дождя масляно блестевшей под стеклом.

На него смотрело темное, странно знакомое лицо. «Их разыскивает милиция». Давненько он не видел вот таких плакатов с мутными снимками! Паноптикум, какой простор для физиономиста!

Одно лицо положительно знакомое… Фотография черно-белая, нечеткая, смутная… Отсветы фонаря бросали беглые блики на одутловатое лицо. «За совершение особо тяжкого преступления разыскивается…» Очень знакомое лицо. Неужели это он?

Нет, наверняка не он… Но как похож!

— Слава, пойдем, — нетерпеливо позвала мать.

— Ма, сейчас! — И он припустил вдогонку, хлюпая резиновыми сапогами по лужам.

Неужели это он?

Глава 22

Парнов шагал по утренним, только что политым улицам — по пояс голый, с синяками на теле и ссадинами на лице после вчерашнего избиения. Куда направить свои стопы, он не знал, ноги вели его сами. Район был незнакомый.

— Гражданин, постойте! — послышался строгий голос сзади, и на плечо легла жесткая рука, по одному прикосновению которой было ясно, что она принадлежит представителю власти.

Парнов затравленно оглянулся. Перед ним стоял милиционер с каменным, точно вытесанным из цельного куска гранита лицом.

— Ваши документы, — голосом, не допускающим возражений, произнес он.

Парнов попытался было состроить жалобную физиономию, но понял, что это бесполезно: разжалобить фараона — все равно что разжалобить статую Ленина на Курском вокзале, призывавшую к походу за коммунизм.

— Понимаете, — смущенно забормотал он. — Вот, вышел на зарядку, какие документы…

— Босиком на зарядку? — хмыкнул страж порядка. — Все ясно, гражданин. Пройдемте…

— Я сейчас сбегаю за документами, — виновато глотая слова, забормотал задержанный. — Позвоню, жена поднесет…

— В отделении разберемся, — заверил милиционер и бульдожьей хваткой вцепился в локоть задержанного.

Редкие прохожие, наслаждавшиеся великолепным субботним утром, изредка оглядывались на них. В их глазах сквозило плохо скрываемое равнодушие.

— Бомжа задержали, в подъезде ссал, — авторитетно заявил мужчина лет пятидесяти с болонкой на поводке и добавил для вящей убедительности: — Я сам видел!

Это было еще одной каплей в ту чашу оскорблений, которую Парнову предстояло выпить до дна. За последние часов двенадцать его назвали старым козлом и пидором, избили, возможно, трахнули, обозвали проституткой, обвинили в том, что он в немолодом возрасте бегает по мальчикам, а вдобавок еще и справляет естественную нужду в общественном месте! Это было выше его сил. Теперь ему еще предстояло провести несколько часов в отделении милиции (недавние впечатления об этом волшебном месте еще портили Парнову сон), потом выяснять отношения с женой по поводу его ночного отсутствия и вызывающего вида.

Парнов лихорадочно прокручивал в уме, что он может сказать в свое оправдание Кристине, и составил следующую версию, начало которой было чистой правдой: машина сломалась, он сел в троллейбус, заехал куда-то не туда, его избили, ограбили, раздели, он пролежал всю ночь без сознания, а утром его нашла милиция. Тайком Парнов нюхнул свое плечо — не пахнет ли от него женскими духами. Посторонний запах мог повредить стройности его версии. Нет, духами не пахло, пахло кислым запахом пота.

— Постойте, постойте! — послышался сзади женский крик, а потом его заглушил тонкий детский вопль:

— Папа, папа!

Милиционер притормозил, все так же цепко держа локоть в железном зажиме своих пальцев.

— Постойте! — к ним подбежала простоволосая женщина лет сорока с лишним, в поношенном линялом халате с оторванной внизу пуговицей и стоптанных шлепках на босу ногу. За одну руку она держала светлоголового малыша лет шести, а мальчик лет двенадцати бежал рядом с ней вполне самостоятельно. — Товарищ милиционер, подождите! — задыхаясь, проговорила женщина, поправляя одной рукой прядь лезших на глаза волос. — Это… Он… Муж мой… Лешка… Что он натворил, а?..

Милиционер задумчиво смерил женщину взглядом, как бы раздумывая, верить ей или нет.

— Что натворил, подлец, говори?! — заорала женщина и что есть силы стукнула Парнова по спине. — Ирод! Алкоголик проклятый! Где шлялся всю ночь, сволочь! Опять костюм пропил! Гад ползучий!

— Па-а-па-а! — гуняво завыл шестилетний малыш, свободной рукой размазывая сопли по лицу. — А-а-а!

— Товарищ милиционер, — гораздо спокойнее обратилась женщина к стражу порядка. — Мужик это мой, Лешка… Парнов он, Алексей… Здесь живем мы, на 15-й Парковой… Отпустите его, товарищ капитан… лейтенант… майор… Всю ночь его, сволочугу эту, искала, дубину эту стоеросовую. — Она с шипящей ненавистью вновь ударила Парнова по спине, так что на ней осталось розовое пятно.

— Документ есть? — с хладнокровным равнодушием спросил товарищ «капитан-лейтенант-майор».

— Есть, есть, а как же! — с готовностью закивала женщина и выудила из кармана очень потертый, замасленный паспорт. — Вот он, Парнов Алексей Михайлович, родился 25 мая 1951 года в городе Москве… Смотрите сами… А я жена его, Парнова Кристина Павловна, родилась…

— Что?! — внезапно очнувшись, заорал Парнов. — Какая ты мне жена! Да вы что, все с ума посходили! Да я эту ненормальную в первый раз вижу! И детей!

— Да что ж это такое, горе мое горькое! — плаксиво запричитала женщина. — Зенки залил с утра и ничего не соображает, родной жены не узнает… И детей… Что ж ты, сволочь, от детей своих отрекаешься?! — заорала она с новой силой, толкая своего супруга в грудь. — Я, что ли, их одна делала? Ну, я тебе покажу, только дай до дому дойти!

— Батянь, кончай лабуду гнать, — солидно попросил старшенький мальчик. — Ты же обещал сегодня Светку и Мишку в зоопарк повести…

— Какую Светку, какого Мишку! — начал было Парнов, но милиционеру уже, видно, надоели затянувшиеся семейные распри.

— Та-ак, — грозно произнес он, постукивая резиновой дубинкой об сапог. — Пойдем в вытрезвитель или все-таки домой?

— Домой, — покорно согласился Парнов, не соображая, что делает. Его как будто загипнотизировала резиновая дубинка.

Новое семейство, вцепившись в найденного папашу со всех сторон, быстро повлекло его по направлению к полуразвалившейся хрущобе, приветливо махавшей блудному отцу развешенным на балконе бельем.

— Опять у Зинки был, — с ненавистью шипела его новая жена Кристина. — Опять целую ночь с этой шалавой миловался, хоть бы детей постыдился, вон вся грудь в засосах…

— Это синяки, — автоматически оправдывался Парнов.

— Синяки… А костюм твой где? Четыреста рублей костюм стоил, а ты его пропил?

(Летний костюм от Армани, оставленный Парновым в месте предыдущей ночевки, стоил вообще-то две тысячи долларов, но препираться не имело смысла.)

— Папа, ты починишь мне машинку? — просюсюкал малыш. — Ты обещал!

— Починю, — буркнул Парнов и, воспользовавшись заминкой у входа в подъезд, сделал шаг в сторону, чтобы бежать.

— Караул! — мгновенно отреагировала его жена на движение мужа. — Режут!

Милиционер, все еще дефилировавший неподалеку около пивного ларька, насторожился и повернул голову в их сторону. Парнов понял, что сопротивление бесполезно, он в силках, он обложен со всех сторон. Его ввели в трехкомнатную гнилую хрущобу, где загулявшего папашу с нетерпением ожидали двое стариков с трясущимися головами, до странности похожие на Кристину (наверное, ее родители), и девочка лет восьми, белобрысая и болезненная на вид. Очевидно, это была Светка.

Так Парнова засосало семейное болото. Перемежая требования, укоры и упреки безупречным трехэтажным матом, Кристина накормила его отвратительным жирным обедом, особенно мерзким в этот жаркий день. При этом старик и старуха буравили своего нового родственника подозрительным взглядом, как бы ожидая, что в любой момент он начнет дебоширить, а дети прыгали вокруг него, дрались и хором ныли: «Папа, папа, когда мы пойдем в зоопарк?»

После еды, собравшись с силами для бунта, Парнов твердо произнес:

— Все, хватит ломать комедию. Спасибо за еду. Я пошел домой.

Реакция на его, в общем, безобидные слова была слишком бурная.

— Гляди-ка! — завопила Кристина. — У него у Зинки-шалавы дом теперь! А жена с детями пусть с голодухи подыхают…

— Да какая ты мне жена! — возмутился Парнов. — Я тебя в первый раз вижу! И детей твоих!

— Все, упился до чертиков, — резюмировала Кристина, устало плюхаясь на табуретку. — Родную жену и родных детей не узнает. Белая горячка. Не хватало, чтобы он нас тут всех перерезал!

— Все, достаточно. — Парнов шагнул к выходу из квартиры, но в ту же секунду на нем повисли дети:

— Папа, папа, а зоопарк?.. А машинка?

Супруга в это время крутила диск телефона.

— Скорая психиатрическая помощь? — негромко спросила она. — Острый приступ белой горячки. На жену кидается, детей не узнает… Да, приезжайте… Адрес…

Парнов отступил. Его сопротивление было сломлено.

Пришлось идти в зоопарк. На укрощенного супруга напялили выходной костюм (вещи были ему как раз, но как-то очень противно заношены и мерзко пахли мышами), Кристина подкрасила морковным цветом губы, напялила цветастое платье, шумнула на стариков и детей, чтобы не копались, и, чинно шествуя под руку, семейство отправилось культурно отдыхать.

В зоопарке сбежать от бдительной стаи родственников не было никакой возможности. Парнов как последний дурак вышагивал под ручку с перезрелой женой, покорно подсаживал Мишку под попку, чтобы тот потрогал жирафа, покупал мороженое малолетней Светке, фотографировался на фоне тихого ослика и вовсю предавался семейным наслаждениям. Завидев невдалеке ларек с сахарной ватой, он было ринулся в сторону, бросив: «Сейчас детям ваты куплю» — но тут же был остановлен за полу пиджака бдительной супругой.

— Сиди уж, — иронично пропела она. — Знаю я твою вату… Опять налижешься и сгинешь дня на два. Вон, пусть Светка сбегает…

Опасаясь новых криков «караул» и вмешательства властей, особенно неприятного в таком людном месте, Парнов не стал настаивать и затаился. Он ждал ночи.

Семейный вечер возле телевизора удался на славу. После пятка сериалов и тупейшего боевика с участием очередного заокеанского костолома дети и престарелые родители удалились спать, и Парнов остался наедине со своей женой.

Лежа в кровати, Кристина доверчиво положила свою обесцвеченную пергидролем голову на его плечо и замерла в ожидании действий супруга. Тот в свою очередь напряженно ждал, когда заснет жена.

Кристина положила тяжелую ногу на его живот. Супруг не реагировал.

— Леш, — решила она с другой стороны подойти к мужу. — А помнишь, как у нас в первый раз было-то. — Она тихо прыснула в кулак. — Помнишь, как я боялась-то, думала, больно будет, а? Ты еще тогда штаны порвал об корягу…

— Не помню, — сухо отозвался Парнов, глядя в темноту остановившимся взглядом.

Кристина вздохнула и затихла, прижавшись щекой к его плечу. Ее рука бесцельно бродила где-то под одеялом.

— Ну Леш, ну давай, а? — примирительно произнесла она. — Сегодня ж суббота… Фильм такой посмотрели…

Парнов лежал не двигаясь, плоть его, еще помнившая прикосновения зеленоглазой и отвратительное тело парня в тренировочных штанах, принципиально молчала.

Внезапно частые горячие капли заскользили по коже плеча. Кристина громко всхлипнула в темноте.

— Ты чего, а? — испугался Парнов.

Кристина, вздрагивая в темноте обнаженными плечами, горько плакала.

— Ты чего, слушай, ты чего? — успокаивающе гладил ее по плечу супруг. — Ну чего ты?

— А ничего! — с обидой выкрикнула жена. — Что, с Зинкой-то твоей, шалавой крашеной, небось лучше, слаще, да? — Она разгневанно отвернула лицо.

— Да ты чего? — обескураженно отозвался Парнов. — Да какая Зинка? Да нет у меня ничего с ней!

— Нет! — Жена со злобой повернула к нему свое блестящее от слез лицо. — А с Ленкой из тридцатой квартиры у тебя тоже ничего не было?

— Не было, — автоматически подтвердил Парнов.

— Алкоголик! — опять завела свою шарманку Кристина. — Гад, сволочь, бабник!.. Да за мной мастер нашего цеха, Савельич, знаешь как на Восьмое марта ухлестывал! А ты!.. А муж Киринеевой знаешь как на меня смотрел, когда я к ним за солью заходила!.. Да у тебя просто уже от водки не стоит! — Она отвернулась к стенке, какое-то время еще пошмыгала носом и через десять минут уже мирно спала, свернувшись калачиком.

Напряженно вслушиваясь в дыхание тела, горячившего его с правого бока, Парнов лежал без сна. Ночь — самое время, чтобы бежать из этого притона для душевнобольных, думал он. Пусть его хоть зарежут, но он смоется сегодня.

Примерно через час, когда крупная дебелая луна уже сместилась на небосклоне, выйдя из-за трубы дома напротив, и теперь светила точно в окно, Парнов осторожно спустил ноги на пол и крадучись пробрался в коридор. Около туалета тускло светила лампочка.

— Что, Леша, водички захотел? — прозвучал доброжелательный старческий голос в полумраке.

Парнов оглянулся. Положив руки на набалдашник палки, на стульчике у входа в кухню сидел старик и смотрел на него ничего не выражающим взглядом сумасшедшего.

— Да, захотел, — буркнул Парнов, понимая, что план его побега летит в тартарары.

— Кристина! — громко произнес дед. — Налей Леше компотику.

— Чего вам, чертям, не спится, — донесся недовольный голос из спальни. — Нету компота, дети весь выхлебали…

Парнов вошел в ванную, слегка смочил лицо водой, так ему было плохо, и вернулся на супружеское ложе. Побег откладывался на неопределенный срок. Нового скандала ему не хотелось.

Едва солнце выплыло из-за гребня домов, опытная жесткая рука разбудила Парнова, властно потрепав его по щеке.

— Вставай, Лешка, — пропел голос, со вчерашнего утра успевший уже стать родным. — Тебе на смену пора.

— Какая смена! — спросонья не понял Парнов.

— Как какая! Ты что, забыл! Тебе Егорыч звонил позавчера, что у тебя на воскресенье рабочий день выпадает! Давай-давай, вставай!

Еще не успев сообразить, в чем выгода этого известия, Парнов поднялся с кровати. За необыкновенно плотным и калорийным завтраком, подаваемым опухшей спросонья женой, он успел смекнуть, что это повод, чтобы сбежать. Но не тут-то было!

— Вон Егорыч с Жоркой за тобой уже приехали, внизу стоят, — зевая, произнесла Кристина, выглядывая в окно. — Тарахтят своим «Запорожцем» как оглашенные, а люди-то еще спят!

— Егорыч — это кто? — спросил напрямик Парнов.

Кристина выразительно покрутила пальцем у виска и сказала:

— Совсем уже спился мужик! Родного мастера не узнает!

Так Парнов попал прямо из рук Кристины в дружеские лапы Егорыча, испачканные мазутом, с навечно въевшимся в кожу машинным маслом и с траурным ободком грязи под ногтями. Ржавая дверь «Запорожца» захлопнулась за пленником, как дверь тюремной камеры, бежать он не мог, запертый на заднем сиденье, поскольку переднее занимал широкоплечий мужчина с рюриковской бородой и мрачным взглядом вдавленных в череп глаз — Жорка.

Егорыч оказался мужиком что надо. Не успела еще машина вырулить со двора, как он выудил откуда-то из-под сиденья бутылку дешевого пива и не глядя сунул ее назад Алексею Михайловичу.

— На, поправляйся, — доброжелательно предложил он. — Я знаю, тебе после вчерашнего надо.

Как выяснилось чуть позже, Алексей Михайлович трудился рабочим на электромеханическом заводе, производившем железные болванки с проводами неизвестного назначения. Его первый трудовой день в коллективе начинался плавно с перекура, обсуждения последних политических известий, новой бутылки пива и привычного охаивания дирекции. Во всем этом Парнов принимал только номинальное участие, думая, каким образом ему бежать отсюда.

Наконец трудящиеся разошлись по своим рабочим местам, и в цехе что-то засвистело, зажурчало, запело — началась трудовая вахта.

— У тебя, Михалыч, что-то станок того, барахлил давеча, — озабоченно произнес Егорыч. — Хошь, сам ремонтируй, хошь, до завтра наладчика жди… Но лучше сам, да и я тебе помогу.

До обеда они провозились у станка, ковыряя железную бездушную махину, пахнущую маслом. Егорыч непрерывно трещал о каких-то своих делах, будто бы известных им обоим, о замене крыши на сгнившем дачном домике, о тле, напавшей в этом году на яблони в Шатурском районе и грозившей вызвать повальный неурожай, о своей внучке и ее длинноволосом парне, возможно наркомане, который не желает идти в армию, о своем зяте, который удачно устроился подвозить товар на оптовом рынке и уже заработал жене на швейную машину.

Это все были мелкие, незначительные дела, совершенно чуждые Парнову, далекие от его обычной жизни и оттого неинтересные. В это время новоявленный работяга размышлял, как бы ему слинять от бдительного ока Егорыча, не вызывая торжественного скандала и погони трудящихся граждан с кувалдами, а внутренний голос говорил ему, что погоня обязательно будет.

Наконец, ближе к полудню, они отыскали засбоившую деталь. Егорыч горестно всплеснул руками: без наладчика не обойтись, только у него в загашнике есть нужная запчасть.

— Ну ладно, Леха, — произнес он, вертя в руке черную грязную железяку причудливой формы. — Пока станок стоит, поработаешь на свежем воздухе, там из электромеханического цеха позвонили, у них кабель подмок, нужно помочь раскопать траншею. Я уж ребят тревожить не буду, все равно ты сейчас без дела…

На обед была жидкая солянка в дешевой столовке и теплое пиво, от которого пучило живот. После еды все опять сели в кружок и завели долгую, проникновенную беседу об акциях завода и об ожидаемых дивидендах. О Парнове вроде бы забыли. Бочком, бочком он стал пробираться к дырке в заборе, которую облюбовал еще до обеда, но как только он сунул ногу в проем, как кто-то похлопал его сзади по плечу.

— Ты пустой-то не ходи, — ласково проговорил Егорыч, вручая Парнову какой-то металлический диск, страшно тяжелый. — На, закинь это в машину, а я сейчас еще один поднесу… В хозяйстве всякая мелочь сгодится…

И Парнов покорно потащил железяку к оранжевому «Запорожцу».

После обеда ему доверили копать траншею, и он прилежно откидывал лопатой влажную землю, только изредка отирая рукавом рубашки взмокший лоб. Ему казалось, что это какой-то ненормальный сон — не то результат чрезмерного приема антидепрессантов, не то следствие высокой температуры и тепловых галлюцинаций. Когда высокие стенки траншеи уже полностью скрыли его от посторонних взглядов и появилась перспектива слинять, как говорится, огородами, землекоп услышал разнобой мужских голосов, недружный смех и дребезжащий голосок Егорыча.

— Гляди-ка, как Леха-то разошелся! — со смешком произнес бородатый Жорка, заглядывая сверху в траншею. — Скоро до Америки докопается! — Сверху появилась скалящаяся желтыми зубами физиономия. — Кончай пахать, пошли домой!

Сердце у Парнова оборвалось и будто камнем рухнуло вниз.

Все, подумал он. Сейчас его запрут в «Запорожец», потом сдадут из рук на руки этой ненормальной, называющейся его женой Кристиной, и пиши пропало…

— Я только в магазин зайду, за бутылочкой пива, — жалобно попросил он коллег по работе, и те великодушно разрешили:

— Валяй. — Дружная толпа застыла у входа в магазин, чтобы их приятель не сбежал.

Сердце у Парнова колотилось внутри с утроенной скоростью. Он должен вырваться, он должен!

Войдя в магазин, он купил бутылку пива (в кармане его грязной спецовки завалялась мятая десятка) и, воровато оглянувшись, рванул в подсобку.

— Куда, куда? — закудахтали всполошенные продавщицы.

Парнов перепрыгивал через ящики со спиртным, коробки и тюки, как заяц, которого преследуют волки, только что выдержавшие Великий пост. Он выскочил через задний ход магазина и помчался по двору, плавно огибая качели. Сзади топала опоздавшая погоня.

Его целью была телефонная будка на углу двух улиц. В ней торчала какая-то девушка. Вставив жетон в щель, она упорно накручивала диск таксофона. Чтобы выкинуть ее из будки, достаточно было одного движения руки — и девушка, ойкнув, отлетела к дереву и стала испуганно сползать по стволу, в ужасе прижимая к животу свою сумку.

А Парнов в это время, бешено напрягая память, крутил диск.

— Да, — ответил гиперлюбезный голос на другом конце провода. — Агентство «Нескучный сад» слушает!

— Прекратите это! Прекратите немедленно! — заорал Парнов что есть силы, оглушая криком даже свои барабанные перепонки. — Я не позволю над собой издеваться! Я подам в суд! Я вызову адвоката! Я вас засужу! Это издевательство!

— Вы не могли бы объяснить поподробнее, — попросил гиперлюбезный голос и, поскольку в трубку продолжал поступать непрерывный поток брани, спокойно добавил: — Пожалуй, я позову менеджера по конфликтным ситуациям…

Глава 23

— Да, это он, — со вздохом подтвердил голос в телефонной трубке. — Не хотела тебя тревожить, Слава, но… Известия самые не утешительные. Боюсь, мы обманулись в нем… Конечно, кто бы мог подумать, такой человек… Полной информацией я не располагаю, этим занимается сейчас Вешнев.

— Когда вы об этом узнали?

— Буквально два дня назад нам позвонили из милиции, предупредили, что надо быть осторожными. Чудовищные известия, конечно… Мы, когда это услышали, были в шоке… Говорят, его разыскивал Интерпол, что-то он там натворил не то в Швеции, не то в Швейцарии… А потом уже и у нас хватились.

— Его нашли?

— Нет, он на свободе… Нам бы сообщили, если бы его взяли.

— Это ужасно! — воскликнул Слава. — Но я всегда замечал в нем что-то ненормальное. Хотя внешне он очень даже… Я хотел бы написать об этом…

— О да, — вздохнули в трубке и добавили: — Не правда ли, уникальный материал для статьи? Ты так много знаешь о нем. У Вешнева есть источники в органах — поговори с ним. А статью мы опубликуем в «Московском народовольце», я договорюсь…

— Хорошо.

— Да, кстати, мы сейчас организуем один сценарий па Севере… Хочешь участвовать?

— А можно? — У Славы Воронцова захватило дух от такой перспективы.

— Даже нужно, — ответил голос в трубке и добавил: — Тебе понравится. Очень понравится!

Сразу после скандала, устроенного в фирме «Нескучный сад», Парнов испытал чувство небывалого облегчения.

«Подсовывают мне дешевку, — разгневанно думал он. — Нашли дурака, чтобы за все это платить! Не собираюсь я выкладывать свои кровные за то, что меня сначала избили, подсунули мужика в постель, а потом держали с этой сумасшедшей и ее выводком в одной квартире, да еще и заставляли вкалывать на заводе! Меня, директора двух предприятий, человека, ворочающего миллионами!»

Однако он не мог не признать, что давно забытый им вкус обыкновенной жизни, отпущенной миллионам безропотно влачащим ее людей, изрядно взбодрил его и придал его собственной жизни неожиданно острый привкус. С ужасом Парнов размышлял над тем, что его судьба могла сложиться именно так, что он действительно стал бы мужем этой полоумной пергидрольной особы и отцом троих самых отвратительных, нагло бесцеремонных и невоспитанных детей, которых он вынужден был любить. Он мог вкалывать на заводе, как миллионы безропотных работяг, довольных своей судьбой уже хотя бы потому, что им вовремя платят деньги, пусть и небольшие. И он тоже выпивал бы после работы свою традиционную пол-литровую кружку разбавленного пива и с удовольствием обсуждал футбольные новости с приятелями. И его могли бы запанибратски называть Михалыч, или как-нибудь еще, и спрашивать совета, как у признанного авторитета, на какую блесну лучше клюют судачки на Можае.

Парнов с удовольствием вернулся в свою квартиру, к настоящей, а не подставной Кристине, испытывая чувство облегчения, — хорошо, что все складывается у него именно так, как складывается. Он богат, относительно молод, относительно здоров — можно наслаждаться жизнью. И, чтобы он мог выжать из жизни положенное ему наслаждение до последней капли, ему должна помочь в этом фирма «Нескучный сад»!

Парнов открыл глаза и посмотрел вверх — над ним нежно голубел лепной потолок, украшенный изящными головками Буше, ангелочками с раздутыми щеками, которые беззвучно дудели в трубы, пухлыми девицами в прозрачных рубашках, пушистыми облачками, напоминающими линялых барашков на лугу. Сонный взгляд сместился чуть ниже и уперся в старинное зеркало с патиной времени (неоценимое достоинство, с точки зрения антиквара), резную мебель с гнутыми ножками и собственный костюм, с чудовищной аккуратностью повешенный на «плечики».

По правую его руку простиралась безбрежная кровать, которая заканчивалась где-то у горизонта. По левую руку сонные глаза слепил бойкий луч, проникавший сквозь плотные, затканные золотом шторы. Парнов потянулся и сел в кровати, довольно оглядывая царственную обстановку номера, — вот это да, вот это сервис! Нет, он не ошибся, когда решился обратиться в фирму «Нескучный сад». Сначала они что-то путали, делали явно не то, но теперь… Молодцы, ребята, если это они — работают с размахом!

Он улыбнулся, вспомнив, как чуть было не повредился в уме, когда курьер в форменной одежде принес ему запечатанный многими печатями пакет, в котором говорилось, что ему, Алексею Парнову, правительство России предлагает занять должность председателя международной комиссии по нефти и газу, которая начинает работать с 20 августа в Женеве. Он чуть было не поверил в то, что действительно случилось обыкновенное чудо, — кто-то о нем вспомнил, кто-то его заметил, кому-то он пришелся по душе своей деловой хваткой. Однако внутренний голос твердил ему: нельзя буквально воспринимать действительность — она может оказаться выдумкой, умело сконструированной хитроумными сценаристами из «Нескучного сада».

Однако вечерние программы «Новостей» с плохо скрываемым удивлением сообщили, что столь долго пустующее место председателя международной комиссии по нефти и газу занял не представитель одной из отечественных «золотых фишек», а никому не известный предприниматель Алексей Михайлович Парнов. И дальше продолжали строить удивленные глаза, давать прогнозы и с апломбом всезнаек разбирать политическую подноготную этого назначения.

Утренние газеты также посвятили новому назначению несколько строк, дополнив его замечанием о том, что должность председателя настолько ответственная, что, по идее, ее может занять лишь один из так называемых финансовых олигархов. Это замечание Парнову польстило. Стать финансовым олигархом — предел его мечты.

Далее началась всякая организационно-подготовительная работа — консультации, интервью, прогнозы, встречи с иностранными партнерами из компаний «Шелл» и «Бритиш петролеум», совещания в Министерстве топлива и энергетики, интервью газетам и телевидению. И везде Парнов, направляемый умелыми действиями секретарей и своей обострившейся интуицией, проявил недюжинное умение анализировать ситуацию и выдавать нужные решения. С ним советовались, его боялись, его уважали, с ним считались первые люди государства. О такой работе и о таком уважении к себе он всегда мечтал. Правда, временами новый патрон международной комиссии по нефти и газу начинал путаться, постепенно переставая понимать, что творится вокруг него, — то ли это игра искусных актеров, ангажированных бойкой фирмой, то ли естественный ход событий.

Постепенно он склонялся к последнему: ну не могла мелкая фирма скупить сразу так много влиятельных лиц и заставить их действовать по своему сценарию! Не могла — а это значит, он просто удачно вписался в игру, предложенную теми, в чьих интересах было его назначение.

И вот, наконец, Женева. Милый средневековый город с каменными мостовыми, узкими чистыми улицами, красивыми домами добропорядочных бюргеров, с современнейшими зданиями банков и международных корпораций. Парнова окружала целая армия переводчиков, телохранителей, досужих репортеров, жадно хватавших на лету каждое его слово. Он по-свойски беседовал с самыми влиятельными людьми планеты, начиная от смуглолицых арабских шейхов в национальных балахонах (тайком он думал, подозрительно оглядывая их лица, точно высеченные на древней монете, нет ли среди них пресловутого Абд аль-Кадира, так успешно компостировавшего мозги его жене) и кончая американскими финансовыми воротилами, одним движением мизинца делавшими миллиарды самых зеленых гринов на падении и повышении мировых цен на нефть.

Какова бы ни была истинная причина появления в Женеве малоизвестного председателя комиссии, но сам председатель решил извлечь из нее все возможные выгоды — пусть он здесь на время, пусть его авторитет дутый (слабо верится, но пусть так), пусть он не то подставное лицо, не то мальчик для битья — но это шанс! Это уникальный шанс заработать драгоценные связи с финансовыми магнатами, которые нельзя купить ни за какие деньги. И он знакомился, пил аперитивы, разгуливал по галереям президентского дворца и строил планы собственного вторжения на рынок нефти и газа. Вращаясь в эпицентре событий мирового масштаба, он раздувался от гордости, и будущее представлялось ему в розовых тонах.

В заключение недели международных встреч президент Швейцарской республики устроил торжественный прием в зале шикарного отеля «Шератон». Высоко, на хорах, гремел невидимый оркестр, звенели бокалы с шампанским, сновали юркие официанты в черных фраках. Разноликая толпа, состоящая в основном из представительных мужчин зрелого возраста и их жен всех возрастов в сверкающих драгоценностях, плавно обтекала фонтан в центре зала. Слышались приветствия на всех языках планеты, гомон разноязыкой толпы поднимался к самому потолку и был настолько осязаем, что казалось, он сгущается и стоит плотной пеленой под потолком.

Парнов, отпустив охрану, неуверенно жался к русской делегации, представленной несколькими широкоплечими рыцарями нефти и газа. Его переводчик незаметно исчез, оставив своего патрона беззащитным. Английский Парнова был настолько плох, что на его месте лучше было бы демонстрировать полную глухоту, чем подобные знания.

Около колонны, совсем рядом, он заметил высокую красивую брюнетку в длинном платье с обнаженной спиной. Ее голова, руки, шея, грудь были так обильно украшены бриллиантами, что, случись встретить ее где-нибудь в Москве, непременно возникли бы серьезные сомнения в подлинности украшений. Однако здесь, на приеме для самых богатых людей планеты, таких сомнений не возникало. У незнакомки было узкое породистое лицо с тонким профилем, большой пронзительно-алый рот и темные глаза навыкате, вызывавшие смутные подозрения о ее семитском происхождении. У нее был только один недостаток — небольшой шрам в углу рта, приподнимавший губы так, что казалось, будто дама высокомерно усмехается. Однако этот недостаток придал острую прелесть ее ледяному виду.

Женщина скучающим взглядом обвела зал, равнодушно скользя по раскрасневшимся, обрюзгшим лицам гостей, и явственно вздохнула — ее грудь, два прелестных плода, упакованных в сверкающий красный шелк, медленно поднялась и опустилась. В узкой руке, обильно украшенной кольцами, грелся бокал шампанского. Благородная осанка, гордый профиль поражали благородством, врожденным изяществом и аристократизмом. На нее оглядывались, о ней шушукались.

— Кто это? — шепнул Парнов одному из членов русской делегации, который всегда и везде бывал и всех знал. — Та дама в красном?

— Ее высочество герцогиня Мари де Гито, наследная принцесса княжества Люксембург. Половина ее многомиллиардного состояния вложена в акции крупнейших нефтяных компаний. Сама она, конечно, в бизнесе, как говорится, «не Копенгаген», за нее все решают адвокаты, на приемах бывает по необходимости. Предпочитает им развлечения в постели. И не обязательно в постели, — хихикнул член делегации и отошел, чтобы взять у официанта новый бокал шампанского.

В это время герцогиня, почувствовав, что на нее смотрят и о ней говорят, слегка, не более чем на десять градусов, повернула царственную голову и окатила Парнова взглядом, в котором чувствовалось ледяное дыхание вершины Альп. Она была столь высокомерна, что в обычной ситуации Парнов не решился бы даже смотреть на нее, не говоря уже о большем. Однако в атмосфере больших денег, среди миллиардеров и нефтяных магнатов, он чувствовал себя тоже «немножко миллиардером» и чуточку «нефтяным магнатом» — на него, как говорится, снизошло вдохновение.

Окинув его долгим взглядом, герцогиня сразу же с деланным равнодушием отвернулась, однако крошечный платочек, выглядывавший из-за раструба длинной, до локтя, перчатки, скользнул вниз и упал кружевным комком под ноги Парнову. Как истинный джентльмен тот бросился поднимать его. Повод для знакомства был идеальный, в духе старинных рыцарских романов.

К счастью, оказалось, что герцогиня худо-бедно говорила по-русски, правда с чудовищным акцентом, затемнявшим смысл сказанного, но это было сущей мелочью по сравнению с его пылким стремлением к более близкому знакомству.

— Мой первый муж был литовец, — объяснила свое знание русского герцогиня и попросила: — Зови меня просто Мари. Мне противны все эти титулы… О, Алекс, если бы ты знал, как приятно встретить живое лицо в этой коллекции сушеных кузнечиков!

Парнов сиял как начищенный самовар. Они договорились провести вместе весь следующий день. Ночью Парнову снилось длинное породистое лицо и искривленный вечной насмешкой рот. К рассвету он влюбился в Мари до умопомрачения.

Утром герцогиня заехала за ним в отель на шикарном «роллс-ройсе». Аристократка сидела за рулем в темных очках, с вечной улыбкой на устах, ее длинный красный шарф развевался на ветру, прохладные горы неправдоподобно синели вдали, как декорация к курортной фотографии, и у председателя комиссии захватывало дух от предстоящего любовного приключения.

— Я отпустила шофера, — грудным голосом, с придыханием, от которого разбегались мурашки по коже, пояснила Мари, не глядя на дорогу, — узкий серпантин, опасно вьющийся над долиной. — Шофер нам будет только мешать…

Однако с ужасом смотря на бушующий где-то глубоко внизу ущелья ручей, спутник ее не разделял бурной радости по поводу отсутствия шофера. На всякий случай он спросил:

— Куда мы едем?

— В мой замок, — небрежно бросила герцогиня, так лихо закручивая руль на поворотах, что у пассажира желудок буквально смешивался с мозгами. — Пообедаем и потом отправимся пешком в горы. Я знаю одно прелестное шале, где, кроме меня, никого не бывает…

Замок, подпиравший лазурное небо острыми шпилями башен, оказался выше всяческих похвал. Узкие бойницы настороженно смотрели на зеленую долину с разбросанными по ней белыми домиками деревни, на ленту асфальтового шоссе и говорливую речушку, скакавшую среди камней. Парнова вполне удовлетворил бы и средневековый рыцарский интерьер замка, непременным атрибутом коего являлась бы широкая кровать XVI века, но герцогиня отчего-то закапризничала: ей надоело до чертиков фамильное гнездо и захотелось сельской пасторальной простоты.

Обед проходил в длинном узком зале, более походившем на ангар для самолетов, чем на столовую. Еду подавали шесть вышколенных молчаливых слуг в форменных ливреях и париках. Слугами распоряжался долговязый дворецкий с угрюмым и длинным лицом лошади, пьющей воду. Его вдавленные в череп глазки с обожанием буравили хозяйку замка, а на Парнова посматривали с плохо скрытым неудовольствием. В глазах дворецкого читалась опасная средневековая ревность.

«Завидует», — удовлетворенно решил более счастливый конкурент и на глазах у слуг приник таким долгим поцелуем к руке обворожительной женщины, что дворецкий явственно заскрипел вставной челюстью, как несмазанная дверь. За его поясом угадывались контуры остро заточенного кинжала.

Обед оказался превосходным, вино из родовых подвалов — исключительным, и, набив желудок, расслабленный питием кавалер согласился вытерпеть прогулку в горы.

Шале представляло собой не пастушеский приют на случай дождя с загоном для овец, как можно было ожидать, а небольшой комфортабельный домик, обставленный антикварной мебелью и нашпигованный спутниковыми антеннами, телефонами и даже компьютерами. Пока герцогиня резвилась на лужайке, собирая цветы и прыгая, как резвая козочка, выпущенная погулять, Парнов успел звякнуть в свой отель с вопросом, нет ли для него сообщений, просмотрел текущие котировки акций на Нью-йоркской фондовой бирже и пробежал в Интернете прогноз видного экономиста относительно динамики осенних цен на нефть.

Герцогиня напоминала трехлетнее дитя, беззаботное и шаловливое. Забавляясь на поляне в предвкушении любовной игры, она украшала своего спутника венком из скромных альпийских цветов, игриво щипала его за ляжку и, требуя, чтобы он догнал ее, сбегала вниз по зеленому склону, призывно оглядываясь назад и заливисто хохоча. Парнов с бледной улыбкой трусил за шалуньей, бормоча, что предпочел бы играм на жаре прохладу и мягкий диван в шале. Его воркотня была прекращена поцелуем, в котором смешались развращенная утонченность благородных кровей и чувственное обаяние красивой женщины.

Она играла с ним, как котенок с мышкой, притягивала к себе, чтобы в следующую минуту оттолкнуть, привлекала его и тут же ускользала прочь, чтобы снова поманить близостью необыкновенных наслаждений. Она извивалась в его объятиях, как змея, и шептала на ухо грязные слова, достойные разве что портовой шлюхи. Она была божественна, незабываема, великолепна. Она была…

— Мари! О Мари, — шептал Парнов пересохшим ртом, задыхаясь от восторга. Он первый раз имел амурные дела со стопроцентной аристократкой, и от этого обычное в общем-то удовольствие приобретало для него изумительный привкус — возможно, оттого, что за этой женщиной стояли добрых шесть-восемь веков безупречно благородных предков…

Когда Парнов проснулся, Мари еще спала, отвернувшись лицом к стене. Ее густые черные волосы змеями разметались по подушке, а простыня сбилась комком, не прикрывая, а оголяя стройное тело.

— Мари! — прошептал Парнов, пытаясь привлечь к себе свою страстную любовницу для новых ласк.

Но Мари была холодна. Причем как в прямом, так и в переносном смысле. Черная подсыхающая струйка сбегала из-под подбородка на подушку, остановившиеся глаза были серьезны, тело безвольно-податливо раскинулось на постели. Мари усмехалась ему в лицо вечной язвительной ухмылкой, как бы говоря: ну что, не ожидал? На выгнутой лебединой белизны шее алела багровая полоса, из нее сочилась алая жидкость. Темная лужа на полу нарушала строгую симметрию узорного ковра.

Она была мертва! Она была невероятно и бесповоротно мертва!

— Мари! — вскочил Парнов и попятился от кровати. Он не понимал, что происходит.

Мари со страшной, нестираемой улыбкой пристально наблюдала, как бледный, трясущийся любовник начал испуганно одеваться.

Что делать? Звонить в полицию? Бежать? Спрятать тело? Сбросить его в пропасть? Вызвать «скорую помощь» или службу спасения и сказать, что дама почувствовала себя нехорошо?

Парнов оглянулся: Мари усмехалась ему вдогонку, в глубине души презирая его страх. Ее глаза были ехидно полуоткрыты.

Раздался деликатный стук в дверь. Парнов притаился. Может быть, это местные крестьяне забрели в дом? Или туристы? Может быть, они уйдут?

Стук больше не повторился, но незапертая створка противно заскрипела, и в щель просунулось мужское лицо с печально отвисшими усами.

— Бонжур, мсье, — приветствовало его печальное лицо, и после этого в дверном проеме появилась фигура в форменной одежде полицейского. На указательном пальце болтались наручники.

— Это не я! — побелел Парнов. — Это не я! Она сама! Поверьте мне, я уважаемый человек, председатель комиссии… Это не я!

— Я нашел один такой остров. — Вешнев раскладывал огромную географическую карту на столе в кабинете. — Кажется, то, что нам нужно…

Указательный палец ткнул куда-то в дальний угол карты, туда, где наплывы вечных льдов плавно переходили в голубой цвет моря.

— Два часа на вертолете. Длина острова — километров пятнадцать, ширина — пять. Старый причал, сожженная охотничья избушка, до ближайшего жилья — тридцать километров по нехоженому лесу. Дикий, девственный край.

— Слишком близко от берега, — задумчиво произнес хрипловатый голос. — И потом вертолет… Слишком опасно.

— Можно вертолет заменить катером.

— Да, но там так холодно… Нет ли острова где-нибудь южнее?

— Южнее все острова густо населены… А наша фирма пока не может позволить себе арендовать атолл в Тихом океане, чтобы выселить оттуда аборигенов… Ничего, оденем их в полярные костюмы, палатка с подогревом, керосиновая печка — за три дня не развалятся. Еще и вспоминать будут, как все было замечательно.

— А он?

— А что он? — переспросил Вешнев и пожал плечами. — А что он-то?..

Всю дорогу до Женевы в полицейской машине Парнов объяснял ни слова не понимающим жандармам, что это ужасная, чудовищная, кошмарная ошибка, которая должна непременно разъясниться. Жандармы вежливо молчали.

Комиссар полиции был вежлив и предупредителен. Его лысая голова сияла в свете электрической лампочки как полированная. Он с нескрываемым отвращением посматривал на своего подопечного.

О, эти невыносимые новые русские! Они наводнили прекрасную его Швейцарию своими аляповато обставленными домами, своими неприлично длинными машинами, оглушили ее своим неприятно громким смехом. Они заполонили дорогие пансионы своими невоспитанными и амбициозными детьми. Они вздернули цены в хороших ресторанах и развратили официантов непомерно высокими чаевыми. Они увеличили статистику преступности в два раза и научили местную полицию без ошибки произносить словосочетание «русская мафия».

И вот в конце концов они начали резать в постели родовых аристократок! А ведь он, комиссар полиции, давно предсказывал, что этим кончится! Если так дальше пойдет, то в Швейцарию скоро перестанут ездить приличные люди, опасаясь новых русских. Что тогда станется с экономикой страны? Что тогда станется с ним, комиссаром полиции? Вместо того чтобы расследовать драку между местными бюргерами, перепившими пива, он будет вынужден копаться в чьих-то грязных вещах, заляпанных кровью! Прощай, тихая, спокойная работа…

— Это не я! — первым делом выпалил Парнов, увидев комиссара. Вторым делом он заявил: — Я требую консула России…

Седоволосый судья с рыбьими глазами, по-отечески доброжелательно глядя на нового клиента швейцарского правосудия, зачитал, шамкая вставной челюстью, только что составленный приговор и весело стукнул деревянным молотком по столу.

— Это не я, — заверил, глядя на него с надеждой, Парнов.

Старичок-судья удалился, так же по-доброму глядя прямо перед собой.

Явившийся через несколько часов ожидания вожделенный консул, которого оторвали от любимой возни с рыболовными снастями в личном бассейне, сухо зачитал соотечественнику обвинение и приговор по-русски и, пожелав ему удачи, спешно удалился. Какой срок отмерили за преступление по швейцарским законам, заключенный не понял, потому что, не веря в реальность происходящего, все ждал, что его вот-вот выпустят.

На шею Парнову нацепили табличку, повернули в профиль и анфас, и жующий жвачку флегматичный фотограф запечатлел облик русского для анналов местной полиции. О, это было ужасно! Еще недавно Парнов, сверкая холеной, гладко выбритой физиономией, сиял на разворотах газет и журналов в компании самых известных людей планеты, а теперь его снимают в тюрьме!

— Это не я! — заверил фотографа Парнов.

Тот не ответил, собрал свои причиндалы и исчез.

После фотографа появилась гладкая белобрысая дамочка с обтянутыми форменной одеждой выпуклыми контурами тела и, напевая что-то грустное, принялась деловито снимать отпечатки пальцев. От нее пахло церковью (дамочка в свободное время пела в церковном хоре).

— Понимаете, это не я! — начал было Парнов.

Дамочка весело подмигнула ему, словно говоря: будешь на свободе, встретимся в баре, — собрала свои манатки и исчезла.

После нее появился здоровенный громила из тех, что играют эсэсовцев в военных фильмах. Одна его нижняя челюсть была больше, чем вся голова комиссара полиции.

— Это не я! — теряя надежду на взаимопонимание, пробормотал Парнов. Глупо было ожидать сочувствия от этой машины с нашивками на рукаве.

Осужденного раздели и провели в белую кабинку, отделенную от внешнего мира хлипкой полиэтиленовой занавеской. Стоя босыми ногами на каменном полу, он мелко дрожал. Он думал, что ему предложат переодеться в более соответствующую ситуации одежду, и волновался, куда денут его дорогой костюм, купленный давеча на улице Де-ла-Пе в бутике Пако Рабанна.

Однако полицейский не предложил своему клиенту одеться. Он натянул на правую руку резиновую перчатку, приблизился к заключенному и умелым движением надавил ему на шею так, что тот согнулся пополам. С ужасом Парнов ощутил, как скользкие резиновые пальцы проникают в его тело… Он дернулся было, но полицейский надавил на горло так, что в зобу дыханье сперло. Такого унижения Парнову еще не приходилось выносить!

После всех манипуляций его сунули в камеру, где на относительно комфортабельной кровати нежился угрюмый мордоворот, сизый от обилия наколок.

— Привет, миляга, — дружески поприветствовал он вновь прибывшего. — Косячок принес?

Парнову показалось, что он теряет сознание.

Уголовник, который предложил называть себя Витьком, оказался внимательным слушателем и добрым сокамерником. Он ввел своего нового приятеля в курс дел его новой обители, ознакомил с распорядком дня и даже доверительно сообщил, что хавка ничего себе и даже курить здесь разрешают, а вот спиртное — ни-ни.

— Суки они все тут, — заключил Витек с интонацией прожженного мизантропа, но тут же заверил товарища: — Ничего, Леха, прорвемся!

Леха уныло сидел на краешке кровати и уныло глядел на носки добротных, но некрасивых тюремных ботинок. Небо ему казалось с овчинку.

Витек здесь сидел по темным и, очевидно, очень мокрым делам, о которых говорил неохотно, сбивчивой скороговоркой. Узнав о высоком социальном статусе своего товарища, он лишь недоверчиво хмыкнул, а когда пронюхал, что Парнов тоже идет по-мокрому за убийство любовницы, проникся к нему даже некоторой толикой братской нежности.

— А что у тебя, и фирма своя есть? — с любопытством спросил он, о чем-то туго размышляя.

— Есть, — убитым голосом произнес Парнов и еще тише добавил: — Точнее, была… И причем не одна…

— Ну да! — удивился Витек, и видно было, как колесики в его голове закрутились на пределе своих возможностей. — И бабки в банке тоже? — будто не поверил Витек.

— А то, — с тихой грустью заверил его собеседник.

— Ну ты даешь!

На следующий день на прогулке Парнов заметил, что Витек шепчется в углу с темными личностями явно славянского разлива. При этом они дружно посматривали в его сторону и о чем-то оживленно дискутировали.

Такие переговоры и поглядывания в сторону новичка продолжались несколько дней. Новичок чувствовал себя неуютно, подозревая Витька и его дружков в сговоре с целью поползновения на его личную неприкосновенность.

Наконец таинственные перешептывания на прогулке закончились откровенным разговором.

— Слышь, Леха, дело есть, — подмигнул приятелю Витек и с прямотой идиота спросил: — На свободу хочешь? Домой, к жене?

— Хочу, — с готовностью отозвался Парнов.

— Так вот, — жизнерадостно засмеялся Витек. — Плати пятьсот тыщ, и мы тебя вытащим отсюда.

— Пятьсот новыми? Или старыми?

— Зелеными, — захихикал Витек и с любовью посмотрел на приятеля. — И через два дня ты будешь свободен как сокол!

Он изложил простой до безобразия план побега, который в случае удачи действительно мог бы вывести бывшего председателя комиссии из тюрьмы. План заключался в следующем. Через день должен был освободиться один из русских сидельцев, оттарабанивший три месяца за вождение в пьяном виде и наезд на пешехода. Этот тип был примерно той же комплекции и того же возраста, что и Парнов. Разница между ними заключалась в том, что Парнов имел деньги, но не имел свободы, а тот заключенный уже почти имел свободу, но абсолютно не имел денег. Вот они и должны поменяться, чтобы каждый обрел искомое. Парнов выйдет из тюрьмы под видом некоего мсье Петрунина и срочно выедет из страны, а Петрунин посидит еще с месячишко, а потом потребует своего освобождения. И его выпустят. Выпустят, как миленькие!

— Верняк, — втолковывал сомневающемуся сокамернику Витек. — Через три дня будешь уже дома!

— А вдруг узнают? — сомневался Парнов.

— Да нет же, этим тупым иностранцам и в голову не придет такой финт! Ты, главное, не забывай матом ругаться и тогда прокапаешь за милую душу! Мы тебе и усишки приляпаем, и очки ты петрунинские на нос нацепишь — не отличишь!

Путем долгих и трудных переговоров запрашиваемая за побег сумма была уменьшена в два раза. Одуряюще запахло пряным воздухом воли.

Накануне решающего дня Парнов отправился спать не в свою камеру, а в соседнюю. Там под матрацем он нашел щеточку искусственных усов, клей и очки с толстыми линзами. Нацепив все это хозяйство на лицо, он с ощутимым сердцебиением стал ждать утра.

Утром за ним пришел конвой.

— О, мсье Парнов! — приветливо расплылся в улыбке начальник тюрьмы и стал оживленно трясти его руку. Далее из его речи невозможно было понять ни слова.

«Все, засекли», — упало сердце у заключенного. Надежда на свободу, вильнув хвостиком, скрылась в туманном мареве августовского дня.

Однако ему выдали одежду, отобранную при поступлении, пакет с документами, его «ролекс», его ботинки (уж в ботинках-то невозможно было ошибиться). Парнов ничего не понимал. Как же его побег под видом Петрунина? Он снял дурацкие очки и тихо спрятал их в карман. Щеточка усов отправилась туда же.

Затем под руку с переводчиком появился полицейский комиссар и принес свои извинения мсье за причиненное беспокойство.

Да, действительно, ее высочество герцогиню Мари де Гито убил не он. Следствие установило, что убийца — дворецкий, который был уже много лет тайно влюблен в свою хозяйку и не вынес ее прелюбодеяния с посторонним мужчиной, да еще и неизвестной национальности. Дворецкий уже взят под стражу, и его будут судить. А мсье русскому приносят глубочайшие извинения за причиненное беспокойство. Он свободен.

Как свободен? Парнов не верил своим собственным ушам.

Пусть его не беспокоит это маленькое недоразумение, вежливо улыбнулся комиссар, пусть он только подпишет кое-какие бумаги как свидетель — так, пустяковые формальности.

Золоченый «паркер», вынутый из кармана, вспорхнул над белым листом. Переводчик угодливо ткнул пальцем в нужную графу, где должна была красоваться подпись освобождаемого.

— Не могу поверить! — прошептал Парнов, расписываясь.

Переводчик понимающе опустил глаза и заговорщически шепнул одними губами:

— «Нескучный сад»! — и исчез с подписанными документами, как будто его стерли ластиком.

Глава 24

Парнов вышел на залитую приветливым светом фонарей узкую улочку. Постепенно наступал вечер, тихий мирный вечер, полный огней и шума многочисленных кафе и ресторанов. Освобожденный не верил своему счастью и не знал, кого за него благодарить.

«Вот это правосудие, — с улыбкой счастливого человека думал он. — У нас бы дома ни за что не отпустили за просто так! Мурыжили бы еще полгода!»

Однако слова переводчика не давали ему покоя. Неужели и знакомство с Мари, и ее незабываемые объятия, и встречи с деловыми людьми — все было подстроено заранее?

«Наверное, нескучновцы постарались, — размышлял Парнов. — Вытащили меня из тюряги при первой возможности… Все-таки я их клиент! Все-таки это они меня втравили в грязную историю! Затащили в эту чертову Швейцарию, познакомили с Мари! — Вдруг его окатила холодная волна догадки: — А может быть, и убийство Мари они организовали?»

Волосы зашевелились на голове. Перед глазами всплыло бледное бесчувственное тело, разметавшиеся по подушке темные волосы, багровая полоса поперек шеи… Нет, не может быть! Убить человека специально для того, чтобы пощекотать нервишки клиенту, — такое в добропорядочной Европе невозможно. У нас — пожалуйста, но здесь… Скорее всего, вместо тела была просто искусно загримированная актриса. Валялась себе и изображала труп!

Однако какая она была холодная! Живой человек не может быть таким холодным. Парнова передернуло. Прочь дурацкие мысли и воспоминания! Не важно, живая была Мари или мертвая, главное, что он сейчас свободен и может вернуться домой. Вот дурак, а он еще хотел бежать под видом мелкого уголовника Петрунина! Очки дебильные нацепил… Ну и работают в этом «Нескучном саду» — комар носа не подточит. И убийство подстроили, и в тюрьму его засадили — чтобы после шикарной жизни председателя комиссии привередливый клиент острее ощутил пряный вкус бытия. А он и поверил… Провели как мальчишку, — ухмыльнулся про себя Парнов и радостно осклабился: он не ошибся в выборе фирмы, которой можно доверить собственные развлечения!

К краю тротуара подкатило такси с темными стеклами.

— Отель «Риц», — все еще улыбаясь, произнес Парнов по русской привычке, так поражающей всех таксистов за рубежом, усаживаясь на переднее сиденье, а не на заднее.

И сразу почувствовал на своем виске холодный ствол пистолета.

— Не дергайся, падла, урою, — просипел сдавленный голос, и Парнов застыл, будто пришпиленный к сиденью.

Рука в черной перчатке тронул шофера за плечо: — Трогай, Гроб, потихоньку… Да смотри, чтобы хвоста не было…

Машина мягко тронулась с места и покатилась по улицам, приветливо сиявшим огнями ярких неоновых вывесок.

За городом его связали, заткнули рот кляпом, завязали глаза. И вновь повезли. Везли сначала в машине, потом вывели, втолкнули куда-то. Ровно, на высоких оборотах завыл двигатель, тело прижало к креслу, заложило уши — кажется, это был самолет. Похитители вполголоса переговаривались между собой, называя друг друга ласковыми кличками: Гроб, Жмурик, Кацап. Главным среди них был, очевидно, грубый тип по прозвищу Штурман. Этот почти не говорил, но его короткие односложные приказания бандиты выполняли беспрекословно.

Еще в машине Парнов сообразил, что бояться нечего — это опять милые шутки ребят из «Нескучного».

«Ну и фантазия у ваших шефов, — иронически сказал бы он, если бы ему развязали рот, — несколько однообразная. Не могли что-нибудь пооригинальнее придумать?»

Но рот ему не развязывали, и поэтому Парнов был вынужден хранить свое мнение при себе. Он только возмущенно мычал, требуя смягчения условий своего содержания, — например, повязка на руках была не по условиям игры тугой. А мешок, накинутый на голову, плохо вентилировался, и поэтому в нем было ужасно душно.

«Что ж, игра так игра, — молча ухмыляясь про себя, думал пленник. — Эти дилетанты, наверное, воображают себя крутыми парнями. Дешевые актеришки… Вот прилетим на место, я от них быстро слиняю. Один раз я уже убежал от них, когда они меня пытались заставить на заводе вкалывать, и еще раз сбегу. Посмотрим, что они тогда будут делать…»

И он хитро улыбался, представляя себе растерянные рожи своих конвоиров в момент, когда они обнаружат его пропажу. Влетит же им за срыв сценария! А можно еще неустойку с фирмы потребовать — за нарушение пункта пятого договора, который гласит, что за срыв программы релаксации по вине фирмы-производителя работ клиенту выплачивается неустойка в двукратном размере от суммы оговоренного гонорара. И если клиент сбежит, так это уж вина его охранников — недосмотрели, недоглядели, проворонили… А он может прикинуться валенком — и знать ничего не знал, и ведать ничего не ведал, даже не подозревал. Думал, что бандюги-то настоящие…

Так, составляя коварные планы, как перехитрить своих похитителей, Парнов корчился в зародышевой согбенности на полу, где его время от времени пинали пудовые ботинки не слишком-то любезных охранников — чтобы меньше ерзал.

Вскоре вновь заложило уши, пол накренился вперед, завыли двигатели — самолет начал снижение. Потом ощутимо тряхнуло, колеса затряслись по взлетно-посадочной полосе.

«Вот мы и дома, — подумал пленник и решил: — Забавно, конечно, они меня развлекают, но… Лучше бы оставили в Женеве, доучаствовать в работе комиссии по нефти и газу. С господином Липскером так я и не порыбачил, хотя обещал ему… Эх, дурьи головы, так хорошо начали и так банально кончают. Промурыжат пару дней, может, устроят для понта какую-нибудь погоню со стрельбой и отпустят. И все тебе развлечение. А у меня в Женеве такой бизнес сорвался… Вот если бы сценарий с самого начала согласовали со мной — было бы отлично!» Правда, вспоминая оскаленное лицо герцогини Мари де Гито и черную струйку крови, прикипевшую к подбородку, Парнов прекращал жалеть о безвременно покинутой Женеве. Дело для него могло закончиться куда более неприятно, пронюхай о случившемся вездесущие папарацци, — огласка, репортажи в газетах «Новый русский убивает в постели свою высокородную любовницу!» и прочие малоприятные аспекты уголовной хроники. После такой шумихи никто из щепетильных западных бизнесменов не захочет вести дело с подозрительным предпринимателем, который недавно еще валялся в одной постели с трупом! И не важно, был труп настоящим или поддельным!

«Ах, Мари, Мари, — вздыхал про себя любовник, вспоминая страстные объятия элегантной аристократки, причем реальность путалась у него в голове с вымыслом и наоборот. — Ведь мы могли бы с ней… У нее такой замок… Столько акций… Такое состояние… Жаль, что наш роман закончился, едва успев начаться, — размышлял Парнов, валяясь на полу со скотчем, противно стянувшим губы, — из этого флирта мог бы получиться неплохой бизнес…»

Вскоре пленника грубо выволокли из самолета (его волочащиеся на весу ноги пересчитали все ступеньки трапа) и кинули, кажется, в кузов крытого грузовика. Грозно взвыл мотор, машина помчалась, взвизгивая тормозами на поворотах.

Через полчаса тряски пленник ступил на твердую землю, мешок наконец-то сняли и вынули изо рта кляп. Парнов выдохнул с облегчением: ну, слава Богу! Луч фонарика скользнул по стенам, осветив неприглядные стены с потеками воды. Из-под ног порскнули темные тени, свет выхватил из мрака серо-коричневые спины и длинные омерзительные хвосты — крысы!

— Вы не имеете права! — откашлявшись, заговорил Парнов, как только понял, что ему предстоит пара дней интимного тет-а-тет с грызунами. — По условиям контракта фирма не должна причинять своим клиентам физический вред! Не должна грубым образом травмировать психику! А вы травмируете! Крысы могут меня покусать!

— Гля на него, Жмурик! — с удивлением выслушал один из конвоиров пламенную речь. — Кажись, он права решил качать!

Луч фонаря ослепил отвыкшие от света глаза, пленник зажмурился, заслоняясь рукавом.

— А вот мы ща тебе покажем физический вред, — угрожающе заявил Жмурик, после чего Парнов почувствовал чувствительный тычок в живот и согнулся пополам, как книжка.

— Вы не имеете права, — хрипло пробормотал он. — Я пожалуюсь вашему начальству, я подам в суд, фирма будет платить неустойку!

Новый тычок поставил любителя справедливости на колени.

— Ну, борзеж! — удивился первый голос. — Я такого придурка еще не видел! А ты, Жмурик?

— И я не видел, — изумленно подтвердил второй голос. — Давай ему, что ли, пасть заткнем?

Они принялись в четыре руки обрабатывать лежащее на земле тело. Ребята распалились не на шутку — легкие, сперва даже как бы дружеские удары становились все сильнее и ощутимее — парни входили в раж. Парнов понял, что с рядовыми исполнителями разговаривать бесполезно. Лучше не злить их, может, они и правил игры не знают! Лучше уж сразу иметь дело с руководством…

— Гля, заткнулся, — почему-то шепотом произнес первый голос. — Слышь, Жмурик, как бы нам его до смерти не уходить…

— Ничего, — хмыкнул второй тип. — Главное, чтобы он ручку смог завтра держать, а остальное ему уже ни к чему…

Полуизбитый Парнов тихонько отполз в угол, чтобы не связываться с тупоумными исполнителями чужих приказов. Ну, это избиение он еще им припомнит! Они у него еще попляшут!

Значит, завтра, они потребуют, чтобы он подписал какие-то бумаги. Ясно какие — что, значит, претензий у него к фирме нет и никто его не бил. Фиг вам, ничего он подписывать не будет, поигрались, и хватит! Может, чего еще потребуют… Только чего?

Ночь прошла относительно спокойно — то ли крысы были сытые, то ли пища им казалась неаппетитной.

Утром пленника выволокли из подвала и притащили в какой-то сарай. За столом сидел широкоплечий тип с ежиком коротко стриженных волос на голове и развитой челюстью серийного убийцы. За поясом его широченных брюк виднелась вороненая рукоятка пистолета.

— Ну что, живой? — иронически хмыкнул он, оглядывая потрепанную фигуру презрительным взглядом, и добавил: — Ну вот что, мужик… Если хочешь еще пожить, подпиши бумаги и можешь дальше отдыхать. И мы к тебе свои претензии снимаем. По счетам-то нужно платить!

Парнова подвели к столу, сунули в руку ручку, выложили перед ним стопку отксеренных листов.

— По каким счетам, позвольте узнать, я должен платить? — ядовито улыбнувшись, спросил пленник, демонстративно закладывая руки за спину. — Мы с вами, кажется, не имели чести встречаться на деловом поприще.

— Чего? — не понял витиеватого слога широкоплечий. — Короче, не тяни, в натуре. Как договаривались, бабки на стол.

— Когда это мы с вами договаривались, позвольте узнать?

— Когда, когда… В тюряге, в натуре! Вышел на волю — гони бабки!

— Но ведь не вы меня освободили! Меня отпустила полиция, потому что я не виновен!

— Договор был такой, — не унимался широкоплечий, — вышел на свободу — плати!

«Идиоты! — ухмыльнулся про себя Парнов. — И они думают, что я поверю им и испугаюсь!» А вслух он произнес с иронической усмешкой:

— А что будет, если я не подпишу?

Пленник открыто улыбался узколобому типу с пистолетом, как будто кокетничал, хотел, чтобы его уговаривали.

— Не подпишешь? — Узколобый, очевидно, был настроен по-деловому и вытащил из-за пояса пистолет. — А вот это ты видал? Хочешь проверить, работает ли он?

— Вот что, парни, — лениво произнес Парнов, деланно зевая, чтобы продемонстрировать, как ему осточертело это дешевое актерское любительство. — Звякните-ка своему начальству… Вешневу или там еще кому… Скажите, что я прерываю сценарий! Мне ваши дешевые поделки надоели!

Тип с пистолетом тихонечко моргнул в сторону своих приспешников, и те с готовностью сжали кулаки, подступая к пленнику. Парнов понял, что его сейчас начнут бить, и решил, что второй раунд ему не выдержать.

— Прекратите это безобразие! — истерически взвизгнул он. — Я в ваши игры не желаю играть! Слышите, не же-ла-ю!..

Первый же меткий удар опрокинул его на стул и вызвал кратковременное помутнение сознания.

— Ну что, будем подписывать? Или будем дальше базарить? — участливо спросил широкоплечий, пододвигая к пленнику бумаги и вкладывая в руку ручку. — Лучше бы по-хорошему, — предупредил он.

Парнов еще нашел в себе силы просипеть «козлы» и со злостью уставился на бланк, в котором значилось, что он передает все свои права — юридические, материальные и прочие — некоему гражданину Титаренко Е.М. Еле двигая ручкой, пленник начертал на бумаге свою подпись, опасливо косясь на пудовые кулаки Жмурика.

Широкоплечий забрал листок и удовлетворенно произнес:

— Ну и ладненько, ну и хорошо…

— Дураки, — спокойно улыбнулся Парнов, вытирая тыльной стороной ладони кровь, выступившую на губе. — Честное слово, игра в скаутов… Без нотариуса документ недействительный!

— Так вот же он, нотариус, — кивнул широкоплечий на мелкого мужичка, тихонько блестевшего лысиной в углу сарая.

Тот с готовностью вскочил и даже слегка поклонился.

— Все равно я подам в суд! Я поговорю с вашим начальником, Вешневым, и он вам шеи намылит! — угрожающе произнес Парнов, держась за живот, который противно ныл после удара. — Это произвол! Превышение полномочий! А этой филькиной грамотой, — он кивнул на стол, — вы меня не запугаете! Вам всем вкатят выговор и уволят с работы за дурное обращение с клиентом! Ясно?

Бандиты заржали. Их смех прокатился громовыми раскатами по комнате и затих, троекратно отразившись эхом от стен. Широкоплечий выразительно покрутил пальцем у виска, и Парнова, подхватив под белы руки, повели дальше охлаждаться в подвал.

«Вот только выйду… Я вам устрою, — злобно шептал пленник, потирая ушибленные места. — Да я вас всех под монастырь подведу! Ишь придумали игру в казаки-разбойники!»

— Ну что вы, дорогой, — развел руками Евсей Самойлович Батырин. — Не могу, никак не могу… У меня в это время заседания в Думе по военной реформе, партийный съезд вот намечается… Нет, и не уговаривайте, никак не могу!

— Но, Евсей Самойлович, — изображая лицом глубокое почтение и льстиво улыбаясь, уговаривал Константин Вешнев, — вы просто не понимаете всех выгод нашего предложения. Вы не представляете, какой приятной стороной это обернется для вас!

— Нет, — качал головой Батырин. — Лишняя шумиха, нечистые дела… А пресса! Да все СМИ завопят в один голос, что я его лично отправил на тот свет!

— Ну что вы! Пресса скажет только то, что мы ей позволим сказать… Все будет представлено самым выгодным образом… Компания друзей отдыхает на лоне природы, на них нападает озверевший бандит, но известный политический деятель Батырин в честной борьбе одерживает верх… Вы представляете, какой это будет иметь резонанс по всей стране! Колоссальный, оглушительный успех! А ведь скоро новые выборы…

Батырин глубоко задумался…

— И потом, Евсей Самойлович, вы же знаете нашу фирму, — уговаривал Вешнев. — Конфиденциальность и безопасность гарантированы, вам совершенно не о чем волноваться. Проверенные люди, стопроцентная гарантия успеха… Вам ничего не придется делать, только, так сказать, освятить своим присутствием… Придать, так сказать, законный статус… Все будет сделано чисто, аккуратно, благородно… И главное, какие люди в этом участвуют!

— Какие люди? — полюбопытствовал Батырин.

— Одна дочка Дубровинского чего стоит… Вы же знаете, мы всякую шушеру не обслуживаем.

Депутат глубоко задумался. Дело, конечно, весьма странное, но для него может оказаться весьма выгодным. Давно уже не было в прессе ничего такого, что поддержало бы его положительный имидж… Надо как-то затушевать в памяти народной бесчисленные заметки о том, как его сынишка попался, продавая таблетки экстази в ночном клубе. Да и его имиджмейкер говорит, что для кандидата в президенты очень важно иметь мужественный облик, облик воина-защитника, отца нации. Да, ему не хватает чего-нибудь такого… Даже в армии он не служил — по здоровью.

Даже если сейчас все это пройдет незамеченным, то во время предвыборной президентской кампании вспомнят обязательно. Вытащат на свет Божий всякую дрянь. А чем крыть-то? Строительством коровника на 1200 голов в селе Калабахово во время оно? Крыть-то и нечем… А вот если бы ему козырная карта досталась… Сейчас такая преступность — это всех волнует! Имидж борца с уголовниками дорогого стоит… А здесь предлагают — все чисто, мирно, бесплатно, только нужно формально поучаствовать… Он поучаствует, а грязную работу пусть выполнят другие. Те, кому положено.

— Не могу обещать, — тяжело вздохнул Батырин, — и хочется, и колется. — Я подумаю… Последнего слова пока дать не могу.

— А предпоследнее какое? — улыбнулся Вешнев. — Да или нет?

Батырин пожевал губами, как будто пробуя на вкус каждый звук, и наконец нехотя обронил:

— Скорее да, чем нет…

После двух дней, проведенных в застенках у бандитов, Парнов чувствовал себя отвратительно. От лежания на каменном полу ныло тело. Суставы ломило от сырости, желудок, давно уже забывший о том, что такое гастрит, сводили мучительные спазмы — бандиты не слишком-то заботились о достаточных калориях для пленника.

Разгневанный последними событиями, Парнов расхаживал по своему темному обиталищу, распугивая крыс, и яростно бормотал:

— Вы у меня дождетесь, дорогие… Вот вы у меня на суде попляшете! Вот вы у меня попрыгаете! Что это такое — на обед кусок черного хлеба, прошлогодняя манная каша без масла и гнилая вода, пахнущая водопроводными трубами. Ну и удовольствие же я себе купил за кругленькую сумму! Ничего, дайте срок, и я с вами расквитаюсь! Нарушение условий контракта по четырем пунктам!..

Однако телохранителей мало волновало нарушение ими контракта по четырем пунктам. Они по-прежнему вели себя наплевательски по отношению к своему подопечному. На ужин ему достался лишь хвост протухшей селедки с черным хлебом.

Парнов оттянул пояс изрядно помятых, некогда светлых и очень дорогих брюк. Брюки, еще недавно плотно сидевшие на его кругленьких бедрах, теперь свешивались бесформенным мешком с похудевшего зада. Пиджак болтался как на вешалке.

Утром второго дня загремел засов на двери.

— Эй, где ты там! — крикнул в темноту, кажется, Гроб. — Выходи!

— Зачем? — мрачно огрызнулся пленник, не двигаясь с места.

— Тебя не спрашивают, — грубо отозвался Гроб.

Его втолкнули в машину. По бокам уселись мрачные типы в растянутых на коленках спортивных штанах и с отчетливыми выпуклостями на боку, по форме напоминавшими оружие, и старая ржавая «шестерка», скрипя всеми частями своего избитого тела, нехотя двинулась вперед.

«Ну вот, — решил пленник. — Наконец-то этот дурацкий спектакль закончится».

Однако дурацкий спектакль не заканчивался. В предутренней сырой полумгле машина мчалась по загородному шоссе. Парнов посматривал по сторонам, пытаясь определить, куда его везут, но безуспешно. Встречные машины не попадались, вокруг дороги высились вековые черные ели и грозно смыкались кронами над асфальтовой лентой.

Машина свернула с асфальта на сырую грунтовую дорогу и минут через пять остановилась на поляне среди мокрого леса — очевидно, ночью шел дождь. Солнце нехотя выглядывало из-за туч, денек обещал быть хмурым и невеселым.

— Ну что, здесь? — спросил водитель машины у Жмурика.

— Ну давай здесь, — равнодушно отозвался тот.

Водитель достал из багажника лопату и небрежно швырнул ее под ноги Парнову.

— Бери, — не то попросил, не то приказал он.

— Зачем? — строптиво отозвался пленник.

Ему не ответили. Гроб, придирчиво осматривая окрестности, выбирал место. Наконец он кивнул на раскидистый дуб рядом с высокими густыми кустами лещины:

— Вот тут копай.

— Не буду, — воспротивился Парнов. — Вам надо, вы и копайте.

— Ошибаешься, — спокойно заметил Гроб, раскуривая сигарету. — Это тебе надо.

«Что за ерунда, — испуганно подумал про себя Парнов. — Пугают. Может быть, они надеются, что я им клад с золотыми монетами отрою?»

— Что копать-то? — на всякий случай спросил он.

Гроб смерил его фигуру оценивающим взглядом.

— Яму примерно вот такой длины и вот такой ширины, — показал он руками.

Сердце Парнова учащенно забилось.

«Могилу для меня самого заставляют рыть, — похолодел он и тут же одернул себя: — Это невозможно! Это не предусмотрено условиями контракта!» Он испуганно замер — а вдруг эти типы не знают о контракте?

— Вот что, ребята, — начал он несмело, не желая обострять отношения с узколобыми исполнителями дурацких приказов. — Мне бы позвонить Вешневу…

— Копай, — был категорический ответ.

Делать было нечего. Парнов взял лопату в руки и стал неумело выворачивать пласты черной слежавшейся земли. Он ворочал инструментом медленно и с неохотой. Мысль о том, что он копает себе могилу, наполняла его неизъяснимым отвращением к тяжелому физическому труду. В это время водитель деловито копошился в моторе, три других отморозка сидели на поваленном стволе дерева и молча курили.

Наконец один из них не выдержал и предложил:

— Может, черт с ним… Обольем бензином и пусть горит?

Гроб равнодушно выпустил изо рта дым:

— Полностью не сгорит.

— Ну и хрен с ним. Слишком уж долго возится.

— А он никуда не торопится, — гыгыкнул бандит.

Парнов инстинктивно быстрее заработал лопатой. Яма росла и углублялась прямо на глазах.

«Это невозможно, — пульсировала в голове только одна мысль. — Этого не может быть. Они просто хотят пощекотать мне нервы. Сейчас я выкопаю яму, они рассмеются и скажут: мы пошутили. И отвезут меня домой. Потому что не может быть, чтобы меня вот так просто убили».

Однако могила вскоре была закончена. Гроб подошел к ее краю, заглянул вниз и махнул рукой:

— Хорэ, разогнался…

Потом повернулся к Жмурику и сказал:

— Ну давай, кончай его… Жмурик удивленно отозвался:

— Почему я-то?

— Потому что, — медленно произнес Гроб, — ты у нас всегда чистенький, запачкаться боишься. Давай…

— Не, чего я, рыжий…

Парнов стоял на краю собственной могилы и полуобморочно слушал препирательства бандитов. Он все еще не верил в дурной исход спора.

Наконец Гроб достал из-за пояса вороненый «Макаров» и презрительно сплюнул сквозь зубы:

— Хрен с тобой. Я сам…

Пистолет медленно поднялся, и бездонное дуло уставилось прямо в глаза Парнову. Вдруг вдалеке послышался неясный шум.

— Кто это прется? — удивленно пробормотал Гроб, оглядываясь.

За деревьями мелькнул белый корпус машины с синими полосками на борту.

— Менты, тикаем! — завопил Жмурик и бросился к своей «шестерке».

Милицейская машина остановилась, из нее посыпались серые фигуры, раздался грозный окрик:

— Стой! Ни с места! Сдать оружие! — и сразу же запели одиночные выстрелы.

Бандиты бросились врассыпную. Не соображая, что делает, за ними бросился и Парнов.

Глава 25

В подъезд добротного сталинского дома в центре Москвы вошел молодой человек в темно-сером костюме и затемненных очках. В его фигуре чувствовалась военная выправка, короткий ежик на голове и темные очки тоже наводили на определенные мысли. Но охраннику, который дежурил в тот день в подъезде, было не до наблюдений — он усердно занимался чисткой оружия.

Этот охранник выполнял, по сути, должность обыкновенного консьержа, в чьи функции входит лишь ограждать подъезд от посетителей, желающих справить малую нужду в уютном уголке лестницы. Однако поскольку дом был заселен почти исключительно состоятельными гражданами, имеющими солидные счета в банке в твердой валюте, то и консьерж в нем был тоже не простой, а из тех, кто имел обыкновение сначала бить по печени, а потом уже рассуждать.

Молодой человек в темных очках вместо пропуска предъявил красную корочку с золотым тиснением.

— Чем могу помочь, товарищ капитан? — с готовностью выпрямился охранник.

Молодой человек в темных очках негромко спросил:

— Жильца из 187-й квартиры знаешь?

— В лицо или по паспорту?

— В лицо.

— Знаю! Жена у него такая… — Охранник изобразил ладонями в воздухе что-то вроде цифры восемь. — И собака, дрянь эдакая, весь лифт изгадила… Только его самого уже недели две нет. В отъезде.

Молодой человек удовлетворенно кивнул. И вновь полез в нагрудный карман. Из него появилась зеленоватая купюра подходящего достоинства.

— Как он появится, сразу же дашь знать вот по этому телефону. Скажешь «47 ФВ прибыл» и повесишь трубку.

— Будет сделано, товарищ капитан. — Рука охранника помимо воли дернулась к невидимой фуражке. Пятидесятидолларовая купюра исчезла в твердой ладони. — Еще будут приказания?

— Вот еще что. — Молодой человек в темных очках кивнул. — Шепнешь ему только два слова. Так, как бы между прочим… Ну, знаешь, вроде как пароль: «Нескучный сад». Запомнил? Парк есть такой.

— Бывал. — Охранник серьезно закивал.

— Только не ори во всю глотку… Тихо, и чтобы ни одна собака не слышала. Никто! Даже тараканы в ящике твоего стола. — Молодой человек в очках с брезгливой улыбкой кивнул на черную точку, бодро перемещавшуюся по диагонали столешницы.

— Так точно! — ответил консьерж.

Молодой человек прощально поднял руку и ушел. Консьерж как ни в чем не бывало продолжал чистить оружие.

Парнов долго плутал по глухому, заросшему лещиной лесу, пока выстрелы не затихли вдалеке и вокруг воцарилась звенящая лесная тишина, полная неясных шорохов и шелеста опадающей листвы. Наконец совершенно обессиленный он рухнул на пенек. Пот лил с него градом, руки и ноги противно дрожали.

Он нашел лужицу с дождевой водой и напился, запаленно дыша. Вокруг было тихо и свежо. Деревья спокойно шумели желтоватой листвой в вышине, порывы ветра срывали паутину с кустов. На секунду проглянуло солнце, облило лес золотым светом и вновь скрылось за плотной пеленой облаков.

Пережитое волнение и два часа бега сказались на его способности рассуждать не лучшим образом, и теперь в голове бродили только обрывки бессвязных мыслей: «Я же говорил… Они не могут… Это все фарс… Комедия… Хорошо, что я сбежал… Могли убить шальной пулей…»

Наконец Парнов постепенно остыл после гонки по пересеченной местности. Голова слегка прояснилась, он вновь обрел способность рассуждать. Что произошло? Откуда взялась милиция? Неужели его действительно хотели убить? Вердикт, вынесенный недавним смертником, был таков: все, что с ним произошло, — это всего-навсего неудавшийся сценарий фирмы. Эти типы решили потрепать ему нервишки, заставив копать собственную могилу. Думали, это произведет на него неизгладимое впечатление. Теперь ясно, почему бандиты так долго препирались, — ждали, когда появятся милицейские машины!

«Представляю, что бы произошло, если бы я не дал деру, — хихикнул про себя Парнов, — меня бы «спасла» наша доблестная милиция. А я-то сбежал! Я сорвал им сценарий! — радостно захлебнулся он истерическим смехом. — Ну теперь они у меня попляшут! Они мне ответят за это! Я потребую с них компенсацию за свои мучения, — он посмотрел на свои жалкие лохмотья, которые еще недавно были прекрасным произведением прет-а-порте, — за все, за все, за все! Ну и прокололись они со мной! Ну и лоханулись! Теперь, наверное, будут меня искать по всему лесу — как же, клиент от них удрал. Пусть побегают, голубчики! Я не собираюсь им потакать. Пусть поищут, поволнуются!»

Он сам выберется из леса. Вернется домой, отмоется, переоденется, отдохнет от всех передряг, а затем вызовет адвоката и потребует с них компенсацию. «За все, за все, за все! — продолжал хохотать Парнов, сидя на пеньке, совершенно один посреди леса. — Я обдеру их как липку! Они безобразно со мной обращались. Слишком грубо!»

Он решительно встал и огляделся. Вокруг были абсолютно одинаковые стволы деревьев, ни просвета в желтоватой листве. Парнов пошел наугад. «Куда-нибудь да выйду, — решил он. — В Подмосковье заблудиться невозможно».

Только к вечеру он набрел на поляну с ровным прямоугольником свежевскопанной земли. Вне сомнения, это была та самая поляна, на которой недавно разыгралось страшное действо.

Парнов огляделся. Казалось, вокруг ничего не напоминало об утренней стрельбе, но, если внимательно присмотреться, можно было заметить следы от пуль на стволах — свежие незажившие раны. Трава на поляне была вытоптана, окурки вмяты в грунт. Около раскидистых кустов лещины Парнов неожиданно заметил куски бинта и окровавленную вату — эти находки немного противоречили его представлениям о разыгранном спектакле.

«Переиграли, актеришки», — иронически резюмировал он и быстро зашагал прочь, утопая ботинками в раскисшей лесной дороге. Через полчаса он вышел на шоссе. Парнов надеялся еще до темноты добраться до города. Ему казалось, что до конца многодневных мучений оставались считанные часы…

Сияющие огнями многоэтажки появились из-за черной громады леса неожиданно, когда уже совершенно стемнело и стал настойчиво накрапывать противный мелкий дождь. «Ура!» — про себя просалютовал путник своей удаче и быстрее зашагал к домам. Там было все: свет, тепло, там были люди, работало метро и ходили автобусы.

По улице брела веселая компания подростков. Дрожа от нетерпения, Парнов вежливо обратился к ним:

— Ребята, как пройти к метро?

Вместо ответа, подростки в голос заржали, как табун диких лошадей Пржевальского.

— К метро как пройти? — в нетерпении повторил свой вопрос Парнов.

Ответом ему было покручивание пальцем у виска и обидное замечание:

— Иди, дядя, проспись!

И веселая компания свалила в сторону гаражей.

Парнов остался один. Червячок сомнения, который завелся в нем еще во время ходьбы по шоссе, превратился в неприятную уверенность: во-первых, редкие машины, которые со свистом разрезали воздух, имели не московские номера, во-вторых, подходя к городу, он не обнаружил кольцевой автодороги, опоясывающей столицу широким сверкающим кольцом, которое невозможно не заметить.

— Скажите, это какой город? — обратился он к хмурому мужчине, гулявшему с собакой.

— Париж, — мрачно отозвался тот и презрительно отвернулся.

Официальное здание, сверкающее стеклом и бетоном, привлекло внимание бродяги. Он подошел и задрал голову, напрягая глаза, чтобы различить блеклые буквы на вывеске.

— Хабаровский краевой совет, — прочитал он ошеломленно.

Ноги подкосились, Парнов чуть не рухнул на ступеньки. Это Хабаровск! О ужас, он находится на Дальнем Востоке без денег, без документов, без еды. Он уже сутки не имел маковой росинки во рту. Он замерз и устал. Как он устал!

И зачем, зачем он не дал себя спасти тогда, на поляне! И правда, зачем?..

К концу двухчасового разговора с Раисой Александровной Лиза Дубровинская совершенно перестала что-либо понимать. Она смотрела на свой триптих, занимавший целиком всю стену, разглядывала яркие пятна ядовитых цветов и мучительно думала, зачем она нарисовала такую дребедень. Странно, раньше ей эта картина казалась гениальной, а теперь глаза слипаются, глядя на этот цветной бред сумасшедшего. Странно, однако, и то, что предлагает милейшая Раиса Александровна. Очень странно…

Мягкий голос с хрипотцой доверительно гудел в тишине кабинета, за толстыми метровыми стенами бушевала жизнь большого города. А здесь было поразительно тихо, как в пустыне, и только знакомый голос сонно бубнит: «Бу-бу-бу».

— Я не хочу никуда уезжать из Москвы. — Лиза наконец нашла в себе силы отказаться. — У меня выставка намечается в ЦДХ! Я ее полгода пробивала!

— Не убежит от тебя твоя выставка! — уговаривал голос. — Тем более, что за радость — тебе, и выставляться рядом с какими-то мазилками из провинции… Ты, милочка моя, достойна большего! Тебе нужна персональная выставка! Уж поверь мне, я-то в этом разбираюсь… Поверь, что такое соседство не для тебя…

Голос продолжал бубнить. Голос, который все знал, все понимал, которому так приятно было подчиняться…

Бу-бу-бу, бу-бу-бу…»

После вечеринки, растянувшейся до пяти часов утра в клубе братьев Палей «Манки», у Лизы ужасно слипались глаза, хотелось спать. А тут еще этот сонный голос: «Бу-бу-бу». И так жарко в кабинете, ее совсем разморило. И она согласилась, только бы от нее отстали:

— Хорошо, я поеду…

После беседы с Раисой Александровной в голове остались только отдельные слова, отдельные фразы. Трансформация образа отца… Сублимация переживаний… Замещение и уничтожение враждебного образа… Изживание подсознательного протеста против родительского гнета… Перевод его в сферу реальных переживаний… Убийство как акт очищения и возрождения… Жертва на алтарь душевного спокойствия…

Короче, ерунда какая-то…

Надо же, «жертва на алтарь»… «Жертва»… Какая еще жертва?..

Ранним холодным утром, когда изо рта неприкаянных пешеходов валил пар, точно дымок от костра, Парнов добрел до местного вокзала. Здесь было пустынно, но, главное, тепло. Буфетчицы протирали мутные стаканы, зевая во весь рот, как на приеме у дантиста, и показывая больной зуб. Уборщица шваркала мокрой шваброй с опилками по бетонному полу, а вокзальные милиционеры пили свой жидкий утренний кофе, лениво зубоскаля с официантками. На странно одетого человека никто не обращал внимания.

Он осторожно пробрался в туалет и уставился на себя в мутное зеркало. Из зеркала на него смотрел потухшими красноватыми глазами откровенно пожилой мужчина неопределенного рода занятий, скорее всего интимно знакомый с зеленым змием, с серым от щетины подбородком и нездоровым цветом лица (нежный золотистый загар, приобретенный в солярии, после скитаний мимикрировал и стал зеленовато-картофельного цвета). Коренастое тело обтягивали сомнительные полосатые штаны и растянутый китайский свитер с иероглифами. Все это было ужасно!

В это время дверь сортира распахнулась, и в помещение вплыл солидный господин с кожаным «дипломатом» в руках. Важно фыркая в тусклые усы, господин скрылся в розовой кабинке. Когда он вышел оттуда, Парнов умывался под краном, ожесточенно намыливая щеки. «Бритву бы сейчас», — с тоской думал он. Солидное покашливание господина у умывальника рядом навело его на добрую мысль. Этот тип, очевидно, командированный со всеми вытекающими из этого состояния последствиями.

— Бритвочки не найдется? — робко, с незнакомой доселе приниженной интонацией в голосе спросил Парнов, боясь отказа.

Господин повернулся к нему с брезгливой миной на лице, но вдруг просиял:

— Алешка! Парнов!.. Ты ли это, сукин сын! Сколько лет, сколько зим! — И он кинулся к нему с распростертыми объятиями, однако замер на полпути, подозрительно оглядывая полосатые брюки.

— Елисеев! Димон! Дружище! — в свою очередь радостно завопил Парнов и бросился к старому другу. — Вот так встреча, какими судьбами!

Тот, вместо пылких объятий, с легкой брезгливостью протянул ему руку — два пальца с розовыми, идеальной формы ногтями. Это был приятель Парнова с бесшабашных студенческих лет Димка Елисеев. С ним в голодные годы они вместе разгружали по ночам баржи с арбузами, пили портвейн «три семерки» на студенческих вечеринках и на пару ходили кадрить девиц в парк Горького. После выпуска они какое-то время держали друг друга в поле зрения, прозябая по разным НИИ, перезванивались, изредка встречались, чтобы тряхнуть стариной и вспомнить золотые деньки, пока постепенно не потеряли друг друга из виду.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Елисеев, с подозрительной тщательностью оглядывая старого друга.

— То же, что и ты, — как-то по-новому, заискивающе хихикнул Парнов, смущенно натягивая чужой свитер на выпуклый живот. — Кстати, бритву не одолжишь? Я, понимаешь, попал в одну передрягу… Долго рассказывать…

С принужденной улыбкой Елисеев раскрыл портфель и выудил оттуда пачку одноразовых бритв.

— Дарю, — сказал он и широким жестом протянул Парнову всю пачку.

— Ты подожди меня, я быстро, — смущенно пробормотал тот.

Через полчаса старые приятели сидели в вокзальном ресторане и изучали меню. Елисеев явно тяготился возобновленным знакомством и с тоской оглядывался по сторонам, размышляя, как бы выбрать предлог и поскорее распрощаться с приятелем.

— У меня нет ни копейки, — предупредил Парнов, заказывая обед из семи блюд, включающий в себя осетрину под винным соусом и говяжью запеканку с грибами. — Я, знаешь ли, в такие обстоятельства попал — не поверишь…

— Кушай-кушай, я оплачу, — с вежливой улыбкой кивнул Елисеев и заказал себе чашечку кофе. — Ты, я вижу, оголодал… — произнес он, глядя, как Парнов в ожидании заказа уминает стоящий на столе хлеб с горчицей. — В последний раз мы виделись, когда ты начал организовывать свое дело… Видно, прогорел? На вокзале живешь, что ли? — спросил он, с сочувствием оглядывая полосатую экипировку приятеля и его помятое лицо.

— Да нет, бизнес у меня пошел отлично, — отмахнулся собеседник, наваливаясь на солянку по-казацки. — Я неплохо развернулся… Не могу пожаловаться — своя швейная фабрика, лесоторговая фирма и еще так, по мелочи… Собираюсь заняться бензином. Недавно вернулся из Женевы. Участвовал там в работе конгресса по торговле сырьевыми ресурсами… Может, ты слышал? Меня назначили председателем комиссии по нефти и газу. Не поверишь, с такими людьми познакомился! С президентом компании «Шелл» в бильярд играл… А здесь я случайно… Сейчас расскажу. Короче…

— Ты знаешь, я вообще-то спешу, — с извиняющейся улыбкой выдавил старый приятель, старательно поглядывая на часы.

— Брось ты, Димон, — с укоризной произнес Парнов, отодвигая в сторону пустую тарелку из-под солянки и придвигая к себе осетрину. — Раз в сто лет видимся, а ты, подлец, сбежать от меня хочешь. Давай, надо по рюмочке, чтобы согреться… Я, знаешь, намерзся сегодня ночью как собака. На улице ночевал… Официант! — властным голосом крикнул Парнов в пустоту утреннего ресторана. — Бутылочку чего-нибудь горячительного. Только самого высокого качества…

— Я не буду, — запротестовал Елисеев. — Мне сегодня еще дела делать! Я же в командировку на один день!

— Отлично! — резюмировал Парнов. — Обратно полетим вместе…

В рюмки забулькала кристально-прозрачная жидкость.

— За встречу! — громко произнес слегка осоловевший от еды Парнов и браво опрокинул в себя огненную воду.

Улыбка все больше сползала с холеного лица друга.

— А что за командировка у тебя? — в набитый рот отправился изрядный кусок осетрины.

— Да тебе, наверное, неинтересно будет, — вежливо сказал Елисеев.

— Очень, очень интересно, — заверил Парнов. — Что-нибудь покупаешь? Что-нибудь продаешь?

— Да так, по мелочи… Рыбу там, икру, дары леса, — смутился приятель. — Ну, в общем, дела кручу. На хлеб зарабатываю… И на кусок маслица тоже…

Водка вновь забулькала в рюмках.

— Ты бы, Алешка, пить бросил, — сочувственно произнес друг. — Смотри, на кого ты стал похож! Тебе бы на работу устроиться… Где ты живешь сейчас? Здесь, в Хабаровске? Бомжуешь, что ли?

Парнов отрицательно покачал головой, активно двигая челюстями. Ему, как назло, попался страшно жилистый кусок говядины.

— В Москве живу, — еле выговорил он. — Хата у меня пятикомнатная на Первой Тверской-Ямской… Женился три года назад. Жена — манекенщица бывшая. Внешность я тебе скажу!.. Исключительная. А меня любит!.. Как кошка. Тот «рено», что ты у меня видел пять лет назад, я давно продал, сейчас на «вольво» езжу. Отличная машина! Шофер мой, знаешь, о ней исключительно хорошо отзывается…

Елисеев с жалостью смотрел на покрасневшее распаренное лицо друга и его пьяненько заблестевшие глаза.

— Если хочешь, — предложил он, — я могу замолвить кое-кому словечко… Тебя возьмут на работу… Грузчиком, например… В офис. С испытательным сроком, конечно, но если пить не будешь, то…

— Да брось ты, Димон, — небрежно отмахнулся собеседник. — У меня все отлично! Понимаешь, ввязался я в одну аферу… Обещали они мне развлечение, а сами затащили меня сюда, а я от них сбежал…

Внезапно посреди бурной речи Парнов почувствовал бурный призыв желудка и вынужден был прервать свой застольный спич.

— Я сейчас, — выдавил из себя он, вставая. — На минуточку… Живот схватило…

И, придерживая руками растянутый впереди свитер, пулей кинулся из обеденного зала.

Когда Парнов, слегка освеженный и протрезвевший, мыл руки, его осенила ужасная по своей уверенности мысль.

«Это опять они, — побледнев от внезапной догадки, решил он. — Это они организовали мне встречу с Елисеевым! Это подстава! Это опять их игра! Сейчас я выйду отсюда, а он уже сбежал! И у меня нет денег заплатить за обед! И опять начнется все по новой: скандал с администрацией, вызов милицейского наряда, каталажка!»

Вытирая руки, он выглянул из-за двери. В обеденном зале было по-прежнему немноголюдно. В окно светило холодное солнце, сверкали бокалы на барной стойке, официант убирал грязные тарелки со стола. Как ни странно, Елисеев был на месте. Перед ним лежал счет, и он, деловито хмурясь, отсчитывал деньги.

Парнов вытер внезапно вспотевший лоб. От сердца слегка отлегло.

«Главное — добраться домой», — сказал он себе и твердым шагом направился к столику.

— Дима, по старой памяти выручи друга, — серьезно произнес он, усаживаясь за стол. — У меня ни денег, ни документов, и позарез нужно домой, в Москву. Мы сейчас пойдем с тобой в отделение милиции, я заявлю, что потерял свой паспорт, а ты подтвердишь. Мне дадут справку, и мы купим билет на самолет. У тебя есть полторы тысячи на билет?

Елисеев взглянул в глаза друга, глядящие на него с надеждой и мольбой, и как бы нехотя произнес:

— Ладно, найдется…

— Отличная затея! — одобрил Андрей Губкин, когда Константин Вешнев раскрыл перед ним карты. — Мне нравится ваша идея… Надо же, как здорово! Конечно, я бы его укокошил, если бы такой случай представился. Сколько, вы говорите, он человек положил?

— Двенадцать, — со скорбным видом уточнил Вешнев.

— Вот сволочь! Таких гадов надо душить без суда и следствия!

— Я рад, что вы так думаете…

— Только воплощение у вас, честно говоря, не очень, — критически поджал губы Андрей. — А если к тому времени он сбежит с острова? Мы приедем, а там никого…

— Как он сбежит? — усмехнулся Вешнев. — Там до берега десять километров, вода — градусов тринадцать. Вокруг — ни души. Идеальное место.

— Ну, не знаю, не знаю…

— А хотите посмотреть на него?

— Валяйте.

Черно-белый снимок лег между ними на стол.

— Отвратный тип, — высказался Губкин после долгой паузы. — Терпеть не могу таких мужиков. Ублюдок. Видно сразу — гад, каких мало, любит из людей все соки высасывать.

— Вы правы, ох как правы! А ведь вы знаете, Андрей… Меня, честно говоря, этот снимок несколько поразил… И знаете почему? Он мне кое-кого напомнил…

Губкин задумался.

— Ну конечно, — воскликнул он через мгновение, — это Гарри! Вылитый Гарри… А я чувствую, что-то такое…

Он выразительно помахал в воздухе кистью, изображая брезгливость.

— Да, он удивительно похож на вашего продюсера! — поддакнул Вешнев. — Почти одно лицо… Как у вас с Гарри Гургеновичем дела, кстати? Я слышал краем уха, вы от него ушли…

— Да… — Лицо Губкина помрачнело. — Ушел… Он меня ободрал как липку, гад… Придушил бы его собственными руками… Теперь все с нуля нужно начинать…

Вешнев взял в руку фотографию.

— Нет, ну как похож! — вновь изумился он. — А вы знаете, Андрей, в Японии есть такой интересный обычай… На предприятиях в туалете ставят надувную фигуру начальника и биту рядом с ним. Это для того, чтобы подчиненные могли избивать своего патрона в перерыве и таким образом сбрасывать психологическое напряжение… У вас тоже есть шанс использовать для этого фигуру, только не надувную, а самую что ни па есть настоящую… Сможете излить на него всю свою злость!

— Не переживайте, — заверил его Губкин. — Я его и так прикончу… — и подтвердил через секунду: — Запросто!

Время в самолете, на высоте девять с половиной тысяч метров, отчего-то всегда тянется намного медленнее, чем на земле.

Дима Елисеев сладко похрюкивал на сиденье рядом, то и дело ныряя подбородком вперед. Очевидно, он принадлежал к касте счастливчиков с чистой совестью и медными нервами-проволоками. Алексей Михайлович Парнов явно не принадлежал к их числу. Как ни устал он за последние дни, но сладкий Морфей отчего-то не желал мазать ему медом веки. В голову лезли дурацкие мысли.

«А что, если это они подстроили все это? Подсунули мне Елисеева, затащили в самолет, чтобы безнаказанно кокнуть? Подложат бомбу — и поминай как звали, — сквозь дрему размышлял Парнов, тщетно пытаясь отключиться. — Но зачем им это надо? Не понимаю… А вдруг их наняли мои конкуренты? Например, те, кому я перешел дорогу, заняв пост председателя комиссии по нефти и газу?»

Он приподнялся в кресле и испуганно оглянулся. Пассажиры спокойно беседовали. Приторно-любезная стюардесса дефилировала вдоль кресел с газированной водой на подносе. Никаких злобных конкурентов, покушавшихся на жизнь бывшего председателя комиссии по нефти и газу, в самолете не наблюдалось.

«Нервы ни к черту, — успокаиваясь, сказал себе Парнов и поудобнее устроился в кресле. — Довели меня до ручки своими развлечениями… Скорей бы уж домой… Черт с ними, с этой фирмой, только бы наконец оставили в покое. А то этот «Нескучный сад», кажется, превращает мою жизнь в нескучный ад…» Да, надо признаться, последние три недели его жизни трудно было назвать скучными…

— Слушай, а ты кого-нибудь из наших встречал в последнее время? — локтем ткнул дрыхнувшего приятеля в бок Парнов. Ему было скучно и тревожно, хотелось развлечься легким разговором.

— А? Что? Кого? — спросонья вскочил Елисеев, водя по сторонам сонными глазами. — Что, уже прилетели?

— Нет, до Москвы еще два часа.

— А…

— Говорю, наших видел кого? — настойчиво повторил вопрос Парнов.

— Наших? Кого это? Ах, наших… Ну, встречу иногда кой-кого. — Елисеев звучно зевнул, прикрывая рот рукой. — Да, Батенькин, знаешь, сейчас в Министерстве торговли отделом заведует.

— Батенькин? Неужели? — изумился Парнов. — Неужто вылез из своего Тьму-Тараканска?

— Вылез… Он-то мне и помог кое-чем. Ну там поставка икры в рестораны Европы и прочее… У него же связи…

— Понятно… Надо будет созвониться с ним… А еще кого видел?

Самолет ровно и надежно гудел точно шмель, попавший в спичечный коробок.

— Кутепова, говорят, в Германию с мужем уехала.

— Да ты что?

— Да. Она же наполовину немка. Ну, как только ветер подул в ту сторону, они сразу вызов себе оформили. Аркаша Хайт, естественно, в Израиле. У него там своя сеть парикмахерских. Лидка — помнишь, рыженькая такая? Ну, у тебя с ней еще роман был на третьем курсе?..

— Ну?

— Умерла от рака легких… Лапкин Генка спился. Говорят, бомжует теперь у трех вокзалов. У Хайруллина семеро детей и уже пятеро внуков. Переехал жить в деревню — там, говорит, расходов меньше. А Раечка…

— Какая Раечка?

— Ну, не темни… Та самая. Так вот, организовала какое-то турбюро, говорят, преуспевает. Это понятно, им, инвалидам, большое послабление. Налоговые льготы.

— Постой, постой, какая Раечка?

— Как какая! Темненькая, шустрая такая. На евреечку похожа. Резник. Она еще, чтобы поступить на наше режимное отделение, фамилию сменила. Помнишь? У вас еще история была… Говорят, она даже от тебя аборт делала…

Парнов медленно покраснел:

— Нет. Вранье это.

— Да брось ты! — Елисеев заговорщически толкнул его локтем в бок. — Уж я-то знаю! Моя Нюся ей тогда передачи в больницу носила, они ж подруги были…

— Да нет же, говорю тебе. — Парнов с раздражением повысил голос и добавил уже тише: — Не делала она ничего… Сын у меня… От нее.

— Правда, что ли? — Брови Елисеева удивленно поползли вверх.

— Да, представь. Отличный парень. Умница, головастый — весь в меня. МГУ, факультет журналистики окончил. Красный диплом. Сейчас работает экономическим обозревателем. Да, знаешь, я ведь уже дедушка! Целых полгода! — В приглушенном голосе звучала гордость.

— Ну поздравляю! — Елисеев вздохнул. — А мои оболтусы чего-то все тянут… Говорят, время сейчас такое, не для детей…

— А мой-то и знать меня не хочет, — мрачно добавил Парнов. — Мать, наверное, науськала…

— Что ж, ее можно понять, она после той истории к креслу прикована, говорят, инвалид…

— Я б тебе фотографию Славкину показал, но… — Парнов развел руками, — документы украли… Жалеть обо всем не жалею, а так… Чего-то все думаю в последнее время, может, встретиться с ней, помириться… Может, и сын тогда признает… Тянет меня к нему, знаешь ли.

— Конечно тянет, — солидно подтвердил Елисеев. — Своя кровь. Ну а жена твоя что?

— Что… Она манекенщица… бывшая. Фигуру бережет… Детей — ни в какую!

Сомневающийся взгляд Елисеева вновь наткнулся на полосатые брюки и застыл, разглядывая мазутное пятно, намертво присохшее к коленке. Елисеев вспомнил ресторанный разговор, бредни бывшего однокашника о пятикомнатной квартире на Тверской-Ямской и подумал: «Надо бы его психиатру показать. То нормальный-нормальный, а то заговариваться начинает. Манекенщица, фирма своя, шофер… На алкоголика вроде не похож, но явно не в своем уме». Вслух он осторожно спросил:

— А со здоровьем у тебя как?

— Со здоровьем? — Парнов легкомысленно отмахнулся. — Да нормально! Все как положено — пробежка по утрам, два раза в неделю — зал силовых упражнений, солярий, массаж. К врачу даже и не хожу, только для профилактики. Жена западных романов начиталась, недавно к психотерапевту меня потащила. Сейчас, говорит, мода в Америке такая, чтобы, значит, раз в месяц душу свою изливать и еще деньги бешеные за это платить…

— И что тебе сказал психотерапевт? — напряженно спросил Елисеев, слегка отодвигаясь от приятеля.

— Да психа из меня чуть не сделал. — Парнов простодушно улыбнулся. — Спрашивал все, не занимался ли онанизмом в детстве, за девочками в раздевалке не подглядывал ли. Подглядывал, говорю. Ты, говорю, сам небось тоже подглядывал. Пытался он сначала мне очки втирать: мол, комплекс тот, да другой, да фиксация на ранних эротических впечатлениях, а я ему…

Елисеев уже не слушал. «Точно, не в себе Алешка, — думал он. — Еще втянет в какую-нибудь историю…»

Заложило уши. Самолет мелко задрожал, пробираясь за плотную пелену облаков. За толстыми стеклами иллюминаторов как будто разлили белое молоко.

— Прошу пристегнуть привязные ремни, — показывая все свои зубки, произнесла стюардесса. — Наш самолет начал снижение в аэропорту города Москвы.

— Ну, слава Богу, — с облегчением вздохнул Парнов. — Сейчас, Димка, возьмем такси и сразу ко мне. Я тебе деньги за билет верну и с женой познакомлю.

Глава 26

В своем тонком, летящем на ветру плаще Лидия Марушкина решительной походкой вошла в дом, притаившийся в глубине зеленого сада. Весь ее вид свидетельствовал о непреклонной твердости.

Нет, это решительно невозможно! Нет, она не будет участвовать ни в каких коллективных поездках, окончательно и бесповоротно — нет! Они хотят использовать ее имя в рекламных целях — нет, и еще раз нет! Этот номер у них не пройдет! Ее, актрису мирового класса, пытаются использовать как юную неопытную девчонку!

Хорошо, что она совершенно случайно узнала, кто там еще будет, кроме нее… Та несносная особа, с которой она застукала Влада! Надменная шкидла с анемичным телом чахоточной больной! Та…

Конечно, что было, то быльем поросло… Она уже сто лет как и думать забыла о своей безумной любви. И давно выкинула из памяти смазливого альфонса, который всю жизнь мыкается от одной женщины к другой, как паломник по святым местам. Сейчас даже смешно вспомнить: она, Лидия Марушкина, сверхновая звезда на небосклоне концептуального кинематографа, переживала из-за какого-то сопливого мальчишки… Но все равно видеть эту белобрысую девицу не доставит ей никакого удовольствия. А тем более общаться в поездке в узком кругу, где придется жить бок о бок…

Конечно, может быть, они и организовали съемки фильма, который принес ей мировую известность, но без ее таланта, без ее актерского шарма фильм просто развалился бы! И теперь они чего-то хотят… Но ведь им заплатили за их работу! И заплатили немалые деньги! Они в расчете.

Ей показали фотографии… Нет, это, конечно, ужасно… Трупы, вырезанные глаза и все такое… Она не испытывает тяги к подобным зрелищам. Ей не нужны опасности, и она не желает рисковать. Ей, конечно, жалко всех этих людей на снимках, но чтобы самой — бр-р! Ей показали и его фотографию, мол, не правда ли, как похож на ее мужа? Да, пожалуй, ответила она. Ну и что? С мужем она на грани развода. И он согласен дать ей свободу. Осталось утрясти кое-какие формальности, разделить имущество — и все! Она не испытывает к нему ненависти. У нее нет на него зла. Она даже ему немного благодарна… За то, что он сделал из нее то, кем она стала… Так что этот номер у них не пройдет!

— Я никуда не еду, — категорично заявила Лидия Марушкина, влетая в знакомый кабинет на втором этаже особняка. — Я не желаю участвовать в…

И остановилась… Кроме Константина Вешнева к которому, собственно, и адресовались эти слова, в комнате находился еще какой-то мужчина. Приятная внешность, твердый взгляд, мужественное лицо. Он бросил в ее сторону беглый взгляд — а у нее внутри все вдруг точно облилось горячим жаром, запылало, затрепетало…

— Хорошо, я позвоню вам, и мы уточним, — произнес мужчина, вставая и направляясь к выходу. — До свидания.

Лидия посторонилась. Он прошел мимо нее, не удостоив даже взглядом.

— Кто это? — спросила она, когда дверь за ним захлопнулась.

— Ох, извините, я вас не познакомил, — спохватился Вешнев. — А ведь это ваш будущий коллега, можно сказать… Он тоже едет.

— Понимаете, — смущенно забормотала Лидия, уже не слишком уверенная в собственных словах, — я вообще-то не хочу… И я вообще…

— Он бывший офицер, сейчас — крупный предприниматель, — продолжал Вешнев, не слушая ее. — С радостью принял наше приглашение. Будет кем-то вроде главного в вашей компании…

— Вообще-то я…

— Не женат. Все еще не женат — сами понимаете, одна война, другая… Прекрасный человек! Кстати, отъезд немного задерживается, по техническим причинам. Вас это не слишком расстроит, Лидия Павловна?

— Нет, я… — Она замолчала, вертя в руках ремень от сумочки. И неожиданно для себя добавила: — Я зашла узнать подробнее, что там будет…

— Так вы решились, едете?

— Да, еду, — сказала она. — Еду…

В аэропорту Парнов проявлял распорядительность и здравый смысл, удивительные для сумасшедшего. Отказавшись от предложений бойких таксистов у самого выхода с летного поля («Здесь ломят страшные цены», — шепнул Елисееву), он быстро договорился по сходной цене на стоянке подальше от входа.

Лицо у него откровенно сияло, когда легковушка, весело подпрыгивая на выбоинах асфальта, стремительно неслась вперед, туда, где в розоватой закатной дымке голубел город.

— Сейчас приеду и первым делом в сауну, — доверительно делился своими планами Парнов. — У меня всегда в холодильнике холодное пивко стоит, запас крабов. Сейчас мы с тобой, Димка, косточки попарим, а потом по стопочке холодненькой, из морозилки…

Елисеева мучило любопытство. В голосе Парнова звучало такое тонкое знание предмета, что его убежденность в том, что друг молодости окончательно съехал, поколебалась. Ему самому захотелось убедиться, что квартира на Тверской-Ямской и жена-манекенщица — не бред сумасшедшего. И любопытство удерживало его от желания хлопнуть таксиста по крутому плечу и небрежно бросить: «Эй, приятель, поворачивай-ка в Кузьминки!»

— Направо и во двор, — уверенно указал Парнов на узкий проезд между домами. — Вот и моя хата…

«Хата» оказалась вполне приличным домом сталинской постройки с консьержем в подъезде и охраняемой стоянкой во дворе.

— Мужчина со мной, — уверенно бросил через плечо Парнов, вальяжно вплывая в подъезд.

Елисеев покорно трусил сзади. Теперь он был почти совершенно уверен, что его друг в здравом уме и говорил правду.

— Простите, ваш пропуск. — Охранник вырос поперек дороги монолитной глыбой, высеченной из цельного куска гранита.

— Дома, — небрежно дернул плечом Парнов.

— Пропуск. — Охранник насупился и как будто даже увеличился в периметре.

Парнов удивленно приподнял уголок левой брови:

— Ты что же, дружочек, не узнаешь меня?

Охранник отчего-то запыхтел, но промолчал.

— Парнов, из 187-й, — высокомерно напомнил блудный жилец.

Елисеев настороженно посматривал то на своего приятеля, то на консьержа.

— Из 187-й выбыли, — неохотно буркнул охранник.

— Что значит «выбыли»?

— Выехали.

— Как это?

— Продали квартиру и выехали.

— Куда? Кто?

Охранник молча пожал плечами.

— Ерунда какая-то. — Парнов недоумевал. — Вы что-то напутали.

Он сделал решительный шаг вперед и нажал кнопку лифта.

— Не могу без пропуска, — с тупой настойчивостью продолжал охранник, заслоняя своим корпусом лифт.

— Да что же это такое! — взвизгнул Парнов. С самоотверженностью самурая он кинулся на железные кулаки консьержа, однако мгновенно получил легкий тычок по печени и со слабым стоном осел на пол.

— Пожалуй, я пойду, — пятясь, точно вельможа на приеме у императора, пробормотал Елисеев. Он не хотел быть замешанным в скандал с психом. Хлопотно да и заняло бы много времени. Он тихо притворил за собой дверь с наружной стороны и заспешил в сторону метро.

— Здесь живу я и моя жена Кристина! — истерически визжал Парнов, совершенно теряя лицо. — Вы не смеете меня не впускать!

Охранник нажал кнопку на столе.

— Через пять минут здесь будет патруль милиции, — буркнул он, выразительно массируя кулак.

Парнову ничего не оставалось, как признать свое поражение. Он ретировался, держась одной рукой за печень, а другой грозно потрясая в воздухе.

— Я уйду. Но я еще вернусь… Я вернусь не один, и ты пожалеешь о том, что сделал! — грозно прошипел он и добавил: — Считай, что с сегодняшнего вечера тебе нужно искать работу! Я буду жаловаться!

— На здоровье, — насмешливо хмыкнул охранник. — Хоть в ООН, хоть в «Нескучный сад», — пробормотал он сквозь зубы, закрывая за скандалистом дверь.

Тот резко обернулся:

— Что-что? — переспросил он, не услышав, а скорее угадав последние слова.

Но охранник уже индифферентно накручивал диск телефона за стеклянными дверями.

Парнов вышел на крыльцо. Окна его квартиры были ужасающе темны. Их черные глазницы смотрели на него с равнодушием слепого. Впереди расстилалась безбрежная ночь, сверкающая цветными огнями города и холодными, промытыми дождем звездами.

Он опять был один на один с невидимым и неведомым врагом. Сценарий для него продолжался уже независимо от его желания.

Давным-давно решено — он едет. Еще две недели назад состоялась эта встреча, и все эти дни он не знает покоя. Конечно, он едет. Только скорей бы уж…

…Игорь Стеценко получил по факсу предуведомление о том, что с ним желает встретиться заместитель директора «Нескучного сада» Константин Вешнев. Причина встречи была обозначена туманно — обсуждение перспектив возможного сотрудничества. Какого рода сотрудничество может связывать фирму развлечений с фондом ветеранов? Стеценко знал немного Вешнева, у них были общие знакомые в фонде, но близко с ним он не сталкивался никогда. Так, виделись пару раз на официальных мероприятиях.

Вешнев производил на Игоря впечатление человека расчетливого и скрытного. Внешне любезен и корректен, однако не стремился посвящать кого-либо в свои дела и в свою работу. На вопросы бывших боевых товарищей предпочитал отшучиваться, говоря, что верен подписке о неразглашении, которую дал почти двадцать лет назад. Теперь Игорь Стеценко иначе воспринимал неразговорчивость Вешнева — тот знал слишком много чужих тайн. Знал и его тайну…

Они встретились.

— Мы сейчас организуем тур для нескольких клиентов. Надо заметить, тур совершенно бесплатный… — сказал Вешнев.

— Вот как? — Брови Стеценко поползли вверх. Фирма «Нескучный сад» до этого ни разу не была замечена в благотворительности.

— Да, это как бы призовое путешествие. Эксклюзивные развлечения, острые ощущения… Да, мы и тебе предлагаем поучаствовать. Клянусь, не пожалеешь! Мы как бы в долгу перед тобой — тогда не все прошло гладко…

— Ерунда. Не стоит вспоминать. Да и не нуждаюсь я сейчас в отдыхе. Кроме того, конец лета, оживление на рынке, глупо пропустить такое горячее время.

— Но ведь это ненадолго. От трех дней до недели вместе с проездом к Белому морю, смотря по обстоятельствам… Правда, спартанские условия, никакого комфорта, но зато… Зато азарт, аромат погони, невероятные ощущения. Такого никто тебе не сможет предложить. И при этом, заметь, совершенно бесплатно!

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — усмехнулся Стеценко.

— Заметь, что в мышеловке тоже стоит побывать хоть раз в жизни, чтобы более остро ощутить вкус жизни, — парировал гость. — И особенно приятно из нее выбраться целым и невредимым!

— Так что же там будет?

— Одно скажу: ты не пожалеешь…

— А все-таки?

— Ну, кое-что из того, что принято называть гонками на выживание, и не только это… Я не могу полностью раскрыть свою идею. Идея-то очень дорогая…

Заинтригованный Стеценко желал все же знать хотя бы суть.

— Ну что, гладиаторские бои? Охота? Турпоход в северных условиях? Запрещенная ловля китов? Что?!

— Что? — Вешнев интригующе молчал. Выдерживал паузу. — Ну, скажем так: все вместе. Охота? Да, пожалуй, и охота…

— На кого? — усмехнулся Стеценко. — На полярного волка, песца, белого медведя? Все это меня не интересует. Жаль убивать бедных зверюшек…

— Нет. Это будет охота на человека…

…После ухода гостя Стеценко сидел несколько минут как оглушенный. Услышанное не укладывалось в голове.

…Они задумали действительно эксклюзивное развлечение — охоту на живую мишень. Цель — пощекотать нервишки богатеям и их ошалевшим от безделья родственничкам. Нельзя сомневаться, желающих найдется полным-полно. Тем более, что все бесплатно. Бесплатно и совершенно безнаказанно.

Ах черт, какая соблазнительная идейка! — признал Стеценко. Тем более, что тот тип вполне заслуживает того, чтобы его прикончили даже без всякой охоты, просто по закону. Уголовник, растлитель детей, убийца женщин, второй Чикатило… Вешнев показал ему заметку в газете. Там была тюремная его фотография. Ну и отвратительная рожа! Лоснящаяся физиономия, тонкие губы, глубоко вдавленные в череп глаза. Глаза человека, который совершил много зла и боится быть наказанным, — небольшие темные глазки вот-вот испуганно забегают.

А статья была ужасная. Просто ужасная статья… Журналист, конечно, перегнул палку, подробно описывая все злодеяния этого выродка. Кажется, он почти смаковал натуралистические детали садистских убийств, однако и повод был ужасен! Этот маньяк семь лет безнаказанно орудовал в городах и весях! Даже, кажется, за границей побывал… Разыскивается Интерполом. Взяли его недавно, почти случайно, но предъявить ничего не смогли — нет улик. Этот тип страшно хитер, изворотлив, неуловим. Да и милиция у нас работает… из рук вон… Так, пришили минимальный срок за незаконное хранение оружия и отправили «на химию».

А буквально на днях стало известно, что этапируемый преступник бежал (очевидно, ему кто-то помог) и теперь скрывается где-то на Севере. Его должны были отвезти в дальние края «для перевоспитания трудом» — и вот что получилось…

Вот она, наша новая гуманность, усмехнулся Стеценко. Расстрелять бы этого выродка без суда и следствия! Распускают слюни наши новоявленные гуманисты, жалеют «бедных» преступников, прикрываются высокими словами о милосердии, о том, что человек не Бог, чтобы карать себе подобных, а тем временем… Тем временем вот такие ублюдки безнаказанно убивают детей и женщин… Слюнтяи чертовы эти журналисты! Пока не дойдет черед до их близких, будут все так же размазывать слюни жалости и взывать к милосердию. Попался бы этот гад ему в руки, ни за что бы не ушел…

Конечно, милиция его ищет, но пока безуспешно. Слишком поздно хватились, слишком велик район поиска. Задействованы военные из расквартированных в районе поиска частей, но что толку от безусых солдатиков, которые бродят толпами без оружия. Розыск называется!

Охрана в вагоне, который вез заключенных, не то упилась до бесчувствия, не то накурилась анаши — лежала в лежку чуть ли не сутки. О, эта вечная российская безалаберность, этот бесконечный, бездонный развал! Пока охрана блевала в туалете, двое заключенных вытащили раздолбанную решетку на окне и удрали. Правда, один из них, мелкий уголовник, шестерка в провинциальной банде, сломал себе шею, прыгая на ходу, а второй, тот самый маньяк-убийца, бесследно исчез. Дело осложнилось тем, что в это время шли затяжные дожди и следы размыло. Да и какие следы в северных болотах!

Правоохранительные органы опасаются, что преступник, какое-то время побродив по тундре, непременно выйдет к жилью. Ведь дожди, осень, холод. А он вооружен! Вооружен, озлоблен, готов на все. После побега ему еще три года припаяют. Три года — много это или мало, чтобы собрать все доказательства его зверств? Тем более, если этот тип не любит оставлять улики… А потом наши гуманисты вновь освободят его за недоказанностью? Или признают невменяемым и отправят на лечение в психушку? А оттуда его выпустят через пару лет, и опять начнется кровавый кошмар насилий и убийств… Нет, этот выродок не имеет права жить! Не имеет!

До боли сжав кулаки, Стеценко вспомнил фотографии изуродованных детских трупов на газетной полосе… На траве лежит мальчик лет шести. Светлые шорты, рубашка вся в грязи, кровавые потеки на теле, черные ямы вместо глаз — маньяк выкалывал жертвам глаза, чтобы они, даже если выживут после его зверств, никогда не смогли бы уже опознать его. А может быть, он боялся, что по старинному поверью в глазах жертвы отпечатается образ ее палача?

Рядом фотография молодой девушки… Светлый сарафан в цветочек разорван на полоски. Светлые, почти белые волосы разметались по земле. У нее отрезана грудь, вспорот живот. И визитная карточка преступника — выколотые глаза. Милиционеры даже прозвали страшного убийцу — Вырвиглазик. Жуткое прозвище… Этот выродок говорил следователю, что ненавидит слабых и беспомощных, что слабого нужно подтолкнуть к пропасти — это акт жалости со стороны сильного человека. Ницше, что ли, начитался, философ кошмара.

А шустрая фирма «Нескучный сад» как всегда вовремя подсуетилась! Эксклюзивное развлечение для клиентов — возможность поквитаться с выродком, поохотиться на нелюдя. Даже есть шанс получить благодарность общества в случае удачи. Быстро организовали под это дело тур, договорились с милицией, закупили оружие, приготовили транспорт… Молодцы, что и говорить. Не слишком это чистоплотно, но… Иногда добро идет окольными путями.

И вот еще казус. Кроме одной статьи в газете, свободная пресса об этом — ни-ни! Похоже, курс доллара волнует всех больше, чем безопасность беспомощных людей. Ведь опасный преступник теперь вооружен, ходит где хочет. «Значит, со злом должны бороться мы. Я должен», — сказал себе Стеценко, принимая решение.

Он поедет. Он убьет этого дьявола в человеческом облике. Пусть даже ценой собственной жизни. Недаром он с крестом шел на Голгофу. Отныне он призван на борьбу со злом!

Домашний телефон не отвечал, автоответчик не работал — долгие длинные гудки в трубке. Кристина запропастилась Бог знает куда. Где искать ее? Подруг у нее нет, родители до самой зимы обычно обитали в своей рязанской деревне, где телефонную связь еще не изобрели. Машина стояла в подземном гараже, и достать ее без электронного ключа, который хранился дома, не было никакой возможности.

Надвигалась холодная сентябрьская ночь. Точнее, она уже надвинулась и встала над городом, раскинув свой агатовый купол над светящимися огнями громадами домов.

Парнов медленно брел по залитой розоватыми огнями Тверской. А куда же ему податься? Он скорее провалился бы сквозь землю, чем решился пойти к кому-нибудь из своих знакомых с дикой и нелепой просьбой переночевать. Он, которому еще недавно завидовали коллеги по бизнесу, о ком почтительно шептались подчиненные, он, бывший председатель международной комиссии по нефти и газу, чью руку почтительно трясли самые богатые люди планеты, — да, сегодня он, Алексей Парнов, бездомный бродяга. Чтобы выбраться из этого унизительного состояния, надо потерпеть, дождаться утра.

Парнов подходил к Белорусскому вокзалу, его нос, до этого момента строго следовавший заданным курсом, несколько сместился вправо и уловил божественный аромат мясного супа. Флюиды, исходящие от горячей пищи, были столь сильны, что вызвали приступ болезненного слюнотечения и спазмы желудка. Ноги Парнова сами понесли его вправо. Это была передвижная бесплатная столовая библейского общества «Братья Иисуса», которая изредка баловала трехвокзальных бомжей горячим супом и проповедями о евангельской любви.

Наступив властной пятой на самолюбие, Парнов встал в хвост небольшой очереди, состоявшей из гнусного вида личностей смешанного пола. Они громко матерились пропитыми голосами, создавая равномерный гул, похожий па шум прибоя. Толстый раздатчик с глазами воришки сунул в руки Парнову одноразовую тарелку, которая приятно жгла ладони, кусок хлеба и пластмассовую ложку. Ужин состоялся тут же, на бордюре.

Пока Парнов давился, обжигая рот супом, к нему подсел слащавый тип с елейным голоском и длинными сальными космами.

— Знаешь ли ты, брат мой, о страданиях Господа нашего, Иисуса Христа? — нежно спросил он, пододвигаясь поближе к Парнову.

— Знаю, знаю, — поспешно ответил тот, давясь хлебом.

— Господь страдал за нас всех, — поучительно продолжал длинноволосый, настойчиво заглядывая в глаза собеседника. — Он учил нас любить ближних. Ибо любовь — вот смысл человеческой жизни. Кто много возлюбил, тому многое простится. А кто живет только ради живота своего, того да настигнет карающая длань Господа, и будет ему после смерти — нескучный ад…

— Что? Что ты сказал? — встрепенулся Парнов. — А ну повтори!

— Ад того ждет после смерти, — испуганно отодвигаясь, пробормотал длинноволосый. — А чё я такого сказал? Ничего такого… Ад, говорю, ждет того…

— Ничего, так, послышалось, — мрачно буркнул Парнов.

Он еле-еле отвязался от патлатого проповедника, заверив того, что он вообще-то мусульманин и не может отказываться от своей веры. Но «брат» все равно не отставал, умильно бубня о любви к ближнему и небесных карах грешникам.

Между тем рядом с бесплатной кухней с грузовика началась бесплатная раздача поношенных вещей. Бомжи деловито выбирали обновки из темной кучи шмоток и предусмотрительно надевали на себя по пять, шесть предметов — ожидалась суровая зима, к которой надо было готовиться загодя. Себе Парнов подобрал пальто, которое было бы совсем приличным, если бы не оторванный воротник и не здоровенное пятно бурой масляной краски на боку. Зато, надев его, Парнов почувствовал себя почти совершенно счастливым. Он присоединился к бомжам, которые полезли в канализационный колодец, чтобы переночевать в коллекторе.

«По крайней мере, здесь тепло», — подумал сытый и радостный председатель комиссии по нефти и газу и, привалившись спиной к обмотанным войлокам трубам, задремал, счастливо улыбаясь во сне. Ему снилось, что он дома.

К началу рабочего дня в своем офисе Парнов безнадежно опоздал — настолько тепло и приятно было в коллекторе. Чтобы не шокировать подчиненных своим внешним видом, он аккуратно свернул пальто, сунул его в дальний угол за трубами, причесался пятерней и выбрался из коллектора. Отдавая себе отчет в том, что вид у него не ахти, он тщательно умылся в вокзальном туалете, побрился бритвой Елисеева, завалявшейся в кармане, и, благоухая дешевым общественным мылом, отправился на работу.

В вестибюле своей конторы он появился деловитый и полностью готовый к решительным действиям. Стеклянная вращающаяся дверь пропустила его внутрь. Парнов заметил на зеркальном стекле мутные пятна и раздраженно подумал: «Разболтались тут без меня, дьяволы. Вот я им покажу!..»

Охранник на входе сидел, лениво развалясь за столом, и длинным, специально отращенным ногтем подбрасывал в воздух карту. Этим делом он мог заниматься сутки напролет.

Увидев своего начальника, охранник побледнел, его челюсть отвисла, глаза полезли из орбит. Карта шлепнулась на пол.

Парнов прошел мимо него, строго произнеся на ходу:

— Главбуха ко мне с отчетностью, горячий завтрак в кабинет…

Охранник вскочил на ноги и бросился наперерез:

— Вам нельзя туда!

Парнов удивленно остановился.

— С чего это вдруг? Что ты мелешь? — Холодная жаба дурного предчувствия зашевелилась внутри.

— Не велено пускать, — испуганно забормотал охранник, незаметно нажимая кнопку на столе. — Егор Максимович приказали…

— Кто это еще такой — Егор Максимович? И почему он здесь приказывает? Здесь я директор!

— Нет, — еще испуганнее пробормотал охранник.

— Что — нет?

— Вы не директор…

— Что ты мелешь! — Парнов взвился на дыбы. — Да ты знаешь, что я с тобой сделаю! Я тебя уволю! Я тебя сгною! Я тебя…

Двери лифта раздвинулись, и из них показалась секретарша Парнова Лариса. Малопривлекательная старая дева, которую он ценил исключительно за деловые качества. Смыслом ее жизни была работа. Работа — и он, ее руководитель, ее обожаемый директор. Лариса была предана своему шефу, как кошка котятам, и не раз выручала его в трудные времена, помогая всем, чем могла. В ней Парнов был уверен почти как в самом себе. Кажется, она была даже тайно влюблена в своего патрона.

— Лариса! — бросился Парнов ей навстречу.

Холодный презрительный взгляд был ему ответом.

— В чем дело? — ледяным тоном произнесла Лариса, обращаясь к охраннику.

— Вот, — тот кивнул на посетителя. — Хочет войти.

— Вы записаны на прием к Егору Максимовичу? — высокомерно спросила секретарша, окидывая оценивающим взглядом нелепую фигуру Парнова и обдавая его арктическим холодом. — Нет? Если вы с деловыми предложениями, я могу вас записать на прием только на будущей неделе.

— В чем дело, Лариса? — севшим голосом пробормотал Парнов. — Кто такой этот Егор Максимович? Вы что, все тут с ума посходили?

— Егор Максимович Титаренко — наш новый директор, — почти нежно отозвалась секретарша. При упоминании о директоре ее глаза загорелись знакомым Парнову влюбленным огнем. — Прекрасный человек, великолепные деловые качества… Но что я вам рассказываю… Вы, Алексей Михайлович, наверное, были хорошо осведомлены об этом, раз продали ему нашу фирму.

— Я продал фирму? — Парнов осекся. Перед глазами встал темный подвал, скрюченная фигура в углу, пачка бумаг на столе и его рука, с бесшабашной легкостью подписывающая один лист за другим, один лист за другим…

— Но это же была шутка! — закричал Парнов. — Розыгрыш! Это же не всерьез!

— Извините, мне пора работать, — холодно обронила Лариса и отвернулась.

— А-а-а! — что есть силы заорал Парнов и бросился наперерез к лифту. — Я вам всем покажу!

— Ненормальный! — взвизгнула секретарша, отскакивая в сторону.

Охранник вспомнил, для чего он здесь посажен, и кинулся оборонять лифт. Завязалась легкая драка. Через несколько секунд Парнов, скрученный железной рукой бывшего самбиста, вылетел через вертящиеся двери на улицу и некрасиво распластался на тротуаре. Прохожие неодобрительно оглядывались на него.

Трижды Парнов врывался в вестибюль собственной фирмы и трижды был выносим на улицу встречным ураганом. На четвертый раз раздраженный охранник поднял трубку и стал выразительно набирать 02. После этого бывший директор сдался.

В ожидании обеденного перерыва он нервно барражировал пространство перед офисом, с тоской раздумывая над тем, каких змей в лице секретарши и охранника он пригрел на груди. Он жаждал объяснений.

Лариса была как всегда пунктуальна. Даже конец света не смог бы изменить ее привычек. В тринадцать ноль-одна вертящаяся дверь вытолкнула наружу ее старообразную фигуру в мужском пиджаке и с кожаным портфелем в руке.

— Лариса, нам надо поговорить, — забубнил Парнов, идя следом за своей некогда преданнейшей работницей. — Объясни, что случилось… Ну, пожалуйста… В память о нашей дружбе, о нашей совместной работе…

— Идите за мной сзади, вроде бы мы незнакомы, — не разжимая губ, проговорила секретарша. — Если донесут директору, что я с вами разговаривала, меня уволят…

Они устроились за столиком в кафе. Лариса неумело прикрывала лицо рукой и все время нервно оборачивалась на звук открываемой двери.

— Я толком ничего не знаю, — тихо сказала она. — Неделю назад появился какой-то тип, предъявил документы и доверенность на свое имя и сказал, что вступает в права руководства. Я ничего не понимаю… Все бумаги у него в порядке… Он сказал, что вы продали ему все предприятия, а сами остались работать за границей… И еще он сказал, что все, кому не нравится такая ситуация, будут уволены… А вы знаете, как сегодня трудно найти работу. Я… Я так ждала вас, звонила вам домой… — Она сдавленно зарыдала, кривя рот и вздрагивая сутулыми плечами.

— И что же дома?

— Ваша жена тоже была в шоке. Сказала, что вы продали квартиру вместе с мебелью, а ее даже не поставили в известность. Она… Она тоже плакала…

— Где она теперь? — спросил Парнов с бьющимся сердцем.

— Сняла все деньги с вашего счета и уехала с каким-то молодым человеком, кажется, его зовут Влад.

— Куда?

— Не знаю… Не знаю… Ничего не понимаю… Что произошло? Вас так долго не было… Теперь вы появляетесь в таком виде… Вас били? Может быть, вам обратиться в милицию?

Парнов неожиданно быстро взял себя в руки. Он даже улыбнулся.

— Не надо никуда обращаться. Вот что, Ларочка. — Он по-отечески нежно положил ладонь на плечо секретарши. — Ты не поверишь, но это всего-навсего шутка. Да-да, шутка. Милый, дружеский розыгрыш.

— Розыгрыш? — Слезы еще блестели в глазах некрасивой Ларисы. — Как это?

— Да-да, именно розыгрыш. И самое смешное, что я из своих денег оплатил эту затянувшуюся шутку…

— Значит, все это неправда? — с надеждой в голосе спросила Лариса. — Значит, вы вернетесь?

— Конечно. Я сам долго не мог понять что к чему, но недавно до меня дошло. Это только шутка!

Лариса с сомнением посмотрела на своего шефа.

— Понимаешь, долго объяснять, но, поверь, это недоразумение, скоро все выяснится. Мне нужно закончить кое-какие дела… Шутка слишком затянулась…

Лариса шмыгнула носом, достала из портфеля носовой платок в крупную клетку и громко высморкалась.

— Я пойду, — сказала она. — Мне пора. Всего полчаса перерыва, а мне еще нужно в магазин заскочить…

— Подожди… Как мне найти этого Титаренко? — спросил Парнов.

— Не знаю. — Лариса безнадежно пожала плечами. — Свой телефон он мне не оставил, в офисе появляется редко. Говорит, если надо будет, я сам вас найду. Темная лошадка… Так я пойду…

— Подожди, Лариса… У меня совершенно нет денег… Ты не могла бы одолжить? Совсем немного, пока все утрясется…

Хлюпая носом, Лариса молча достала из кошелька две купюры по сто рублей и положила на залитый компотом столик.

— До свидания, Алексей Михайлович.

Громко сморкаясь, она вышла из кафе, ее сутулые плечи все еще подрагивали.

Парнов, оглушенный и обессиленный, остался сидеть за столиком. Оставалось одно последнее место на земле, куда он мог направиться.

Сейчас он появится… Он прибежит сюда затравленный, грязный, оборванный, униженный. Он будет ползать на коленях и умолять ее. Он будет униженно просить пощады. Будет — но она его не простит. Он должен выпить до дна всю чашу унижений. До дна, до самой последней капли. Чтобы в ней уже ничего не осталось. Ничего и никого…

А она будет смотреть на его мучения. Смотреть чужими глазами, но при этом будет знать о каждом его шаге. Он будет бросаться от надежды в бездну отчаяния, от восторга — к смертельной тоске. Как когда-то бросалась она. Она? Или та юная смеющаяся девушка на фотографии, выбегающая из моря. Счастливая на долю секунды, несчастная — на всю жизнь. Он не знает, каково это быть — всю жизнь на грани смерти, на грани безумия, на грани небытия. Пусть теперь узнает…

Он не знает, как это — когда слепящий миг счастья обрывается безжалостной равнодушной рукой и черная бездна отчаяния поглощает все вокруг. Он не знает, как это — прощаться с нерожденным сыном, стоя на подоконнике, лицом к бесконечному пространству, полному звенящей пустоты. Он не знает, как это — лететь сквозь семь этажей, будто проходить семь кругов ада, а потом на всю оставшуюся жизнь застрять в последнем, самом ужасном. Этот ад — и внутри, и снаружи. Она — изломанная, старая кукла… Слишком старая и слишком изломанная, чтобы кому-то еще пригодиться. Да ей это и не надо. В ней все умерло, живы — только мозг, только фантазия, только память… Да, ее память жива. И память требует — отомсти. Конечно, она может лишь сидеть в инвалидном кресле, неподвижная, как египетский сфинкс, безжалостная, как Парка, — богиня, вечно прядущая нить чужой судьбы. Она опутает его этой нитью, она совьет из нее крепкую веревку. И заставит его на ней повеситься. Конец его жизни — будет и для нее концом. Ей больше незачем жить… Цель ее существования достигнута.

Но сперва он узнает, как это — не жить той жизнью, которая тебе дана, не быть любимым, не ласкать близкого человека, не нянчить детей. Позволять сиделкам, а не ласковым рукам раздевать тебя и укладывать в постель. Если бы он знал, какие у сиделок холодные, равнодушные руки! Пусть он узнает то, чего никогда не знал. Пусть он узнает…

Двери особняка в «Нескучном саду» были распахнуты. Сильно пахло краской, свежие следы побелки вели из дверей по крыльцу. Изнутри долетали визгливые звуки пилы, басом жужжала дрель, доносилось уханье молотка. Шел ремонт.

Удивленно озираясь, Парнов вошел внутрь.

— Куда прешь? — раздался грубый окрик. — Не видишь, прохода нет!

— Мне бы Вешнева увидеть! — крикнул он куда-то в пустоту.

— Нет его, — эхом донеслось из гулкого помещения. — Не видишь, что ли, ремонт.

— А где он? Мне нужно срочно! — продолжал надрываться Парнов.

— Через месяц заходи, может, будет…

Парнов сидел на холодном бортике фонтана и тупо глядел на свои полосатые брюки, на пятно на коленке, очертаниями напоминающее паука. Казалось, жизнь кончена. Остается только умереть. Вокруг ни единой души, кто бы интересовался им. Он больше не нужен никому, даже себе самому.

Склонив голову с побелевшими, точно подмороженными утренними заморозками висками, он долго сидел, раздумывая над тем, что же произошло. Но нет, он не сдастся. Он будет бороться до конца.

Занавеска на одном из окон второго этажа старинного особняка слегка шевельнулась. За ней показалось бледное пятно. Чье-то лицо долго смотрело на печальную одинокую фигуру человека у фонтана, клонившегося головой на грудь. Кажется, уголки губ этого лица были приподняты, лицо улыбалось.

Парнов встал и, засунув руки в карманы, медленно побрел прочь. Занавеска на окне опала, бледное лицо исчезло.

Оставался последний человек в мире, более или менее лояльно расположенный к Парнову. Это была Лариса. Она жила на окраине города со своей престарелой сестрой-вдовой и слегка повредившейся в уме матерью. Парнов когда-то давно побывал у нее — завозил к ней старый, выработавший свой ресурс, безнадежно отставший от прогресса компьютер, который в качестве поощрения презентовал секретарше на ее тридцатипятилетие. Тогда в глубине души он надеялся, что на этом ветеране офисных баталий Лариса будет доделывать срочную работу. Теперь же этот выживший из ума ящик был его последней надеждой.

Целый день Парнов бродил по городу, забыв о еде и холоде. Он обдумывал ситуацию. Ждать целый месяц он не мог. Где ему жить все это время? В коллекторе? На вокзале? И питаться у «Братьев Иисуса»? Или идти па поклон к бывшим компаньонам — может быть, отстегнут ему по старой памяти деньжат? Только это вряд ли! Или заняться поисками неверной жены Кристины, присвоившей все денежки и бежавшей в неизвестном направлении с неким Владом? Ох, чуяло его сердце, когда он оформлял своей женушке право доступа к счету в банке, — не надо этого делать! Ох не надо!

На звонок в дверь никто не вышел. Парнов позвонил еще раз — опять тишина.

Секретарша появилась лишь поздно вечером, с сумками, полными продуктов, с портфелем под мышкой.

— Лариса, милая, — проговорил Парнов, вставая ей навстречу со ступенек лестницы. — Я к тебе, за помощью…

— Денег у меня нет, — мрачно сказала Лариса, желая сразу расставить точки над «i».

— Мне не нужны деньги, — покраснел Парнов. Он первый раз выступал в роли попрошайки. — Мне адрес одного человека посмотреть бы… У тебя же есть СД-диск «Вся Москва»?

— Проходите, — мрачно предложила Лариса, открывая квартиру. В нос шибануло острым кошачьим запахом.

На диске отыскалось сразу же шесть Константинов Вешневых. И старый приятель Дима Елисеев тоже отыскался сравнительно легко. Из массы однофамильцев и полных тезок он легко выявлялся по месту жительства — Кузьминки.

Обладателю такого списка предоставлялось широкое поле деятельности. Парнов с тоской оглянулся на вонючее тепло однокомнатной квартирки (как ему, бездомному, хотелось остаться в ней — хотя бы на одну ночь), подождал немного, не предложат ли ему поужинать (не предложили), и опять окунулся в сиротливую темноту сумеречного города. Первым делом он направил свои стопы на поиски школьного друга.

Глава 27

На одутловатом, с солидными брылями лице Димки Елисеева не написалось ничего, кроме неумело маскируемого раздражения.

— И как ты меня отыскал? — с неудовольствием отозвался он на явление в дверном проеме своего однокашника, с которым сутки назад расстался в подъезде дома на Тверской-Ямской при довольно странных обстоятельствах.

— Димон, выручи меня еще раз, — напрямик попросил Парнов. — Веришь ли, ночевать негде.

— Верю, — брюзгливо отозвался Елисеев. — Я же тебе предлагал на работу устроить… Говорю тебе, Алексей, хватит бомжевать! В твои-то годы! Ну, была у тебя неудача, так ведь от неудач никто не застрахован. Вот я, например…

Но все равно душ, еда и чистая постель были Парнову обеспечены — это он понял сразу.

Ранним утром сквозь дрему Парнов услышал, как супруга Елисеева раздраженно говорила мужу:

— Да, тебе хорошо… Ты на работу идешь, а я с ним остаюсь? А вдруг он меня изнасилует? Или обворует квартиру и меня ножом прибьет? Привел бомжа ночевать!

Хотя изнасилование этой даме не грозило, если бы даже она сама об этом очень просила, Алексей понял, что ему надо уходить.

— Давай я тебя довезу, — предложил однокашник, усаживаясь за руль старенькой, но бодрой «девятки». — Куда тебе?

У Парнова был уже заготовлен список адресов (шесть Вешневых). Лицо Елисеева, увидевшего список, вытянулось. Он понял, что не сможет вынести всех тягот и лишений мужской дружбы.

Однако ему повезло. Уже на третьем адресе (милая квартирка на улице Живописной, с видом на аэродром и игрушечные самолеты, парящие над домами) они попали в точку. Симпатичная девушка, открывшая дверь, подтвердила, что Константин Вешнев живет именно здесь, но в данный момент его нет дома.

— Скажите, он работает в фирме «Нескучный сад»? — спросил Парнов, его сердце билось в предчувствии удачи.

— Да, кажется, его фирма называется «Нескучный ад», — равнодушно подтвердила девушка.

— Как вы сказали? — встрепенулся Парнов. — «Нескучный ад»?!

— Ад? Какой ад? — удивилась девушка. — Я сказала «сад», вы не расслышали.

— Нет, я прекрасно расслышал, вы сказали «ад».

Молодая особа пожала плечами и возмущенно закатила глаза, не желая ввязываться в спор.

— А где Вешнев?

— Уехал в командировку, куда-то на Север…

— Надолго?

— На месяц или больше.

— А давно?

— Ну, может быть, с полчаса назад.

— Чем? Поездом? Самолетом?

— Самолетом.

Парнов, не оглядываясь, побежал вниз по лестнице.

— Вылет из Шереметьево-1! — любезно крикнула вдогонку девушка, сложив ладони трубочкой.

Елисеев выразительно посматривал на часы. Шел второй час его бесценного рабочего времени.

— Гони в аэропорт! — бросил Парнов, падая на сиденье. — Я его поймаю!

После часа бешеной гонки «девятка» Елисеева высадила пассажира около входа в аэропорт и, обрадованно визжа шинами, скрылась в голубой дали. Елисеев надеялся, что его дружеские обязанности полностью и навсегда выполнены.

В ближайшие два часа улетали три рейса на Север — на Архангельск, Мурманск, Воркуту. На архангельский рейс уже объявили посадку, на Мурманск регистрацию еще даже не объявляли, а на Воркуту регистрация уже закончилась. Парнов метался с вопросом о Вешневе между тремя стойками, где миловидные девушки в синей форме проверяли списки пассажиров.

— Таких справок не выдаем, — давали ему стереотипный ответ.

Бюро объявлений за скромную сумму стало взывать к невидимому Константину Вешневу и просило его подойти к справочному бюро. Но никто не спешил отзываться на страстные призывы. Около справочного бюро никого не было.

Парнов проверил всех пассажиров воркутинского рейса, вливавшихся тоненькой струйкой через контроль, — Вешнева там не было.

Не было его и среди пассажиров мурманского рейса, которые неторопливо подтягивались к стойке регистрации. В это время объявили окончание посадки на Архангельск.

— Пустите, я на минуточку, — умолял Парнов строгих служителей, чтобы его пропустили на летное поле. Напрасно — служащие аэропорта, кажется, уже родились со специально устроенным слуховым аппаратом, не пропускавшим никаких просьб.

Парнов метался по аэропорту. Пот тек с него градом, сердце прыгало до самого горла.

— Слышь, мужик, — ласково обратился к нему невысокий дедок в форменной тужурке грузчика. — Тебе на поле надо? Пошли проведу! Сотня.

Парнов обрадованно вцепился в рукав своего спасителя, свалившегося прямиком с небес.

Дедок завел его в небольшую каморку и протянул синюю куртку с нашивками.

— Надевай, — сказал он и строго добавил: — Только потом вернешь, понял?

Парнов обрадованно закивал.

Дедок, спокойно насвистывая какую-то мелодию, повесил на плечо моток свернутого в кольцо шланга, вручил Парнову ящик с инструментом и весело подмигнул: «Пошли».

Путаными переходами они вышли на летное поле.

— Во-он, архангельский-то, — кивнул старичок на белый лайнер, около которого толпились пассажиры.

Они подошли ближе.

— Его здесь нет! — панически охнул Парнов, оглядывая пассажиров в теплой одежде.

— Значит, уже там, в самолете, — развел руками дедок и, видя отчаяние своего спутника, предложил: — Сходи, внутри-то посмотри.

— Как?!

— Через багажный отсек. Там дверка в салон такая есть. Найдешь!

На грузчиков никто не обращал внимания. Багажный отсек был открыт. Подтянувшись на руках, Парнов залез внутрь и, наступая на чемоданы, баулы, сумки, пробрался в глубину. Пока он бродил в темном нутре самолета, посадка закончилась.

Багажный отсек захлопнулся, стюардесса задраила дверь пассажирского салона, трап отъехал в сторону, и самолет, подрагивая крыльями, покатился к взлетно-посадочной полосе. В своем брюхе он содержал одного безбилетного пассажира. Заяц сидел на чемоданах и с тоской раздумывал, что ему теперь делать. Кричать ли, звать на помощь или лететь зачем-то в Архангельск?

Самолет взмыл в небо.

— Клиент на месте, сценарий, начался, — послышалось в трубке сотового телефона. — Высылаю группу в район действия.

— Спасибо, — сухо поблагодарил голос с хрипотцой.

Голова с гладкими тусклыми волосами с облегчением откинулась на спинку кресла, тяжелые веки опустились, скрывая лихорадочный блеск глаз. Ну что ж, еще немного, и ее мечта сбудется. Как, оказывается, тоскливо и скучно, когда осуществляются мечты. Как обидно и грустно, когда цель жизни достигнута. Кажется, у нее осталось совсем немного сил, чтобы дождаться результата. Совсем немного.

Желтоватый палец с длинным ногтем надавил кнопку на столе.

— Костя, зайди ко мне…

— Час X наступил, — произнес Вешнев, входя в кабинет. — Клиент заглотил наживку. К вечеру будет на месте.

— Обзвони всех участников, предупреди — завтра вылет.

— Лучше послезавтра. Пусть он пока акклиматизируется.

— Хорошо, пусть… Как ты думаешь, Костя…

— Что, Раиса Александровна?

— Он догадался?

— Нет. Думаю, пока нет…

В архангельском аэропорту было холодно. Моросил мокрый дождь, переходящий в снег. Окончательно задубевший Парнов вывалился через багажный отсек и, не обращая внимания на удивленные физиономии местных грузчиков, зашагал на одеревеневших ногах к трапу. По лестнице уже сходили рваной цепочкой московские пассажиры. Вешнева среди них не было. Пока Парнов с надеждой всматривался в лица, появляющиеся из чрева самолета, пассажиры, дрожа от пронизывающего ветра, погрузились в автобус и уехали.

Парнов остался один на летном поле. Он растерянно оглядывался по сторонам, не зная, что делать. Вновь залезть в самолет и там ждать обратного рейса на Москву? Опять с ним случилась старая история — он один, в чужом городе, без документов и денег.

Вдруг он заметил неподалеку на летном поле белую машину с тонированными стеклами. Яркая надпись на ее борту разлетелась от капота до багажника. Надпись гласила: «Нескучный сад».

«Встречают Вешнева, — догадался Парнов. — Отлично, и я его встречу…»

Он подошел к машине и молча сел на заднее сиденье. Шофер — лысый парень в кожаной куртке — равнодушно погасил сигарету и спросил:

— Ну что, шеф, трогаем?

— Трогай, — автоматически произнес Парнов.

Машина рванула с места.

Мелькнули дома большого города — и остались позади. Шофер включил на полную громкость радио и что-то самозабвенно мурлыкал себе под нос. Докричаться до него было невозможно. Минут через сорок машина остановилась на причале. Множество мелких и крупных суденышек сновали по заливу. Впереди расстилалось сумрачное море, по которому бродили темные барашки. Небо грозно хмурилось и, казалось, сжимало в своих объятиях землю. Того и гляди, грозился пойти снег.

Шофер, ни слова не сказавший пассажиру за все время езды, наконец выдавил из себя: «Приехали» — и распахнул дверцу машины. Холодный безжалостный ветер ворвался в теплый салон. Парнов поежился в своей фирменной тужурке грузчика.

— Вас ждут, — заметил шофер и показал рукой на белый катер, прыгавший на волнах возле причала. На боку катера было ярко выведено голубой краской: «Нескучный сад».

На нетвердых ногах Парнов сделал несколько шагов. Кто его ждет на катере? Ждут, наверное, Вешнева, а появится он… Может, все же спросить, когда появится Вешнев? Пока он размышлял, машина развернулась и уехала.

Ветер рвал куртку и брюки, закидывал волосы на лоб. Масса свинцовой воды билась о берег, выплевывая в воздух белые комочки пены. Парнов нетвердым шагом спустился по сходням на палубу катера.

И никого вокруг. Парнов пошел вдоль борта. Где-то здесь должен быть вход во внутренние помещения… В это время катер вздрогнул, за спиной лязгнули убираемые сходни. Двигатель зачихал, и суденышко, поворачиваясь правым бортом, отошло от берега.

Парнов шел по палубе, поочередно дергая двери. Все было закрыто. Он отыскал трап, ведущий вниз, и осторожно спустился, держась руками за поручни. Здесь было значительно теплее, чем наверху. В очень теплой каюте, где на столе валялись открытая банка тушенки, полбуханки черного хлеба и испачканный жиром нож, также было пусто. Парнов почувствовал, что страшно проголодался. Он присел к столу, отрезал хлеба, зачерпнул тушенку и стал жадно есть.

Насытившись, он отвалился от стола и почувствовал, что глаза помимо его воли смыкаются. Он хотел было встать и продолжить поиски экипажа или пассажиров катера, но не смог справиться с внезапной дремотой. Уронив голову на телогрейку, пропахшую рыбой и испачканную чешуей, он задремал…

— Эй, там, внизу! Выходи! — хлестнул, как плеть, чей-то громкий окрик.

Он вскочил. Сверху тянуло холодом. Со сна его бил озноб.

Парнов натянул на себя телогрейку, на которой спал, и вышел на палубу. Небо над водой темнело. Невдалеке вставала темная громада земли.

Катер, напряженно дрожа, стал подходить к небольшому причалу. Коснувшись его резиновыми камерами, подвешенными к бортам, чтобы не оцарапать краску, судно замерло, слегка покачиваясь на волнах. Один шаг — и одинокий пассажир очутился на твердой земле.

Где он? Зачем он сюда приехал? Где Вешнев? Голова была чумная и тяжелая. Снова вокруг — никого. Сурово шумел лес на берегу. За спиной невидимая рука зашвырнула далеко на настил причала тощий рюкзак, из которого выглядывало дуло охотничьего ружья.

Ватными ногами Парнов сделал шаг вперед, на причал, приблизился к рюкзаку и наклонился, рассматривая его содержимое. На клапане кармана ярко выделялась этикетка «Саяны» с контурами гор, поперек которых четкими чернильными буквами было написано: «Вешнев К.С.». «Он здесь», — мелькнула мысль. В это время катер за спиной, мелко задрожав, стал отходить от причала.

— Эй, вы! — крикнул Парнов, бросая рюкзак и отбегая назад. — Эй-эй! А я?..

Он замахал руками и заметался по берегу. Катер, дав прощальный визгливый гудок, деловито запыхтел, борясь с волнами, вышел на открытую воду и, быстро удаляясь, вскоре превратился в светлую точку.

Парнов остался абсолютно один на берегу. Страшное, тоскливое чувство навалилось на него, точно клещ высасывая жизненные соки. Голова страшно болела, его мутило. Начал накрапывать дождь.

Парнов развязал рюкзак. Там лежали топор, спички, коробка патронов, упаковка сухого спирта, болотные сапоги, несколько банок тушенки, нож, хлеб, соль и еще какая-то мелочь. Парнов вынул ружье, осмотрел его и повесил через плечо.

«Меня приняли за Вешнева, — понял он. — Этот тип, видно, собрался на охоту, да не успел на рейс. Может, в пробке застрял или машина сломалась… Все равно он сюда приедет! А я его здесь подожду! — Парнов тряхнул ружьем и зло рассмеялся. — С такой экипировкой я смогу диктовать ему свои условия».

Стремительно темнело. Парнов натянул болотные сапоги, вскинул рюкзак на спину и решительно зашагал к берегу.

— Ну что, где тут у вас кемпинг или турбаза на худой конец, — произнес он вслух.

Он не знал, что ни кемпинга, ни турбазы ни даже охотничьей избушки на этом острове не было. А с моря надвигалась холодная северная ночь.

Едва катер с голубой надписью по борту приблизился к берегу с подветренной стороны, Лиза Дубровинская первая соскочила в шлюпку и, еле дождавшись, когда лодка заскребла по дну, выпрыгнула на сырой песок у кромки воды. Ее щеки раскраснелись от холодного ветра и горели румянцем, юное курносое лицо казалось от этого еще более молодым и привлекательным. В ярко-красной альпинистской куртке на гагачьем пуху и в таких же обтягивающих брюках ей было жарко. Лиза расстегнулась и брызнула холодной солоноватой водой на щеки. Ей было весело и от предстоящей охоты, и от ощущения праздника, и от заинтересованных взглядов этого парня, ну, певца, которого она недавно видела по ТВ.

— Здесь классно! — закричала она во все горло, перекрывая рев катера. — Где мы будем ставить палатку?

— Орет как ненормальная, — сквозь зубы процедил недовольный Стеценко, выбрасывая на берег из лодки рюкзаки с едой и запасной одеждой, канистры с керосином, свернутую палатку. — А если он услышит? Бабы нам как пить дать все испортят. Эх, говорил я Вешневу… Мы бы вчетвером отлично справились!

— Не испортят, — легкомысленно заметил Андрюша Губкин, не сводя глаз с яркой фигурки на берегу. — Да и он вряд ли услышит. Здесь добрых пять километров по берегу…

— Звук над водой, знаешь, на сколько километров распространяется? — спросил было Стеценко, но Андрюша Губкин уже заспешил к сходням трапа, чтобы подать руку Лидии Марушкиной, которая не спеша и с достоинством истинной звезды сходила на берег.

Стеценко посмотрел в их сторону и с негодованием сплюнул сквозь зубы: дурак, что согласился на эту авантюру. Он думал, что это серьезное мероприятие, а на самом деле из опасного дела устроили цирковой балаган, развлечение для скучающих дамочек.

Точно полугодовалый щенок, выпущенный на волю, Лиза весело носилась по берегу, задирала голову, рассматривая встревоженных людским десантом чаек, швыряла камешки в воду и была вполне довольна жизнью. Еще бы — она никогда не была в северных широтах. Еще несколько десятков километров — и Полярный круг. Будет о чем рассказать своим богемным друзьям! Может быть, после этой поездки у нее даже появится серия картин, например «Будни Севера» или что-то в этом роде.

Батырин с плохо скрываемым раздражением смотрел на опередившего его Губкина. Этот мальчишка не дурак! Строит глазки девчонке и любезничает с гранд-дамой. Он, Батырин, всю дорогу галантно ухаживал за женщиной, чье фото в «Плейбое» поразило его несколько месяцев назад (правда, большего, чем просто ухаживание, он, видный политик, не может себе позволить), а этот петушок горластый задумал его обскакать. Эх, а дамочка-то недурна, совсем недурна!

Лидия Марушкина с некоторой опаской вступила на землю северного острова. Ее, конечно, занимала вся эта экспедиция, но природная осторожность и жизненный опыт говорили: ты ввязалась в опасное дело. «Впрочем, — подумала она, — у нас такие защитники… Такой защитник…» Затуманившимся взглядом она посмотрела на крепкую фигуру Игоря Стеценко, обтянутую полевой формой цвета хаки. Как жаль, что он совсем не обращает на нее внимания. А ее отчего-то привлекает этот хмурый, неразговорчивый человек…

Слава Воронцов взобрался на круглый валун на берегу и принялся рассматривать окрестности в бинокль. Вот красотища-то! Хмурое море, суровое небо, неяркая северная природа… В его голове стали складываться готовые строчки репортажа: «Мы стояли на земле, куда так редко ступает нога человека…»

Между тем катер, разрезая носом морскую гладь, взревел двигателем и вышел на открытую воду. Рулевой приветливо махнул оставшимся на берегу людям, но гудок давать не стал — из соображений конспирации. Шесть человек и груда рюкзаков остались на берегу.

— Палатку будем ставить здесь, — решительно заявил Стеценко, выбрав место посреди невысокого склона, поросшего мхом, в глубине леса.

— Почему здесь? — капризно спросила Лиза Дубровинская. — Давайте на берегу, там красивее. А то здесь деревья весь вид загораживают!

— Это не обсуждается, — категорически заявил Стеценко. Он, очевидно, чувствовал себя за главного.

Обиженно надув губки, Лиза отошла в сторону, всем своим видом демонстрируя обиду.

— А правда, почему не на берегу? — поддержал ее Губкин.

Стеценко нехотя разогнулся (он разбирал рюкзак, доставая колья для палатки):

— Во-первых, потому что я так сказал, — ответил он тихо, — а во-вторых, потому что только полоумные дамочки могут ставить палатки на берегу. Вам, Андрей, я могу объяснить: потому что там ветер и нет защиты над головой. А здесь склон, вода будет стекать по каменистому грунту во время дождя да и деревья защищают от ветра. Кроме того, труднее заметить нашу палатку с берега, если он сюда забредет.

— Ясно, — согласился Губкин и подтвердил по-французски: — Уи, мон женераль!

— Капитан запаса, — улыбнувшись, поправил Стеценко.

Когда среди ярко-зеленых ветвей елей появился купол палатки, а внутри зашумела небольшая керосиновая печка, разогревая чайник с водой, Стеценко объявил общий сбор.

— Самый главный вопрос, — жестко заявил он, — это вопрос о дисциплине. Не кричать, не стрелять, не шляться без дела по берегу, не жечь костров, не уходить дальше километра от лагеря. Особенно это касается женщин. Здесь вам не пионерлагерь и не турбаза! Мы на военном положении, и карать нарушителей будем по законам военного времени!

— Будете расстреливать? — дерзко спросила Лиза, усмехаясь.

— Расстреливать не будем, — без улыбки ответил Игорь. — Но если из-за нарушения приказа вы встретитесь один на один с ним… то думаю, вам не поздоровится! Он может появиться в любую минуту! Вы, дамы, должны понимать, что опасность подстерегает за каждым кустом, за каждым камнем. Если у нас, мужчин, еще есть кое-какие шансы справиться с ним один на один, то ваши шансы на это равны нулю!

— У нас есть защита! — гордо заявила Лиза. Она потянулась к боковому карману, и на свету холодно блеснул ствол небольшого пистолета. — И стреляю я неплохо!

— Он отнимет у вас оружие, вы даже пикнуть не успеете! И тогда вас убьют из вашего же «пээма»! А потом и кого-нибудь из нас. Послушайте, Андрей, Слава, и вы, Евсей Самойлович, — обратился Игорь к мужчинам, — может быть, все-таки лучше изъять у женщин оружие? Боюсь, что это дает лишний шанс нашему противнику.

— И оставить женщин совершенно беззащитными? — возразил Воронцов. — Мы же не можем охранять их все 86 400 секунд в сутки. А кроме того, он может взять безоружных женщин в заложницы…

— Я никому не отдам пистолет! — решительно заявила Лиза, изо всех сил сжимая рукоятку. — Это нечестно!

— Действительно, Игорь, — примиряюще произнес Губкин. — Слава прав. Если женщины одни останутся в лагере, им даже защититься будет нечем.

«Понабрали баб…» — недовольно проскрежетал Стеценко сквозь стиснутые зубы, но вслух произнес:

— Хорошо, вопрос решен. Оружие остается при вас, но пользоваться им только в крайнем случае!

— А как определить, что случай крайний? — уголком губ улыбнулась Марушкина. — Если он появится — стрелять? Или если вдруг выйдет из чащи медведь?

— Скорее всего, медведей здесь нет, — сказал Игорь. — Это остров, до суши здесь километров семь по воде, сохатый вряд ли одолеет такое пространство. А если появится он… Тогда действовать по обстоятельствам. Если он вас не видит, а вы его заметили, тихо уходить или, еще лучше, затаиться, чтобы случайно не выдать себя. А если он вас увидел первым… Впрочем, этого мы, мужчины, постараемся не допустить.

Лидия благодарно улыбнулась, выразительно глядя прямо в глаза Стеценко. Тот спокойно выдержал взгляд.

— На все про все у нас есть три дня, — продолжал он. — За три дня мы должны его выследить и убрать, а останки по возможности утилизовать. После обеда я и Губкин идем в разведку. Евсей Самойлович и Слава останутся охранять женщин. А наши дамы, — он слегка поклонился в сторону Лизы и Марушкиной, — надеюсь, позаботятся об ужине. Тем более, что нужно только разогреть на плитке полуфабрикаты, вскипятить чай и расставить пластиковую посуду. Кстати, все отходы после ужина надо закапывать, чтобы он случайно не наткнулся на наши следы.

— Конечно, Игорь, не волнуйтесь, мы все сделаем, — мелодично прожурчала Марушкина, красиво опуская ресницы.

— Ну вот, как всегда… — недовольно проворчала Лиза, — мужчины занимаются самым интересным, а нам доверяют только еду готовить… Туда не ходи, то не делай…

Стеценко оставил воркотню вечной бунтарки без внимания. Наверное, лишь он один понимал всю серьезность положения.

Парнов жил на острове уже два дня. Точнее, два дня и три ночи. О, это были ужасные, бесконечно длинные и бесконечно холодные ночи, полные завывания холодного ветра, снежной крупы, больно секущей лицо, тщательно и тщетно заглушаемого страха перед темнотой и неизвестностью. Он ждал, когда кто-нибудь появится на острове. В том, что кто-то должен приехать, он даже не сомневался. В этом его убеждал и маленький запас консервов в рюкзаке, и небольшая стопка дров у построенного на берегу шалаша, и общая уверенность в том, что если его приняли за Вешнева, то недоразумение должно вскоре разрешиться. Остров явно готовили к приезду гостей. Спил веток для шалаша был свежий, дрова казались недавно нарубленными, старый ветхий причал носил следы недавнего ремонта. Или Вешнев явится собственной персоной, или моторист с катера вернется за ним, сообразив, что ошибся, высадив на острове не того человека.

А пока Парнов грелся у костра, пережидал дождь со снегом в утепленном еловым лапником шалаше, исследовал остров, ел зеленоватую клюкву и морошку и даже пытался охотиться, благо дичи здесь было полно. Остров оказался огромным, совершенно пустынным и необитаемым. Ни малейшего следа пребывания человека — ни консервной банки, ни следа топора, ни кострища обнаружить не удалось. Признаки цивилизации были только в одном месте — том, где Парнова высадил катер. Там имелись хотя бы старый причал, шалаш и наколотые дрова. И все! Впрочем, весь остров досконально Парнов обследовать не мог — непролазная вековая чаща и крутые валуны на берегу затрудняли передвижение. Оставалась слабая надежда, что он находится на огромном мысу, который острым клином вдается в водную гладь. Может быть, где-нибудь подальше есть перешеек, соединяющий остров с сушей? В ходе поисков удалось обнаружить русло пересохшей речушки с каменистым дном, которая извилистой лентой врезалась в глухой лес.

Два дня он грелся у костра и питался тушенкой и хлебом. То и дело прислушивался — не заурчит ли в туманной штормовой дали катер. Но нет, только ветер гудел в верхушках деревьев и хрустел сухой валежник под ногами. К исходу вторых суток, когда осталась последняя банка тушенки и краюха хлеба, Парнов понял, что надеяться на скорую помощь нельзя. У него есть ружье — надо охотиться. Тем более, что непуганая дичь буквально порскала из-под ног, пугая его шумным хлопаньем крыльев. Пушистые белки лениво перепрыгивали с ветки на ветку — казалось, их можно было схватить рукой, горностаи пушистыми змеями перебегали дорогу.

Ружье было явно старым, потрепанным, но вполне исправным. Напрягая память, Парнов вспомнил, как с ним обращаться, и углубился в лес, мечтая о том, как он набьет дичи и запечет ее прямо в угольях, обернув в широкие листья лопуха. Что-то подобное они ели с женой в Малайзии, у туземцев, и заплатили за это… Позвольте, позвольте… Чуть меньше двух сотен! А здесь все будет бесплатно…

Однако охота оказалась неудачной, несмотря на то что птицы спокойно сидели и терпеливо ждали, когда охотник изволит прицелиться. Но после выстрела, вспугнутые шумом, грохотом и пороховыми газами, они испуганно хлопали крыльями и взлетали целые и невредимые, не оставляя в качестве трофея даже перышка. Сначала Парнов думал, что ружье кривое и бьет в сторону. Он старался целиться немного вбок, чтобы внести поправку на точность, но это не помогало. Тогда, раздосадованный неудачами, он приблизился к столетней ели и выстрелил в упор в ее толстый, в обхват руки, ствол. Сизый дым рассеялся, лесное эхо стихло, а ствол остался стоять целый, без единой царапинки. Тогда Парнов понял — патроны холостые.

Он провел третью беспокойную ночь возле костра, вглядываясь в желтые языки пламени, лижущие черное небо. Утром жухлая трава под ногой хрустела как стеклянная и было так холодно, что, казалось, деревья звенели, качаясь на ветру. Потом, когда сквозь свинцовые тучи проглянуло робкое солнце, немного потеплело, и Парнов повеселел. Лес украсился золотом, кое-где в разрывах туч засветилось голубое небо.

Ближе к обеду раздался далекий глухой стрекот. Парнов насторожился — неужели катер? Он вышел на берег и до боли в глазах вглядывался в подернутую туманной дымкой водяную гладь. Но он ничего не увидел. Стрекот еще какое-то время повисел над водой, постепенно ослабевая, а потом затих вдали. Парнов вспомнил, как поступали герои кораблекрушений, оказавшиеся на необитаемом острове: они разжигали костры на берегу, чтобы их могли увидеть проходящие корабли. И в лесу загрохотал топор, разрубая поваленные ветром деревья.

У него еще оставалась надежда.

После обеда, когда участники экспедиции, разморенные свежим воздухом и сытостью, были бы не прочь вздремнуть, ветер нагнал свинцовые тучи с севера и пошел мелкий снег. Несмотря на это, Стеценко и Андрей Губкин стали собираться на разведку. Они проверили оружие, надели высокие охотничьи сапоги — вдруг придется пробираться через болото, захватили бинокль, фляжку с водой и немного сухарей на случай непредвиденных обстоятельств. На них была пятнистая форма защитного цвета, благодаря которой, едва шагнув в чащу, они тут же слились с листвой деревьев.

— Возвращайтесь скорее, мы будем вас ждать! — негромко крикнула Марушкина вслед. Но лес ответил ей лишь шорохом листвы и скрипом рассохшихся стволов.

После ухода разведчиков в лагере наступило сонное послеобеденное время. Забравшись в палатку и застегнув вход, чтобы не поступал холодный воздух, оставшиеся члены экспедиции принялись играть в карты. На них были надеты канадские полярные костюмы с электрическим подогревом, которые работали от батареек (подобную экипировку имеют серьезные полярники), маленькая керосиновая печка исправно гудела, распространяя теплый воздух, двойная прослойка палатки не пропускала холод извне, и игроки чувствовали себя вполне комфортно.

— Девятка пик! — Батырин, сто лет не игравший в дурака, вошел во вкус и эффектно шлепал картами об импровизированный стол. — А вот мы вашего валетика козырями-то и покроем…

— Интересно, когда они вернутся, — задумчиво произнесла Марушкина, посматривая на часы. — Три часа их уже нет.

— Разве что к вечеру, — вздохнул Слава Воронцов. — Семь километров по бурелому — это часа на три ходу да обратно… Да там еще… Раньше ночи и не ждите.

— Ой, я так волнуюсь отчего-то, — призналась Марушкина.

— А я вот нисколько, — беззаботно произнесла Лиза, издалека наблюдавшая за игрой. Она сидела, плотно обхватив руками коленки. — Ничего особенного… Подумаешь, я бы тоже могла, только меня не взяли! А этот Стеценко… Тоже мне командир-восемь дыр!.. Я, например…

Она не успела договорить, как раздался дальний выстрел, эхом прокатившийся по острову. Марушкина побледнела, Батырин вскочил на ноги. Лиза удивленно раскрыла рот.

— Что это? — ошеломленно прошептала она.

— Стреляли, — также шепотом ответил Батырин.

— Ясно, что стреляли, — почти насмешливо сказала Лиза. — Но кто стрелял?

Она на четвереньках выползла из палатки. Холодный ветер бросил в лицо горсть дождя со снегом. Вслед за Лизой из палатки выбрались и остальные.

— Это наши стреляли? — недоуменно спросила Марушкина.

— Наши, конечно, — уверенно сказал Слава. — У них же самозарядное ружье, оно…

Новый выстрел прокатился по лесу. А за ним и второй, и третий.

У Марушкиной испуганно задрожали губы.

— А что, если это он?

Слава Воронцов пожал плечами:

— Но их же двое, они справятся с ним!

— Но ведь он бандит! — истерически взвизгнула Лидия. — Он может сделать все, что угодно! Застрелит сначала их, а потом ночью придет к нам и вырежет всех подчистую в палатке.

— Нет, он только изнасилует нас и выколет нам глаза, — насмешливо проговорила Лиза. Судя по ее виду, она нисколько не боялась.

— Мы защитим вас, — галантно заверил Батырин и убедительно похлопал себя по оттопыренному карману, где лежал пистолет.

— А вы стрелять-то умеете? — с сомнением спросила Лидия.

— Конечно, ведь я не раз бывал с проверками в дивизиях.

Еще два выстрела ухнули один за другим.

— Это они его добивают, — авторитетно сказала Лиза, вслушиваясь в завывания ветра. — Ну, я им этого не прощу!

— Чего? — не понял Слава.

— Как — чего? Если они его уберут без меня — я им этого никогда не прощу! Я не для того ехала чуть ли не две тысячи километров, чтобы прозябать в палатке! Хотя бы один выстрел должен быть мой!

Они еще постояли, напрасно вслушиваясь в гудение леса.

— Вот что, девочки, — веско заявил Батырин, — паниковать нечего. Если ребята к ночи не вернутся, мы свяжемся с базой по спутниковому телефону и вызовем подкрепление. А пока не волнуйтесь, я верю Игорю Стеценко! Да и Губкин тоже парень не промах…

— Я тоже верю, — пересохшими губами прошептала Марушкина.

— Разумное решение, — одобрил Слава.

— Хотя бы один выстрел! — простонала Лиза.

И они снова забрались в теплую палатку доигрывать партию.

Глава 28

Часа через три изнурительной ходьбы по бурелому, мшистым валунам, скользким от растаявшего снега, борясь с жаждой и желанием отдохнуть, Стеценко и Губкин приблизились к противоположной оконечности острова.

— Мы должны как можно реже останавливаться, — говорил Стеценко в минуты коротких передышек, сверяясь с компасом. — Световой день тут очень короткий, а нам нужно выследить его и успеть вернуться. Ночью идти гораздо тяжелее.

— А может, надо было идти по берегу? — спросил Губкин, отрываясь от фляжки с водой.

— По берегу дольше.

— Но ведь там и таких завалов нет. — Андрей кивнул на огромные, в два обхвата, стволы столетних елей, лежащих вповалку, как гигантские спички.

— На берегу следы останутся. — Стеценко спрятал в карман компас и удовлетворенно хмыкнул: — Идем-то верным курсом.

Вскоре они вышли к каменистому руслу высохшей речушки.

— Может, прямо по ней двинем? — с надеждой спросил Губкин.

— Нет, — покачал головой Стеценко. — Открытое место, мы здесь как на ладони. Охнуть не успеем, как ему на глаза попадемся. Он не должен знать, что на острове кто-то есть.

Последние полчаса они с особой осторожностью пробирались по лесу, стараясь не трещать ветками. Вскоре сквозь поредевший ельник засветилась кромка берега. Между медными стволами что-то слабо блеснуло.

— Костер, — шепнул одними губами Стеценко. — Костер на берегу…

Он высвободил из футляра бинокль, навел резкость и, застыв, стал напряженно всматриваться в даль.

— Ну? — нетерпеливо прошептал Губкин. — Он там?

— Неясно, — произнес Стеценко, передавая ему бинокль. — Нужно организовать удобный пункт наблюдения.

Вскоре подходящее место было найдено. Груда валунов, которая спереди давала приличный обзор берега, а сзади прикрывала тыл огромными полусгнившими стволами.

— С тыла не подберется, — довольно заметил Стеценко, устраиваясь среди мокрых валунов.

Они затихли, прижавшись к холодным камням.

Костер на берегу продолжал ярко пылать. Наблюдатели лежали молча, почти не шевелясь, передавая по очереди бинокль, когда уставали глаза. Вскоре тело у Губкина затекло, и он начал ерзать между камнями, разгоняя застывшую кровь.

— Тихо ты, — цыкнул на него Стеценко. — Идет!

Действительно, среди деревьев показалась огромная темная фигура в ватнике и высоких сапогах. Послышался шум и треск — человек тащил свежее, недавно поваленное дерево с жухлой листвой. На берегу он принялся лениво помахивать топором, отрубая сучья.

— У него топор, — шепнул Стеценко, еле двигая губами.

— Дай посмотреть. — Губкин нетерпеливо тянул руку к биноклю.

Пока он наблюдал за лесорубом, Стеценко сунул руку за пазуху и вытащил смятый газетный листок. С желтоватой бумаги на него смотрело немного испуганное лицо немолодого мужчины.

— Похож, — шепнул Стеценко и протянул Губкину газетную вырезку.

Тот еле оторвался от бинокля. Его нижняя губа напряженно подрагивала от возбуждения.

— Он самый, — кивнул он.

Нарубив сучья, человек потащил их на берег. Губкин перекатился на спину и чуть громче, чем следовало, заговорил:

— Я сразу его узнал, бандитская морда… Лицо такое… Характерное… Вот ублюдок! Вырвиглазик чертов…

— Тише ты, — оборвал его Стеценко. — Услышит!

— Может быть, давай его сейчас, Игорь, а? Уберем, пока он рядом? — зашептал Губкин. — Давай! — Он потянулся к карабину.

— Тихо! — зашипел Стеценко. — Нельзя!

— Почему?

— Потому что он может быть не один. Потому что мы на этом острове находимся не одни. И еще есть много «потому что».

Человек в телогрейке вернулся с берега и стал вновь тюкать топором. Его лицо покраснело от напряжения, лоб блестел от пота. Стеценко внимательно рассматривал его. Отметил про себя застаревшие кровоподтеки на скулах, подсохшие ссадины, пробивающуюся седину в волосах, сбитые в кровь руки, сосредоточенное хмурое выражение лица.

Костер на берегу запылал еще ярче, накормленный новой порцией топлива.

За час наблюдения ничего более интересного не произошло. Разведчики совсем закоченели, лежа на холодных валунах под мелко сеющимся дождем. Объект наблюдения тем временем грелся у огня на берегу.

— Пора возвращаться, — шепнул Игорь. — Часа через два начнет темнеть.

Они стали выбираться из засады, стараясь не шуметь.

Едва только разведчики углубились в чащу и зашагали смелее под прикрытием деревьев, как вдруг тишину леса разорвал одиночный выстрел.

Стеценко мгновенно повалился на землю, увлекая за собой приятеля. Они замерли, лежа на животах. В звенящей тишине отчетливо слышалось их дыхание и шум крови в висках. Едва Стеценко рискнул оторвать голову от земли, как один за другим прогремели еще два выстрела.

— Охотничье ружье, — прошептал он, вновь роняя голову на руки.

— Он нас заметил! — испуганно пробормотал Губкин, нащупывая в кармане пистолет и снимая его с предохранителя.

Однако выстрелов больше не было. Стеценко осторожно приподнялся и огляделся. Расчехлил бинокль.

— Пошли! — шепнул он и, пригибаясь, стал пробираться между деревьев.

Новый выстрел застал их на полпути к берегу.

— Ружье у него! И патронов до фига, раз не бережет, — резюмировал Стеценко, наблюдая издалека, как темная фигура, стоя к ним спиной, целилась куда-то вверх.

После каждого выстрела человек обследовал ствол, что-то подбирал с земли, рассматривал.

— Тренируется, — презрительно сплюнул сквозь зубы Стеценко. — Делать ему нечего. Пошли! Теперь мы все, что нужно, выяснили.

И они быстро зашагали прочь от берега, в глубину острова.

На землю навалилась глухая, дремучая ночь. Заухали в глубине леса совы, кто-то протяжно взвыл совсем рядом. Из темноты то и дело доносились негромкое тявканье, вздохи, протяжные стоны — лесное зверье жило своей ночной жизнью.

— Что случилось? Где вы пропадали? Вы живы? Не ранены? — Обитательницы лагеря бросились наперебой хлопотать вокруг до смерти усталых героев.

— Мы слышали выстрелы, — спокойно сообщил Батырин, делая вид, что презирает суетливую радость женщин.

На самом деле у него тоже отлегло от сердца, когда он понял, что все в порядке. Слава Воронцов занес в записную книжку время возвращения разведчиков — на всякий случай. Любая мелочь может пригодиться для будущей статьи.

— Мы тоже слышали выстрелы, — заметил Стеценко.

— Это не вы стреляли?

— Не мы.

— А кто? — замерла от испуга Марушкина.

— Он, — спокойно ответил Игорь.

— У него ружье и боеприпасы, — объяснил Губкин. — Он пристреливался. Мы его видели!

— А он вас?

— Нет, конечно! — самодовольно хмыкнул Андрей. — Он не знает, что мы здесь.

— Отлично! — Лиза удовлетворенно потерла руки. — Надеюсь, уж завтра-то вы нас возьмете с собой!

— Завтра? А что будет завтра? — с деланным удивлением спросил Стеценко.

— Завтра начинается охота!

— Охота — это испокон веку мужское занятие, — поучительно заметил Игорь, садясь к импровизированному столу и принимаясь за ужин. — Женское дело — это три «К». Знаешь? Киндер, кюхен, кирхен.

— Нет, вы это слышали! — с негодованием произнесла Лиза, обращаясь к остальным. — Слышали, да?

Губкин хихикнул. Кажется, ему тоже были близки взгляды бывшего капитана. Он чувствовал себя крутым рейнджером, вернувшимся после опасной вылазки.

Охотники стали устраиваться на ночлег в спальных мешках. Палатка была небольшая, поэтому ложились в ряд, вплотную друг к другу. Женщин поместили в середине, где теплее. Чтобы ночью было не слишком жарко, погасили газовую печку.

Лиза долго лежала без сна, до боли в глазах вглядываясь в ночную темноту и размышляя над тем, что завтра она им всем такое покажет! Ох, она всем покажет!

А возле костра на берегу, то и дело подбрасывая в алчную желтую пасть припасенные днем дрова, сидел одинокий человек в ватнике, расширившимися глазами наблюдая за языками беспокойного пламени.

Третий день пребывания на острове был для него более или менее удачным. С самого утра, раскочегарив ненасытный костер, который к утру едва тлел посреди камней серо-алыми цветами углей, он предпринял обширный поход вдоль берега. Планы его были туманны. Он надеялся не то найти на берегу какое-нибудь жилье, не то что-нибудь полезное в хозяйстве, хотя бы старый котелок, чтобы вскипятить в нем воду и согреться, — желудок противно ныл от гнилой ледяной воды из болота и от сухомятки.

Погода, казалось, благоприятствовала пешим прогулкам. Ненадолго выглянуло неласковое солнышко, и хмурая земля стала как-то веселее под его осторожными лучами.

Парнов медленно брел по берегу, то кидая взгляд в туманную даль, в которой едва темнел противоположный берег, то высматривая съедобные ягоды у себя под ногами. Вскоре полоска ровного берега кончилась и начались завалы валунов — хаотичные нагромождения, следы ледникового периода. Лес подступал к самой воде, любуясь своим отражением в спокойном зеркале залива.

Скользя сапогами и сдирая подошвами зеленые наросты мха, Парнов пробирался вперед, до ломоты в глазах всматривался в голубую кромку тумана над водой. Примерно через час пути он набрел на ценную находку. Это был почерневший от времени остов лодки, застрявшей среди камней.

Лодка была старая и дырявая, вода свободно вливалась и выливалась в ее распоротое брюхо, тихо плюхаясь о трухлявые стены. Парнов обрадовался — все-таки это было нечто, способное хотя бы теоретически передвигаться по воде! Он внимательно осмотрел суденышко. Его каркас был еще так-сяк, но вот обшивка на бортах… Очевидно, посудину штормом унесло от берега и долго трепало в море, пока не прибило к берегу. Сколько она здесь лежала? Год-два? Десяток? На борту еще остались следы облупившейся голубоватой краски.

Обратно Парнов шел по воде, волоча за собой драгоценный трофей. Ему было зверски холодно в резиновых сапогах, ледяная вода сводила пальцы, резина и тонкая портянка не грели (он для тепла обернул ноги, разорвав на две части свою майку). Но лодка, даже разрушенная, — почти реальная надежда вырваться с острова, из адова царства, куда его заманили, как глупого кутенка…

«Заделаю корой дыру в бортах, и тогда посмотрим! — размышлял Парнов. — Не век же здесь поджидать Вешнева, вдруг он и не приедет. Можно рвануть на тот берег, благо он виднеется в хорошую погоду».

Он был доволен тем днем. Если они думают, что он испугается и будет жалобно хныкать, умирая от голода и холода, то они жестоко ошибаются! Он вырвется отсюда любой ценой! Он еще им покажет! Он выведет на чистую воду этого сомнительного типа — Вешнева… Почему они придумали для него этот ад, этот «нескучный ад», это странное развлечение? Что он им сделал такого, за что его нужно казнить? Может быть, они хотят просто-напросто завладеть его имуществом, его деньгами? Но ведь у них у самих, кажется, этого дерьма, то есть денег, с избытком. Нет, они сначала его вознесли в почти заоблачные выси, а потом низвергли на грешную землю. Унизили, растоптали, облили грязью. Заставили до дна выпить всю меру унижений. Поставили на грань жизни и смерти.

Может быть, все же это только шутка? Ну да, шутка, сценарий… Он ведь знает, что у них случаи и покруче бывали. Говорили, что однажды они кого-то отправили на войну, а потом еле вытащили оттуда. Может быть, когда он уже потеряет надежду на спасение, появится белый, как чайка, катер и увезет его отсюда? А в Москве окажется, что продажа квартиры, исчезновение Кристины с деньгами, продажа его фирмы — все это только розыгрыш, единственная цель которого — встряхнуть клиента… И все это только дурной сон, от которого просыпаешься среди ночи в поту и радуешься, что это только сон… Да, это только сон…

Нет, он не позволит им издеваться над собой! Он переиграет их! Он недооценил хитрость и коварство противника, когда пытался диктовать условия в начале сценария. Думал, что он сильнее, умнее, хитрее… Недооценил могущества хитроумных шутников. Что ж, теперь он стал мудрым… Он выберется отсюда любой ценой. Выберется живым и невредимым. Он достанет их из-под земли и потребует ответа. Он напряжет все свои связи и сотрет этих тварей с лица земли! Он не позволит им и дальше играть в свои страшные игры!

Но за что? — думал Парнов, с трудом переставляя ноги по каменистому дну, то и дело черпая сапогами ледяную воду. За что ему, именно ему — такое? Он никому не делал зла. Его жизнь почти безгрешна. Почти. Нет, он не святой, не праведник. Есть единственное пятно на его совести, да и то уже почти стерлось от времени. Это пятно — Рая, Раечка… Что-то в этом имени звучит странное, давным-давно позабытое… Была у них на курсе Раечка… Резникова, кажется… Раечка, которая теперь, по словам Елисеева, заведует турбюро. Она, эта Раечка, родила ему сына. А сыночек-то теперь знать отца не желает! Вот у нее, у этой давно забытой, почти нереальной Раечки, есть все основания его ненавидеть и желать ему зла. Тем более, что она не то пыталась покончить жизнь самоубийством после их разрыва, не то еще что-то… Короче, осталась инвалидом и теперь, наверное, смертельно ненавидит его за это.

Раечка Резникова из турбюро… Ба, не ей ли принадлежит фирма «Нескучный сад»? Нет, вряд ли… Какая пропасть между обычной турфирмой и этим притоном для душевнобольных, в котором людям ломают жизнь! Неужели Вешнев только исполнитель, за которым стоит неведомый хозяин — остроумный, безжалостный, жестокий тип. Кто же он?

Нет, это невозможно, решил Парнов, постепенно приближаясь к потухшему костру на берегу. Это решительно невозможно! Невозможно, чтобы кто-то пытался лишить его жизни из-за безобидных грешков молодости. За это не казнят!

Пока лодка, вытащенная на берег, просыхала, Парнов, движимый неумолимыми позывами желудка, посвятил время добыче пищи. Он вновь раскочегарил сникший за время его отсутствия костер на берегу, нарубил дров и принялся модифицировать свое ружье. У него были на этот счет кое-какие идеи.

Насыпав в ствол мелких камешков, собранных на берегу, у него получилось некое подобие дроби, которой, при большом желании, можно было ранить хотя бы куропатку. Патронов было вполне достаточно, и Парнов добрый час упражнялся в стрельбе из ружья, внимательно наблюдая, в каком направлении рассеиваются пули.

К вечеру ему удалось перешибить крыло какой-то мелкой летающей твари, и буквально через тридцать минут лишенная внутренностей «курица», набитая галькой, уже источала пронзительный домашний аромат.

Еще не рассвело, когда Лиза осторожно выбралась из палатки, стараясь никого не разбудить. Участники экспедиции мирно почивали. Батырин сладко всхрапывал во сне, остальные выводили носом виртуозные рулады, видя сладкие предутренние сны. Марушкина заворочалась было, почувствовав пустое место рядом, но так и не проснулась, еще крепче прижавшись к могучему, пышущему жаром даже сквозь спальный мешок телу Стеценко. В палатке от дыхания шестерых спящих было душно и влажно, а на улице сразу же навалился утренний обжигающий холод. Небо над частоколом темных ночных елей стремительно светлело.

Лиза поежилась. Под ногами сухо хрустела промерзшая, покрытая инеем трава. В берег тихо бились черные ледяные волны.

Лиза застегнула куртку и затянула шнур капюшона. Плеснула водой в лицо и ойкнула, отскочив. Вода уколола кожу кристалликами льда. Около берега море напоминало густую снежную кашу. Однако холодное умывание освежило и прогнало остатки сна.

Лиза нащупала в кармане пистолет, достала его, сняла с предохранителя. Небольшая черная игрушка своим весом приятно тяжелила ладонь. Она была словно живая от ночного сонного тепла ее тела. Лиза напрягла лоб, вспоминая уроки стрельбы, прицелилась в серую чайку, распластавшую крылья высоко в небе, но стрелять не стала, памятуя строжайший приказ Стеценко.

Оружие забавляло ее. Странно было думать, что у нее, Лизы, маминой-папиной дочки, никогда не державшей в руках ничего серьезнее кухонного ножа, теперь в руках чья-то жизнь. Лиза почувствовала себя сильной и уверенной. От души подула в ствол, как это делают крутые девчонки, подруги ковбоев в американских вестернах, и засунула пистолет за пояс куртки.

Природа вокруг еще дремала, замороженная дыханием ночи, в котором чувствовалась ледяная близость суровой северной зимы.

Вспомнив о еде, Лиза не дыша заскочила в палатку, нашарила оставшийся после ужина подсохший бутерброд с колбасой и, пока все еще спали, вприпрыжку помчалась вниз, к воде. Весело жуя на ходу, она быстро зашагала вдоль берега, легко перепрыгивая с камня на камень.

Утро было тихое. Уже встало скупое холодное солнце, окрасившее окрестности в скромные голубоватые тона. Черная волна слабо плескалась в берег, в небе плыли фантастически розовые от рассветных лучей птицы. Лизе было весело. Взглянув на чаек, носившихся над водой, она нащупала в кармане раскрошившийся хлеб и высыпала крошки на камень: пусть чайки попробуют экзотической еды, а то все, наверное, рыба да рыба… Она доела бутерброд, зачерпнула пригоршню воды, чтобы освежить рот, и стремительно двинулась прочь от лагеря.

«Часа через два буду уже на другом конце острова, — размышляла она. — Залягу где-нибудь в кустах, дождусь его, а там посмотрим… Он, наверное, ужасный… Огромный, страшный — просто зверь!»

Она проверила пистолет — на месте ли. Пистолет был на месте. Все складывалось отлично — она сбежала от них, от их мелочного контроля, и начала свою собственную охоту. Посмотрим, кто из них окажется удачливее. Она утрет нос этому заносчивому капитану, чтобы знал, с кем имеет дело. (Лиза показала язык воображаемому Стеценко.) А Андрей Губкин будет на нее так восхищенно смотреть… Журналюга потом напишет, наверное, какую-нибудь ерунду про нее: мол, дочка финансового магната в лапах маньяка или что-то в этом роде…

Когда капитан и Губкин найдут ее, будет уже слишком поздно. Черное массивное тело будет лежать около воды страшным бесформенным мешком, а Лиза — рядом, на мшистом валуне. Ее лицо будет сумрачным, но твердым и не по-женски жестким. Да, она сделала это… Она, пай-девочка, убила человека… Нет, не человека, зверя, страшное существо, выродка, загубившего десятки невинных людей. Она убила даже не его персонально, не серийного убийцу по кличке Вырвиглазик, а в его лице — всю мировую несправедливость, все зло. Она — худенькая девушка с волнистыми светлыми волосами и ангельскими голубыми глазами — убьет мерзкое чудовище, то самое, которое «обло, озорно и лаяй». Это старая-старая сказка — о красавице и чудовище… У этой сказки хороший конец, как у всех сказок.

Она видела его фотографию. Он далеко не молод. Наверное, такого же возраста, как и ее отец. Они даже похожи. Лиза иронически хмыкнула — надо же, ее отец смахивает на серийного маньяка. Кривая ухмылка перекосила ее лицо. Тем приятнее будет его отправить на тот свет. Как там говорила Раиса Александровна… Чтобы произошла сублимация, что ли… Или трансформация чего-то там… Короче, это нужно не только для всего человечества, но и для нее, Лизы, лично. Раиса Александровна так складно ей все это рассказала, только она сейчас почти все забыла… Что-то вроде того, что при этом должен произойти перевод ее личных чувств на новый объект и… как его там, аннигиляция, кажется. Или ассимиляция? Одним словом, она сможет это сделать, если вложит в роковой выстрел всю ненависть, все отчаяние, весь протест, накопившийся за ее жизнь. И она сделает это!

Первым из палатки вылез Игорь Стеценко. Черт возьми, заспался. Конечно, они поздно вернулись вчера, к тому же — слишком сытный ужин, свежий воздух, физическая нагрузка… Ничего, торопиться некуда, у них еще целых два дня. Клиент от них никуда не сбежит с острова, улыбнулся он своей мрачноватой шутке. Солнышко робко гладило его помятое от сна лицо. День обещал быть чудесным. Но погода на Севере переменчива. Ветер может к полудню нагнать тучи, как вчера, и тогда пойдет дождь со снегом. А дождь им сегодня не нужен.

Капитан принялся за свои обычные физические упражнения. Раз-два, раз-два… Жаль, места мало для хорошей пробежки. Кровь разгорячилась, весело побежав по венам. Мускулы с удовольствием сгибались и разгибались, наливаясь силой, говоря о мощи и выносливости.

После зарядки Игорь разделся по пояс и принялся плескать на грудь водой и растираться полотенцем. Кожа сразу же покраснела от холода, точно обожженная.

Из палатки выполз, зевая, Губкин. Скрючившись, он присел у порога, дрожа от утренней свежести, и прищурился на солнце.

«Вот чумовой, — подумал он с уважением о Стеценко. — В такую холодрыгу обливается!»

— Ну что, все проснулись? — крикнул ему Игорь. — Пора завтракать, и в путь. У нас сегодня важное дело!

Всегда хмурый и не слишком разговорчивый, он неожиданно оскалился в улыбке и весело подмигнул Андрею, словно речь шла о простой прогулке.

— Спят еще все, — зевнув, ответил Губкин. — Будить, что ли?

— Буди, — резко скомандовал Стеценко. — Пусть девушки приготовят завтрак, скоро выходить.

— Все пойдем? — спросил Губкин. — Вшестером?

— Зачем? Вчетвером управимся, — обрубил Игорь. — Когда все будет кончено, приведем женщин, пусть поохают…

— Лиза захочет с нами идти…

— Пусть дальше хочет… Командовать будет своим папой, а здесь и без нее командиры найдутся.

— Может, возьмем ее?

— Нет.

Вздыхая, Андрей полез обратно в палатку будить остальных. Вскоре на свет Божий появились еще три сонные физиономии.

— Я принес в ведре воды, умывайтесь, — произнес Стеценко. — Быстро завтракаем, через полчаса мы должны быть в пути. Лидия Павловна, приготовьте сухой паек на четверых. Мы уходим на целый день. Пожалуйста.

— Хорошо, Игорь, — произнесла Марушкина медовым голоском, рассматривая свое лицо в карманном зеркальце.

Она жалела, что не проснулась раньше всех и не успела подкраситься — теперь, к сожалению, мужчины вынуждены созерцать ее поблекшее лицо.

— А где же Лиза? — удивленно спросил Губкин, выползая из палатки. — Ее здесь нет.

— Ну мало ли где… — мудро заметила Марушкина. — Может, прогуляться отошла. В кустики.

Но время шло, а Лиза не появлялась. Уже закончился завтрак, сухой паек был собран и упакован в вещмешок, оружие проверено и заряжено, а ее все не было. Игорь был раздражен. Его сухое лицо стало твердым, как наскальная скульптура, и только ходившие ходуном желваки на скулах выдавали его бешенство. Из-за какой-то паршивой девчонки срываются все его планы!

— Пойду поищу, — робко предложил Андрей. — Она не могла далеко уйти.

Он быстро зашагал в сторону от палатки, негромко покрикивая: «Лиза! Лиза!»

— Пойду тоже поищу, — встала и Лидия.

— Сидеть! — грубо одернул ее Стеценко. — Еще не хватало, чтобы потом еще и вас разыскивали по всему острову.

— Я не маленькая, — обидчиво отозвалась Лидия.

— Вижу, — дерзко заявил Игорь. И добавил уже более мягко: — Оставайтесь здесь, я пойду сам.

— Действительно, — сказал Слава Воронцов. — А то разбредемся по всему острову, до обеда не соберемся.

Он достал записную книжку, проставил в ней число, время и крупно вывел шариковой ручкой: «Потерялась Лиза Д-я, мужчины отправились на поиск».

Возле палатки остались трое. Тревожное чувство неуверенности витало в воздухе.

— Я догадываюсь, где она, — первым нарушил тягостное молчание Батырин. — Девица явно стремится отстаивать свою независимость любым способом.

— И где же она? — спросила Марушкина.

— Думаю, что уже на другом конце острова. Очень своенравная и избалованная особа. Я своей дочери такого никогда не позволил бы!

— Не может быть, — с сомнением произнесла Лидия. — Это же ужас — то, что вы говорите. Скорее всего, она пошла прогуляться, поскользнулась и вывихнула ногу. Наверное, сидит сейчас в лесу, плачет и боится позвать на помощь, потому что опасается привлечь этого… как его… Вырвиглазика. Ребята ее обязательно найдут и вернут в лагерь…

— Вашими бы устами, — скептически произнес Батырин и мрачно затих.

Первым вернулся Губкин.

— Ее нигде нет, — сказал он обескураженно.

Еще через полчаса появился Стеценко. Его лицо еще больше помрачнело.

— Ну? — с надеждой привстал Андрей. — Нашел?

— Нет, — мрачно отрезал капитан. — Она уже слишком далеко. Пошла вдоль берега. — Он помолчал и со злостью заключил: — К нему пошла…

— Я же говорил! — закричал Батырин.

— Откуда вы знаете? — удивился Слава.

— Мох на камнях у берега в нескольких местах содран. В грязи след ботинок на тракторной подошве — ее обувь. Чайка клевала крошки хлеба — откуда здесь хлеб мог взяться? Надо срочно идти за девчонкой. Жалко, что мы не знаем, когда она вышла… Дура чертова, — пробормотал Стеценко вполголоса. — Наломает дров, потом расхлебывай…

Губкин стал молча собираться. Слава спрятал записную книжку в нагрудный карман, Батырин решительно поднялся.

— А я? — растерянно спросила Лидия, оглядывая мужчин. — Неужели вы меня бросите одну?

Андрей нерешительно остановился. Слава вопросительно посмотрел на Стеценко.

— Идем все, — принял тот решение, бросив оценивающий взгляд на женщину. В его глазах явственно читалось: «Еще одна баба на нашу голову».

Через десять минут небольшой отряд вышел из лагеря.

— Пойдем ей наперерез, — сказал Игорь, становясь во главе цепочки людей. — Срежем угол, чтобы перехватить ее по дороге к этому типу. Смотрите в оба, у нее приметная куртка, красная, ее видно издалека. Если кто-нибудь заметит ее, не кричать, чтобы не испугать и не выдать противнику. Идем цепочкой друг за другом. Через каждые полчаса — привал, отдых — целых три минуты, поскольку с нами дама. Если начнется стрельба, вы, — он обратился к Марушкиной, — бросаетесь ничком на землю, закрываете голову руками, остальное вас не касается. Всем остальным действовать строго по моей команде. Ясно?

— Ясно, — кивнули Губкин и Слава.

— Ясно, — произнес Батырин.

— Хорошо, — чуть слышно прошептала Лидия.

Небольшой отряд тронулся в путь.

Глава 29

Часа через полтора пути Лиза притомилась. Солнце взошло уже высоко, ей стало жарко в теплой полярной куртке. Она расстегнула «молнию» и немного посидела на плоском валуне, отдыхая.

«Наверное, они уже проснулись, — думала она, улыбаясь про себя. — Уже встали… Андрей, наверное, обиделся, что я его не позвала с собой. Стеценко, надо думать, злой как черт, орет, ругается. Ну и пусть ругается! Когда он меня найдет, будет уже поздно. Все будет кончено… Завидует, наверное, что я его опередила. Злится, что добыча не попадет ему в руки!»

Лиза представила свирепое лицо Стеценко, рассмеялась и показала чайкам язык: вот она какая хитрая. Засони, надо раньше вставать! Солнышко осторожно гладило ее лицо своими лучами. Лиза облокотилась на камень и прищурила глаза: здорово! В скромной северной природе есть свое очарование. Как все вокруг просто и красиво: гладь ровного, как зеркало, залива, черная бахрома леса на берегу, живописные валуны громоздятся друг на друга, узловатые корни деревьев — цепкие пальцы великана — вцепились в почву. И главное — ни одного человека вокруг, никого! Лишь девственная, нетронутая природа вокруг — и она, Лиза. Ну, еще есть, конечно, этот ужасный тип на том конце острова, но он не и счет. Его скоро не будет.

Отдохнув, Лиза неторопливо двинулась дальше. Спешить некуда. Она достаточно далеко отошла от лагеря, теперь ее не догонят. Слава Богу, берег стал ровнее, камни меньше, лес отступил от берега и идти стало легче. Негромко напевая, Лиза неторопливо брела, то и дело наклоняясь, чтобы сорвать блеклый цветок, затерявшийся в пожелтевшей траве, пушистую метелку травы, красную гроздь калины у самой воды.

Ей казалось, что впереди еще долгий, долгий путь.

Парнов в ту ночь так и не мог заснуть от зверского холода, хотя костер на берегу пылал вовсю, распускаясь, будто диковинный огненный цветок в ночи. Но грел он плохо. Если сидеть возле самого огня, то живот и лицо нестерпимо жгло жаром, а спину сзади так же несносно опалял ледяной воздух. Едва небо на востоке посерело и стало светать, как Парнов, умяв остатки вчерашней куропатки вместе с костями, принялся за работу. Еще с вечера он надрал коры и молодых гибких побегов и теперь старательно прилаживал их к вытащенной на берег лодке.

Ребра суденышка остались целы, а между рассохшимися досками было полно щелей. Парнов продевал в них молодые гибкие побеги и фиксировал ими кору. Когда солнце поднялось, с дырами было покончено.

Парнов отправился в лес и вскоре принес оттуда сосновой смолы, прозрачной как слеза.

Он умаялся и испачкал руки, пока ему удалось законопатить щели, мешая смолу с былинками сухой травы — вместо пакли. Теперь посудина имела шанс затонуть не сразу после отплытия, а хотя бы через полчаса.

После этого лодка была спущена на воду. Она закачалась на гладкой поверхности, едва колеблемая невысокими волнами. Вода быстро сочилась сквозь щели и собиралась на дне прозрачной лужицей.

«Буду вычерпывать консервной банкой», — решил Парнов и вновь отправился в лес, чтобы вырезать себе весло.

Он оглядел залив. Пожалуй, в спокойную погоду можно рискнуть переправиться на другой берег, сизой полоской выступавший в тумане. Час или два на воде эта посудина, может быть, продержится… А если еще для плавучести два сухих ствола подвесить к бортам…

«Доплыву! — решил Парнов. — Сдохну, а доплыву!»

Он оглянулся: чайки вились над правым берегом острова, там, где еле различимый на расстоянии небольшой мысок острым зубом врезался в море.

Там, на этом мыске, глаз едва различал какое-то смутное пятно.

«Зверь какой-нибудь», — решил он и отправился в лес. У него было очень много работы.

Лиза миновала сухое русло речки. Голову ломило от солнца и усталости. В куртке было нестерпимо жарко.

Около берега чернел в воде валун странной формы. Это была лодка.

«Ой, лодочка!» — подумала Лиза равнодушно и ткнула носком ботинка трухлявый бок.

Рядом на земле в беспорядке валялись свежие зеленоватые волокна коры, прутики, щепки, измазанные чем-то желтым и липким. Неподалеку чернело круглое пятно остывшего костра, валялись консервные банки с зазубренными краями, полные воды, чаячьи перья, остатки дров.

Лиза похолодела. Это место имело такой вид, как будто здесь кто-то был и на минутку отошел. Она в испуге выронила собранный букет и попятилась, нащупывая за поясом рукоятку пистолета.

Дрожащими руками Лиза достала пистолет и сняла предохранитель. И тут же ее глаза встретились с упорным немигающим взглядом чьих-то темных нечеловеческих глаз.

Парнов шел к берегу, волоча за собой срубленную тонкую березку, из которой планировал вырезать весло. Еще в чаще он заметил сквозь сетку деревьев что-то розовое на берегу.

«Медведь? — удивился он. — Или лиса? Крупновато для лисы».

Он бросил дерево и осторожно, чтобы не спугнуть неведомого зверя, стал пробираться вперед. В кустах густого орешника он настороженно замер. Это была девушка в яркой куртке с букетом в руках. Девушка пнула лодку, выронила букет из высохших трав и испуганно попятилась.

Она смотрела в его сторону, но чуть левее. Парнов перевел взгляд налево. В густом, уже облетевшем орешнике захрустела ветками коричневатая бесформенная туша. На девушку из кустов вышел… медведь.

Это был обыкновенный бурый мишка, подросток, разбуженный не по-осеннему теплым солнышком и, очевидно, желавший прогуляться перед долгой зимней спячкой. Он учуял запах чего-то незнакомого, теплого, живого, и этот запах заинтересовал его.

Секунду-другую продолжался поединок взглядов, потом медвежонок завозился, с шумом и треском ломая кусты, выбрался на берег.

Лиза завизжала. Прямо на нее из леса шло бурое чудовище с маленькими черными глазками.

Медведь заворчал, нюхая воздух. Лиза закрыла ладонью рот, чтобы не закричать, в дрожащей руке она держала пистолет, стараясь целиться в коричневую морду.

Медведь остановился, с любопытством изучая странный объект.

Лиза видела медведей в зоопарке, когда была ребенком, и еще с детства их смрадное дыхание, желтые клыки во рту и кривые желтые когти внушали ей настоящий ужас.

— Стой! — закричала она пересохшим ртом, пятясь назад. Лиза плохо соображала, что делает. — Стрелять буду!

Медведь недовольно заворчал, нехотя повернул в сторону и зашлепал к костру, где его нос уловил запах окровавленных перьев и аромат консервных банок.

Парнов видел, что девушка испугалась. Девушку надо было спасти. Откуда взялась она на абсолютно необитаемом острове, он не мог понять, да и не успел подумать об этом. Выйдя из-за кустов, он крикнул охрипшим от долгого молчания голосом:

— Не бойтесь!

Лиза все еще целилась в медведя, ее подбородок напряженно дрожал, пересохшие губы хватали воздух.

— Стой! Стрелять буду! — взвизгнула она, внезапно услышав человеческую речь.

Она перевела пистолет и вновь попятилась. Парнов сделал шаг вперед, слабо замахал рукой, как бы говоря: не бойся, я друг.

Лиза, находясь меж двух огней, растерялась. С одной стороны — медведь, с другой — человек. Медведь стоял на месте и не обращал на нее внимания, а человек сделал шаг вперед.

Лиза выстрелила в человека. Пуля, жужжа, ушла в землю.

Медведь, зарычав, оглянулся и, напуганный громким звуком, потрусил вдоль берега прочь.

Человек сделал еще один шаг вперед.

Двумя руками держа прыгающий на весу пистолет, Лиза целилась прямо ему в лицо. «Это он, — пульсировала в голове одна-единственная мысль. — Это он! Он меня убьет!»

Она видела его темные глаза, грязное, одутловатое лицо, рваную, прожженную на боках телогрейку, полосатые штаны заключенного. Это был, несомненно, он.

Он пошевелился, сделав микроскопическое движение вперед. Обветренные губы что-то произносили, но Лиза не понимала слов. Мушка прыгала перед глазами, нервный пот заливал лицо, все вокруг расплывалось точно в тумане. «Это он! — пульсировал внутри животный страх. — Он меня убьет!»

Человек шагнул вперед. Лиза выстрелила. Человек остановился и медленно осел на землю.

Лиза еще раз выстрелила в туман перед собой, а потом выронила пистолет и побежала прочь, не оглядываясь. Она боялась оглянуться…

Цепочка из пяти человек пробиралась через невысокую гряду камней, поросших лишайником, когда лесную дремотную тишину разорвал дальний выстрел.

Стеценко замер на полушаге, предупредительно подняв руку. Все остановились. Глухой, лопающийся звук, прокатившись глухим рокотом по лесу, замер, запутавшись в елях.

— Что это? — одними губами прошептала Марушкина, округляя глаза.

Второй и третий выстрелы последовали без перерыва друг за другом и, пронесшись по острову, затихли вдали. В напряженной тишине было слышно, как стучит кровь в висках, как скрипят стволы деревьев и шуршит под ветром листва.

— Это он? — растерянно спросил Андрей Губкин.

Стеценко отрицательно мотнул головой:

— Тон звука выше, чем у охотничьего ружья. Это пистолет. Она стреляла.

— Она? Она стреляла в него? — спросил Воронцов.

— Ну не в меня же, — раздраженно бросил Игорь. — Пошли! Надо успеть.

— Успеть до чего? — испуганно прошептала Лидия.

Стеценко не ответил.

— Успеть до того, как он ей выколет глаза, — почти спокойно заметил Батырин. Впрочем, он тоже был бледен как полотно.

— У нее еще пять выстрелов из восьми, — прохрипел Губкин уже на ходу. — Почему же она больше не стреляет?

— Значит, не может стрелять, — сказал, ускоряя шаг, Игорь. Они почти бежали, продираясь сквозь густой бурелом.

Через полчаса пути небольшой отряд приблизился к берегу. За высоким нагромождением камней Стеценко остановился.

— Всем отдыхать. Я иду в разведку. Не разговаривать, не стрелять. Губкин, Воронцов, следите за окрестностями. Если он появится, негромко свистните, я услышу. — Он неслышно исчез в лесу.

Багровый от быстрой ходьбы, Батырин обессиленно рухнул на камни и припал к фляжке с водой. Марушкина задыхалась от быстрой ходьбы и страха. Губкин внимательно озирал окрестности в бинокль. Слава Воронцов достал записную книжку и крупным почерком записал в ней: «Три выстрела. Не знаем, кто стрелял. Капитан в разведке».

— Что с нами будет, если ее убили? — с раздражением произнес Батырин, отдышавшись. — Ее отец…

— Молчать! — оборвал его Губкин. Он считал себя заместителем Стеценко.

— Почему я должен молчать? — возмутился депутат. — Меня втравили в эту грязную историю, а я должен молчать! Я…

— Евсей Самойлович, миленький, голубчик, помолчите, пожалуйста, — умоляюще прошептала Марушкина, осторожно гладя рукав батыринской куртки. — Игорь просил, Андрей просит, и я вас прошу, ну, пожалуйста…

Батырин недовольно замолчал. На его лице явственно читались слова: «Я решительно открещиваюсь от поступков некоторых, которые… и так далее».

Через полчаса вернулся Стеценко. Он так неожиданно вынырнул из леса, что Лидия, не сдержавшись, ойкнула.

— Ну что?

— Никого нет, — сказал Игорь, присев на корточки. — На берегу я видел капли крови на камнях, старую, заштопанную лодку и кострище. Еще вот что… Пучок цветов около воды.

— А кровь чья? — побелел Батырин.

— Не знаю, — мрачно-насмешливо произнес Игорь. — На ней не было написано.

— А труп?

— Никаких трупов. Видел следы девчонки на берегу. Ее тракторная подошва. Следов борьбы не видно. Боюсь, она ранена.

— Почему она? — несмело спросил Слава. — Почему не он?

Стеценко не ответил. Он молча вертел в руке сухую былинку.

— Разделимся на группы, — наконец сказал он, вставая. — Будем искать.

— Кого? — несмело спросил Батырин. — Ее? Или его?

— Их, — ответил Стеценко. — Там, где она, там и он.

Парнов не думал, что она выстрелит в него. Он вообще ничего не думал. Он не успел сообразить, что у девушки оружие, что она напугана и взвинчена до предела.

Пуля, пройдя толстую ткань телогрейки, обожгла бок, содрав кожу между ребрами. Вторая пуля просвистела над головой, едва не задев череп.

Крови было довольно много, и поэтому Парнов, увидев мокрое черное пятно на боку, растерялся поначалу, решив, что серьезно ранен.

Он прижал руку к животу. Горячая липкая жидкость струилась между пальцами и медленно капала на землю. Рука светилась красным светом и как будто слегка дымилась теплой кровью.

Когда он оглянулся, девушки уже нигде не было. Она точно сквозь землю провалилась.

Зажимая рукой кровоточащий бок, Парнов заспешил было ей вслед, но наткнулся на черный, глянцево блестевший среди коричневых камней пистолет.

Он подобрал его и сунул в карман. И вновь, спотыкаясь, побежал вперед, туда, куда скрылась девушка. Он надеялся ее догнать. Она была его надеждой на спасение.

Лиза мчалась изо всех сил. Сначала она бежала вдоль берега, но обострившийся инстинкт самосохранения подсказывал ей: около воды валуны, ей трудно будет преодолевать препятствия, кроме того, в своей яркой куртке она заметнее на открытом пространстве. Она решила углубиться в лес.

Лиза добежала до сухого русла реки, повернула вверх по течению, в глубь острова. Зацепившись ботинком о корень сосны, чуть не упала, решила оглянуться. Никого.

Задыхаясь от бега и постепенно переходя на шаг, Лиза продвигалась все дальше и дальше. Она хотела как можно быстрее уйти от страшного места. По дну пересохшей речки шагать было легко; русло, как ровная дорога, петляло среди взобравшихся на камни деревьев и уводило беглянку от берега.

Наконец девушка выбилась из сил и рухнула на землю. От напряжения в висках горячо шумела кровь, пересохшие губы жадно хватали воздух, сердце бешено колотилось в груди. Соленый пот щипал глаза, крупные капли катились по носу. Лиза закрыла глаза: пусть ее убивают, насилуют, режут, но она не может больше тронуться с места. Идти она больше не может…

Прошло минут пять. Было тихо, Лиза не шевелилась. Наконец она приподняла голову, огляделась — никого. Перевалилась на бок, села.

Рука потянулась к поясу брюк. Надо достать пистолет на всякий случай. Он может появиться в любую минуту. Рука нащупала пустоту на месте кармана. О Господи, да она же выронила пистолет возле лодки! Лиза со стоном закрыла глаза. Теперь она не сможет защищаться. Конечно, у нее есть кулаки, ногти и зубы, так просто она не дастся ему в руки. Но ведь у него огнестрельное оружие!

Она готова была саму себя нахлестать по щекам. Ей было стыдно от собственной глупости, обидно, что именно это и предсказывал Стеценко!

Лиза поднялась на ноги. Надо уходить. Надо уходить, но куда? В лес? Там медведи! Но и сидеть на одном месте нельзя. Она медленно побрела вверх по течению реки. У нее почти не осталось сил.

Парнов сразу сообразил: девушка повернула направо и направилась по ровному участку пересохшей реки, удобному для бега. Слишком уж быстро она исчезла из поля зрения — значит, свернула в сторону. Он ее догонит, решил он, он ее обязательно догонит. Она здесь не одна, она выведет его к людям. Он пойдет за ней…

Боль в боку мешала идти. Нужно осмотреть рану. Он снял телогрейку: свитер и куртка намокли от крови. Парнов вырвал кусок ваты из разодранного рукава и приложил к ране. Ничего страшного… Немного больно, как бывает, когда сдерешь кожу. Кажется, царапина пустячная. Только крови много.

Он опустил свитер и запахнул ватник. Пистолет своей тяжестью оттягивал карман. Оружие, наверное, ему не понадобится, ведь он идет к людям… Может быть, вообще выбросить его, от греха подальше. А вдруг медведь? Нет, лучше оставить. Он вернет девушке пистолет — и она перестанет его бояться.

Он торопливо зашагал вперед, под сапогами громко хрустели камни. Эта девушка была его надеждой на спасение.

Откуда она появилась на острове? На этом холодном необитаемом острове? Светловолосая девушка с голубыми глазами, в яркой куртке и с оружием в руках? Шла по берегу и собирала цветы с заряженным пистолетом. Откуда она взялась? Может быть, геологи высадились на острове? Сутки назад был слышен стрекот далекого катера… Или биологи? Или, наконец, рыбаки? Или охотники? Кто бы это ни был, но это люди, и эти люди могут его спасти.

Парнов заспешил вверх по течению реки, моля судьбу, чтобы она помогла увидеть беглянку. И судьба сжалилась над ним и помогла ему: он ее увидел.

Стеценко разделил отряд на группы. Групп было четыре: он сам, Губкин, Воронцов и четвертая группа — Батырин с Марушкиной. Игорь решил, что Губкин пойдет наперерез через остров по тропе, которой они только что шли. Воронцов останется на месте, чтобы предупредить Лизу, если она вдруг появится здесь, а старик-политик и женщина отправятся в лагерь по самому безопасному, по его расчетам, маршруту — по берегу, в сторону, противоположную той, по которой шла Лиза. Тогда они будут вроде бы при деле и не станут путаться под ногами. Сам он решил отправиться по Лизиным следам.

— Я боюсь, я хочу с вами! — испуганно пробормотала Марушкина, вцепившись в рукав капитанской куртки.

— Выполнять приказ! — гаркнул на нее Стеценко, в гневе забыв о методах конспирации.

Лидия обиженно притихла.

Они разделились. Стеценко и Губкин договорились, что, услышав новые выстрелы, они изменят запланированный маршрут своего движения и, определив на слух потенциальный район расположения противника, будут следовать туда. Славе было приказано сидеть на месте и выжидать, когда появится Лиза. Если она не объявится в течение ближайших четырех часов, то, соблюдая необходимые меры предосторожности, он должен следовать в лагерь. Батырин и Марушкина движутся в указанном направлении, на выстрелы не реагируют, если им встретится Лиза, то вместе с ней они идут в безопасное место, а если — он, то группа прячется и по возможности пережидает опасность в укрытии.

Группы разошлись по маршрутам. Перекинув карабин через плечо, Игорь вышел на берег моря и вновь обследовал следы около лодки. В подсохшей грязи ясно виднелся след тракторной подошвы, ведущий прочь от лодки, и поверх него другой след — большой, с квадратным каблуком, сильно вдавленный в землю, следовательно принадлежащий тяжелому человеку.

Игорь посмотрел на часы: после выстрела пошел уже второй час, значит, они ушли километра на четыре, чтобы их догнать, нужно перейти на бег. И он побежал.

Лиза, теряя силы, медленно брела по течению реки. У нее не было сил обдумать, куда она направляется. Она шла, пока перед ней лежала постепенно сужающаяся ровная лента и пока она могла передвигать ноги. Ей страшно хотелось пить.

Наконец русло сузилось до размеров тесной тропинки и внезапно закончилось неглубокой круглой лужей. Дальше дороги не было, дальше высился нехоженый лес. Он неприветливо шумел, смыкаясь кронами над головой, скрипел сухими ветками. Лиза встала на колени перед лужей и зачерпнула ладонью желтоватой холодной воды. В пригоршне плавали зеленые хлопья мелких водорослей. Преодолев брезгливость, она попила и умылась. Потом сорвала какую-то красную ягоду с кустика и машинально отправила ее в рот. Ягода была кисловато-горькая, мокрая, от нее сразу исчезло чувство жажды и посвежело во рту.

Лиза села на землю возле лужи и, печально уронив голову на грудь, сказала себе: «Хоть ешьте меня, хоть режьте, я не могу больше идти. Да и некуда идти». Она с тоской посмотрела на небо — густые плотные тучи налетели с севера и плотным объятием охватили остров, грозя дождем и мокрым снегом. Похолодало.

Через несколько минут послышалось отдаленное шуршание кустов. Постепенно далекий треск усилился, и на поляну вышел высокий парень в полевой форме.

— Андрей! — радостно вскрикнула Лиза.

Губкин издалека заметил яркое пятно Лизиной куртки. Он находился сверху, там, где гряда камней образовывала невысокое плато, резко спускавшееся к руслу реки. Некоторое время он продирался через кустарник, а потом, потеряв яркую куртку за поворотом извилистой тропки, долго высматривал ее в просветы леса.

Когда Андрей увидел ее, кричать не стал из осторожности — вдруг он идет следом.

— Ну, ты как? — спросил он, вглядываясь в смертельно усталое, бледное лицо Лизы, ее спутанные волосы, распоротую куртку, из которой ветер выхватывал пушинки и уносил, словно пух одуванчика. — Что у тебя случилось?

— Ничего особенного… Я убила его, — равнодушно сказала Лиза, как будто речь шла о чем-то обыденном.

— Как убила? — удивился Губкин. — Ты? Ну даешь!

— Да, убила, — еще тише произнесла Лиза. — Там был медведь, я испугалась, выстрелила, потом еще раз выстрелила и убила.

— Кого, медведя?

— Нет, его…

— Ты уверена?

— Да, он упал.

— Кто, медведь?

— Нет, медведь ушел, а он упал… Он был такой страшный…

— Кто? — все еще не понимал Губкин.

— Ну этот, маньяк, — пояснила Лиза. — Он так смотрел на меня… А потом я испугалась и побежала. А теперь вот не знаю, куда идти…

— Ты точно убила его?

— Ну, говорю же тебе! — с раздражением от того, что ей не верят, закричала Лиза. — Я выстрелила — он упал! Я попала ему в живот!

Губкин с сомнением посмотрел на нее. Надо же, какая-то девчонка перехватила у мужчин пальму первенства. Теперь, наверное, будет всем хвастаться, что обошла их на повороте.

Но он взглянул на измученное Лизино лицо, и ему стало ее жалко. Видно, девчонка сильно перетрухнула. Ну что ж, ей повезло больше, чем ему. Когда загоняешь зверя, то не обязательно решающий выстрел будет за тобой. На охоте везение не последняя штука. Тем более, если это охота на человека.

— Пошли, — сказал он, поднимая Лизу за рукав. — Раз дело сделано, нужно возвращаться в лагерь.

— Я никуда не пойду, — застонала Лиза. — У меня нет сил, я устала!

— Идем, спустимся немного к берегу, а потом свернем к лагерю. Там есть довольно удобная тропинка по низине вдоль болота. Ну пойдем, не собираешься же ты здесь ночевать!

— А еще, — сказала Лиза, смущенно глядя в землю, — еще я, кажется, потеряла пистолет…

— Теперь это уже не важно, — отмахнулся Андрей. — Пошли!

Лиза с трудом поднялась на ноги. Они медленно зашагали обратно, вниз по каменистому ложу реки.

Стеценко издалека заметил темную фигуру в сером ватнике. Она медленно брела впереди, то скрываясь за стволами деревьев, то вновь появляясь. Он сразу понял, кто это. Для выстрела расстояние было слишком большое, да и принимать бой на открытом пространстве — занятие слишком рискованное, поэтому Игорь свернул в лес и принял решение преследовать противника по пересеченной местности, под прикрытием деревьев.

Он сорвал с плеча карабин, снял предохранитель и, пружиня, как кошка, стал пробираться по лесу. Под ногами стлался мягкий мох, усыпанный рыжеватой опавшей хвоей, приходилось осторожничать, чтобы под ногами не хрустнул валежник. Стеценко быстро продвигался параллельно руслу и вскоре поравнялся с преследуемым.

«Так, один есть… А где же девчонка?» — спокойно подумал он и принялся рассматривать из засады телогрейку с пятном засохшей крови на боку, небритое, заросшее черно-серым волосом лицо, темные, глубоко запавшие глаза и открытый рот, со свистом вбиравший в легкие воздух. Он отметил тяжелую, неуверенную походку, увидел, что ружья у противника нет, что он не ждет преследования и даже не пытается скрываться за деревьями.

Лиза могла быть только впереди по ходу его движения.

Стеценко прицелился сквозь листву. На мушке показалась темная голова. Вдруг голова неожиданно нырнула вниз и исчезла. Стеценко выругался про себя и опустил оружие. Вытянул голову и отогнул рукой ветку, ища глазами темную фигуру.

Преследуемый испуганно присел на корточки. Потом, осторожно пригибаясь, бросился в кусты и затаился там. По сторонам он не глядел, только вперед.

Стеценко удивленно поднял брови. Поведение противника удивило его. Возможно, он что-то увидел и спрятался. А что же еще может быть?

Капитан бесшумно сделал несколько шагов вперед. Что же все-таки спугнуло этого типа?

Издалека донесся негромкий ропот, долетел слабый шорох потревоженных камней, который сливался с шумом ветра и заставлял напряженно вслушиваться в слабые звуки.

Стеценко сделал еще несколько шагов вперед. По открытому пространству, не таясь, ничуть не скрываясь, как будто они в ясный полдень дефилировали по Тверской, шли Лиза и Андрей.

Лиза томно опиралась на руку своего спутника, изо всех сил демонстрируя невозможность идти. Губкин галантно поддерживал свою спутницу под руку и что-то рассказывал ей, бурно жестикулируя. Стеценко в гневе сжал кулаки: молодые люди походили на влюбленную парочку в парке Горького, вроде он предлагает ей пострелять в тире, а она капризничает. А буквально в двадцати шагах впереди, поджидая их, в кустах затаился коварный убийца.

Стеценко негромко свистнул как бурундук — ноль эмоций. Зашатал веткой, которая росла у него над головой, — никакого внимания. Губкин и Лиза упорно не желали замечать его знаков. Тогда он ухнул совой. Лиза вроде бы слегка вздрогнула и оглянулась, но потом, завороженная медоточивым журчанием речи молодого человека, вновь отвлеклась.

Стеценко размышлял: если противник вооружен, тогда Андрея ждет верная смерть, когда они будут проходить мимо. Лизу — вряд ли, преступник оставит женщину для своих утех. Он убьет Андрея, рассчитывая без помех позабавиться с девушкой. С близкого расстояния, в условиях, когда Губкин не ожидает нападения, любой выстрел — это стопроцентная смерть.

Тогда Игорь принял решение. Он прицелился туда, где ветки красного от ночных морозов куста еле заметно шевелились, и спустил курок. Фонтанчик земли беззвучно поднялся под ногами у беспечных влюбленных, ветки вздрогнули. Гром выстрела, казалось, прозвучал много позже.

Падая на землю, Губкин дернул Лизу за рукав, и она неуклюже свалилась на него сверху. Совсем рядом затрещали сухие сучья, зашевелились ветки полупрозрачного подлеска, как будто огромное дикое животное удирало напролом через чащу.

Повесив па плечо карабин, Стеценко спокойно вышел на открытое место. Ему все-таки удалось спугнуть зверя.

Глава 30

Лидия Марушкина со своим предусмотрительным спутником пробирались вдоль берега к лагерю, когда из-за громады притихшего леса до них донеслись раскаты одиночного выстрела.

Лидия вздрогнула и остановилась.

— Что это? — прошептала она. — Кто стрелял?

— Известно кто, — спокойно заметил Батырин, выпрастывая ногу из расщелины между камней. — Наши стреляют. Добивают его, наверное.

— Как добивают? — все еще растерянно спросила Лидия.

— Известно как. Из стрелкового оружия, голубушка. Мы ведь с вами не чай сюда приехали пить.

— А вдруг это он стрелял в них? Вдруг он ранен? Может быть, ему нужна наша помощь? — Естественно, она имела в виду Стеценко.

— Кто «он» и в кого «в них»? Пойдемте, Лидия Павловна, дорогая, мы с вами должны делать то, что приказано. Нам приказали идти, и мы идем. Пойдемте.

И они вновь двинулись вперед.

Что случилось, Парнов так и не понял. Неожиданно из-за поворота реки вышла сбежавшая девушка. Она совершенно спокойно прогуливалась под ручку с неизвестным парнем. Чтобы не спугнуть молодых людей, он решил сначала отсидеться в кустах, проследить, куда они пойдут, а потом уже выйти на переговоры. Как только он оказался под прикрытием деревьев, вдруг неожиданный выстрел сбил ветки прямо перед его лицом и плеснул в глаза землей. Кто стрелял и откуда, было непонятно: девушка и парень шли совершенно спокойно и мило беседовали, их руки были пусты. Выстрел прозвучал откуда-то сбоку.

Подстегиваемый инстинктом зверя, учуявшего запах пороха, запах близкой смерти, он рванулся прочь от страшного места, желая только одного — уйти подальше от грохота оружия. Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь от усталости, не чувствуя веток, которые звонкими пощечинами хлестали по лицу. Наконец он выдохся и, споткнувшись о поваленный ствол березы, рухнул на землю.

Но новый оглушительный выстрел догнал его, и пуля, как рассерженная пчела, впилась в пень над головой, осыпав волосы полусгнившими щепками. Вдалеке послышался хруст веток и сухой щелчок взводимого курка.

Тогда он вновь вскочил и рванул вперед. В сапогах бежать было страшно неудобно, ступни выворачивались, каблуки скользили. Раздвигая руками ветки, точно отмахиваясь от невидимых насекомых, он бежал и слышал только свое запаленное дыхание и звуки погони за спиной. Пола телогрейки тяжело шлепала по бедру, оттягиваемая пистолетом.

Силы были на исходе. Парнов гигантским прыжком преодолел груду валунов, на которую взобралась юная пушистая ель, скрылся в укрытии и дрожащими руками стал доставать оружие.

Ветки деревьев зашевелились невдалеке, и смутные фигуры замельтешили между стволов.

Прищурив глаз, Парнов неумело прицелился и нажал на спусковой крючок. Пистолет злобно подпрыгнул в его руках и изверг порцию огня. Гром, прокатившись между деревьев, стих. Вместе с ним точно притих шумный лес. Треск сухих сучьев смолк. Фигуры исчезли, слившись со стволами.

Парнов привалился к камню и устало закрыл глаза.

— Откуда у него пистолет? — прошептал Стеценко, прижимаясь щекой к мягкому ковру опавшей хвои. — Вижу его. Он там, за камнями… Решил отстреливаться.

Губкин лежал рядом и тяжело дышал. Мельчайшие капельки пота выступили на верхней губе.

— Может, я его обойду слева? — предложил он. Глаза Андрея возбужденно блестели. Он начал было отползать, по-змеиному извиваясь на земле, но тяжелая рука Стеценко удержала его.

— Лежи!

Они выжидали. Противник тоже не шевелился, притаившись за черной громадой камней.

— Удобная точка у него для обороны, — пробормотал сквозь зубы Стеценко. — А мы на открытом месте, как на ладони.

Они лежали так минуту, две, три. Между тем уже стало постепенно темнеть, и золотой вечерний сумрак становился все более серым и неуютным.

Стеценко снял кепку и осторожно приподнял ее над головой. Выстрела не последовало.

— Патроны бережет, — прошептал Стеценко и, бесшумно перевалившись на живот, расчехлил бинокль.

Груда камней, казалось, затаилась в ожидании.

— Ну что, рискнем его взять? — прошептал Стеценко. — Давай за мной!

Он поднялся на полусогнутых и короткими перебежками рванул вперед.

Невидимая пуля сразу же сбила ветку над головой — противник держал нападавших под прицелом.

Они вновь залегли, прижавшись щеками к земле и обнимая ее руками.

Стеценко слегка развернулся телом к Губкину:

— Темнеет.

Андрей кивнул, не поднимая головы, — получилось какое-то странное дерганье шеей.

— Там Лиза одна, — прошептал он.

— Возвращайся к ней, — прохрипел Игорь, — я тебя прикрою. Идите в лагерь.

— А ты?

— Я остаюсь здесь.

— Тогда я тоже, — сказал Андрей.

— Иди за ней!

— Но я тоже хочу!

— Это приказ!

Стеценко с ненавистью сжал зубы. Что делать? Если они останутся добивать этого типа, девчонка неизвестно еще чего выкинет. Притащится сюда, под пули, заноет, будет им мешать, а то подставит и себя, и их под удар. Или вздумает куда-нибудь уйти, хотя ей было строго-настрого приказано сидеть и никуда не отлучаться. Наступает ночь, она как пить дать заблудится, замерзнет… Ищи ее потом по всему острову…

А преступник… Он никуда не денется… Лобовой атакой его сейчас не возьмешь, лучше подкараулить, когда он не будет ждать нападения. Куда он денется, с острова-то?

— Ладно, отступаем, — пробурчал Стеценко и стал как рак пятиться назад, сжимая в руке оружие. Груда камней впереди была тиха и неподвижна.

Как же им мешает эта девчонка!

Они ушли. Парнов облегченно вздохнул. Что это были за тени, которые гнались за ним? Девушки с ними не было, он сразу узнал бы ее по ярко-красной экипировке. Один из них — тот парень, что был с ней, это ясно, а еще кто? Тот человек, который стрелял в него из-за кустов? Ничего не понятно, откуда он взялся?

Остров оказался на поверку отнюдь не безлюдным. Он был, кажется, даже чересчур обитаемым, но обитали на нем какие-то странные люди. Дикие, злые, недоброжелательные друг к другу. Люди, которые поливали друг друга свинцом без малейшего повода. От них глупо было ждать помощи. От таких людей хотелось сбежать.

Парнов медленно брел, как ему казалось, к берегу. Он едва волочил ноги. Руки его крепко сжимали пистолет, как утопающий держится за соломинку. Желудок глухо ныл, напоминая о том, что с утра маковой росинки у него не было во рту.

В сгустившейся темноте Парнов не замечал, что, описав кривую, он возвращается не к своему костру и к лодке, а, наоборот, удаляется от них на противоположную оконечность острова. Он медленно брел вперед, с трудом поднимая ноги, вяло обходя поваленные стволы, — не хватало сил перебираться через них.

Он медленно шел, когда новый гулкий выстрел разорвал ночную тишину, прокатившись громовым раскатом над островом.

Они почти дошли до цели, когда стало темнеть. Солнце, прорвав густую пелену облаков, покрылось туманной пленкой, как полузакрытый глаз сонной птицы. Тучи расползлись, обнажив ясное фиолетовое небо. Стало заметно холоднее, но путники, шедшие все медленнее, не замечали ночной сырости, тяжело переставляя ноги.

До лагеря было рукой подать. В синеющем темнотой небе резко выделялся черный зуб суши с приметной сосной на берегу, раскинувшей свои ветви над водой. Сосна казалась силуэтом, вырезанным из черного бархатного картона.

Лидия шла за Батыриным, он осторожно нащупывал дорогу крючковатой палкой, срезанной по пути.

Впереди раздалось странное тяжелое фырканье. Батырин остановился как вкопанный, Лидия налетела на него сзади.

— В чем де… — остановилась она на полуслове.

Прямо на их пути, метрах в двадцати, не более, стоял на четвереньках медведь и беззаботно хлебал воду из ручейка.

Лидия зажала рот рукой, чтобы не завизжать от ужаса.

Батырин между тем храбро достал пистолет и прицелился.

— Не надо, — прошептала Лидия сквозь пальцы. Батырин далеко отставил руку, как будто боялся запачкаться, и, закрыв глаза, выстрелил.

Медведь зарычал, испуганно попятился и прыжками умчался в лес.

— Зачем вы его так? — спросила Марушкина, наконец разжав рот.

— Больше он здесь не появится, — уверенно заявил Батырин. — Кажется, я его серьезно ранил.

Отыскав дрожащую от холода и усталости Лизу на том же месте, где они ее оставили, Стеценко и Губкин двинулись по направлению к лагерю. Далекий выстрел застал их врасплох. Мужчины недоуменно переглянулись.

— Это, наверное, он, — сказал Губкин. — Охотится.

Стеценко покачал головой:

— Вряд ли. В его положении стрелять — это значит выдать себя с головой. Скорее всего, это наши.

— Зачем? Славка не будет стрелять, чтобы не привлекать внимания, а старик и Лидия уже в лагере.

— Не знаю. Может быть, кто-нибудь из них наткнулся на него? Хотя звук шел с противоположного конца острова, оттуда, где лагерь…

Они еще постояли, прислушиваясь, не последует ли новых выстрелов. Все было тихо.

— Ладно, пошли, — наконец произнес Стеценко. — Не стоять же здесь всю ночь… Дурдом на этом острове!

В полном составе отряд охотников собрался только около полуночи. Марушкина и Батырин не спали, греясь возле печки в тревожном ожидании остальных. Слава Воронцов только что пришел. Его записная книжка украсилась новыми записями и размышлениями, которыми он развлекался от нечего делать.

— Кто стрелял? — грозно спросил Стеценко, убедившись, что его команда жива и вполне здорова, только все зверски устали.

— На нас напал медведь, — заявил Батырин. — Нам пришлось обороняться!

— Вы в своем уме? — окрысился капитан. — Я же приказывал не стрелять!

— Но он напал на нас! — оправдывался Батырин. — Кроме того, я, конечно, сильно уважаю вас, Игорь Степанович… Но мы же не выбирали вас своим командиром… Вы сами себя назначили. И поэтому попрошу вас…

— Вы его убили?

— Ну, убил или ранил… Это не важно! Главное, что мы с Лидией Павловной остались живы! — заявил Батырин.

— Вы в своем уме? — закричал Стеценко. — Теперь по острову бродит не только раненный одной дурой преступник, но и раненный другим дураком медведь!

— Я попросил бы вас, — грозно произнес, надувая щеки, политик.

— Мальчики, мальчики, не ссорьтесь, — умоляюще пролепетала Марушкина. — В наших условиях не хватало еще ссор.

— Кончится тем, — мрачно произнес Стеценко, — что кого-то из нас задерет раненый медведь, других застрелит, подсторожив, маньяк. И я не могу поручиться, что это не будете вы!

— Да что такого произошло, не понимаю! — пожал плечами Батырин. — Я его ранил, он испугался и больше к нам не сунется.

— Еще как сунется! — ехидно заверил Стеценко. — Подранки очень любят подкарауливать охотников и проламывать им черепа своими мощными лапами. И сдирать скальп! Не сомневайтесь, медведь не успокоится, пока не отплатит вам за свою рану, а может быть, и нам тоже. Свидание с ним вам обеспечено. Что ж, такие уж привычки у них, у медведей, — язвительно усмехнулся Стеценко. — Ждите гостей.

— Мальчики, мальчики, давайте ужинать! — примирительно заквохтала Марушкина, доставая хлеб, масло, сухую колбасу.

В палатке вкусно запахло съестным.

— Вот что я решил, — жестко произнес Стеценко. — Всем, кроме Губкина и Воронцова, немедленно сдать оружие.

Охотники испуганно затихли.

— Иначе я не поручусь, что мы не перестреляем друг друга ночью… Я жду!

Все растерянно молчали. Первой сдалась Марушкина.

— Пожалуйста. — Она с милой улыбкой рассталась с пистолетом. — Он мне совсем не нужен…

Батырин, насупившись, обиженно засопел носом.

— Прошу, — протянул руку Стеценко. — Не хотелось бы применять силу…

— Это произвол, — буркнул Батырин. — Это примат силы над разумом… Я возмущен! — и выложил пистолет на стол.

— Ваше оружие, строптивая мадемуазель. — Стеценко протянул руку к Лизе.

Та потупила взгляд:

— Я… У меня его нет…

— А где же он, позвольте узнать?

— Я… Я выронила его… Потеряла… Случайно. Я не хотела, но так получилось…

— Так-с, — произнес командир, мрачнея на глазах, хотя это казалось невозможным, так как он был и так мрачен донельзя. — Еще одна приятная новость… Говорите уж прямо: вы его вручили преступнику и еще торжественно пожали ему при этом руку? Так вот откуда у него пистолет!

— Я думала, что убила его… — пробормотала Лиза.

— Ну послушай, Игорь, — вступился за нее Губкин. — Сам пойми, девушка испугалась, да еще и медведь… Ну с кем не бывает…

— Все ясно. — Стеценко всем свои видом показывал, что имеет дело с командой сбежавших из психушки олигофренов. — Разговор окончен. Всем спать. Я, Губкин и Воронцов будем посменно дежурить всю ночь, поскольку от вооруженных бандитов и раненых медведей мы отныне не застрахованы…

Через минуту в палатке погас свет.

Устав брести в темноте, Парнов подремал полчаса, прикорнув у корней дерева. Однако спать было невозможно — холод заползал в дыры порванного ватника, противно ныл бок, не давая уснуть, в темноте мерещились странные шорохи, как будто опасные тени осторожно подкрадывались к нему со всех сторон.

Парнов решился на отчаянный шаг: он принялся разводить костер. Сухих веток вокруг было навалом. Они, правда, не давали того тепла, что поленья, но все-таки… В кармане нашлись драгоценные спички, таблетка сухого спирта. Вскоре яркий горячий цветок расцвел посреди студеной ночи, заливая оранжевым светом ночной лес. Тьма, казалось, еще плотнее обступила костер со всех сторон.

Дежурство Андрея Губкина пришлось на время от четырех до шести утра. Он долго клевал носом, борясь со сном, но сон то и дело оказывался сильнее, и тогда со всех сторон на него наступали странные видения: смеялось веселое лицо Лизы, превращаясь в полную луну, мелко хихикал Батырин, а сам Губкин бесконечно бежал по лесу, не понимая, зачем и куда бежит.

Чтобы разогнать сон, Андрей поднялся, с сожалением сбросил накинутый на плечи уютный спальник и отошел за палатку. Черный лес, казалось, спал мертвым сном. Зевая, Андрей расстегнул штаны и долго журчал, дрожа от холода и желания спать. В бархате чернильной ночи, где-то за черными деревьями, слабо мелькнул желтоватый тревожный отблеск.

Сон мгновенно слетел с глаз. Андрей застегнулся и, осторожно похрустывая мерзлой травой, прокрался вперед. За черными стволами пылал яркий огонь.

«Это он! — мелькнула мысль. — Конечно, это он!» Рука скользнула в карман — оружие было при нем.

Целясь и дрожа от возбуждения, он стал осторожно приближаться к костру.

«Эх, жаль, все переполошатся, — мелькнула мысль. — Но ничего… Сейчас я прикончу эту сволочь, этого гада… Право первого выстрела останется за мной!»

Палец плавно тронул спусковой крючок. Прогремел выстрел. Черная тень метнулась в сторону и помчалась в чащу, треща сухостоем.

Андрей рванул вслед за ней.

Стеценко выскочил из палатки с карабином наперевес. «Кто стрелял, зачем?» — растерянно пульсировало в голове. Он побежал было в темноту, потом метнулся вправо, влево — туда, откуда, как ему казалось, доносился шум, затем бегом вернулся к палатке.

Губкина на месте не было. Значит, стрелял или он, или в него.

— Что такое? Что случилось? — послышались перепуганные сонные голоса изнутри.

Новый выстрел прокатился громовым раскатом в мерзлой тишине.

Стеценко не отвечал. Он схватил фонарик и снова побежал в лес. Луч света выхватывал из темноты причудливо сплетенные ветви деревьев.

— Игорь, он здесь! — послышался неподалеку сдавленный голос Губкина. — Вон там.

Фонарик осветил его лицо с грозно оскаленным ртом. Далеко впереди слышался треск. Преследователи помчались на звук ломаемых кустов.

После пятнадцатиминутной погони Стеценко остановился и прислушался. Тихо.

— Все, ушел, — обескураженно произнес он, опуская фонарик.

— Нет, он там, я его ранил! — запальчиво кричал Губкин, показывая рукой в темноту.

— Одна девушка его вчера даже убила, — съязвил Игорь и круто повернул назад.

— Игорь, ну что же ты! — кричал Андрей, размахивая пистолетом. — Надо его добить! Он затаился и надеется, что мы его потеряли!..

Не отвечая, Стеценко побрел назад, к палатке. Охота начинала напоминать фарс.

Воспаленный бессонницей и страхом, Парнов понял: они выслеживают его. Эти люди решили его убить. Они подкарауливают его и при каждом удобном случае расстреливают, будто он зверь, предназначенный на убой. Живым они его не выпустят. Они жестоки, безжалостны, хитроумны. После перестрелки накануне они сделали вид, что отступают, а на самом деле, наверное, всю ночь прочесывали остров, чтобы его найти.

Он чудом пока остался жив. Нет, нельзя ждать помощи от этих людей, они жаждут его крови. Почему? Неясно. Может быть, они боятся его даже больше, чем он их. Они караулят его ночью, они окружают его днем, они решили уничтожить его. Кто они? Возможно, сбежавшие из мест заключения уголовники, здесь, на Севере, их много.

Надо бежать с острова, пока не поздно. Его силы на исходе. Еще день-два, и он не сможет подняться, обессилев от холода, от голода, от постоянного страха. Он — загнанный волк, у которого остается лишь один шанс остаться в живых — уйти по воде. У него есть лодка. И пусть он лучше утонет, но не станет живой мишенью для этих озверевших дикарей!

Черт, как ноет бок! Болит, тянет, будто жилы вытягивает. Наверное, он содрал тонкую кожицу начавшей подживать раны, когда несся сквозь кустарник.

Как жаль, что он потерял вчерашний день. Погнался за девушкой, вместо того чтобы сразу же отправиться на материк. Он потерял целые сутки. Теперь лишние двадцать четыре часа отделяют его от тепла, еды, от чистой постели и от свободы. Да-да, от свободы, потому что сейчас он не свободен, он в клетке. Он чуть не потерял жизнь, и сейчас за ним гоняется озверелая толпа с ружьями. У него есть последний шанс выжить — убраться с острова до рассвета.

Поняв, что погоня потеряла его след, Парнов привалился к стволу лиственницы и немного расслабился. Сейчас главное — определить, в каком месте острова он находится. Над ним как огромная скатерть, полная рассыпанных звезд, простиралось чернильное небо. Беглец задрал голову. Все, что он знает из астрономии, — это Большую и Малую Медведицу. Он вспомнил, что, когда сидел у костра на берегу, там, где находился причал, Большая Медведица была несколько слева. А сейчас она у него за спиной.

Значит, ему нужно развернуться и идти вон туда…

Собрав последние, еще остававшиеся в нем силы, он медленно побрел вперед.

— Теперь он понял, что мы его засекли, и попробует удрать с острова, — мрачно произнес Стеценко, когда охотники вернулись в лагерь после учиненного переполоха.

В палатке дрожали и жались друг к дружке испуганные женщины. Слава Воронцов строчил в записной книжке конспект последних событий.

— Каким образом? — удивился Губкин. — На чем?

— У него есть лодка.

— Он не сможет плыть ночью. Еще темно.

— Сейчас уже утро. Через час начнет светать. У нас есть только час, чтобы опередить его и перехватить около лодки. Собирайся.

— А я? — Воронцов с трудом оторвался от записной книжки.

— Ты тоже пойдешь.

Стеценко стал зашнуровывать ботинки.

— А мы? — тонким голоском пропищала Лидия.

— А с вами остается известный стрелок по медведям Евсей Самойлович, — с издевкой произнес Игорь. — Несомненно, это его доблестный выстрел привлек к нам опасного преступника.

— Я попросил бы, — начал Батырин, — не сваливать с больной головы на здоровую… Кроме того, я тоже намерен идти с вами!

— Вы останетесь в лагере, — безапелляционным тоном сказал Стеценко. — Мы будем двигаться бегом, вы не выдержите такой темп. Кроме того, мы не можем оставить женщин одних.

— Это произвол! — вскипел политик. — Я буду жаловаться! Мне обещали охоту на преступника, а вместо этого я должен сидеть в палатке. Один выстрел мой! А вы не смеете мне указывать…

— Все, — жестко произнес Игорь. — Это наш последний шанс его задержать. Если этот зверь вырвется с острова, я себе этого никогда не прощу.

Лиза и Марушкина тяжело вздохнули. Они, кажется, были единственными, кто мечтал, чтобы «дичь» благополучно убралась восвояси.

Когда Парнов добрел до своего лежбища, уже совсем развиднелось. Тусклое солнце вставало в облаках, море было спокойно, легкая дымка тумана, сгущаясь, наползала с противоположного берега. Лодка лежала на берегу, недоделанное весло валялось рядом.

Парнов положил на дно суденышка ружье, оставленное вчера в шалаше, бросил туда рюкзак. Сборы были закончены, оставалось только срезать ветки с молодого деревца, расплющить конец и можно было плыть.

Парнов столкнул лодку в воду. Подтащил ее к дальнему краю причала, зафиксировал между свай. Слабая волна легко плескалась в борт. В щели стала тихо сочиться вода.

Черт, еще бы срезать коры, чтобы был хоть какой-то черпак… Или нет, лучше консервная банка… Она валялась где-то около шалаша. Парнов бегом устремился в лес, придерживая рукой ноющий от раны бок.

— Все, удрал, — вздохнул Губкин, когда увидел, что лодки на берегу нет.

— Дьявол! — зло выругался Стеценко, забрал у него бинокль и стал напряженно всматриваться в сереющую даль. — Нет, он не мог далеко уплыть!

Поверхность моря была гладкой и незамутненной, но уже метрах в ста от берега утренний туман, стоявший над водой как спустившееся на землю облако, надежно скрывал горизонт белесой пеленой.

— Может, спрятался? — предположил Слава Воронцов. — И лодку спрятал?

— Зачем?

— Чтобы нас запутать… Это очень хитрый преступник, я таких знаю.

— Тихо! — бросил Стеценко и пригнулся за стволом дерева. — Вот он!

Черная фигура, прихрамывая, вышла из леса.

— А вон и лодка, у причала бьется. Я зайду слева, в обход, ты справа, а Воронцов останется на месте. Начну первый, готовьтесь…

Доставая на ходу оружие, Стеценко стал крадучись пробираться к берегу.

Выстрел оглушил Парнова и выбил у него из рук одну из консервных банок. Сразу же за первым выстрелом последовал второй, с другой стороны, а потом и запоздалый третий. Шальная пуля взбила фонтанчик песка прямо под ногами. Парнов испуганно присел на долю секунды, но через мгновение бросился к лодке, на ходу вынимая пистолет. «Выследили, гады!» — мелькнула в голове короткая мысль.

Стреляли из леса — на этот раз его обложили со всех сторон и прятаться негде, только в море. Он спрыгнул в лодку и стал, отталкиваясь веслом, выводить ее на глубину.

У него были еще секунды три, пока он был под прикрытием деревянного настила, и эти три секунды решали все.

Пули вспороли деревянную обшивку настила, но не достигли цели.

Когда противник исчез из поля зрения под прикрытием причала, Стеценко сразу же понял, что тот задумал. И рванулся вперед, одной рукой придерживая подсумок с патронами, чтобы не хлопал по боку. Видимость отвратительная — туман…

Человек в лодке оттолкнулся от свай, стараясь как можно быстрее увеличить расстояние между собой и стрелявшими. Нос суденышка плавно вспорол зеркальную гладь воды…

Стеценко встал на одно колено… Нет, слишком далеко… Надо поближе… Он сделал несколько гигантских скачков вперед.

Лодка по инерции проплыла несколько метров, постепенно замедляя ход. Человек в ней вытянул руку и прицелился. Две фигуры выбежали из леса и загремели тяжелыми сапогами по причалу. У одной из них были соломенные волосы и странно знакомое, даже родное лицо… Почему? Откуда он знает этого парня?..

Сейчас он прикончит эту суку, этого гада, думал Стеценко, спокойно прищуривая левый глаз. Теперь он не выскользнет… Он похоронит его на дне моря…

Но человек в лодке опередил его. Он вытянул руку в его сторону, и в ней холодно блеснули одна за другой две вспышки.

Одной из них больно обожгло плечо Стеценко. Не обращая внимания на боль, сжав зубы, он стрелял, стрелял, стрелял… Стрелял, пока не упал, потеряв сознание, на серые доски причала…

Пули веером ложились на воду, а человек в лодке становился все меньше и меньше, пока сгустившийся от лучей рассветного солнца туман не скрыл его белой непрозрачной пленкой.

Глава 31

— Он ушел. Есть жертвы, — мрачно сообщил Андрей Губкин в трубку спутникового телефона. — Кто, кто… Стеценко… Пришлите катер.

Он был мрачен — зверь ушел невредимый и даже ранил охотника.

Однако женщины вздохнули с некоторым облегчением — страшного убийцы Вырвиглазика больше нет па острове, и им больше ничего не угрожает. Правда, есть еще медведь, но что такое медведь по сравнению с убийцей-маньяком!

В полдень требовательно зазвенел телефон. На проводе был сам Вешнев. Он сказал, что катер выслан, расспрашивал об обстоятельствах побега преступника, во что тот был одет, откуда взял лодку, какое оружие у него с собой. Узнав, что убийца увез с острова трофейный пистолет, огорчился, но справился с собой и туманно сказал:

— Ничего, наши люди перехватят его… У вас еще будет возможность совершить акт правосудия. Мы уже выслали вертолет, организовали спецрейс на Москву из Архангельска. Ждем вашего прибытия.

Какой акт правосудия он имел в виду, никто не понял.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ГРУППЫ СОПРОВОЖДЕНИЯ КОЛОМИЙЦА Е.Н.

«Пятнадцатого сентября поисковая группа в количестве шести человек на вертолете «Ми-8», арендованном в нежском авиаотряде, вылетела в район поиска. Метеослужба нежского авиаотряда выдала сводку погоды с указанием о высокой вероятности тумана. Осмотр острова Медвежьего, водного пространства Нежской губы и материковых лесов с высоты результатов не дал. Из-за отсутствия видимости и густого тумана поверхность земли и акватория плохо просматривались с вертолета, поэтому лодку с клиентом 47 ФВ не удалось обнаружить. Шестнадцатого сентября с семи часов утра, сразу после рассвета, группа начала наземные поиски в районе станции Маломуйка.

Нами были опрошены многие местные жители, охотники и поисковики, однако опрос населения результатов не дал. Никто из опрашиваемых не видел человека описанной нами наружности и не наблюдал высадки описанной со слов Губкина А.В. лодки. Однако уже к вечеру при прочесывании береговой полосы была обнаружена вытащенная на берег ветхая лодка, имеющая явные следы свежего ремонта. В ней при осмотре были обнаружены куски окровавленной ваты, похожей на ту, что используется при пошиве телогреек.

Изъятый с катера «Нескучный сад» ватник моториста Нечипайло К.Ю. подтвердил полную идентичность материала подстежки. Моторист Нечипайло К.Ю. удостоверил, что при сопровождении клиента на остров Медвежий им, то есть клиентом, был взят аналогичный ватник, принадлежащий мотористу.

Поэтому группа поиска сделала вывод, что найденная лодка действительно является той, на которой клиент 47 ФВ совершил побег с острова Медвежьего.

Прошедший накануне дождь со снегом затруднил идентификацию отпечатков обуви на берегу и дальнейшее преследование клиента. Для поисков была вызвана розыскная собака по кличке Пират. Собака след взяла, но через три километра потеряла его в районе Оленьего болота.

По направлению следа был сделан вывод, что клиент движется курсом — юго-восток. Опрос жителей деревень Выкресты, Озерки, Усть-Ильма результатов не дал. Группу сопровождения встревожили известия о том, что в районе поиска в последнее время активизировались волки, но нас заверили, что в связи с осенним временем волки не слишком агрессивны и побоятся напасть на человека, тем более вооруженного.

Жительница деревни Каменки Евдоксия Клименкова сообщила, что накануне у нее пропали сушившиеся возле дома на веревке носильные вещи ее супруга, как-то: портки коричневые полушерстяные, майка голубая трикотажная с характерной дырой на боку, рубашка байковая клетчатая, без особых примет. А так же из незапертого по деревенскому обычаю дома исчезли: полбуханки серого хлеба, теша соленой рыбы, вареная картошка (из десяти картофелин в кастрюле осталось пять), надпито молоко, стоявшее в крынке возле печки. Поскольку от деревни Каменки до ближайшего жилья более тридцати километров по лесной тропе, поисковой группой был сделан вывод, что вещи и продукты могли быть украдены либо клиентом 47 ФВ, либо, возможно, совершившим побег заключенным колонии МТУ № 37/45, находящейся в семидесяти трех километрах от деревни. Однако на запрос в местные органы внутренних дел был получен ответ, что в последние дни побегов из колонии не было.

В связи с этим поисковая группа продолжала работу в направлении Нежская губа — Каменки.

Шестнадцатого сентября в 21.30 клиент был обнаружен группой поиска на станции Маломуйка, где он, очевидно, ожидал прибытия пригородного поезда на Архангельск.

Клиент, одетый в телогрейку и похищенные в деревне Каменки вещи, был найден спящим на лавке в зале ожидания. Его внешний вид не соответствовал фотографии, имеющейся в нашем распоряжении, но зато соответствовал словесному портрету Губкина А.В.: недельная щетина, закопченное костром, обветренное лицо, потрескавшиеся до крови губы. В результате беглого внешнего осмотра был сделан вывод, что ружья с ним нет, однако в отношении пистолета такого достоверного вывода сделать не удалось. Группа сопровождения продолжала ведение клиента, стараясь не попадать в поле его зрения.

В 22.15 клиент сел в пригородный поезд Маломуйка — Архангельск и в 23.57 прибыл на станцию назначения. Ночью в зале ожидания на железнодорожном вокзале клиент совершил кражу портфеля и бумажника у спящего пассажира, следующего проездом в г. Апатиты.

Проснувшийся пассажир обнаружил исчезновение бумажника с пятистами рублями и билетом на поезд и обратился в комнату милиций с заявлением. Была совершена облава на подозрительных личностей на вокзале. В результате оперативно-розыскных мероприятий были задержаны несколько праздношатающихся, в том числе и наш клиент.

Обворованный пассажир опознал одноразовую бритву, найденную в кармане у клиента, но так как одноразовые бритвы довольно широко распространены и их ношение в нагрудном кармане пиджака не является уликой, клиента отпустили. Похищенный бумажник клиент благоразумно выкинул в унитаз сразу же после кражи, что доказывает его опытность, а деньги истратил на билет до Москвы и пиво в вокзальном буфете.

Семнадцатого сентября в 6 часов утра 47 ФВ сел в поезд Архангельск — Москва, 9-й вагон, 48-е плацкартное место, боковая верхняя полка. Чтобы постоянно держать клиента в поле зрения, в состав проводников вагона номер 9 был внедрен сотрудник группы сопровождения Кривошеин П.С.

Прибытие клиента в столицу ожидается 19 сентября в 11.15.

Отчет о расходовании выделенных денежных средств при сем прилагаю.

Начальник группы сопровождения

Коломиец Е.Н.

8 сентября 1998 года».

РЕЗОЛЮЦИЯ

ЗАМЕСТИТЕЛЯ ДИРЕКТОРА ФИРМЫ «НЕСКУЧНЫЙ САД» ВЕШНЕВА К.С.:

«Всем участникам группы сопровождения клиента 47 ФВ, сотрудникам регионального отделения фирмы «Нескучный сад» в городе Архангельске, а также мотористу катера «Нескучный сад» Нечипайло К.Ю. (в качестве компенсации за утерянный ватник) выплатить премию в размере одного оклада за успехи в работе. Заместитель директора фирмы «Нескучный сад» Вешнев К.С.».

Слушая монотонный перестук колес, Парнов лежал на верхней полке и мрачно смотрел, как убегает назад топкий северный лес, как отступают болота, сжавшие в тисках полотно железной дороги, как проносятся мимо заляпанные дождем, печальные полустанки с серыми покосившимися избами и равнодушными коровами, жующими свою вечную жвачку.

У него была уйма времени, чтобы все обдумать, но думать он не мог. Он, кажется, потерял способность размышлять и анализировать в ту самую ледяную ясную ночь, когда метался по черному острову, а вдогонку ему летели рассерженно звенящие пули, когда, отстреливаясь, греб самодельным веслом, все больше погружаясь в душное молоко тумана, когда человек на берегу, стоящий на одном колене с карабином на изготовку, упал и остался лежать без движения… Он потерял способность рассуждать, но он мог бесконечно прокручивать в памяти страшные картины: бездонное дуло пистолета, истерично прыгавшее в руках девушки в красной куртке, кровавые отблески костра на его собственных ладонях, черные деревья, мчащиеся навстречу, и белое молоко тумана. И вновь — тот, с ружьем, упавший после его выстрела. А потом — тот светловолосый парень, бегущий по причалу, до боли похожий — на кого? На его сына, его Славку. Неправдоподобно похожий, как будто он — странный мираж, видение, вызванное болью, сгусток тумана…

Видения теснились, отступали, но упавший после выстрела человек вставал перед глазами снова и снова — коленопреклоненная фигура на берегу, в пятнистом бушлате, какой носят военные. Этот был один из тех двоих, которые гнались тогда за ним по лесу, — он видел их как будто на ладони, когда, отстреливаясь, лежал за грудой камней и считал про себя неспешные секунды. Секунды текли медленно, текли бесконечно, неторопливо, будто время растянулось в бесконечную резиновую ленту, а жизнь бесповоротно кончилась и только ее последнее мгновение застыло, не в силах двинуться вперед…

Что ему будет за то, что он убил человека? Что с ним сделают, если найдут? Неужели его все-таки найдут — песчинку, одну из миллионов, затерянную в гигантском бархане столичного мегаполиса?

Смогут ли его узнать те, которые остались на острове? Вряд ли. Он появился перед ними неожиданно, как чертик из табакерки, напугал всех своим оборванным диковатым видом и скрылся как нежить в тумане. Вблизи его видела только девушка — и то какие-нибудь одну-две секунды… Сможет ли она его опознать? Он был небритый, грязный, страшный…

Парнов погладил заскорузлой ладонью подбородок в мелких порезах от торопливого бритья. Если ему удастся вернуться в свою жизнь… Если удастся… Тогда несколько дней отдыха, пара горячих ванн, посещение косметического кабинета, маникюрши, массаж, крем, хороший парикмахер, дорогой костюм… Через неделю его будет не узнать! Никто и никогда не сможет доказать, что на острове был именно он, обеспеченный, уважаемый человек. Тогда можно будет и алиби себе подготовить, и адвоката нанять, и подмазать где надо… Только бы ему вернуться в свою прежнюю жизнь, только бы вернуться!

В кармане брякнула мелочь. Парнов пересчитал оставшиеся в кармане телогрейки деньги. Девятнадцать рублей пятьдесят копеек. Не пойти ли ему в вагон-ресторан? Чертовски хочется есть!

Нет, он не может сейчас идти в ресторан, надо экономить деньги. Еще небольшое усилие, решающий разговор — и он отпразднует свою победу в лучшем ресторане города! Он закажет… Что он закажет? Лобстеры, семгу под маринадом… Фрукты… Что-нибудь еще очень экзотическое… Он пойдет в ресторан один и будет есть, есть, есть… Он отпразднует свою победу, он насладится ею сполна. Да, он выиграл в этой игре. Он обманул их всех. Он переиграл всех, вырвался из клетки, и теперь именно он будет диктовать им свои условия. Да, это была жесткая мужская игра, в которой проигравших безжалостно пристреливают. Но он, именно он — победитель!

А сейчас надо все снова хорошенько обдумать…

Накануне решающего дня Вешнев обзвонил всех участников северного путешествия.

— Ждем вас в двенадцать ноль-ноль в нашем офисе! Для вас готов приятный сюрприз!

Участники охоты, заинтригованные многозначительными намеками, согласились. Лишь один Батырин изобразил донельзя занятого политика, чьи секунды драгоценны и отсчитываются поштучно по особому тарифу. Вешневу пришлось мобилизовать всю имеющуюся у него любезность и остроумие, чтобы уговорить депутата.

— Будет пресса, — многозначительно намекнул он, и голос политика неожиданно смягчился.

— А телевидение?

— Обещали быть, — схитрил Вешнев.

Таким образом присутствие Батырина было обеспечено…

Опустив тяжелые веки, Вешнев с облегчением откинулся в кресле. Эта порядком затянувшаяся эпопея уже стала надоедать ему. Скорей бы все закончилось, скорей! Еще немного — и он директор процветающей фирмы! И тогда они все будут в его власти — доверчивые, лопоухие клиенты, летящие как ночные мотыльки на свет фонаря на чудесные приключения. Он станет директором — и вот тогда развернется! Он поведет дела совершенно по-другому. И следа больше не останется от этих слюнявых историек с развернутыми точно в мелодраме сценариями, со спектаклями, разыгранными во всех странах мира, с пресловутой правдоподобностью, которую многие просто не замечают, с дурацкими группами сопровождения, которые трясутся над клиентами, будто те сделаны из хрупкого стекла…

У него все будет по-другому. Жестко, деловито, строго. Все эти искусственные города XII века из папье-маше, танки, которые надо перебрасывать из Сибири чуть ли не в Антарктиду, аренда натуральных драгоценностей, все эти знаменитые актеры, бесценные костюмы и декорации — это слишком дорого, это съедает чуть ли не все доходы фирмы. Он сделает по-другому — несколько сценариев на все случаи жизни, отработанные маршруты, отрепетированные сцены. Клиент выберет интересующий его сценарий и будет быстро обслужен. Меньше волокиты, меньше времени, больше денег. Больше денег — значит, дешевле. Дешевле — значит, больше клиентов можно обслужить. Больше клиентов — больше денег. И так далее…

В кармане зазвонил телефон. Да, это, наверное, Кривошеин… Пора начинать заключительный этап…

— Клиент сошел с поезда и направился в метро, — доложил Кривошеин.

Отбой. Вешнев набрал номер.

— План «С» в действии. Доложите о выполнении.

Отбой. Вешнев барабанил холодными длинными пальцами по столу. Сегодня ничего не сорвется, сегодня все будет по плану. Клиент пытался их переиграть, сбежал с острова, но сегодня хозяин положения не он. Отнюдь не он!

Через пять минут раздался новый звонок.

— План «С» выполнен. Клиент перешел на Калужско-Рижскую линию и направляется к вам.

Вешнев взглянул на часы:

— Рано еще. Придержите его минут пятнадцать. Не все еще в сборе.

Набрал новый номер:

— Раиса Александровна, 47 ФВ через пятнадцать минут будет. Начинаем заседание?

В трубке что-то булькнуло в ответ.

— Нет, Раиса Александровна, — жестко возразил Вешнев. — Нет. Жалость сейчас неуместна. Поздно думать об этом… Иначе мы разоримся.

Трубка что-то сбивчиво забормотала.

— Нет. Если вы пошли на попятный, я все сделаю сам.

Отбой.

Вешнев спустился вниз и приказал охране:

— Пропустить беспрепятственно. По прибытии доложить.

Стрелки на часах показывали двенадцать ноль-ноль.

Ему казалось, что все складывается удивительно удачно. Сначала он намеревался отправиться к Елисееву, чтобы одолжить у него приличную одежду, помыться, попросить о помощи, а потом уже действовать, но неожиданно его планы изменились.

Когда он трясся в метро, в вагон вошли две породистые длинноногие девушки с длинными волосами и, остановившись возле него, повисли на поручнях. Их легкомысленный щебет перекрывал грохот электрички, несущейся по темному туннелю, — они бурно обсуждали свою личную жизнь. Девушки были прелестны. Аромат духов «Шалимар», которыми когда-то пользовалась его жена Кристина, окутал Парнова, как ностальгическое воспоминание о давно ушедшей жизни. Привыкнув за последнее время к свежему воздуху, напоенному грубыми запахами костра и хвои, он немного ошалел от таких влекущих ароматов. Эти девушки даже внешне чем-то были похожи на Кристину — высокие, гибкие, дорого одетые, с вызывающе накрашенными губами, с кукольными личиками сказочных мальвин.

— Конечно, я его бросила, — фыркнула правая. — Он такой неуклюжий! Вечно что-нибудь разобьет. Порвал мне мое последнее платье.

— То, в котором ты была в клубе «Monkey»? С мехом через плечо и серебристым отливом?

— Да, то самое.

— Ну а этот, новый твой, кто он? — любопытствовала подруга.

— Он? Менеджер фирмы.

— Что за фирма?

— Где-то на Ленинском. Очень крутая фирма. Кажется, «Нескучный сад» называется.

Парнов насторожился.

— А чем занимается?

— Без понятия. Обслуживает клиентов. Что-то вроде турбюро, только очень дорогое. Костя говорит, что не более тысячи людей в стране могут воспользоваться их услугами.

Костя? Парнов как будто прилип к девушкам.

— Сейчас еду к нему, — продолжала правая. — Мы с ним встречаемся через полчаса. Обещал со мной поехать куда-нибудь. Вешнев, конечно, тоже не фонтан, но зато у него можно хотя бы бесплатно развлечься… Ой, моя пересадка! Пока! — Девушка прощально махнула рукой и выпорхнула из вагона. За ней из плотной толпы пассажиров вывалился и Парнов.

Виляя бедрами, девушка неторопливо шла по переходу, легко покачивалась микроскопическая сумочка на ремне. За ней следовала безмолвная тень.

Девушка вышла на «Октябрьской» и, заглядываясь на витрины всех попутных магазинов, следовала по Ленинскому проспекту. Она, кажется, совершенно не торопилась. Зашла в отдел нижнего белья в фешенебельном магазине. В другом отделе примерила парик. Справилась о цене темно-зеленой помады. Купила женский журнал. Попросила у встречного юноши сигаретку, прикурила.

За ней, на расстоянии пяти шагов, дрожа от нетерпения, следовал Парнов. После такого неожиданного везения он вновь начал верить в свою звезду.

И эта звезда привела его прямиком в небольшой особняк в глубине пожелтевшего от холодных утренников сада.

В небольшой ярко освещенной комнате вокруг стола сидели восемь человек.

Лиза Дубровинская в новом кожаном костюме, блестящем как зернистая икра, расположилась на низком диванчике под своим бессмертным неоновым триптихом. Ее рука была пропущена под локтем знаменитого певца Андрюши Губкина, ладонь доверчиво покоилась в его руке, щека нежно прижималась к ватному плечу его пиджака.

Рядом с молодой парочкой в широком кресле сиял благообразными сединами Евсей Батырин. Его лицо выражало полное сознание своей значительности и непреходящей важности для народа. На небольшой кушетке возле окна (чтобы сидеть спиной к свету и чтобы были меньше заметны лишние морщинки на лице) Лидия Марушкина нервно поправляла прическу, глядясь в карманное зеркало. Возле журнального столика водил пером над открытым блокнотом Слава Воронцов. Возле него стоял в боевой готовности новенький диктофон. Только один стул оставался пустым.

Кресло-качалка стояло, как всегда, у камина, где привычно метался заключенный в кирпичном логове огонь. Сгорбленная фигурка сидела боком, вполоборота к гостям, и красный плед грел никогда не согревающиеся ноги. Возле двери внушительной громадой возвышался Константин Вешнев.

Все зрители спектакля были в сборе.

— Господа! — Узкая щель серых губ шевельнулась, и хрипловатый негромкий голос властно нарушил тишину. — Господа! Мы собрались здесь, чтобы наконец совершился долгожданный акт возмездия над страшным преступником, чье имя долгое время наводило ужас на многих людей. Этот преступник сейчас явится сюда!

«Как здесь? Почему? Зачем?» — взволнованный ропот пронесся по комнате.

— Э, послушайте, — начал было Батырин. — Может быть, не надо…

Лиза хищно прищурила глаза и сжала руку Губкина. Марушкина поежилась в своем кресле, но, взглянув на неподвижное лицо Вешнева, точно отчеканенное на металле, успокоилась.

— Да-да, — устало продолжал глуховатый голос с хрипотцой. — Сейчас он явится сюда, влекомый запахом пролитой им крови, и мы встретим его во всеоружии!

— Послушайте, — недовольно произнес Батырин. — Может, лучше все-таки обратиться в милицию?..

В коридоре послышались тяжелые грузные шаги. Шаги звучали все ближе и ближе, все громче и громче…

— Вот он! — шепнули серые губы, тяжелые веки с короткими ресницами устало опустились на щеки. — Финита…

Дверь кабинета медленно отворилась, и темная фигура обрисовалась в светлом проеме.

— Добро пожаловать в «Нескучный ад»! — произнес Константин Вешнев и закрыл дверь за спиной вошедшего.

В замке громко лязгнул ключ.

Парнов ничего не понимал. Комната, в которой, как ему сказали охранники внизу, находится Вешнев, оказалась полна народу.

Но он видел только блики светлых пятен на месте, где должны быть лица. И чувствовал, что эти лица враждебно настроены к нему. Постепенно он начал различать их черты и с удивлением узнал ту светловолосую девушку с острова, которая стреляла в него, увидел Вешнева, которого так долго искал, увидел своего «сына» и еще каких-то людей, которые были ему отчего-то смутно знакомы.

— Позвольте представить, господа, — громко начал Вешнев, протягивая руку в его сторону. — Перед вами особо опасный преступник Алексей Михайлович Парнов, убийца и насильник. Пятнадцатого сентября этого года на острове Медвежьем в вашем присутствии он расстрелял офицера Российской Армии капитана Стеценко.

Боковая дверь из кабинета неожиданно отворилась, и оттуда появились двое высоких парней в милицейской форме и еще один маленький лысенький в штатском.

— Именно поэтому здесь находятся представители правоохранительных органов… Прошу свидетельствовать против преступника! — сказал Вешнев.

На секунду взволнованное молчание воцарилось в кабинете.

— Да, он убийца! — звонко произнесла Лиза Дубровинская. — Он и меня хотел убить, ка-ак бросился!..

— Убил-убил, — заверил всех Губкин. — Я при этом был… Прямо в сердце попал. Такой человек погиб, а эта мразь землю топчет…

— Как депутат Государственной Думы и лицо, облеченное доверием народа, ответственно заявляю: убил!

— Я в общем-то этого не видела, но… Он убил, — сказала Марушкина, закрывая лицо руками.

— Он пролил кровь, — жестко, с ненавистью чеканя слова, произнес Воронцов.

Он узнал его — своего мнимого «папашу». Когда же тот успел сотворить столько зла? И как умело маскировался, однако… Но ничего, правосудие разберется в биографии этого типа.

— Вы подтверждаете предъявленное вам обвинение? — повернулся к Парнову Вешнев.

Все замерли.

— Да, но… Я… Он… Он стрелял в меня, — пробормотал Парнов, плохо соображая, что происходит.

— Преступник подтверждает! — торжественно произнес Вешнев. — Майор Костенко, прошу вас.

Маленький лысенький в штатском подошел к Парнову и грозно произнес:

— Руки!

С металлическим лязгом наручники защелкнулись на запястьях.

— Даже не знаю, как благодарить вас, ребята, — начал Костенко, почесывая ухо. — Долго мы не могли его взять… Если бы не вы… Короче, всем — общая благодарность от лица нашего народа и правоохранительных органов. И персонально вам, товарищ Вешнев, за помощь и вообще… Ну что, пошли? — бросил он своим молодцам. — Машина уже прибыла.

Костенко толкнул Парнова в спину:

— Ну что стоишь, шевелись! Пошли!

Дверь, лязгнув ключом, распахнулась. Милиция и пленник ушли.

Марушкина выглянула в окно — возле фонтана стоял желто-синий «уазик» с зарешеченными окнами.

— А как же так? — начала она, растерянно обводя глазами присутствующих. — Ведь он не…

Боковая дверь отворилась, и в кабинете появился бодрый и подтянутый Стеценко. Его плечо еще было в гипсе, но лицо сияло сознанием выполненного долга.

— Иначе бы мы не смогли его упрятать за решетку, Лидия Павловна, — произнес он и добавил уже много тише: — Лида…

— Да, господа… Мы все совершили благородное дело! — подтвердил Вешнев. — Убийца-маньяк много раз уходил от правосудия. Он избег бы наказания и сейчас, если бы не наш маленький трюк… Самым сложным для нас было выбить из него признание в присутствии свидетелей. Хотя пока он сознался только в одном убийстве, но рано или поздно не выдержит и обязательно расскажет об остальных. Все законно — обвинение в покушении на убийство удержит его за решеткой, пока следователи соберут остальные доказательства. А мы все молодцы! Мы выполнили свой гражданский и человеческий долг. Миллионы женщин и детей впервые в эту ночь будут спать спокойно.

— Я, как депутат Государственной Думы и председатель Партии национального единства, выношу благодарность фирме «Нескучный сад» за содействие в поимке опасного преступника, — важно произнес Батырин, вставая и пожимая руку Вешнева. — Кстати, а где же пресса?

— Пресса уже работает, — бодро заверил Слава Воронцов. — Думаю, к воскресенью опубликую большую статью о случившемся.

— Не забудьте, пожалуйста, правильно назвать мою фамилию и должность, — попросил Батырин.

— Ну как отдохнули, Евсей Самойлович? — обратился к нему Вешнев. — Не жалеете о том, что поехали?

— О нет! Все было великолепно, — сказал Батырин. — Я всем коллегам в Думе рассказываю, как убил медведя, когда он напал на нас с Лидией Павловной. Жалко, что у нас с собой не было фотоаппарата!

— Я не забуду эти дни до конца своей жизни! — восторженно сжала руки Марушкина.

— А я не забуду до конца жизни, как вы перевязывали меня, — впервые за все время улыбнулся Стеценко. — Мне было даже приятно…

Марушкина покраснела.

— Минуточку внимания! — звонко объявила Лиза Дубровинская. — Мы с Андреем приглашаем всех на нашу свадьбу!

«Поздравляю, поздравляю!» — послышались восторженные голоса.

— Надеюсь, Раиса Александровна, вы возьметесь организовать для нас свадебное путешествие? — улыбнулся Губкин.

Все взоры обратились к скрюченной фигуре, укрытой красным пледом.

Усталые веки с трудом приподнялись, губы неохотно разжались.

— К сожалению, друзья мои… Мои полномочия на этом заканчиваются… С этой минуты директором фирмы становится… Константин Вешнев… Мой бессменный помощник… Правая рука… А мне пора… Пора на покой…

Константин Вешнев щелкнул каблуками и поклонился.

Кабинет опустел. Люди разошлись. Пепельница полна окурков, стулья беспорядочно сдвинуты, занавеска на окне небрежно отогнута. Гаснущий огонь в камине жадно лижет остатки потемневшей пищи и становится все меньше и меньше, пожирая самое себя.

Кресло стоит у камина. Плед укрывает маленькое тело, кажется, женщина, опустив голову на грудь, дремлет. Но пронзительные темные глаза, в которых отражаются блики угасающего огня, не спят. Они смотрят в никуда…

В кабинет вошел Вешнев.

— Звонок, Раиса Александровна, — негромко, но без прежней почтительности произносит он.

Сухонькая ручка выбралась из-под пледа и нехотя потянулась к трубке.

Через несколько секунд трубка легла на стол, тревожно пикая.

Раиса Александровна молчит. Но Вешнев не уходит.

— Есть новости?

Раиса Александровна молчит.

Вешнев ждет.

— Убит при попытке к бегству, — наконец роняет совсем тихо глухой голос.

Огонь почти догорел. Только изредка голубой язычок выберется из-под подернутых пеплом углей, вспыхнет, взовьется в темноте и вновь пригнется, стихнет.

Желтоватая рука с выступившими на ней темными венами тянется к полке с книгами. Потертый более других, четырнадцатый том энциклопедии раскрывается сам собой. Из него выскальзывает фотография, на которой вечно смеющиеся парень и девушка выбегают из моря.

Рука берет фотографию и бросает ее в умирающий огонь.

Пламя оживает, получив лакомый кусок пищи, мгновенно вспыхивает бодрым оранжевым светом, освещая темные, глубоко посаженные глаза.

Насытившись, пламя затихает, гаснет его отблеск в померкших глазах.

За окном однообразно стучит дождь.

Content

Светлана Успенская
Убийство по лицензии

За два года до описываемых событий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31