Роман Кожухаров

Штрафбат под Прохоровкой. Остановить «Тигры» любой ценой!

Глава 1

Первая схватка с «пантерами»

I

Земля, поднятая залпом вражеской артиллерии, обрушилась в траншеи валом осколков и комьев. Стена из дыма и пыли застыла в воздухе, заслонив солнце. Или это у него потемнело в глазах? Сквозь шелестящий звук осыпавшейся земли, похожий на хлопанье крыльев, донесся голос взводного. «В око-опы-ы!» – с трудом, надрывно и хрипло, пробилось сквозь мутно-бурую пелену. Гвоздев уперся локтями, потом руками в дно траншеи. Он ворочался, будто под толстенным одеялом, придавившим плечи, спину, голову, и все никак не мог выбраться из-под него.

Этой неподъемно тяжелой периной его накрыло только что. Она не давала дышать и была одуряюще жаркой, такой же мутно-бурой, как пелена, завесившая солнечный диск. Как и полагалось командиру отделения, Демьян попытался продублировать команду взводного. Но вместо слов из забитой пылью глотки вырвался неясный звук, похожий на клокотанье. Прожаренная сухая пыль набилась в рот, в пересохшее горло, будто наждачный кляп, который раздирал его изнутри.

А ведь еще несколько часов назад эта пересушенная почва была мокрым и тягучим, как тесто, черноземом, который налипал на саперную лопатку двухпудовой гирей. Они стали копать траншеи с ходу, и минуты не передохнув после тридцатикилометрового форсированного марша. Коптюк примчался с совещания, которое проводилось штабом роты прямо по пути, и с ходу стал торопить взвод. По полученным от штабистов «цеу», рота должна была успеть закрепиться на занятом рубеже к утру.

Стремительно скоротечная июльская ночь отводила на работу не так много времени, а работалось тяжело. Грунт, хлюпкий неподалеку от речушки, которую они форсировали по пути, на занятом рубеже был твердым, как камень. Земля прожарилась насквозь. Солнце на марше палило с такой настырной злобой, что, казалось, оно было заодно с немецким самолетом-разведчиком, который жужжащим «костылем» ковылял за ними в дрожащем мареве раскаленного неба несколько бесконечных часов.

II

В непроглядной темноте штрафбатовцы из взвода старшего лейтенанта Коптюка долбили и вгрызались в окаменевшую землю почти до полуночи. А потом июльскую темень разорвало пополам желто-белое зарево. Будто тысячи прожекторов вспыхнули одновременно, и следом словно громыхнула разом вся дивизионная и армейская артиллерия с обеих сторон.

Гвоздев так и подумал: началось. Но это были всего лишь гром и молния. Начался ливень – скоротечный, но сильный, отхлеставший неистово, оглушительно, с переливчатыми каскадами грома и ослепительными всполохами молний.

Земля, только что бывшая тверже гранита, превратилась в непролазное, вязкое месиво. Обустраивать траншеи в этом чвакающем болоте стало еще труднее. Разве что дышать стало легче. Дождь, который канул во тьму так же неожиданно, как и возник, оставил промокшим до нитки штрафникам прохладу, прогнал духоту, никуда не исчезнувшую даже с наступлением ночи и мучившую больше всего.

Эту влажную свежесть бойцы Коптюка с жадностью, точно ключевую воду, сипло хватали ртами до самого восхода, выворачивая лопатками комья грязи, пока не вступил в свои права день и следом опять, испепеляющим маревом, не навалился на головы бойцов солнечный зной.

Когда рассвело, Гвоздев и бойцы его отделения с трудом различили друг друга в отрытых ячейках, потому что сами были покрыты этой грязью от пилоток до обмоток и сапог. Они словно стали неотъемлемой частью этой земли, пологими холмами вспучившейся перед ними.

Накануне, когда они с ходу переправились через неширокую, но глубокую речушку, а потом, преодолев болотистую пойму, выбрались на твердую почву, весь открывшийся Гвоздеву холмистый простор выглядел буро-коричневым, сплошь покрытым желто-зелеными пятнами травяного покрова, которые дрожали, точно плавились под тяжелыми лучами солнца. С утра все пространство впереди, вымоченное ливнем, поразило своей чернотой. Как будто ночной ливень вымыл у ночи самую густоту ее краски и она впиталась в почву.

– Ну и землица! – восхищенно прокомментировал Фомин, выглядывая из бруствера окопа, расположенного по правую от Демьяна руку. – Такой чернозем, что масло, хоть на хлеб намазывай!

– Я, кажись, так и сделал бы… – отозвался боец из следующей ячейки. – Только где ж его взять, хлебушка? А, товарищ Гвоздев? Товарищ командир отделения?..

III

Гвоздев по голосу признал в вопрошающем взводного шутника Зарайского.

– Кухня на том берегу осталась, – ответил Демьян. – Вместе с обозом, Степанков говорит, что вот-вот должны переправиться.

– Степанков говорит… – недовольно повторил Зарайский. – Степа у нас мастер говорить. А тем временем живот подводит, товарищ командир отделения. За ночку-то намахались – дай бог… А кормежки нету. Я свою краюху еще вечером приговорил.

– Так ты слушай, что тебе товарищи говорят, – не остался в долгу Гвоздев. – Вон Фомин дело сказал. Тут такой чернозем, что за масло сойдет, как пить дать. Так что пока Мурзенко к нам своих кашеваров отправит, ты начни пока ее так, без хлебушка. А после закусишь.

Нестройный смех покатился по цепочке, обозначая контур позиции третьего отделения.

– Лично я и так ее уже наелся – по самое не могу, – зычно вклинился в общий смех Бурунов, переменник, попавший в отделение Гвоздева с только-только, перед самым маршем, поступившим в штрафной батальон пополнением. Впрочем, с трудом можно было назвать пополнением эту горстку новобранцев, распределенных по подразделениям прямо на переходе, возле дымящейся, развороченной бомбами фашистских «юнкерсов» железнодорожной насыпи.

Потери были серьезные. Больше половины новобранцев выбыли безвозвратно и по ранению, так и не успев вступить в бой в составе штрафбата.

IV

Отдельный штрафной батальон, обескровленный во время ожесточенных июльских боев на юго-западном фасе, был выведен с передовой для пополнения личного состава. Среди уцелевших штрафников активно ходили разговоры, что за проявленные стойкость и героизм при отражении вражеского наступательного удара весь переменный состав батальона будет представлен на искупление. Вроде бы об этом вели речи не только замполит Веселов, но что-то на этот счет было услышано от самого комбата.

Однако не случилось не только искупления, но и мало-мальски толкового отдыха. Перед батальоном, вернее, перед его остатками была поставлена боевая задача срочно тридцатикилометровым форсированным маршем выдвинуться на передний край, к излучине реки Псел, в район железнодорожной станции Прохоровка.

Запланированное прибытие эшелона с пополнением для штрафбата сорвали вражеские «лаптежники». Эшелон со штрафниками-новобранцами вражеские штурмовики разбомбили неподалеку от Прохоровки, почти на подъезде к железнодорожной станции. По запинающемуся рассказу Бурунова, бывшего лейтенанта хозвзвода стрелкового батальона, «юнкерсы», выстроившись в круг, устроили над «теплушками» настоящую адскую карусель, по очереди сваливаясь на крыло и в пике сбрасывая новые и новые порции грохота огня и смерти на обезумевших от страха, пытающихся спастись бойцов.

– Чертово колесо… – со знанием дела прокомментировал Артюхов.

Этот переменник, с тяжелым взглядом колючих глаз, глубоко посаженных на неприветливом лице, как воронками снарядов изрытом оспинами, до штрафного батальона был летчиком, а теперь, в отделении Потапыча, заведовал пулеметом Дегтярева.

– Умеют эти гады мясорубку закрутить, – хмуро добавил командир второго отделения Потапов.

V

Настроение во взводе на протяжении всего марша было неважное. Когда новичков распределили по отделениям, а потом взводный отдал команду готовиться к выдвижению, угасли последние надежды «стариков» переменного состава на то, что будет объявлен заветный приказ. Такое же чувство глубокой досады испытал и командир третьего отделения Демьян Гвоздев.

Вроде как ничем себя не тешил и мысли явной по этому поводу не подпускал, а вот когда Степа, ординарец взводного, примчался и, запыхавшись, выпалил, что Федор Кондратьевич уже срочно вызвал к себе замов – Семеныча и Довагнюка, а теперь требует и всех командиров отделений, сердечко екнуло. Сразу обожгло внутри: «Сейчас скомандует построение!.. Чтобы объявить приказ… тот самый приказ… на искупление!»

А вместо искупления – вот, искупайтесь в мутной водице этой чертовой реки. И название у нее соответственное. Зарайский вот ее с ходу Псёлом окрестил, и так с его подачи по всей роте и пошло. Псёл и Псёл… Прилипло на язык. Только и слышно вокруг: а ну псёл отсюда!.. Или: какой-то ты непсёлый! Шутки шутками, да только лица у бойцов действительно не шибко веселые. Потому как каждый-то в душе надеялся, даже те, кто виду не подавали. Да только и новички-то не виноваты, что поезд их разбомбило в пух и прах и от ожидавшегося пополнения осталась горстка – только-только наскрести на одну треть да по всему батальону едва размазать.

В роте весь поголовно переменный состав из старослужащих был непоколебимо уверен в одном: штрафбатовцев, выживших в июльском месиве, мол, на искупление представили, да только решили попридержать из-за незапланированной и невосполнимой недостачи вновь прибывшего переменного состава.

Версия эта сразу возникла неизвестно в чьей светлой голове, а может быть, сразу в нескольких одновременно – потому как была очевидной, лежащей, так сказать, на поверхности. Досаду, злость и недовольство это среди личного состава, конечно, провоцировало. Но вот только ожидаемой агрессии к новичкам со стороны «стариков», за исключением нескольких, в основе своей бытовых моментов не возникло.

VI

Здесь Гвоздев в очередной раз убедился в действенности порой необъяснимых фронтовых законов. Казалось бы, должны были с тебя и твоих товарищей груз штрафной вины снять, но не сняли, потому что тех, на кого вместо вас эту ношу должны были взвалить, оказалось слишком мало.

На гражданке так бы и получилось, взъелись бы: в наших бедах вы виноваты, потому как вы нас должны были заменить, и неважно, что вас бомбами перебило, потому как нам за вас погибать все равно неохота! А здесь – нет, не так…

На ситуацию обида у «стариков» была, может быть, была злость на какое-то неведомое высшее начальство, а вот конкретно на ротного или уж тем более на старшего лейтенанта Коптюка, переменника Бурунова или других вновь прибывших – не было. Здесь вступал в полную силу укорененный в сознании бойцов фатализм, и чем ближе к передовой и дольше в ее пределах они находились, тем крепче это упование на «авось» и даже, в известной степени, наплевательское отношение к собственному будущему в солдатских душах коренилось.

Ближе всего трогали и интересовали самые насущные вопросы – чтоб накормили, чтоб махоркой разжиться, чтоб в окопе не было сыро, чтоб вражеский самолет-разведчик, с утра маячивший в раскаленной белизне неба, не накликал ревущую ораву «лаптежников» или чтоб немцы, черт их раздери, устроили передых для своих орудий и минометов. В конце концов те, которые должны были заменить штрафбатовцев, но угодили на железной дороге под фашистские «юнкерсы», не виноваты, что их побило и покалечило вражескими бомбами. Может, никакого приказа на искупление оптом, как выразился бывший интендантский Аркадий Зарайский, начальство и не готовило, а все это пустые разговоры и стремление выдать желаемое за действительное. И еще неизвестно, как бы все сложилось при таком раскладе.

Для Демьяна Гвоздева и его боевых товарищей реальной действительностью являлся рубеж обороны вдоль южного пологого, заболоченного берега реки Псел, с каждой секундой усиливающийся артиллерийский обстрел с закрытых, невидимых невооруженному глазу немецких позиций, и голод, с ночи, в равной степени подводивший животы как постоянного, так и переменного состава взвода.

VII

Впереди, за пологими, успевшими побуреть на солнце косогорами, опять тяжело ухнуло. Будто земля за близким горизонтом провалилась в тартарары, а оттуда с тяжким, страдательным выдохом исторглось что-то огромное и страшное. Оно стало стремительно наползать, заполняя все небо, нависая разраставшимся валом.

Демьян и другие теперь уже знали, что это такое. Скорее учуяли нутром. Тем самым шестым чувством, которое с разрывами вражеских мин становится первым. Все внутри тоскливо откликнулось на эту оглушительную дрожь, покрыв кожу под гимнастеркой и исподним гусиной кожей, холодной испариной.

Нестерпимый, душераздирающий звук обрушился грохотом, и Демьяну на миг показалось, что сознание отделилось от тела. Механически, не чувствуя боли, он ощущал, как его руки, и ноги, и туловище перекручиваются и сворачиваются жгутом. Будто какой-то кукловод забавы ради вздумал трясти его, как куклу. Как мальчишка, с детской жестокостью и равнодушным любопытством перекатывающий по тротуару навозного жука, с тем чтобы через минуту по очереди оторвать ему беспомощно перебирающие ножки.

Что-то пнуло Гвоздева в бок. В облаке бурой взвеси он увидел лицо Бурунова. Оно было мертвенно-белое, как тесто на пельмени. С широко раскрытыми – разинутыми – глазами, в которых застыли безумие и ужас, он быстро полз мимо, часто-часто семеня локтями и носками ботинок. Гвоздев ухватил за волочившуюся за ногой грязную обмотку бойца.

– Бурунов!.. Бурунов!.. Ты ранен?! – крикнул Демьян.

Тот ничего не ответил и даже не обернулся. Нога его, почувствовав, что ее удерживают, начала остервенело лягаться, а сам боец настырно, как заведенный, пытался ползти дальше.

Матерно выругавшись, Демьян кинулся следом за переменником. Ухватив его за поясной ремень, он дернул его и с силой ткнул кулаком в ребра. Теперь только до Гвоздева дошло, что переменника охватил приступ панического страха, с которым тот сам совладать не может.

VIII

Бурунов перестал лягаться и послушно замер, беспомощно озираясь своими разинутыми глазами. Потом он вдруг зажмурился и уткнулся лицом в землю.

– Назад! Я сказал – назад! – истошно кричал Гвоздев, как вязанку дров, оттягивая бойца за ремень обратно к окопу.

Своего голоса он не слышал, только видел, как вздрагивает спина Бурунова от ударов его кулака.

Кто-то потянул Гвоздева за рукав. Тот очумело отмахнулся, не сразу сообразив, что покрытое толстым слоем пыли лицо принадлежит Потапову, командиру второго отделения. Неспроста Потапыч посреди такой свистопляски пожаловал. Опасения Гвоздева тут же подтвердились.

– Воспитываешь?! – крикнул тот, обнажая желтоватые зубы, покрытые бурыми крапинками махорки, и размазывая по потному лбу полосу грязи. – Командир требует. И еще двоих возьми с собой, понадежнее…

Наблюдательный пункт взводного располагался ближе к пойме реки, на уклоне, перед густой кустарниковой порослью, как бы отсекавшей сухую землю от прибрежной, заболоченной. На верхушке была оборудована ячейка, откуда все холмы впереди были как на ладони. От нее по уклону вниз вел ход, сообщавшийся с более вместительной траншеей. В ней взводный и его замы пережидали минометный обстрел. Немецкие мины сыпались на макушку, туда, где была наблюдательная ячейка.

– Вот черти, не унимаются… – не переставал сетовать замкомвзвода Дерюжный, то и дело выглядывая из траншеи.

– Они-то ладно, а ты бы, Семеныч, унялся… – устало отозвался взводный. – Не ровен час, осколок поймаешь.

Замкомвзвода со страдательческим выражением на лице поправил каску.

– Эх, товарищ старший лейтенант… Мы ж всю ночь ячейку эту рыли. А они ее в два счета сровняют. Чисто трактор…

– Значит, плохо рыли… – с ухмылкой отозвался Степанков. – Раз фашист работу вашу в два счета сковырнул.

Неунывающему ординарцу и обстрел был не в тягость. Он курил в горсть, затягиваясь с таким упоительным самозабвением, словно ладонь его таила волшебную силу, способную защитить от любого осколка или пули.

Дерюжный только махнул рукой в сторону ординарца и снова выглянул из-за края траншеи.

– Ох ты, японская дивизия… Кому это жить надоело? – воскликнул вдруг он, припадая к самому краю бруствера.

Не сразу распозналось неясное движение среди земляных рытвин, пока над контуром не мелькнул округлый силуэт. Дерюжный только тогда уловил, что это ползет боец в каске, со скатанной и перекинутой через спину, торчащей горбом шинелью.

Боец, возникнув на краю гребня, тут же исчез, нырнув в ячейку. Следом возник другой, и тут же его загородил фонтан земли, вспучившийся в нескольких метрах от траншеи.

IX

Пока взводный и его замы пережидали дождь земляных ошметков, в траншее оказался весь покрытый пылью и грязью переменник. Он вполз, шумно дыша, и тут же, поднявшись на колени, попытался отрапортовать.

– Това… рищ… стар… ший… – хрипло выдавливал он, пытаясь поймать сбившееся дыхание.

Тут в траншею ввалился второй, толкнув первого.

– Ладно, ладно, Гвоздев… вижу, кто ты есть, – доброжелательно прервал попытку доклада взводный.

– Хотя видок у вас, братушки, еще тот, – отозвался из своего укромного угла Степанков. – Мама бы родная не узнала.

– Мама бы узнала – тоном спорщика ответил Зарайский.

Он только что втиснулся в траншею третьим по счету прибывшим и тоже обессиленно дышал, прислонясь к земляной стенке, размазывая пот по грязному лицу.

– Ох и попали мы, товарищ командир, – радостно выпалил Гвоздев, отфыркиваясь, как будто только что вынырнул на поверхность реки после прыжка «щучкой» с десятиметровой высоты моста. – Особенно на горке накрыло так, что думал – все, по кусочкам соберут.

– Немец жарит, что то солнце. Чистый дьявол, – согласно кивнул Семеныч.

– А все ж таки пронесло, – весело сказал Зарайский, понемногу успокаивая дыхание. – Видно, мама очень хочет сына повидать.

– Это точно. Не иначе как заступилась за тебя перед костлявой, – вступил в разговор Фомин, третий боец, пластунским способом прибывший в командирскую ячейку.

Несмотря на то что он только что отмахал на животе с локтями не менее метров тридцати, под непрерывным градом рвущихся мин и снарядов, он даже не запыхался и говорил ровным, спокойным тоном.

X

– А ведь и верно, – воскликнул Дерюжный, хватаясь за шинель, скатанную вокруг плеча Зарайского. – Глядите-ка, из сукна чистую бахрому уделало.

Со стороны спины шинельное сукно торчало искромсанной, точно цепным псом изорванной лапшой.

Демьян в очередной раз удивился про себя необычайной выносливости этого сибиряка и в глубине души порадовался, что Фомин именно в его отделении. Хотя бы пару человек таких имеешь на всех остальных Буруновых – надежных, немногословных, твердых, как кремень, – и можно воевать.

Добралась до НП группа Гвоздева действительно чудом. Как раз когда они по-пластунски преодолевали макушку возвышенности, немцы усилили обстрел из своих минометов. Теперь обширный квадрат обстрела переместился в глубь, за реку. Гремело где-то на левом берегу, за кустарником, невысоким, но густым, плотной щеткой покрывавшим болотистую речную пойму.

Как выяснилось, группе, которую собирал старший лейтенант Коптюк, предстояло отправиться обратно на левый берег, но южнее рубежа штрафного батальона. Информацию взводный озвучил отрывисто и быстро, как только к НП добрались и представители других отделений. От Пилипчука прибыл Фаррахов со своим «дегтярем» за спиной и еще один боец, из новеньких, по фамилии Рябчиков.

Во взводе этого неказистого на вид парня сразу прозвали Ряба. И было за что: и волосы, и лицо у него все было жгуче-рыжего оттенка, будто окунули его в какую-то медную жидкость. Несмотря на невзрачный вид, Рябчиков оказался разрядником по акробатике. Когда на привале, после изнурительного перехода валились с ног, он на спор или просто по просьбе товарищей ходил на руках, выделывал всякие фляки и сальто, а раз в перелеске, играючи, ловко и быстро, как обезьяна, взобрался на самую верхушку высоченной сосны.

Из отделения Потапова на НП прибыл Артюхов, один, без сопровождения. Гвоздев сразу обратил внимание, что из командиров отделений сюда вызвали только его. Вот и Потапыч, исполнив обязанности связного, остался со своими.

Видимо, больше никого не дожидались, потому что взводный после появления в траншее Артюхова с ходу приступил к разъяснению того, зачем их собрали. Из штаба роты еще утром поступил приказ разведгруппой численностью до отделения выдвинуться в колхоз «Октябрьский» и установить связь с танкистами, которые, по предварительным данным, должны были там находиться.

– В колхозе должны быть наши танки. Какая-то часть танкового батальона, который занимает рубежи в нашем районе. Т-70… Приказано установить с ними связь для последующего взаимодействия. Чтоб знали танкисты, кто их правый фланг прикрывает. Ну и мы на них рассчитывали соответственно, – пояснил Коптюк. – Задачу ставили перед взводом Дударева. У него ж через одного – все разведчики…

– Ага, это они себя такими считают, – не удержался от своих пяти копеек Степанков. Он тут же умолк, получив в уши суровый окрик.

– Отставить болтать!.. – лязгнул металлом старший лейтенант и после паузы продолжил: – В общем, изменилось… Выбыл Дударев час назад. Осколочное ранение… На тот берег его переправили. И еще наших… Сильно левый фланг утюжат…

XI

– Как будто нас не утюжат, – ворчливо все бормотал Зарайский, когда они уже продвигались вдоль кромки берега вниз по реке.

Группа старалась двигаться быстро, насколько это позволяла болотистая пойменная почва. Зарайский предлагал подняться выше, где суше, но Гвоздев, назначенный старшим группы, не обращая внимания на тактические потуги Сарая, вел бойцов вдоль берега реки. Доводы о том, что, мол, немцы черт знает где и все равно их не увидят, Демьян в расчет не принял.

– Вот тут ты прав, Сарай… – не сбавляя чвакающего шага, только хрипло бросил он. – Они действительно черт знает где. Может, у нас под самым носом. Свой гонористый чуб из-под пилотки им покажешь, а там уже знай-гадай, снайпер по тебе или минометный расчет отработает. И по нам всем заодно…

– …Да какое «по нам!», Демьян!.. – возмущался порядком запыхавшийся Аркадий. – Они вон по роте бьют, да еще с закрытых…

– Это с каких пор Сарай у нас таким стратегом заделался? – не удержавшись, вступил в разговор Артюхов, шагавший впереди Зарайского.

– С тех самых, – огрызнулся боец. – Что, не слышал, что взводный говорил? «Дударева, мол, утюжат!» Вот его слово… Хм… Я и говорю: а нас что, не утюжили?

– Все-то ты, Сарай, недоволен, – зацепился за спор Артюхов. – Теперь-то не утюжат, все лучше, чем под обстрелом, в окопе.

– Это тебе лучше… Потому как ты летун и окопов толком рыть до сих пор не выучился, – не унимался Зарайский. – Я вот лучше бы сидел в своей ячеечке, как у Христа за пазухой. Я что, зря рыл ее всю ночь?

В этот момент Гвоздев вдруг молча остановился, да так неожиданно, что Артюхов чуть не налетел на старшего группы. Развернувшись, он мимо Артюхова надвинулся на недовольного.

– Ты чего же, Сарай, тогда полез в группу? – зло, с еле сдерживаемым гневом проговорил Гвоздев. – Я спрашивал: кто хочет? Спрашивал? Отвечай…

– Да я… – вдруг, стушевавшись, залепетал Зарайский, отодвигаясь назад. – Я ж не думал, что нас пошлют в этот чертов колхоз… Я думал: жратву, наконец, через реку переправили, помощники требуются, до окопов дотащить…

XII

Он, лепеча, все пытался пятиться, но отступать ему не давал остановившийся следом Фаррахов.

– Приказы не обсуждают, Аркадий… – сурово процедил Гвоздев и уже не так зло добавил: – Поэтому сопи в две дырки и меси грязь… Сам нарвался…

Группа продолжила движение. По плану, который взводный нарисовал для Гвоздева и его бойцов огрызком карандаша прямо на грунте, нужно было сместиться вдоль русла реки километра на полтора, затем, перебравшись через реку, пройти вдоль лесополосы, окаймляющей овраг, а сразу за ней и должен быть колхоз «Октябрьский». По установке старшего лейтенанта форсирование нужно было произвести в стороне, спустившись вниз вдоль русла, чтобы не угодить под мины и снаряды, которые враг щедро сыпал на противоположный, правый, берег.

– Зачем твоя, Сарай, кипятится? – весело прозвучал ломаный русский Фаррахова.

Он бодро шагал в цепочке, обе руки положив на висящий поперек груди пулемет Дегтярева.

– Тут речка, Сарай, прохладно, хорошо. Мины нет, взрывов нет… – смакуя, боец продолжал суммировать все прелести их вылазки.

– Да еще и паек выдали, – согласно добавил Рябчиков. – А ты сам слышал, что Дерюжный сказал.

– Ничего я не слышал. А что он сказал? – с искренним любопытством, тут же забыв о собственном недовольстве, спросил, оборачиваясь на ходу, Зарайский.

– Ну как?.. – с готовностью откликнулся Рябчиков. – Когда консервы нам с хлебушком выдавал из НЗ, так и сказал: мол, кухня на той стороне увязла по полной… Мол, не могут к берегу подойти.

– Не могут они… – хмыкнул Зарайский, поправляя лямки позвякивавшего котелком вещмешка. – Что, интересно знать, наш начпрод может?

– Не могут переправиться, – не поняв иронии, продолжал объяснять Ряба. – Из-за этой, как ее… Интен… Интенси…

– Интенсивности огня… – обернувшись, менторским тоном сказал Артюхов, а потом снова по слогам произнес:

– Ин-тен-сив-ности… Эх, и чему вас в ваших лейтенантских школах учили…

XIII

У летуна нет-нет да прорывалось в поведении и разговоре нечто высокомерное. «Я-то – элита, сталинские соколы и все такое, а вы кто? Землеройки… Рожденный ползать летать не может…» Гвоздев, услышав летунову тираду, хотел было прокомментировать, да только усмехнулся про себя. Забыл ты, сокол, что сам нынче в пешем строю грязь месишь, и все тут нынче, как один, – «переменники». Так что и носа задирать повода нет. Ни-ка-ко-го…

Чутьем каким-то, дрогнувшей командирской жилкой удержался Демьян. Ведь он старший группы, и с этими людьми ему доверено задание выполнить. Само поручение Гвоздев до сих пор про себя переваривал. Почему именно его Коптюк старшим отправил? Он в командирах отделения без году неделя. Тем более что не такой уж легкой эта прогулка может оказаться, как тому же Фаррахову может показаться. И Демьян из отдельных реплик взводного, лично ему адресованных, это прекрасно понял. «Данные по нашим танкам в колхозе – предварительные», – так старший лейтенант сказал. И добавил, что, мол, надо держать ухо востро. Из штаба батальона поделились сведениями, что немец по всей округе активно передвигается. Так и рыщет. За ночь до того, как штрафники форсировали Псел, немецкая разведка пыталась в соседских траншеях разжиться «языком». Из стрелкового полка сообщили, предупредили, что это уже вторая попытка фашистов за три дня, а вернее ночи.

Позиции пехоты с правого фланга почти впритык подходили к высотке на южном берегу реки, ввиду которой вниз по течению окопались штрафбатовцы. В ту ночь немецкие разведчики здорово наследили. Поначалу им повезло, незамеченными преодолели караульных, подобрались к ячейке, а там трое спят, как сурки. Так они двоих ножами прирезали, и очень ловко, те даже проснуться не успели, а третьему – кляп в рот и потащили к себе.

Тут их караульный и засек. Открыл огонь, потом из траншей добавили, осветительную запустили. В общем, пришлось немчуре «языка» бросить. Тут по-разному рассказывали. Официально говорили, что немцы нашему горло перерезали, а особо осведомленные говорили, что, мол, свои же пули несчастного и настигли, что немцы, мол, прикрывались им, чтобы невредимыми уйти, а потом и бросили. Почти на сто метров успели его оттащить, так он, бедолага, весь день там, под палящим солнцем пролежал и на следующую ночь, когда его оттуда забрали, уже начал здорово попахивать.

XIV

С одной стороны, стремление командования понятно. Выстроить рубеж так, чтоб никаких брешей и щелей не было. Вот слева стрелковый полк, потом штрафбатовцы, а дальше, в колхозе, – позиции танкистов. Если каждый из них знает, что у него на флангах за соседи и что у них творится, тогда все в порядке. Непрерывная линия обороны и более-менее слаженное взаимодействие.

Но это на бумаге только так здорово получается, а на местности им вот топать еще с километра полтора, и неизвестно еще, на кого они по пути напороться могут. Это уже больше на разведку боем похоже. И вот тоже загадка. Отчего командир его старшим группы назначил.

Взять хоть того же Потапова: в недавнем прошлом офицер-разведчик, грудь совсем недавно в орденах была, сам карточку видел. А решил взводный по-своему: Потапыча оставил, а его, Гвоздева, послал. Значит, считает, что дело плевое и без Потапыча справятся. А может, наоборот, слишком уж неясное дело, и не захотел Федор Кондратьевич ценным бойцом рисковать? Тут сам черт голову сломит.

По приобретенному уже в штрафбате опыту Демьян знал: никогда не предугадаешь, к добру или к худу с тобой что-то случается. Вот послал бы Коптюк вместо него Потапова, остался бы он в окопах, так, может, его бы сейчас уже на кусочки фашистской миной разнесло. А что там, впереди, их ждет, так об этом они в скором времени узнают. За этим их и послали. Уж страшнее немцев вряд ли они что-нибудь встретят, а скорее всего будут там, как и ожидалось, братушки-танкисты. А уж эти ребята щедрые, своему бывшему товарищу махорочки отсыплют.

XV

Протопав еще метров сто, они уперлись в широкую заводь, уходившую длинным рукавом вправо, под отвесный обрыв. Зарайский тут же предложил ее обойти, но Гвоздев отрывисто сказал, что здесь они реку и перейдут.

– Демьян, да ты смотри, какая тут ширина… – попытался оспорить Сарай. – Мы ж вброд тут не перейдем. Тут же глубина…

– Губ не замочив, не напьешься, – оборвав его на полуслове, ответил старший группы. Демьян уже положил в ноги вещмешок, шинель и ППШ, расстегнул поясной ремень и принялся за пуговицы гимнастерки. – Так что давай, не задерживай остальных…

– Скидавай портки, Сарай, а то ждать тебя не будем, – весомо поторопил его Фомин, быстро снимая с себя одежду и тут же аккуратно пакуя ее в вещмешок. Остальные тоже спешно набивали гимнастерками, портками и амуницией свои «сидоры». Фаррахов первым в чем мать родила вошел в воду, высоко поднимая над собой вещмешок и пулемет.

– А, хороша… – громким шепотом проговорил он, погружаясь в мутно-зеленую, побуревшую после сильного ночного ливня воду.

За ним, стараясь не отставать, полезли и остальные.

– Вот, командир, заодно и баньку посетили, – с блаженным выражением на лице выговорил Ряба, водрузив вещи и винтовку на свою пилотку, которую он то ли забыл снять, то ли специально оставил на своей рыжей голове в качестве подставки.

Высокому Фаррахову вода уже доходила до горла, и те, кто пониже, уже вынуждены были подгребать вплавь. Между берегами было не больше десяти-двенадцати метров, но в середине русла река была достаточно глубокой, и то и дело попадались ямы, в которые бойцы уходили с головой, оставляя на поверхности лишь свои руки, изо всех сил тянувшиеся вверх в попытке не замочить оружие и «сидоры» с вещами.

– Тише… Тише!.. – вдруг сдавленным голосом выдохнул Фомин, когда они уже преодолели середину реки.

Он настороженно замер по грудь в воде, напряженно прислушиваясь. На фоне канонады обстрела, грохотавшего выше по течению, едва улавливался более близкий шум. Мерный рев мотора и лязганье гусениц. Он доносился со стороны северного берега, того самого, к кромке которого направлялась группа.

– Скорее… скорее… – поторопил Гвоздев, стремительно выбираясь на берег.

XVI

Бойцы из группы Гвоздева торопливо натянули на мокрые тела свою задубевшую от пота одежду. Зарайский, позже остальных вошедший в воду, и теперь мешкал, все никак не мог попасть ногой в штанину. Левый берег, как прямая противоположность правому, был пологим, песчаным. Они здесь как на ладони. Гвоздев тревожно огляделся вокруг. Нарвись они сейчас на вражескую засаду, немец их в два счета уложит. Достаточно махнуть одной пулеметной очередью.

В любом случае нужно было быстрее убираться с открытого участка берега. Им еще относительно повезло. Метрах в десяти от кромки воды, как раз в виду группы, росли старые ивы. Из-за непроглядно густой копны их ветвей доносился глухой рокот моторов.

– Живее, Сарай!.. – прикрикнул на него Демьян и, дав отмашку рукой всем остальным, стал подбираться к деревьям.

– Эх, наших бы догнать… – бубнил ему в спину Ряба, карабкаясь следом.

Гвоздев хотел было возразить Рябчикову насчет «наших», но передумал. В конце концов, нечего гадать, наши это или немцы, скоро и так все выяснится. Хотел бы Демьян, чтобы пустым беспокойством оказалось смутное гнетущее предчувствие, которое не покидало его с тех пор, как взводный озвучил боевое задание.

Подобравшись к основаниям стволов и используя их как естественное укрытие, он огляделся, одновременно жестом показывая остальным, чтобы они поторопились. Начиная от ив, за которыми они прятались, земля была покрыта грязно-зеленой, местами побуревшей травой.

Травяной ковер стелился до лесного выступа, который вырастал метрах в ста впереди. Вдоль зеленой стены тянулась черно-коричневая лента проселочной дороги. Она окаймляла выступ бурых стволов крайних сосен и пропадала из виду. Оттуда, из-за поворота, раздавалось урчание работающих двигателей и тянулись клубы темно-сизого дыма.

XVII

Танк буквально только что, долю секунды назад, скрылся за поворотом. Это могла быть и самоходка. И еще этот сизый клочок выхлопного дыма, который он успел заметить на краю лесополосы. Не похож он был на дизельные выхлопы «тридцатьчетверки». Да мало ли, что за техника могла тут пройти. Может, это ремонтный тягач, или прокатил мимо экипаж легкого Т-70.

– Эх, упустили наших! – с досадой рванул на лужайку Ряба.

– Куда попер? – одернул он бойца.

– Так это… – растерянно промямлил Рябчиков. – Там же, это, товарищ Гвоздев… Наших догонять…

– Ишь какой прыткий, – с усмешкой выпалил подобравшийся к остальным Зарайский. – Где ж ты его догонишь? Он вон какой форсаж дал!.. Только его и видели…

– А все же чего ждем? Наши-то уходят… – с некоторой претензией в голосе спросил Артюхов, глядя в упор на прислонившегося к стволу дерева Гвоздева.

Тот молчал, с тревогой глядя на поворот проселочной дороги. Легкий, еле уловимый ветерок донес сквозь столбы зноя тяжелую вонь выхлопов.

– А ты уверен, что это наши? – в упор спросил Демьян летуна.

– Так это, – растеряв свой гонор от такой прямолинейности, замялся Артюхов. – Кому ж еще быть тут…

– А ты вот носом поводи, поглубже втяни. Чуешь? – спросив, Гвоздев секунду помолчал, словно давая остальным совершить это действие.

– Ну и что? – не понимая, к чему тот ведет, настороженно спросил Артюхов.

– Машинка явно не на дизельном шла. Судя по вони… – подытожил Гвоздев.

– Точно! Бензин… – восхищенно подтвердил Фомин. – Чистым бензином воняет! Ну, танкистская душа, тебя не проведешь.

– Чистым-то оно чистым… – согласился Гвоздев. – Может, даже авиационным. Ты ж в недавнем прошлом авиатор, должен подтвердить.

Артюхов, сбитый с толку, промолчал.

– Раз бензин, значит, уже не «тридцатьчетверка», – резюмируя, вывел Гвоздев. – Ну, это полбеды. Может, хоть Т-70. У нас «семидесятка» на таком катается. Да только уж больно для «семидесятки» они шумят. Ее ж еле слыхать, когда она в нескольких сотнях метров, тем более когда за лесом. А тут?

– Так и ревет… – почему-то прошептал Рябчиков и тут же стал испуганно озираться по сторонам.

– Ладно… – вскакивая на ноги, решительно выговорил Гвоздев. – Гадать тут пока не о чем. Надо до самого колхоза добраться и своими глазами все увидеть… Так что вперед… До леса надо добраться как можно быстрее. Главное, побыстрее дорогу преодолеть. Мало ли кто еще появится… Так что не растягиваться и не отставать. Понял, Аркаша?

– А что сразу Аркаша? – с обидой отозвался Зарайский.

– Молчи, Сарай, и не спорь со старшим… – процедил Фомин, с такой явной угрозой в голосе, что Зарайский не стал спорить, с ходу перейдя на бег.

XVIII

Заросший травой пологий склон и дорогу они преодолели без приключений. Бежали в гору, и Демьян гнал изо всех сил, поэтому, когда заскочили на опушку стройных сосновых рядов, все здорово взмокли. Зарайский и Артюхов все никак не могли отдышаться и хрипели в голос, упершись о стволы высоких, гладких, как корабельные мачты, деревьев.

Гвоздев внутренне на себя досадовал за то, что они не успели застать бронетехнику по эту сторону леса. Многое прояснилось бы. На дороге они с Фоминым остановились, пытаясь разобраться в следах, оставленных на проселочном грунте. Но земля, еще влажная после ночного ливня, была обезображена и разворочена настолько, что более-менее отчетливые отпечатки траков не просматривались. Но ширина и глубина оставленных гусеницами борозд давали понять, что машины тут прошли тяжелые, причем не одна, а как минимум две. А может, и больше.

Эх, выйди они к ивам чуть раньше, и картина была бы ясна. Уже отправил бы к Коптюку посыльного. И всего-то какие-то доли секунды. На реке они, черт возьми, замешкались. И все из-за Аркаши. В душе у Гвоздева с начала вылазки уже успело скопиться по поводу Зарайского бурливое облако гнева. Вот-вот прорвется. Пусть только попробует хоть раз свои дурацкие шуточки включить, схлопочет затрещину. Но тому сейчас не до юмора. Пытается в себя прийти. Вот что значит – служил в интендантах. Физподготовка никуда не годится. Артюхов тоже как меха дырявой гармошки дышит. А вот Рябчиков молодец – даже испариной не покрылся. А насчет Фомина с Фарраховым не разберешь, устали они или нет. Эти уже успели вперед уйти, самолично вызвавшись выступить в качестве дозорных.

Когда группа скрылась среди деревьев, Гвоздев все равно облегченно вздохнул. Пока они бегом пересекали расстояние от реки до опушки, он все время ждал выстрелов, автоматной или пулеметной очереди, которая разом положит их посреди травы. Пронесло, значит, все может получиться удачно.

– Ладно, в колхозе отдохнете, – произнес Демьян, подгоняя остававшихся на опушке.

XIX

Сосны, пространство которых бегом пересекали бойцы Гвоздева, оказались узкой, метров в сто, полосой, выступом более широкого, но небольшого лесного массива, уходившего глубже на восток. Дорога огибала деревья и устремлялась через пшеничное поле, деля его на два огромных квадратных ковра. Метрах в двухстах впереди земля как бы вспучивалась, образуя невысокий холм. Из-за него на той стороне ската раздавался рев двигателей. Над золотым, слабо колышущимся ковром пшеницы нависали черно-сизые клубы дыма. Они медленно расползались, не спеша растворяться в воздухе.

– Они… – проговорил Фомин, вглядываясь в поле.

– Движутся в сторону колхоза. Так что нам по пути… – отозвался Гвоздев.

Его зрительную память еще в танковой школе хвалили преподаватели. Вот и сейчас он ясно, как фотографию, видел перед собой маршрут группы, который огрызком карандаша показывал ему на карте старший лейтенант Коптюк. И лесной выступ там был, только не было дороги, которая охватывала его подковой. А может быть, это не тот лес и не та дорога и ни к какому колхозу она не ведет?

Сомнения Гвоздева заглушили рев моторов и лязганье гусениц. Слева, вдали, на фоне бурых штрихов сосновых стволов показалась темно-серая коробочка. Она проползла вдоль опушки и повернулась на девяносто градусов, показав свой профиль. Это был танк, но различить контуры наверняка было трудно. До машины было метров триста, может быть, больше. Она выпустила облако черно-сизого дыма и наискось устремилась по полю. Следом из леса уже выкатил следующий экипаж. Он с педантичной точностью повторил маневр первого, который уже развил скорость, двигаясь прямиком по пшенице.

– Вроде наши, – неуверенно проговорил Артюхов.

Гвоздев и остальные молчали.

– Конечно, наши, а кто ж еще?! – радостно выдохнул Рябчиков.

– Скорее, догоним! – выпалил он и, выскочив из-за деревьев, бросился по грунтовке в сторону танков.

– Стой, куда? – закричал ему вдогонку Гвоздев.

Колосья едва прикрывали высокие трапециевидные борта, над которыми стала различаться слегка приплюснутая башня, по форме и косым линиям отдаленно напоминавшая многогранник Т-34. Но это была не «тридцатьчетверка». Чем четче проявлялись очертания движущихся машин, тем яснее это осознавал Гвоздев.

– Назад, Ряба!.. Назад!

Отчаянный окрик заставил бойца остановиться, и тут же оглушительное «та-та-та» порывом свистящего ветра ударило в их сторону. Демьян, даже не успев сообразить, что случилось, инстинктивно упал на землю. Она была устлана ковром из сосновых иголок, которые больно впились в щеку и запекшиеся от бега и жары губы.

У остальных тоже сработал инстинкт самосохранения. Пулемет ударил из машины, которая двигалась по опушке, поэтому основную порцию пуль приняли на себя крайние к дороге стволы деревьев.

Рябчиков лежал плашмя посреди дороги, на которой земляными фонтанчиками взрывался грунт.

– Ряба?! Живой?! – кричал ему Фомин, подобравшись вплотную к ближнему от дороги дереву.

Тот не отвечал, так и лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю.

XX

Выстрелы смолкли, и в тот же миг боец вдруг ловко, как мячик, подскочил на ноги и опрометью бросился к деревьям.

Звонкий металлический стук наотмашь ударил по стволам, кромсая стройные сосновые тела, с мясом выдирая из них куски древесины. Но Ряба уже залег за основаниями стволов.

– У, черт скаженный… – зарычал на него Зарайский, стряхивая с себя упавшие сверху на гимнастерку щепки. – Из-за тебя…

– Зачем полез? – вторил ему Фаррахов.

– Хорош галдеть… – повысив голос, прикрикнул Гвоздев. – После свару устроите… Что сделал, то сделал. Зато понятно теперь, что это не наши…

Все притихли. Только Фомин, осторожно подобравшись к самому краю опушки, все выглядывал в сторону стрелявших. Огонь со стороны танков прекратился. Рев и лязганье гусениц нарастали.

– Что делать будем, командир? – с еле сдерживаемой издевкой в голосе спросил Артюхов.

– Надо в батальон сообщить… – выговорил Демьян.

Он старался изо всех сил, чтобы голос его звучал спокойно и не выдавал крайнюю степень напряжения, которое охватило его.

– Сматываться отсюда надо, – с отчаянной злобой почти прокричал Зарайский. – Назад надо… Щас прикатят и на гусеницы наши кишки намотают…

– Куда нам назад? – вступил в разговор Фомин. – Мы и до реки не добежим… Тогда нас точно того – под гусеницы.

– Никто назад не пойдет… Кроме посыльного, – тем же спокойным тоном продолжил Гвоздев. – Ряба!

Он повернулся к бойцу, который лежал на животе, тяжело дыша, с таким выражением на лице, словно он еще не поверил, что живым выскочил из-под пулеметного обстрела.

– Ряба!

– Да, товарищ командир… – дрожащим голосом отозвался тот.

– Вернешься во взвод. Доложишь старшему лейтенанту Коптюку, что в районе колхоза «Октябрьский» обнаружены вражеские танки. Скорее всего они в колхозе. Скажешь, что группа направилась в назначенный пункт для уточнения ситуации.

– Группа направилась?! – взвился Зарайский. – Черта с два группа направилась. Я вместо Рябы пойду. Никуда я не направился. Я…

XXI

Он не успел договорить. Демьян, подобравшись к нему на левом локте, со всей силы, насколько смог, ударил его правой в подбородок. Сарай провернулся туловищем и свалился на спину, раскинув руки. Гвоздев стремительно навис над ним и нанес еще два удара правой. Он бил оба раза со всей силы, один раз – в левый глаз, второй – в переносицу. Так же резко, как нанес удары, он отпрянул от Зарайского, вернувшись в то же положение и на то же место, где был.

– Связным пойдет Ряба, – тон его стал зловеще ледяной. – Кто еще против?

Тяжелым, мутным взглядом он обвел группу. Это копившееся внутри только что прорвалось, и он чувствовал, что, если кто-то сейчас скажет поперек хоть слово, он выбьет тому прикладом зубы. Никто не ответил. Артюхов тоже молчал, уткнув взгляд прямо перед своим курносым носом, в сосновые иголки.

– У группы приказ… Дойдем до колхоза, узнаем, что там… – проговорил Демьян. – Рябчиков, гранаты есть?

– С зажигательной… смесью одна… – запинаясь, ответил боец.

– Доставай! Быстрее, – сурово рубанул Гвоздев.

Он выхватил бутылку из рук мешкавшего в волнении паренька и поставил ее на сосновый ковер, прислонив к стволу дерева.

– Развернулся второй! – крикнул Фомин со своего наблюдательного пункта. – Идет через поле в нашу сторону. Этот, что по нам бил, не сбавляет. Две машины…

Вскочив на ноги, Гвоздев подобрался к одному из соседних с Фоминым деревьев на опушке.

– Ишь ты, захотели связаться… – с ухмылкой пробормотал Фомин.

– Ага, Ряба на них шороху навел… – проговорил Артюхов, с опаской оглядываясь на Гвоздева.

Тот повернулся, но в сторону Рябчикова.

– Ряба, чего ждешь? – торопливо сказал он. – Дуй обратно, к нашим… На выходе из леса смотри в оба. Давай, давай! Ты же у нас прыткий…

XXII

Он высматривал из-за дерева, лихорадочно придумывая, что делать. Стрельба из пулемета прекратилась, но зловеще нарастал рев двигателей и лязганье гусениц приближавшихся машин. Один танк двигался вдоль леса по проселочной дороге с еле заметными, заросшими травой колеями. Второй шел наискось, прямо по колосьям. Они быстро сокращали расстояние, и траектории движения были нацелены так, что сомкнуться должны были как раз на опушке соснового выступа, где укрывались штрафники.

– Фома! – громко выпалил Гвоздев. – Берешь Артюхова. Уходите влево, вдоль опушки. Гранаты есть?

– Одна «эргээшка», – доложил сибиряк. – И бутылка зажигательной… У Артюхова… Что у тебя, Тюха?

– «Лимонка» у меня, – ответил боец.

– Хорошо. Берете влево на полста метров. Мы их встретим. Может, в лес не сунутся… Если сунутся, сразу не лезьте, по возможности с фланга зайдете… или с тыла. Главное, чтоб неожиданно… По возможности, в поле прорывайтесь. Внимание отвлекаем. Первые пройдете, нас не ждите. И мы ждать не будем… По пшенице – до колхоза. Может, получится пробраться. Все, ушли…

Зарайского и Фаррахова Демьян так же спешно отправил на фланги, с разлетом на десять-пятнадцать метров. В Фаррахе он был уверен больше, чем в себе. Этот татарин, с неулыбчивым лицом, но добродушным взглядом, упрятанным в узком разрезе век, даже в самом пекле боя не дергался и не суетился, действовал обдуманно и так же надежно, как его пулемет – без заминок и сбоев. Эта «рабочая» атмосфера, которая возникала вокруг Фаррахова, вселяла спокойствие и уверенность и в тех, кто находился рядом с пулеметчиком.

XXIII

Во время одной из бесчисленных атак немцев на рубеж, который в противотанковом опорном районе штрафного батальона в начале июля удерживал взвод старшего лейтенанта Коптюка, Гвоздеву довелось видеть, как расчетливо действовал Фаррах в, казалось бы, самой безнадежной ситуации. Вражеская пехота напирала на участок, который удерживали бойцы из первого отделения Пилипчука.

Большую часть «нейтралки» немцы преодолели под прикрытием брони легкого немецкого танка. Фашистский экипаж накатил на окопы, обратив в бегство часть необстрелянных переменников. Танк, увлекшись погоней, рванул вперед. А за ним бегом – и гитлеровские автоматчики. Думали, что русские оставили траншеи. Кто-то, может, и оставил, но только не Фаррахов. Замполит Веселов потом еще горько шутил, что самым русским в отделении Пилипчука оказался татарин Фаррахов. Но это было потом, а в том бою огонь пулемета Фарраха прижал к земле оставшуюся без прикрытия пехоту врага.

Немцы словно с ума спятили. Ни за что не хотели лежать. Уже поймали кураж, увидев спины отступавших. Лезли прямо на очереди, а Фаррах продолжал стрелять, не отступая ни на шаг от своей ячейки. Тогда старший лейтенант Коптюк, заметив прорыв врага на правом фланге, приказал ударить с фланга и помочь пилипчуковским.

Когда Демьян и его товарищи приблизились к пулеметной точке Фаррахова, все подступы к ней были завалены трупами фрицев. Сам «дегтярев» Фарраха, не умолкая, бил и бил вдогонку отступившим врагам. Двоих мертвяков тогда нашли в самой ячейке. Как после рассказывал сам боец, с ними пришлось разобраться вручную.

– В рукопашная… Первому шея свернул. А второй… В самая кадык бил, в голова… Три раза бил…

Такому бойцу можно было доверить сейчас правый фланг, край лесного выступа. Этот не побежит, подгоняемый слепым, животным страхом.

XXIV

Когда среди лихорадочного сумбура мыслей, роившихся в голове Гвоздева, мелькнула эта, по поводу страха, он подсознательно имел в виду скорее себя, а не кого-нибудь другого. Черт возьми, что же они могут предпринять? Неужели он всерьез замыслил некий план, по которому они смогут задержать два вражеских танка или дать им бой? Относительно отступления всей группы Фомин скорее всего был прав. Укрыться до самой реки им было бы негде, а на ту сторону, увяжись немецкие танки за ними, они бы переправиться не успели.

Хотя, с другой стороны, успех их вылазки в сторону колхоза напрямую зависел от незаметности их передвижения. Теперь, когда враг их обнаружил, даже попытка приблизиться к «Октябрьскому» оказывается под большим вопросом. Не поспешил ли он с решением? Может, где-то в глубине души он чувствовал, что Сарай по большому счету прав. Поэтому и накинулся на того с кулаками. Ерунда… Вот и Фома поддержал его линию, и Фаррах. В конце концов, есть приказ, и надо ему следовать.

Коптюк отправил группу в разведку, и если это – разведка боем, то так тому и быть. В конце концов, в лес они вряд ли сунутся. Могут попробовать, да только побоятся. И деревья немаленькие, и не знают гитлеровские танкисты, сколько их тут прячется и как они вооружены. Вот он бы в такой ситуации без поддержки пехоты дальше опушки не пошел бы.

Хотя намерения у этих лязгающих чуд-юд, судя по всему, серьезные. Теперь уже обе машины были видны четко, как на ладони. Это были «пантеры» – новые плоды дьявольски изобретательной фашистской инженерии. Уже довелось повстречаться с ними в бою. Тогда спины штрафников прикрывала артиллерийская батарея. Расчет ЗИС-2 лейтенанта Перешивко, как скорлупу ореха, раскалывал бок хваленой «пантеры». Да, броня на бортах у нее не шибко сильна, для подкалиберного 57-мм – несложное дело ее продырявить. И в самую морду можно выцелить. Если под маску сумеешь попасть, будет толк. Ведь только чуть больше недели прошло, а кажется, будто было все это целую вечность назад: огонь, и смерть, и дым, и взрывы, и горящие черными углями глаза артиллериста Перешивко, с кровью, которая лила из-под набрякшего красным бинта на лбу, заливала лицо, которую он размазывал вместе с пылью и потом измазанным красным рукавом гимнастерки. И крик его, обреченно спокойный: «Огонь!..»

XXV

Вот бы сейчас встретить этих двух «зверушек» из длиннющего ствола ЗИСа. Хотя бы «кочерыжку»[1] иметь под рукой. Танки стремительно росли на глазах, нарастало и волнение внутри Гвоздева.

Заработал пулемет. Били с той машины, которая двигалась вдоль опушки. Неужели засекли Фомина с Артюховым? Нет, пули раскромсали стволы деревьев над головой, потом очередь перекинулась в сторону Фаррахова.

«Мечты, мечты, где ваша сладость…» – вдруг глупо, некстати прокрутилось в голове. Ударил курсовой пулемет на втором танке, на том, что шел со стороны поля. Очереди били наугад, гуляя среди беззащитных сосен, наполняя лес оглушительным стоном и гулом. Это неистовое месиво звуков плотной тяжестью давило на уши, на мозг, заставляя вжиматься в землю.

Какие еще, к черту, мечты? Какого дьявола еще эта строчка прилипла к мозгам и откуда она там вообще взялась?. Из школьной еще, может быть, программы? Вспомнил он вдруг Тамару Ильиничну, учительницу русского языка и литературы. Мелькнул перед глазами ее прекрасный образ, заслонив мимолетно стальные темно-серые коробки на фоне золотого моря пшеницы. Ее белые руки, такие женственные, с изящными пальцами, так плавно двигавшимися, когда она мелом писала тему урока на доске.

У мамы руки были совсем другие, родные и теплые, красные, покрытые цыпками от работы в прачечной. Когда Дема следил за движениями рук Тамары Ильиничны, за тем, как она двигалась, говорила, читала им стихи, внутри него просыпалась горячая волна, с которой он не мог совладать, и чем горячее она становилась, тем почему-то стыднее ему становилось, и он краснел, и смущался, не в силах со всем этим что-нибудь сделать.

– Демьян, ну что ты молчишь? Или опять не готов?. Отвечай же… Язык проглотил?..

Отвечать он должен был заданные на дом стихи, но вот в голове у него гулко ухает горячей волной эта прилившая снизу кровь, и ни одной строчки из классика воспроизвести он не может. И вот он стоит – пунцовый, как рак, а она смотрит на него, как ему казалось, презрительно, вся такая холеная и ухоженная, в кипенно-белой блузке и черной юбке, безукоризненно облегавших ее красивое тело. Насмешливые глаза ее будто говорят: «Что смотришь? Нравлюсь? Хороша я? То-то же!.. А ты – глупый сопляк, который двух слов связать не может и только умеет, что пялиться». Она будто насквозь его видит, видит, что она ему нравится не просто как учительница, а именно как… женщина. От этого стыд заливает его лицо горящей краской, и он молча выбегает из класса.

XXVI

Тамара Ильинична приехала вслед за мужем, которого перевели каким-то начальником в местный торговый трест. Дема слышал краем уха из разговора отца с другими мужиками. Дема слышит реплики по поводу Тамары Ильиничны, какая она красивая и все такое. Ему хочется крикнуть, чтобы они замолчали, но он с трудом сдерживается. У отца очень тяжелая рука, и наказывает он сурово, лупит ремнем методично, «так, чтоб дурь наверняка выбить».

Приехавшие первое время ютились в общежитии. Удобства во дворе. Тамара Ильинична очень красивая, и все мальчишки среднего и старшего звена влюблены в новую «русичку». Да что там говорить, все мужское население района сворачивает шеи, когда она идет на работу или в магазин. А Дема готов наброситься с кулаками на каждого, встреченного ею по пути.

Они с Санькой Воскобойниковым с недавних пор все свободное время посвящают «слежке», незримо следуют за учительницей. Как безутешные рыцари – за своей дамой сердца. В четверг Санька прибегает к нему, запыхавшийся, торопливый. «Скорее, скорее!..» – выпаливает он и тащит его, толком ничего не объяснив, к складским баракам. Объясняет по пути, пока они сломя голову несутся закоулками, будоража дворовых барбосов.

Санек уже успел разузнать: в четверг, как и подавляющее большинство женщин района, Тамара Ильинична ходит в городскую баню. Четверг – женский день. Для посвященной пацанвы района – это день запретного развлечения, доступного самым отчаянным и бесстрашным, потому что запретность его связана с нешуточной опасностью. Склады почти вплотную примыкают к одноэтажному, но с высокими стенами зданию бани, как раз со стороны раздевалок. Если умудриться перелезть через высокий, с колючей проволокой забор, незаметно пробраться по отшибу территории склада, заваленной поломанной тарой для растопки, а потом вскарабкаться на уровень второго этажа по составленному из ящиков шаткому подобию лестницы, то ты оказываешься под крылом черепичной крыши.

XXVII

Там, среди стропил, есть несколько заделанных ветошью дыр. В них-то по четвергам и можно увидеть ослепительную белизну раздевающихся женских и девичьих тел. Вечером, когда баня начинала работать в полную силу, задний двор склада охранял огромный пес – «кавказец» Рамзес. Несмотря на его свирепый и непредсказуемый нрав, пацаны нашли с ним общий язык, потихоньку прикормив. Отправляясь на «сеанс» – так именовали мальчишки района эту затею, – нужно было сразу, пока тот не залаял, перекинуть через забор что-нибудь вкусно-мясное. И затем дорога становилась открытой. Но не дай бог, чтобы чужаков засек сторож Сергеев. Уж на что свирепый вид имел Рамзес, но со своим хозяином ему было не сравниться. Невысокий, но кряжистый, со шрамом через все лицо, он с ходу страшно накидывался на незадачливого нарушителя и избивал его до полусмерти. Так рассказывали осведомленные, добавляя всякие страшные истории про нелюдимого сторожа – убийцу и каторжника. При появлении хозяина и Рамзес разом менялся до неузнаваемости, превращаясь в беснующуюся лохматую гору мышц, брызжущую слюной и лаем.

До случая с учительницей на «сеанс» Дема ходил один раз. От жуткого волнения и страха, от шатко колыхавшихся под ногами ящиков он толком так ничего и не увидел в освобожденные от тряпок смотровые щели. Ослепительное мельтешение белизны, из которой не сразу выделились по отдельности тела – толстые, стройные, пышные, а больше – худые… Черные, каштановые, рыжие треугольники внизу животов и грудей, увенчанные коричневыми и красными каплями сосков. Но эти подробности он «досмотрел», или додумал, уже после, когда, не помня себя, несся следом за Воскобойниковым обратно к спасительному забору, мимо равнодушно-радушного Рамзеса.

XXVIII

И вот Санек примчался и тащит его на «сеанс», попутно твердя в самое ухо, что, мол, шанса больше не будет, потому как училка, по проверенной информации, съезжает вместе со своим мужем из общаги и вообще с их окраины и перебирается в квартиру с удобствами в центре города. «Она вышла, слышишь? Только что вышла из общежития. В сторону бани пошла. Нам бегом надо, а то опоздаем…»

Все в Деме противится Санькиному порыву, но он, как загипнотизированный, почему-то бежит рядом с ним и даже обгоняет его ввиду складского забора. Но потом вдруг останавливается и говорит другу, что не пойдет.

– Что, зассал? Испугался?

Обидные слова Воскобойникова, словно крапива, хлещут по его болезненному самолюбию. Он отталкивает Санька и в два счета взбирается на верх дощатого забора, в кровь раздирает колючей проволокой ладони и в клочья – свежевыстиранную чистую рубашку, которую с утра положила ему на кровать мама. Он даже не заметил Рамзеса, который вырос рядом с ним, едва расслышал испуганный громкий шепот Санька: «Ты чего? Сдурел?» Только тут до него доходит, что Санька даже не успел вытащить из-за пазухи и бросить овчарке бесценный пропуск к запретным удовольствиям: заранее приготовленную сардельку. Почему «кавказец» тогда не тронул Дему? Смелые города берут… А он тогда… словно обезумел… Опомнились они уже на своих смотровых местах, прильнув к щелям.

– Черт, опоздали… Мыться пошла, видать, – шепотом досадливо пробубнил Санек, но тут же добавил: – Хотя тут и без того хватает. Смотри, вроде Нинка, Косого сеструха.

И вдруг он схватил Дему за руку и сжал с силой, словно пытаясь удержаться под неодолимой волной захлестывающего его восторга.

– Вот… гляди… Вот… вошла… идет…

XXIX

Это была Тамара Ильинична. Она вошла в раздевалку, прошла к свободному месту с вешалкой, здороваясь по пути. Она проделала это так легко и так царственно, что у Демы дух захватило. Там в тот момент были еще женщины, одетые, только помывшиеся, растиравшиеся полотенцами. От их тел шел пар. Они разговаривали и смеялись. Но он не видел никого, кроме нее. Вот ее молочно-белые, обнаженные до предплечий руки, словно крылья прекрасной птицы, сложились на груди. Она расстегнула блузку, грациозно скинула ее, повесила на крючок вешалки. Потом расстегнула пуговицу на юбке, стянула ее вниз, покачивая бедрами влево, вправо. Потом через голову стянула комбинацию, переливчато игравшую шелковым отблеском. Потом она наклонилась и отстегнула на своем правом бедре – белом и полном – похожее на подтяжки устройство. Потом она ловко скатила чулок к пятке и легким движением сняла его с ноги.

Дема вдруг отпрянул от щели. Дернув Санька за плечо, он произнес:

– Не смотри!

Санек даже не понял поначалу, чего от него хочет товарищ. Дема дернул его еще раз.

– Не смотри, говорю!

– Да ты чего? – облизывая пересохшие губы, оттолкнул его руку Санек. – Щас самое интересное. Видал, какие у нее? Сейчас лифон начнет…

– Я говорю: не смотри! – вдруг закричал Дема и, вцепившись Саньке за грудки, со всей силы оттолкнул его от щели…

Их, катавшихся по земле среди груды упавших ящиков, разнял тот самый сторож Сергеев. Рассказы про свирепость сторожа оказались враками. Он просто взял их за загривки и, как котят, вышвырнул с территории склада. Деме все же досталось. Оказалось, что сторож Сергеев был знаком с его отцом и обо всем ему рассказал. Отец хлестал его по-взрослому, так, что с каждым ударом ремня слезы брызгали из его зажмуренных глаз. Но он не закричал, и во время порки все время у него перед глазами стояли ладони Тамары Ильиничны, катившие невесомый чулок по прекрасной белой ноге.

XXX

– Звонк!.. Звонк!.. – пропело между стволов, и тут же эти звуки накрыла давящая волна моторного рева и лязганья.

Так же молниеносным высверком, картинкой из прошлого мелькнула вдруг в его сознании эта история. К чему вдруг она сейчас ему вспомнилась?

Вражеские «пантеры» явно двигались к самому краю лесного выступа. Напрямую через лес не пошли, побоялись застрять. Или, что скорее всего, остереглись вражеской засады или мин. По грунтовке только что прошли другие экипажи, а связь у них в «зверинце» налажена хорошо, небось успели сведения запросить и получить.

– Командир… Командир… – его тряс за плечо Зарайский.

– Ты чего оставил?! Ты где должен? – закричал Демьян. – А ну…

Договорить он не успел.

– Горит, Дема… Горит… – как заведенный, говорил Зарайский, тыча трофейным «шмайсером» в сторону накатывавшего слева танка. Теперь и Гвоздев из-за дерева увидел, как языки желтого пламени будто проросли разом по всей броневой поверхности «пантеры» позади башни. Это на ходу, от инерции движения, растекалось, как жидкое тесто по сковороде, жидкое пламя.

– Чтоб тебя!.. – вслух выговорил Демьян.

– Это Фома… Его работа, – радостно кричал Сарай, все тряся Гвоздева за плечо.

Машина, которую все сильнее обнимало пламя, прошла еще несколько метров и вдруг остановилась.

XXXI

Двигатели взревели с новой силой, и танк, резко развернувшись на месте, направился в поле. Он прошел поперек траектории движения второй «пантеры». Темно-серая дымящаяся машина вклинилась в желтое море пшеницы и покатилась дальше, в глубь поля, оставляя за собой широкую черную полосу взрытой пахоты.

Стерня по обеим сторонам колеи занялась огнем. Еле заметный ветер тянул со стороны реки, от леса в сторону колхоза. В какие-то доли секунды на левой стороне от борозды выросла стена пламени, которая стала двигаться в сторону подходившей по диагонали «пантеры». Колосья горели, как порох, чернели и обугливались с треском, перекрывавшим даже рев танковых двигателей.

Пятно выжженной стерни расширялось, бледно-красное пламя гудело, становясь все выше. Из него поднимался густой черно-сизый дым. Он пучился клубами, которые разносило по полю, застя обзор, закрывая все вокруг непроглядной дымовой завесой.

– Скорее… к Фаррахову!

«Курсовики» вражеских танков вслепую, но от этого еще с большей остервенелостью поливали длинными очередями лес из-за завесы огня и дыма. Под свист и щелканье пуль Гвоздев и Зарайский перебегали от одного ствола к другому. На Фаррахова они натолкнулись неожиданно. Налетели на него в обрывистой ложбинке.

Подмытое ливнями корневище высокой сосны обнажилось с одной стороны. Его Фаррах и использовал в качестве маскировочного укрытия, оставлявшего возможность для обзора в сторону поля и ведения огня.

Гвоздев, бежавший первым, чуть не наступил на бойца, искусно замаскировавшегося среди корней пологом из иголок и веток папоротника.

– Фу ты, черт! Фаррах! Скорее подымайся! – крикнул ему Гвоздев. – В поле пробиваться будем.

– А Фома? – спросил пулеметчик.

Он, извиваясь всем телом, быстро и ловко выбирался из-под корней. Пока он выползал, переплетенные корни шевелились, будто клубок толстых черно-коричневых змей, готовых вот-вот ужалить. Но они были не страшны, насмерть ужалить могли гулким и звонким роем разлетавшиеся среди стволов пулеметные очереди.

– Фома не маленький… Сообразят, что к чему… – скрипнув зубами, жестко ответил Демьян.

У него самого мелькнула мысль рвануть в сторону Фомина и Артюхова. Как ни вслушивался он в какофонию грохота, лязга и рева, как ни пытался выудить в этой оглушающей мешанине хотя бы окрик или выстрел с левого фланга, этого не удавалось. Не такой Фома простак. И «пантере» этой хвост он не просто так подшмалил. Зарайский будто прочитал мысли Гвоздева.

– Фома уже, поди, того… давно по колхозу отжигает… – крикнул он и захохотал.

– Некогда менять уговор. Фома знает – не ждем, ищем друг дружку на северо-западном углу колхозного периметра, так что за мной… – ободрившимся голосом проговорил Гвоздев.

XXXII

Сделав отмашку рукой, Демьян стал пробираться вперед, к самой опушке. А сам невольно в очередной раз удивился непредсказуемому характеру Зарайского. Уже не первую неделю воевал он бок о бок с Аркадием, видел, как тот вел себя в переделках, под пулями и взрывами снарядов. Чем массированнее артобстрел и плотнее работа вражеских пулеметов, чем опаснее ситуация, тем веселее тот становился, бесшабашнее начинал себя вести.

Но как стихнет, так его словно подменяли на откровенного ленивца и сачка, которого заставить что-нибудь сделать можно только с помощью окрика и других подручных средств. Чудак-человек… Вот и сейчас: вражья сила напирает, положение – хуже некуда, а этот будто только ожил, а точнее, проснулся и все более входит в раж, наконец-то поймав кураж от происходящего.

Дымная завеса на миг отступила, открыв ослепительно красную стену огня. Коптивший дымом, с языками пламени на корме, танк продолжал удаляться в сторону колхоза. Он уже выбрался на грунтовку и прибавил скорость.

– Нету, второго нету!.. – отчаянно крикнул он и ринулся вперед.

Сейчас Гвоздев боялся одного: экипаж второй машины – той, которая надвигалась на них наискосок, прямо по пшенице, может не отступить перед охваченной пламенем пшеницей. Тогда, пройдя через стену огня, он окажется прямо на опушке леса. Прицельная стрельба в упор курсовых пулеметов «пантер» наверняка их достанет.

Но перед ним было только стремительно разрастающееся выжженное пятно земли. Гвоздев, выжав из себя все силы, протопал по грунтовке. Истекая потом, он ворвался в пшеничную волну. Тупые носки ботинок били по стеблям, ломая их, встряхивая и сбивая крупные зерна из переспелых колосьев.

На бегу Гвоздев все время старался держать в поле зрения левый фланг. Вражеская «пантера» могла вынырнуть из непроглядной завесы огня и дыма в любой момент. Вот что-то показалось в черно-сизых клубах, перевитых с длинными оранжевыми языками пожара. Это дульный тормоз! Ствол танкового орудия стремительно вырастал калибр за калибром.

Демьян резко обернулся. Зарайский несся следом, с взмокшим, искаженным страданием лицом. За ним, метрах в пяти, бежал Фаррах, с «дегтяревым», колотившимся при каждом толчке по груди повернутой плашмя «тарелкой» патронного диска.

– Лежать!!! – крикнул он что есть силы и замахал руками, демонстрируя направление «сверху вниз». – Ложись! Ложись!

Перед тем как рухнуть в пшеницу, он успел увидеть обращенные к нему, исполненные непонимания и растерянности физиономии своих товарищей. Сообразили? Успели? Сейчас многотонная махина накатит на них и раздавит, вмиг превратив в удобрения для пашни. Бежать бесполезно.

В этой пшенице если тебя засекли, то уже не скроешься. Обзор у этих бронированных «кошек» будь здоров. Эти гадины будут преследовать тебя, пока не сотворят свою жуткую злую шутку. Размажут по земле этаким тонким слоем паштета. Мясо вперемешку с костной массой. Безвозмездная помощь фашистов в адрес вражеских хлеборобов. Успели они или нет? Лязганье нарастает. Он катит прямо на Демьяна. Да, по-другому и быть не может. Прямо на него… Прямо на него…

XXXIII

Рев и лязганье гусеничных траков о катки раздалось совсем рядом. Казалось, руку протяни, и угодишь в хищную многотонную мясорубку. Гвоздев еле сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не побежать сломя голову. Он сдержался. В конце концов, он не Ряба и не бегает впереди своих мозгов. Может, действительно стоило отправить в расположение Зарайского? Чертов Сарай, его не поймешь и не угадаешь. Ничего, даст бог, Рябчиков до наших доберется. Может, уже услышали отсюда пулеметную стрельбу.

Хотя вряд ли. У них там канонада не смолкает, так что уши у всех здорово заложены. А вот если Рябчиков до взвода добраться сумеет и про танки немецкие доложит, помощь могут и послать. А могут и не послать. Смотря по тому, что у них там на рубеже творится. Может, немец от артиллерии к танкам и пехоте перешел. Черт возьми, сплошные «может» получаются.

В подошву левого ботинка Демьяна что-то мягко толкнулось. Зарайский, пробираясь по-пластунски, ткнул по ботинку кулаком.

– Пронесло, кажися? – прохрипел он, плюхаясь на подмятую пшеницу возле Гвоздева.

– Вроде… – коротко ответил Демьян.

Следом по проложенному Зарайским коридорчику подполз Фаррахов.

– Мимо пошла… к лес пошла… – проговорил пулеметчик, за дульный тормоз поправляя ствол пулемета, торчащий у него из-за спины.

– Ничего, до Рябы им уже не добраться, – успокаивающе сказал Гвоздев.

– Как там Фома, интересно? – опять начал Зарайский.

– Чего заладили? – буркнул Демьян. – Фома, Фома…

Недовольство его вытекало из того простого факта, что он сам очень сильно беспокоился по поводу Фомина и Артюхова. Успели они преодолеть грунтовку или остались пережидать в лесу? Вся левая сторона поля сейчас охвачена огнем. Там не спрячешься.

Ничего, зря на рожон не полезут. Не такой Фома человек. Голову на плечах имеет. Он и Тюху, если надо, приструнит, доходчиво объяснять он умеет. Переждут сколько надо, а потом в сторону колхоза двинут.

– Тише! – вдруг напрягся и замер Зарайский. – Слышите?

XXXIV

Гвоздев тоже услышал. Из рева танковых двигателей, отхлынувшего в сторону реки, выпростался новый звук. Тарахтящее кудахтанье маломощных движков. Мотоцикл; скорее всего, не один. Тарахтение доносилось с востока, со стороны леса, как раз оттуда, откуда появилась и тройка вражеских «пантер». Мотоциклы заглохли. Раздались кричащие голоса. Какие-то лающие, отрывистые слоги.

– По-немецки чешут… – проговорил Сарай.

Если это были автоматчики, дело принимало худой оборот. Словно в ответ на догадку Гвоздева, раздался протяжный одиночный выстрел, который сразу перехлестнул сочный стук пулеметной очереди, потом еще одной. Потом началась беспорядочная стрельба, в которой одиночные выстрелы перемешались с пулеметными очередями, сухим треском немецких автоматов.

– Похоже, Фомина накрыли, – вслух предположил Зарайский.

– Идем… – пружинисто вскочив, крикнул Гвоздев.

– Куда, командир? – спросил Фаррахов.

– Куда? Фому выручать, – бросил через плечо Гвоздев.

– Вот это дело… – поднимаясь на ноги, согласился Зарайский.

Уже на ходу он передернул затвор трофейного немецкого «шмайсера» и заткнул рукоятку гранаты за поясной ремень спереди, возле самой пряжки.

Они, почти не пригибаясь, в дыму, побежали по пшенице в сторону выстрелов. Вот путающая ноги масса колосьев оборвалась, и они пересекли взрытую гусеничными траками полевую дорогу. Запах гари, подымавшийся от обугленной стерни, занозил нос и глотку, раскаленный воздух не проходил внутрь легких, перекрывая дыхание. Но дымовая завеса укрывала бойцов от вражеских глаз.

Дыма становилось все больше. Теперь уже почти все поле в сторону колхоза было охвачено огнем.

– Погоди… тихо… – приостановил Демьян набравшего скорость Зарайского.

Ближе к лесу дым стал рассеиваться. В прорехах мелькнула опушка. Гвоздев, а за ним Зарайский и Фаррахов повалились на землю.

XXXV

На дороге стоял мотоцикл с коляской. Немец в каске вел огонь, сидя прямо в коляске, по лесу из пулемета, прикрепленного на выступе колясочной люльки. Это его МГ выдавал оглушительно сочные звуки «та-та-та». Люлька, из которой он бил по лесу, была похожа на черное яйцо, из которого только что вылупился плюющийся сталью гаденыш.

Метрах в двух от мотоцикла прямо на дороге лежал немец, судя по неестественно переплетенным ногам, мертвый. Работа Фомина! Похоже, первым прозвучал снайперский выстрел его «мосинки», которым он уткнул в грунт фашиста. Оба врага – и мертвец, и живой – были одеты в пятнистые куртки, с темно– и светло-зелеными, песочными пятнами на болотном фоне, а на головах у них были обтянутые такой же материей каски.

Позади первого мотоцикла, метрах в десяти, на дороге стоял второй. Его владельцев на дороге и в поле видно не было. Крики и шум стрельбы доносились из леса. Скорее всего немцы пытались окружить тех, кто прятался среди сосен.

– Фаррахов, прикроешь… – проговорил Демьян, перехватывая ППШ в левую руку.

Пулеметчик быстрым движением откинул сошки и установил своего «дегтярева», взяв в прицел лесную опушку. Но Демьян этого уже не видел. Он, оттолкнувшись кулаками от горелой стерни, рванул вперед. В правой руке он сжимал бутылку с зажигательной смесью, которую оставил ему Рябчиков. Демьян с бутылкой, удерживая тяжелый автомат в левой руке, пробежал несколько шагов.

Немец, припав к гашетке, продолжал поливать очередями пространство между сосен. Скорее, фигуры штрафников, покрытые пятнами засохшей грязи, пылью и копотью, сливались с фоном задымленного поля, не привлекая внимания врага.

Фашист повернул свой пятнистый шлем в сторону бегущих, когда их разделяли метров тридцать. Он секунду пребывал в растерянно-удивленном состоянии, потом, выкрикнув что-то нечленораздельное, начал выбираться из коляски. Он был высокий и замешкался, вытаскивая свои длиннющие ноги. В этот момент бутылка, брошенная Гвоздевым, глухо шпокнула, ударившись о бензобак мотоцикла.

XXXVI

Осколки и брызги разлетелись во все стороны, обдав немца. Он завопил что есть силы, и в тот же миг и мотоцикл, и черная, перетянутая портупеей куртка фашиста вспыхнули, разом погрузившись в огненный кокон. Из-за спины Гвоздева ударила очередь. Это открыл огонь Фаррахов. Выпущенные им пули ушли в сторону второго мотоцикла, возле которого мелькнула еще одна фигура в пятнистой униформе и каске.

Объятый огнем фашист орал как резаный. Языки пламени вырастали у него из спины, как будто он нацепил на себя большой ярко-красный ранец и теперь никак не мог его снять. Он повалился на дорогу и начал кататься по пыли, пытаясь сбить огонь. В этот момент его и добила короткая очередь, выпущенная Гвоздевым из ППШ.

Несколько пуль со свистом прошли возле лица Демьяна. Немец, по которому вел огонь Фаррахов, успел нырнуть за мотоцикл и стрелял оттуда из «шмайсера». Гвоздев ответил в сторону второго мотоцикла. Зарайский тоже открыл огонь куда-то в лес. Мотоцикл горел, словно пионерский костер. Вот машину тряхнуло, подбросив в воздух. Бензобак вскрылся от взрыва, словно цветок, выплюнув вверх облачко черного дыма и жирной копоти.

Демьян добежал до горящей машины и тут же отпрянул от пышущего жаром металла. Зарайский примостился за трупом, валявшимся посреди дороги. Над штрафниками свистели пули, летевшие от дальнего мотоцикла и из леса, где не утихала автоматная и винтовочная стрельба.

– Ты чего? – криком спросил Демьян Зарайского, увидев, как тот, не обращая внимания на стрельбу, переворачивает гитлеровца, попутно шаря руками по амуниции.

– Пить… – донеслось до ушей Гвоздева.

Выхватив финку из ножен, болтавшихся у трупа на поясном ремне, Аркадий срезал лезвием лямки пузатенькой, обтянутой зеленой материей фляги. Отвинтив крышку, он, изловчившись, лежа на спине, стал осторожно и жадно пить.

Демьян провел шершавым языком по пересохшему нёбу. Только сейчас он почувствовал, как сильно его мучает жажда.

– Дема!.. Держи!.. – окликнул его Зарайский и навесным броском послал ему фашистскую флягу.

Демьян припал к горлышку. Вода была теплая и пахла резиной, но все равно Гвоздев не мог оторваться, пока не допил все до последней капли. Аркадий оставил порядочно, и Гвоздев мысленно поблагодарил товарища за бесценный подарок.

XXXVII

Слева, в лесу, не утихала стрельба. Гулкий стук пулеметной очереди перехлестывался с винтовочными и автоматными выстрелами. Пулемет вроде Артюхова. Хотелось в это верить. Рванула граната, и пулемет захлебнулся, потом спустя несколько мгновений вновь возобновил свою работу. Теперь он стал бить короче, отрывистей.

– Надо в лес! – крикнул Демьян Аркадию.

Тот молча кивнул, потом вытащил из-за ремня убитого немца гранату с длинной деревянной рукоятью. Все так же лежа плашмя, он быстро свинтил колпачок с торца рукоятки и, выковыряв пальцем изнутри шнурок, дернул за него. Повернувшись на бок, он швырнул гранату в сторону дальнего мотоцикла.

Граната ударилась о землю, подняв облачко пыли, и по замысловатой ломаной траектории проскакала, а потом подкатилась к покрышке переднего колеса мотоцикла, за которым укрывался немецкий автоматчик.

В тот самый миг, когда Гвоздев подумал, что граната не сработала, мутно-серый с бурым фонтан грязи, дыма и огня взметнул колесо вместе с рулем и рамой, подняв мотоцикл на дыбы. Демьян, не мешкая, вскочив на ноги, метнулся к кустарнику, торчавшему у кромки грунтовки, неподалеку от крайних сосен. Скатившись по игольчатому ковру, он успел заметить, что ближайший к нему ствол весь изъеден пулевыми ранами.

Затрещал автомат, и тут же рой пуль просвистел над головой. Шум выстрелов усиливался гулким лесным эхом, отчего ему показалось, что стрельбу по нему вели совсем с близкого расстояния, практически в упор. «Сейчас добьют», – зажмурившись, подумал Демьян. Во взбудораженном сознании возникла мечущаяся фигура фашиста с горящей спиной.

Вдруг ухнуло где-то за спиной, тоже совсем близко, на краю леса. Что-то серьезное, орудийного калибра, пронеслось по лесу громовой волной, оглушив, спутав и без того сумбурные мысли. Донесся грохот далекого взрыва, потом откуда-то издалека прозвучали ответные выстрелы орудий. Снаряды со свистом разорвались там же, на внешнем окоеме лесного выступа.

Демьян увидел, как от бурого соснового ствола отделился черный силуэт. Немец отходил в сторону опушки. ППШ вздрогнул, выплюнув стальную порцию. Пули веером наискось хлестнули по стволу, из-за которого как-то нелепо словно вытолкнуло фашиста. Крутанувшись на месте, он рухнул вниз, при падении глухо ударившись каской о соседний ствол.

Сразу несколько очередей из разных точек пересеклись над тем местом, где укрылся за основанием старой сосны Гвоздев.

Из глубины по ним ударил пулемет. Теперь сомнений не было: работал «дегтярев». Винтовку слышно не было. Значит, Фома с Артюховым живы. По крайней мере один из них.

XXXVIII

Уханье взрывов на той стороне лесного выступа, да еще плюс к тому неожиданная огневая поддержка в лице Демьяна и его товарищей, видимо, внесли серьезные коррективы в действия врага. Автоматчики, рассредоточившиеся по лесу, стали пятиться, и чем чаще грохотало со стороны реки, тем быстрее они это делали.

Неясный шорох раздался позади Гвоздева, и прежде чем тот успел среагировать, рядом возник Фомин.

– Здорово, Демыч! – как ни в чем не бывало произнес он, падая на локти. – Слышь, как лупят… Возле самого леса.

– Похоже, наши. Неужто танки? – неуверенно вслух спросил Гвоздев.

– Вот и я подумал… Одну фашистскую гадину мы подпалили. Видал, как занялась. Чисто скирда сена.

– Твоя работа? – спросил Гвоздев.

– Не… Артюхов, – со вздохом ответил Фомин. – Это Тюхина работа.

В руках у него был ручной «дегтярев», принадлежащий Артюхову.

– Тюха?.. – с тревогой спросил Гвоздев.

– Жив, – пояснил боец. – Ранение в ногу. Идти сам не может. Гранату, гады, кинули. Осколком его… У него индивидуальный пакет был… Перевязку ему сделал. Тюха запасливый… Вода вот закончилась. Водицы бы…

– У нас тоже. Может, у Фаррахова? Трофейную пили, – сказал Гвоздев.

– Это мысль! – оживившись, воскликнул Фомин. – Тут фрицев нащелкать успели. Я Тюхе водицы должен принесть… Обещал ему… Он недалече тут, командир…

Он махнул рукой в направлении, где находился раненый.

– Хорошо, Фома… – кивнул ему вдогонку Демьян. – Не теряйтесь… Если получится, подтягивайтесь к опушке.

– Лады, командир, – кивнул Фома и исчез за соснами.

XXXIX

Демьян стал пробираться вперед, стараясь постепенно смещаться к опушке. Стрельба там усилилась. Как минимум два, нет, больше пулеметов били одновременно, один за другим рванули взрывы гранат. Когда среди деревьев замаячил остов обугленного мотоцикла, вокруг него никого, кроме убитых фашистов, не было. Только теперь Демьян разглядел на правой стороне воротника пятнистой куртки две белые молнии. На левой стороне воротника белело изображение черепа и костей. Такие же были на каске одного из мотоциклистов – того, что горел, – валявшейся поодаль. Эсэсовцы…

Демьян выбрался к самой грунтовке. Он не сразу сообразил, что происходило впереди, на опушке. Несколько темных фигурок, выделявшихся своей грязно-зеленой униформой на черном фоне, бежали по выгоревшему жнивью в сторону колхоза. Их не преследовали. Чуть поодаль, на дороге, стоял танк, развернувшийся в сторону поля. Его спаренный пулемет посылал в спины убегавшим короткие очереди. Это был Т-70. Вот короткая 45-миллиметровая пушка звучно ухнула, заставив вздрогнуть и слегка одернуться назад всю машину. Взрыв, с широким разлетом земляного фонтана взметнулся среди фигурок, разметав их по полю.

С опушки вел огонь пулеметчик. Гвоздев признал в нем Фаррахова. Зарайского не было видно. Вдоль деревьев Демьян добежал до Фарраха. Тот обрадовался появлению старшего группы, хотя практически не выказал эмоций.

– Наша, командир!.. – воскликнул татарин, мотнув головой в сторону машины.

– Вижу! – ответил Гвоздев.

Патроны он решил не тратить. С такого расстояния его ППШ уже был малоэффективен. Тем более что пулеметы Фаррахова, и особенно танковый, свое дело делали грамотно. Один, потом второй, третий силуэт, споткнувшись, оставались лежать на дымящейся глади бывшего пшеничного поля.

Люк машины внезапно откинулся, и оттуда появилась счастливая, перепачканная физиономия в наглухо застегнутом шлемофоне. Танкист, маленький, почернелый, словно чертик из табакерки, выскочил из отверстия люка и, скатившись по корпусу, через долю секунды очутился возле Гвоздева.

– Привет пехоте! – радостно закричал он, тряся руку Гвоздева и без малейшего промежутка продолжил: – Это вы тут цирк устроили? Ах вы, красавцы. Такой пожар запалить!.. Мы бы черта с два в район вышли. А тут такой ориентир… Ну, мы и втопили…

XL

Оказалось, что лейтенант Лебедев – а именно так звали командира танкового экипажа – входил в передовую группу дозорной заставы танкового батальона, который маршевой колонной направлялся в район колхоза «Октябрьский». Танкисты группы сбились с пути, перепутав лесные дороги на карте. Тут их и выручил костер, устроенный штрафниками. Увидели в отдалении дымные столбы, услышали глухой шум стрельбы и, взяв их за ориентир, оказались в нужном квадрате.

На выходе из леса два танка Т-70 наткнулись на вражескую «пантеру», которая, появившись из-за деревьев, направилась в сторону реки. Вражеский экипаж не заметил появившиеся у него под боком «семидесятки». Танкисты приняли решение атаковать с ходу. Легкие танковые орудия «семидесяток» произвели выстрелы один за другим, с разницей в доли секунды – практически дуплетом.

Снаряд, выпущенный первым, разорвался вблизи «пантеры», а второй угодил по касательной в заднюю грань башни и, не причинив серьезного вреда, срикошетив, взметнул сноп земли, осколков и дыма в нескольких метрах от танка. Но все равно обстрел «пантеры» оказался для ее экипажа настолько неожиданным, что танк тут же развернулся и на максимальной скорости стал удаляться в сторону колхоза, даже не предприняв попытку оказать сопротивление.

Уже на этой стороне лесного выступа эстафету от своих товарищей переняла «семидесятка» лейтенанта Лебедева. К очередям танкового «дегтярева», которые летели вдогонку бегом отступавшим эсэсовцам, добавился выстрел 45-миллиметровой танковой пушки.

– Жму левую – «та-та-та»… покатились, голубчики… Смотрю, эти, крестовые, драпают. Тогда навожу и – на правую, р-раз!.. Как жахнул по вражине бронебойным…

Гвоздев хорошо знал, что на «семидесятке» спуск для стрельбы – ножной, педали, как газ-тормоз. Левая – для пулемета, правая – пушечная. Работать во время боя командир в такой машине должен был не покладая рук. Сам наводи, сам стреляй, к тому же после стрельбы осколочным должен собственноручно открыть затвор и гильзу таким же макаром вынуть. Да еще команды механику успевай отдавать.

Самому на таком на танкодроме училища довелось покататься, так за десять минут учебных стрельб семь потов с Гвоздева сошло. Будто десятикилометровый кросс пробежал в полной пехотной выкладке.

XLI

Пока Лебедев увлеченно, взахлеб делился деталями боя, второй член экипажа, механик-водитель с усталым, перепачканным сажей лицом успел выбраться из своего люка и принялся с интересом разглядывать убитых фашистов.

– Скажите спасибо, товарищ командир, что они вам в ответ не пустили хороших… – хмыкнув, произнес он. – Пушку ихнюю видали? То-то же… Как грецкий орех бы нас раскололи. Хрясть – и нету… Щас бы нас братишки-пехотинцы вот тут бы с этими укладывали.

– Типун тебе на язык, Мурлыкин! – махнул командир рукой в сторону своего механика. – Улечься всегда успеется, и ты свой черед не торопи…

– Это верно, в самую точку, командир! – согласно крикнул Зарайский, подбегая к танку. – А фрицев мы шуганули – будь здоров!

– Ага, они, шельмы, злопамятные. Щас заявятся, так кому другому шугаться придется, – гнул свою линию пессимистичный механик.

На плече Аркаши болтался второй, трофейный немецкий, автомат, за ремень были заткнуты две «колотушки»

– Вишь, Демыч… добыл малёха… – возбужденно хвастал он, указывая на трофеи. – Эх, жалко, в драндулете у них жратва была, курево! Да все к чертовой матери сгорело. Головешки одни. Кроме вот…

Он с видом победителя извлек из оттопыренного кармана консервную банку.

– Это у того, подшмаленного, нашел, – самодовольно продолжил Зарайский, тыча трофейным автоматом в сторону лежащего поодаль трупа.

– И курево… Пачку раздавил, падла, пока по земле катался. Но ничего, главное – табачок. Мы его в свою, красноармейскую, самокруточку свернем…

Лейтенант-танкист посерьезнел и, сплюнув, проговорил:

– Охота вам по трупам шарить…

– Захочешь курить, пошаришь, – без злобы и обиды ответил Зарайский. – Он, гад, сначала из пулемета своего по нам шарил. Было дело? Было!.. Так что имею полное законное право!..

Танкист улыбнулся. Пожав плечами, он обратился к Гвоздеву:

– Я гляжу, у вас тут и правоведы имеются.

XLII

Демьян заметил, как насторожился танкист, когда узнал, что они из отдельного штрафного батальона. Подобрав с ходу под себя открытость и радостное отношение, лейтенант Лебедев оставил только недоверчивый взгляд, в котором сквозила насмешливость вперемешку с нескрываемым презрением.

В первый миг обидой, словно ушатом кипятка, обдало Гвоздева. Ишь ты, незапятнанный выискался. Только вот били же фашистов, можно сказать, плечом к плечу, а тут сразу нате вам – и холодок, и презрение… Как будто они какие-то инопланетяне или какие заразные инфицированные… Знал бы ты, летёха, что штрафбат не на другой планете обретается. Шаг в сторону сделаешь, и все – пиши пропало. Не говоря уже про шаг назад…

– У нас, в школе баянистов[2], много кого имеется, – сплюнув под носки ботинок, с вызовом ответил Гвоздев. – Специалисты широкого профиля. И фрица бьем, и цыганочку с выходом сбацать можем. Сарай, зови Фаррахова! Тюху навестить надо… Бывай, лейтенант.

Круто развернувшись, Демьян стремительно направился в сторону леса.

– Товарищ Гвоздев, ну вы чего!.. – сорвался с места танкист, догоняя штрафника. – Ну, извините… Не обижайтесь.

– На обиженных воду возят… – буркнул Демьян, останавливаясь.

В конце концов, сейчас не до обид. Извинился, и то хорошо. Проехали!.. Механик во многом был прав. Немцы сейчас очухаются и попрут обратно. Тогда без танкистов совсем туго придется…

XLIII

Лейтенант Лебедев сообщил, что сюда должны подойти остальные машины дозора. Позиции они скорее всего займут на опушке, на краю леса, замаскировавшись как можно лучше. Здесь и будут дожидаться основную колонну, без которой нет смысла соваться в «Октябрьский».

– Немцев мы тут не ждали, – пояснил танкист и тут же примирительно добавил: – Хорошо, что вы их выявили… А то не миновать бы нам засады. Видали эмблемы на шмотках ихних? Черепушки – это не шуточки… Дивизия СС «Мертвая голова»… Элитные части, отборные, так сказать. Комбат рассказывал, что, по данным армейской разведки, такие тут вполне могут быть. И еще там называл чертову дюжину прочих головорезов… Я их и не упомню все. У нас Панкратов мастер на это дело, наизусть их шпарит. Ох и любит немчура всякие названия себе выдумывать. Тевтонские рыцари, мать их! Чисто детский сад…

– Ага, не то что у нас: штрафники, гвардейцы, а уж потом все прочие… – ехидно отозвался Зарайский.

– Зато дерутся немцы не по-детски, – хмуро вставил свое мнение механик.

– Вот тут твоя правда, Мурлыкин, – согласился танкист. – Вот потому-то, штрафбат, нам и дальше помощь ваша здорово бы пригодилась…

Он примирительно поглядел на Гвоздева, потом на Зарайского.

– Тут для маскировки хорошо придется попотеть, – продолжил Лебедев. – И «карманы» соорудить, и веток и сучьев нарубить…

– Ага, а штрафники, значится, в качестве тягловой силы – для рытья и лесоповала… Так, что ли? – буркнул вполголоса Зарайский, так, чтоб услышал только Гвоздев.

– Ладно… Чего из пустого в порожнее. У нас вон немец перед носом, так что попотеть все равно придется. Никуда, Аркаша, не денемся, – прекратив ненужные дискуссии, сказал, как отрезал, Демьян.

– У нас раненый, – ответил он танкисту. – К нему надо… А потом – назад.

Гвоздев пытался осмыслить ситуацию стратегически. В конце концов, приказ взводного они практически выполнили. Этот самый Лебедев со своим недовольным механиком являлись составной частью походной заставы тех самых танковых сил, на поиски которых их и отправили.

* * *

Пусть повстречались они не в колхозе, а на подступах, но зато какое-никакое взаимодействие уже успели установить, да еще и шороху на фашиста действительно навели. Из песни слов не выкинешь… К тому же танкист обещал медицинскую помощь при подходе колонны.

Если Артюхов сам идти не может, то в расположение, через реку, его не отправишь, ему один, а по всему два провожатых понадобятся, а это значит, что от разведгруппы останутся рожки да ножки. Так что хочешь не хочешь, а танкистов держаться придется. Сообща действовать много веселее. Так решил про себя Демьян, отправляясь на согласование совместных действий к старшему танковой дозорной группы Панкратову.

Глава 2

Рубеж реки Псел

I

Бревна в блиндаже взводного заходили ходуном от очередного взрыва. Иссохшая в пыль земля просыпалась внутрь, наполнив тесное пространство мутной взвесью. Старший лейтенант Коптюк закашлялся и, приподняв полу приспособленного для завесы куска брезентовой ткани, тут же, выругавшись, вернул ее на место.

– Черт знает что там творится, – приподнято произнес он и, глянув на артиллеристов, повеселел еще больше.

Командир расчета 76-миллиметрового ЗИСа только что закончил скупой рассказ о трудном марше. Говорил он кратко, но слишком много в него вместилось событий. Ух, даже не верится, что их рубежи усилили. Да еще как – ЗИСы, грозное оружие против любого вражеского танка, пусть даже самого «растигриного».

Сразу видно, что в непрерывных боях. Кричит, когда рассказывает и когда просто обращается с вопросом. Это у пушкарей – профессиональное… Да тут только кричать и остается: немец после атаки отступил, зато теперь срывает злость за счет непрерывного минометного обстрела.

Пускай теперь скрипит зубами, пусть их хоть до самых десен сточит, главное, что они отбились. Отбились! Ох и вовремя же усилили роту артиллерийскими расчетами. Штрафники помогли артиллеристам переправить через реку всю батарею – два 76-миллиметровых ЗИСа, одно 57-миллиметровое орудие и три «сорокапятки».

Согласовывать действия капитану Телятьеву с командиром артиллерийской батареи пришлось очень быстро. Немцы как раз прекратили минометный обстрел, а потом не прошло и пяти минут, как наблюдатели доложили Коптюку, что в поле, прямо по фронту, и справа, из-за пологого ската высоты, появилась цепь немецких танков. С этой высоты фашисты и вели весь день минометный и артиллерийский огонь.

Ротный не подвел. Позиции одного 76-миллиметрового орудия и двух «сорокапяток» решено было разместить во втором эшелоне оборонительной линии третьего взвода под командованием Дударева. Считай, позади опорного пункта старшего лейтенанта Коптюка, так что командир орудийного расчета ЗИСа старший лейтенант Денисов успел заглянуть и в блиндаж к Федору Кондратьевичу.

II

Артиллерист зашел только после начала массированного минометного обстрела. После переправы им пришлось практически с ходу вступить в бой. Этот этап взаимодействия во взводе Коптюка был отлажен, как часы. Оставались еще во взводе бойцы, прошедшие через горнило боев, в которых приходилось биться плечом к плечу с артиллеристами. Были такие и в отделении Пилипчука, и у Потапова, и у Гвоздева. Да вот только самых опытных приходится в самое пекло и отправлять…

По причине отсутствия двух последних работу по организации помощи артбатарее Коптюк поручил командиру первого отделения Пилипчуку совместно с Дерюжным. Их опыт тут и пригодился.

Выделенные от каждого отделения «переменники» не только помогли артиллеристам вкатить орудия от реки по крутому берегу на возвышенность, но и с ходу, без лишних упрашиваний взялись помогать в обустройстве позиций.

Старший лейтенант Денисов явился на взводный опорный пункт вместе со своим заряжающим сержантом Антипенко, и оба наперебой стали благодарить за то, что «выручили, помогли». Пришлось их благодарственный поток прервать.

– Не стоит благодарности, – отрезал Коптюк, а Дерюжный со свойственной ему рассудительностью добавил:

– Сейчас немец как попрет, так у вас тысяча возможностей отблагодарить появится. Ответный жест, так сказать, проявить…

III

В целом с артиллеристами вроде общий язык нашли. В согласовании действий никаких недоразумений не наметилось, и с юмором у артиллерии все было в порядке. Особенно Антипенко по этой части блеснул. Балагурил без остановки, пока Денисов его не прервал. Шуточки подчиненного, судя по всему, командиру расчета уже порядком надоели. Ну, в этих тонкостях они сами разберутся, а Коптюк видел, как сразу во взводе приободрились. Еще бы: за спиной не голый берег Псела, а орудийные стволы, которые вражескому «зверинцу» вполне могут дать прикурить.

По поводу субординации Коптюк решил голову не морочить, сразу заметив, что артиллерист Денисов к этому вопросу чувствителен. Артиллерийская батарея из стрелкового полка была придана штрафбату, и, следовательно, командиры расчетов находились в оперативном подчинении у командиров линейных подразделений и Коптюка – в частности. По первому впечатлению у Коптюка отложилось, что этот Денисов, несмотря на интеллигентские замашки, в деле своем вроде кумекал и в тактике и в практике боя разбирался. Когда человеку врага в прицел видеть доводилось и команду «Огонь!» выкрикивать, это сразу чувствовалось.

Потому Коптюк и начальника корчить из себя не стал. Начало боя выстроили по действиям артиллеристов, а потом договорились по ходу координировать их ход.

Вот как только гитлеровцы отступили и начался минометный обстрел, артиллерист не мог усидеть в блиндаже, все выскакивал проверить, как там его орудие и бойцы, а сейчас, когда расчет более-менее окопался по периметру, категорически перебрался под защиту орудийного бронещита. Можно было бы сделать вывод, что нервы у старшего лейтенанта Денисова шалят, что слишком он суетится.

IV

Может быть, так оно и есть. Может, и в самом деле «развинтился» старший лейтенант Денисов. Но позади было почти полтора часа нескончаемой огневой дуэли, и после максимальной собранности наверняка наступает минута, когда твоя сосредоточенность ненадолго теряет хватку.

Когда немецкие танки цепью из десяти машин и между ними – пехота пошли на траншеи штрафников, артиллерист Денисов наглядно доказал, что нервы у него железные.

По предварительной договоренности условились, что начинает артиллерия, подпуская на четыреста метров, и первым бьет ЗИС Денисова. Его 76-миллиметровое орудие – сигнал для остальных. Тут же залпом – «сорокапятки», а потом уже начинают работать по немецкой пехоте штрафники.

На правом фланге Коптюк разместил огневую точку пулеметчика, так, чтобы сектор стрельбы перехлестывался с соседней огневой точкой во взводе Смижевского. Местность здесь до самой высотки, полого поднимавшейся в километре справа, была не такая овражистая, для вражеских танков и пехоты удобный коридор наступления.

Слева, метрах в десяти от траншеи переднего края, наблюдатели высмотрели неглубокий, заросший колючками овражек. Коптюк снарядил туда расчет ПТР и бойца Подсевальникова с трофейным пулеметом МГ-38, отдав распоряжение Дерюжному снабдить бойцов гранатами.

На свою «островную» позицию пэтээровцы и пулеметчик выдвинулись сразу после того, как наблюдатели засекли начало вражеской атаки. Установка у них была строгая – максимально оттягивать вступление в бой, не светиться до самого последнего момента.

V

На крепость нервишки штрафников фашисты в начале атаки проверили по полной. Танки уже выстроились в боевые порядки и прибавили в скорости, а минометы с позиций на высотке продолжали гвоздить траншеи и дальше до самого берега. Рев от 82-миллиметровых мин в небе стоял такой, что кишки в узел сворачивались. Блиндаж ходуном ходил. А наблюдатели каждую минуту полу брезентовую дергают, и вместе с пороховой гарью, дымом и пылью врывается в уши:

– Вражеские танки – тысяча метров!..

– Танки – девятьсот метров!.. Шесть машин!.. Пехота!..

– Танки – восемь сотен! Десять машин!.. Пехота!..

Коптюк приказал всем дожидаться в укрытиях. За утро бойцы успели в основном подготовить ниши в отрытых за ночь траншеях. На правом фланге даже блиндаж сварганили. Это Пилипчук организовал. Вот что значит: командир на месте. В отделении Гвоздева отсутствие командира сразу почувствовалось.

Замкомвзвода Дерюжный, назначенный вместо отправленного на помощь разведгруппе Потапова, каждые пять минут вынужден был левый фланг навещать, чтобы создать трудовую атмосферу. С новобранцами в отделении Гвоздева старший лейтенант переборщил, теперь некому новичкам мозги вправить. Взводный, чувствуя собственную оплошность, лично наведывался на левый фланг вместе с Дерюжным.

До воспитательных моментов дело не дошло, но по душам поговорили. Этот Бурунов, который волны несознательности больше остальных излучал, вроде удила закусил. Ничего, бой по полочкам все разложит.

Была и еще одна причина, по которой Федор то и дело отправлялся на левый фланг. Оборонительные позиции второго взвода здесь выдавались немного вперед, да еще находились на еле заметной возвышенности. Для наблюдения Гвоздев выбрал очень удобную точку, оборудовали ее основательно, с перспективой использования в качестве пулеметного гнезда, с земляными полками, упором для локтей, с внушительным бруствером и щелью для наблюдения.

Фашистские порядки отсюда в бинокль были как на ладони. Немецкая цепь поначалу держалась компактно, а потом стала растягиваться, разойдясь в ширину чуть ли не на полкилометра. Коптюк насчитал шесть танков: три «пантеры» двигались чуть впереди, две из них – на левом фланге, а третья – через два танка, если считать направо. У двух танков в середине цепи были короткие пушечки, совсем игрушечные по сравнению с огромным 88-миллиметровым «тигриным» орудием, увенчанным чудовищным набалдашником дульного тормоза. Эти, с короткими «хоботами», были фашистские средние Т-3, хорошо знакомые Федору по Сталинграду.

Орудием они были оснащены маломощным, 37-миллиметрового калибра, но помимо этого на вооружении имели по три пулемета. Маневренные, как ежи, ощетинивающиеся пулеметным огнем во все стороны, эти машины несли серьезную угрозу для пехоты.

Сейчас, двигаясь в общих порядках, они метров на десять отставали. Совсем уже в глубине шел устрашающий «тигр». Широченная машина с квадратной башней, основательно посаженной на соразмерный по пропорциям, но значительно более широкий корпус. Из бронированной коробки торчал соответственный орудийный ствол с огромным дульным тормозом.

Это был «тигр», и судя по тому, как он позиционировал себя в боевых порядках, он был командирским. Спереди, под башню, наварены запасные траки, и у «тигра» такой зверский вид, будто он ощерился своими железными клыками.

VI

Еще четыре машины, которые назначенный одним из наблюдателей Бурунов из третьего отделения назвал танками, на самом деле оказались самоходными установками. Выдвинувшись из-за высотки, скат которой спускался на пологое пространство километрах в полутора, самоходки расположились вторым эшелоном позади идущих впереди танков.

Дойдя примерно до километровой отметки, они остановились и открыли стрельбу. Первые выстрелы прогремели нестройной чередой и легли сильно в недолет. Все это время не утихал минометный обстрел, который немцы вели из района высоты, поэтому по приказу старшего лейтенанта бойцы и так находились в укрытиях.

Но когда заработали орудия вражеских самоходок, Коптюк еще раз скомандовал укрыться. Сам он едва успел добраться до блиндажа, когда снаряды, залпом выпущенные немецкими САУ, обрушились на позиции.

Взрывы сотрясли землю, взметнувшись вверх по центру, на участке второго отделения, но мощная взрывная волна разошлась вширь, разогнав по траншеям дым и пылевую взвесь. Били самоходки осколочно-фугасными снарядами, поэтому попадание каждого снаряда передавалось гулкой дрожью через почву, рождая внутри тревогу и беспокойство.

Когда боевые порядки танков приблизились на четыреста метров, по цепочке от взводного через командиров отделения электрической искрой пробежала команда расчетам ПТР – выдвинуться на боевые позиции.

Еще до начала боя в расположении появился Рябчиков, еле стоящий на ногах и задыхающийся, весь мокрый от воды и пота. Сбивчивый рассказ бойца о вражеских танках наглядно подтверждали глухие звуки ведущегося боя, которые в недолгие паузы передышки вражеских минометов доносились откуда-то слева, с той стороны, куда ушла группа Гвоздева.

После доклада ротному и короткого совещания в штабе было принято решение отправить на помощь бойцам разведгруппу, усиленную пэтээровцами и минометным расчетом. Причем организацию этого дела капитан Телятьев опять возложил на Коптюка. Доводы старшего лейтенанта о том, что людей во взводе и так не осталось и позиции оголены, ротный слушать не стал.

VII

На предложение командира второго взвода отправить к колхозу людей из разведвзвода Александрова капитан возразил, что у разведчиков и так хлопот много и хорошо, если кого-нибудь выделят для группы, но костяк ее и командование нужно будет обеспечить за счет собственных сил. Логику капитана Телятьева Федор уяснил сразу. Уже представлялись случаи познакомиться с тем, как она работает.

Отдельный разведвзвод лейтенанта Александрова подчинялся напрямую комбату и был у того чем-то вроде элитного подразделения в составе батальона. Личная гвардия, которая обеспечивала внешние рубежи охраны штаба батальона и прочих хозяйственных подразделений. Притом что для внутренних нужд имелся еще и комендантский взвод, в чьи прямые обязанности как раз и входили функции по охране штаба и командования штрафного батальона.

В общем, чем ближе к передовой, тем вопросы собственной безопасности для старших офицеров приобретали все большую значимость. Нельзя сказать, что разведчики отсиживались в приятной близости от штаба, в то время как остальные подставляли себя под пули. И рейды проводили, и на опасные задания ходили, и боевой подготовкой занимались до седьмого пота.

Но по негласной договоренности комбата с лейтенантом Александровым тот выделял людей из разведвзвода, что называется, «на сторону» крайне неохотно, даже в рамках самого штрафбата. Вот и не хотел капитан Телятьев лишний раз вызывать неудовольствие начальства, со всей неодолимой силой субординации, забегая вперед, уже живо представляя, чем все обернется, в первую очередь лично для него.

В итоге старшему лейтенанту Коптюку пришлось отправить к колхозу «Октябрьский» на помощь группе Гвоздева своих людей с приданными из взвода Лазерко минометчиками под командой опытнейшего Потапова. От разведвзвода выделили расчет ПТР. Как говорится, и на том спасибо…

VIII

Когда Потапов с людьми ушел, Коптюку в какой-то момент показалось, что воевать просто не с кем и первая же атака фашистов закончится полным разгромом. И еще эти чертовы немецкие мины, которые все сыпали и сыпали, не давая шагу ступить за брезентовый полог блиндажа.

Нет ничего мучительнее, чем когда сидишь беспомощный, будто связанный собственным страхом по рукам и ногам, тоскливо прислушиваясь к нарастающему вою очередной приближающейся прямо к тебе мины, вздрагивая от каждого нового разрыва.

Не выдержав этой пытки бездействием, старший лейтенант Коптюк выскочил в траншеи, отмахнувшись, как от назойливой мухи, от предостерегающего окрика ординарца Степанкова: «Куда же вы, Федор Кондратьевич?!..» Куда, куда, делом заниматься!

Где бегом, где в три погибели, но шагом обошел позиции из конца в конец, там подсказал нишу для гранат добавить, там сектор стрельбы уточнил, с каждым словом перемолвился, каждого подбодрил. И сам Федор чувствовал, как от этих слов, казалось бы, ничего не значащих, сказанных мимоходом, укрепляется у него в душе что-то бывшее вот только что шатким и зыбким, ускользавшим в пустую тоску и тревогу.

Он видел, какими глазами глядели на него бойцы. У многих из них шла борьба со страхом, который с каждым разрывом мины подступал из самого нутра все выше, к самому горлу. Следы этой изнурительной борьбы зримо читались на лице, во взгляде с воспаленным блеском, блуждающем, точно отсутствующем. Сколько он видел таких глаз, перед самым началом атаки и в глухой обороне, когда по крупицам собирали, вязали в единый узел тонкие ниточки мужества.

Но когда глаза бойцов находили его, что-то в их зрачках менялось. Они словно успокаивались и становились тверже духом. «Вот, наш командир с нами!.. Значит, все обойдется, все будет хорошо!..» Надежда проступала в их глазах, и он нес им эту надежду. Они верили в него, и он не имел права их подвести.

IX

Когда немцы приблизились на полкилометра, Федор отправил в овражек на левом фланге Подсевальникова. Подтягивая свой трофейный МГ, он полз по-пластунски на удивление быстро. Пэтээровцы, следовавшие за ним, заметно отстали, и старший лейтенант все время боялся, что их накроет очередная подлетающая с ревом мина. Но минометы отодвинули свой огонь за реку.

Обстрел позиций штрафников продолжали самоходки, сместив сектор обстрела значительно вправо. Сейчас мешали с землей и пылью траншеи первого взвода лейтенанта Смижевского.

Используя низкорослые кустарники, каждую кочку, каждый бугорок, Подсевальников добрался до своей цели незамеченным и угрем проскользнул в овражек, точно сквозь землю провалился. Номер первый расчета ПТР Подпругин не изобретал новые маршруты.

Повторяя траекторию движения Подсевальникова от кусточка к бугорку, дополз до оврага и он. Третьим, к облегчению Коптюка и Дерюжного, наблюдавших за перемещениями бойцов из траншеи, нырнул в овраг номер второй с обоймами для противотанкового ружья.

И тут началась настоящая свистопляска. Приближающиеся на большой скорости танки открыли стрельбу из пулеметов, две из четырех самоходок вновь накрыли орудийным огнем взвод Коптюка, к ним добавились выстрелы мощных орудий «пантер». Траншеи заволокло дымом, в воздухе засвистели пули и осколки.

Федор и его замы укрылись в блиндаже. Наблюдателем на выступе опорного пункта остался Степанков.

– Ну, что там?! – перекрикивая грохот очередного близкого взрыва, с порога встретил его вопросом взводный, когда ординарец, в присыпанной землей и пылью гимнастерке, ввалился внутрь блиндажа.

– Кажись, четыреста прошли, товарищ командир! – гаркнул Степа и тут же закашлялся от набившейся в горло пылевой взвеси.

– Черт побери… чего же артиллерия наша медлит?! – скрипнув зубами, в сердцах проговорил старший лейтенант. – У меня люди не могут на огневую позицию выйти…

– Разрешите сгонять, Федор Кондратьевич? – с готовностью выпалил Степанков. – Я мигом, товарищ командир…

– Куда сгонять? – не поняв, переспросил старший лейтенант.

– Ну, к артиллеристам. – Ординарец озорно улыбнулся. – Придам им, так сказать, ускорение… Чтоб скорей чесались.

– Тебе лишь бы куда сгонять, – строго отозвался Федор. – Гони обратно на пункт наблюдения. О малейшем изменении докладывать…

X

Степанков тут же вихрем умчался исполнять приказание.

– Артиллерия – люди вроде серьезные… – вслух рассудил Коптюк, оглядываясь на Дерюжного. – Как мыслишь, Семеныч?

– Так-то оно так, только чего ж они тянут… кота за хвост… – хмуро буркнул тот.

– Ага, Семеныч, тянут-тянут, да и притянут щас тебе за хвост «кошечек»… – хмыкнул Довганюк, замкомвзвода, отвечавший за связь. – Там, глядишь, на любой вкус: тут тебе «пантеры», а тут – целый «тигр»!

– Типун тебе на язык… – суеверно сплюнув, отмахнулся Дерюжный на смешок Довганюка.

Связист только что вернулся после устранения очередного обрыва провода. Мины и снаряды уже дважды нарушали связь, налаженную с третьим взводом Дударева. Дударевские находились во втором эшелоне обороны. Через них штабные связисты осуществляли взаимодействие взводных опорных пунктов со штабом батальона.

Довганюк предлагал организовать связь и с приданной артиллерией, но аппаратом обеспечили только командира батареи, который расположился позади Смижевского, на самом краю правого фланга.

– Тихо!.. – замер вдруг, прервав разговор, Коптюк.

Действительно, стало вдруг нестерпимо тихо. Стрельба со стороны гитлеровцев, как по команде, прекратилась. Коптюк тут же выскочил наружу, а следом за взводным заспешили к своим позициям и остальные. В траншеях нависла томительная тишина. Бойцы застыли, приткнувшись к успевшим высохнуть на солнечном зное стенкам окопа. Каждый прильнул к прикладу винтовки или пистолета-пулемета, с тревожным беспокойством через мушку прицела вглядываясь в надвигавшуюся навстречу грозную вражью силу.

XI

Вражеские машины по ходу движения предприняли маневр и едва заметно перестроились, еще четче обозначив свои боевые порядки. Три «пантеры» двигались в первом ряду с дистанцией метров в пятьдесят, так что линия движения срединной машины приходилась примерно на соприкосновение между правым флангом взвода Коптюка и левым флангом взвода Смижевского. Значит, им отводилась роль ударной силы разворачивавшейся фашистской атаки.

Средние танки шли второй шеренгой, в двух «коридорах» между «пантерами». Они еще больше отстали от передовых машин. Пространство между танковыми шеренгами заполняли фигуры автоматчиков.

Скорость у машин была приличная, это было видно по автоматчикам, которые бежали в поднятой «пантерами» пыли, стараясь не отстать. Замыкал боевые порядки громоздкий «тигр». Его безобразная квадратная башня пугающе возвышалась позади, чернея над всеми, как огромный ступенчатый гроб, суливший смерть всему живому.

Коптюк вдруг поймал себя на мысли, что это бронированное чудо-юдо напоминает ему что-то до боли знакомое. Точно! Мавзолей на гусеницах, только не из красного, а из черного мрамора. Федор даже смутился от этой крамольной мысли. Хорошо, что замполит Веселов не умеет читать мысли на расстоянии. Странно, кстати, что он с самого утра ни разу не заглянул во взвод. Не случилось ли чего с замполитом? Черт бы побрал эти фашистские колымаги во главе с их «тигриным» мавзолеем. Взбредет же в голову. Это все от волнения. Перед боем всегда так. И Денисов все тянет, не открывает огонь. Может, чего заело у них там? Напряжение растет, растет противник в прицеле. Теперь уже и бинокль ни к чему, и так все наперечет… Ну, что же ты, Денисов, давай, давай…

XII

И вдруг этот бычий пузырь, который безразмерно накачивало, раздувая, гнетущее напряжение, оглушительно лопнул. ЗИС-3, беспрекословно подчинившись команде лейтенанта Денисова, прогремел над головами бойцов взвода.

Федор в этот момент находился в наблюдательной ячейке, оборудованной на выступе взводного опорного пункта. Траектория полета снаряда проходила как раз над траншеями второго отделения, в глубине которого расположился блиндаж. Волна грохота накатила из-за спины с такой силой, что он невольно втянул в плечи наполнившуюся звоном голову. Но глаза, не отрываясь, следили за полем боя.

Дымное облако вспучилось на броне вражеского танка, идущего во второй после «пантер» линии. Защелкали винтовочные и автоматные выстрелы и тут же резко выплеснулись из траншей волной неумолкающей трескотни.

Несколько фигурок впереди, в пешей немецкой цепи, упали, как силуэты в тире. Остальные осветились огневыми зубчиками. Орудие левофланговой «пантеры» с грохотом выплюнуло сноп огня и дыма. Этот грохот ударил по взводу стремительным ревом, обрушившись позади.

Пламя и дым исторглись из «пантеры», двигавшейся в центре боевых порядков, и тут же огонь открыли двигавшиеся позади средние танки. Снаряды танковых орудий рвались позади переднего края штрафников. Коптюк сообразил, что они предназначались расчетам артиллерийской батареи, развернутым между траншеями первого эшелона и рекой.

Танк, в который угодил снаряд, выпущенный ЗИСом лейтенанта Денисова, видимых повреждений не обнаруживал. Пройдя еще метров двадцать, машина качнулась и встала на месте. Видимо, меткий выстрел артиллеристов какие-то проблемы фашистскому танковому экипажу все же создал.

Несколько взрывов взметнулись в немецких порядках, обозначая стрельбу батареи. Осколочно-фугасные снаряды «сорокапяток» легли в «междурядье», накрыв осколками бегущих автоматчиков.

XIII

Наткнувшись на волну артиллерийского и тут же последовавшего за ним залпа штрафников, немецкая атака замедлилась. Пехотинцы сбились в группы, спасаясь за корпусом танков, многие залегли, пытаясь укрыться от пуль разом открывших огонь переменников.

Старший лейтенант Коптюк хорошо знал эту горячку первых секунд, когда долго-долго удерживаемая сжатой пружина наконец распрямляется и никакие приказы и команды не способны ее утихомирить. Несмотря на бесконечные предупреждения и напоминания о том, что патроны нужно беречь, в эти секунды большинство бойцов открывало беспорядочную и бесконтрольную стрельбу.

Насчет этих минут Федор особо наставлял своих замов и командиров отделений. Следить за тем, чтобы переменники, в особенности же новички, не транжирили боезапас в самом начале. В первые минуты, когда только пошла в траншеи команда «Огонь!» или условный сигнал открытия огня, боец выплескивал через свое оружие все накопившиеся страхи и эмоции. Он жал до отказа спусковой курок, не вполне осознавая, что с ним происходит.

Вот так, не отдавая отчета в собственных действиях, многие необстрелянные, из бывших интендантов и прочих снабженцев, в пять-десять минут могли запросто отправить в «молоко» три-четыре обоймы винтовочных патронов, а то и диск к ППШ или «дегтяреву». А немец за это время еще и на две сотни не подошел, и получается, весь драгоценный, наперечет сосчитанный и выданный Дерюжным боекомплект профукан на ветер.

А бой-то только начинается и может затянуться и на полчаса, и на час, и на три часа… И вот болтается потом этот никчемный доблестный воин в окопе, как кое-что в проруби, и только мешает остальным делать за него его же работу.

– Патро-оны! Беречь патроны!!! – в обе стороны от наблюдательной ячейки, во всю неслабую силу своих голосовых связок скомандовал старший лейтенант.

XIV

Слова взводного тут же подхватили, передавая от одного к другому. Коптюк позвал Степанкова и отослал его на правый фланг, к Пилипчуку, где разместился второй расчет ПТР. Ординарец должен был передать командиру первого отделения, в составе которого остался один из двух расчетов противотанковых ружей, твердое требование – не открывать огонь, пока цель не подойдет на убойные сто – сто пятьдесят метров.

На взвод выделили всего несколько обойм патронов – на три расчета по три обоймы, и две запасных остались у Дерюжного. Один расчет пэтээровцев, из второго отделения старший лейтенант отправил вместе с их командиром отделения Потаповым на выручку группе Гвоздева.

Уж очень взволнованным был сбивчивый рассказ Рябчикова о вражеских «пантерах», которые хозяйничали под самым боком штрафного батальона. Может, не стоило заваривать всю эту кашу с хождением к Телятьеву и сколачиванием группы поддержки? Сейчас, когда на позиции взвода накатывали танки, ощетиненные пулеметным и орудийным огнем, мысль о еще одном пэтээровском расчете не давала Федору покоя.

С левого фланга доносились обрывки глухой, но плотной канонады, а в бинокль, за зеленой полосой леса по направлению к колхозу, хорошо просматривались столбами подымавшиеся вверх густые клубы дыма. Большой пожар запалили гвоздевские.

Судя по скудной информации, которую удалось выудить из Рябчикова, столкнулись с разведгруппой или дозорной заставой врага. Оставить своих людей «пантерам» на растерзание Коптюк не мог.

Да, за их спинами есть артиллеристы, и по большому счету танки – их головная боль. Главная задача штрафников – не пропустить пехоту. Такую установку давал бойцам перед боем Коптюк, об этом уши прожужжал командирам отделений и исполняющим их обязанности.

По сталинградскому опыту Федор знал: надеяться на приданные в подмогу подразделения надо, а перекладывать на них свою работу нельзя. Мало-мальский урон, и чем больше, тем лучше, нужно было кровь из носу нанести немчуре уже сейчас, на подступах к траншеям переднего края.

Если танки ворвутся на позиции невредимыми, в полном составе, на их «плечах» пехотинцы будут напирать в сотни раз наглее и самоувереннее. Вот, мол, какие мы, без сучка без задоринки, нипочем нас не остановить! Потому и сучок и задоринка нужны здесь и сейчас!..

XV

Что ж, первый сучок в катки вражеской своре орудийный расчет лейтенанта Денисова, похоже, засунул. Т-3, в который угодил первый выпущенный ЗИСом Денисова снаряд, остановился, потом снова тронулся с места, но поехал как-то странно, дергано, зигзагообразно двигая корпусом.

«Пантера», находившаяся на левом фланге, а потом и остальные машины замедлили ход, продолжая двигаться на малых оборотах. Только вторая «пантера» – та, что была в центре, – шла с прежней скоростью. Все находящиеся в боевых порядках фашистские машины почти одновременно усилили пулеметный огонь.

Шквал перекрещивающихся дымными трассерами, перехлестывающихся очередей накрыл передовую, заставив штрафников укрыться в окопах. Танковые пулеметчики работали очень грамотно, деля между собой цели и сектора обстрела. Коптюк спустя секунды сообразил, что большая часть раскаленного металла, свистя, идет значительно выше бруствера.

Львиная доля пулеметного огня приходилась на артиллерийские орудия, которые обнаружили себя после первых нескольких залпов. Их буквально поливали огнем спаренные пулеметы, словно указывая для наведения цель стволам танковых орудий.

Разрыв между вражескими пехотинцами и головной «пантерой», двигавшейся на стыке флангов первого и второго взводов, еще больше увеличился. Она уже достигла едва заметного подъема, которым обозначались подступы к траншеям переменников.

Расчет ПТР из отделения Пилипчука находился практически на линии огня немецкого танка, метров на пятнадцать левее вражеского экипажа. Сквозь какофонию стрельбы прорвался хлопок сработавшего противотанкового ружья. Бойцы явно не совладали с нервами и волнением.

XVI

До машины оставалось еще не меньше ста пятидесяти метров. Можно было не светиться раньше времени и подпустить машину значительно ближе, выстрелив в более уязвимый бок, а не в морду танка. В расчетах ПТР у старшего лейтенанта в первых номерах все были опытные люди, знавшие толк в вопросах противотанковой борьбы. Не одно учебное занятие с ними провели.

Вот в пилипчуковском отделении и первый, и второй номер не вчера оружие в руки взяли. Ткаченко, первый номер, бывший командир противотанковой батареи, служил в кавалерийской дивизии, не один рейд прошел. Коледин – ему под стать, инженер-сапер, грамотный и дотошный во всем, что касается матчасти своего ПТРД, тоже пороху понюхал. С выдержкой у обоих вроде все в порядке, и уязвимые места немецкой «пантеры» наизусть зазубрены, не раз и не два повторены.

А все же, не дождавшись самой выгодной, единственно верной точки, всадили бронебойный патрон в наклонную бронеплиту, защищавшую фронтальную часть корпуса. А ведь прекрасно знали – это самая защищенная часть вражеской махины. Сюда вот только из Денисовского ЗИСа можно попробовать, да и то – подкалиберным.

Вот что значит бой. Когда накатывает на тебя огневой вал вражеского огня, то он, как громадное японское цунами, начисто вымывает из тебя и уносит все, даже самые распрекрасные знания. Остается только то, что вошло в твою плоть и кровь вместе с бесконечно повторенной, до автоматизма доведенной практикой. Коптюк невольно вспомнил, как доводили их до состояния изнурения командиры в пехотном училище и как роптали курсанты, жалуясь и плачась друг дружке на муштру и строгость преподавателей.

А ведь не одну жизнь спасла эта «муштра» и требовательность. Это Федор успел узнать сполна за то время, что довелось ему быть на передовой. Потому и сам он суровость и взыскательность всегда брал за принцип в деле боевой и прочей подготовки своих подчиненных. Но вот теперь воспитывать было уже поздно.

Вражеский танк, получив вмятину себе на морду, решительно изменил курс и двигался прямо на Ткаченко с Колединым, окучивая бруствер их огневой точки очередями курсового и спаренного пулеметов.

XVII

Из штрафных окопов теперь стрельба велась не так интенсивно. Схлынула горячка первых минут, и бойцы стали осознавать, что патронов действительно остается слишком мало, а бой только начинается. К тому же пулеметный огонь, который вели экипажи фашистских танков, становился все гуще, настолько плотным, что нельзя было высунуть голову из траншеи.

Штрафники вынуждены были отсиживаться в глубине окопов, внутренне и вслух благодаря самих себя за то, что всю ночь рыли эти чертовы ячейки и ходы сообщения, а вот теперь они спасают от вражеских пуль и осколков. Над головами бойцов разорванный в клочья воздух был наполнен неистовым грохотом, свистом и гулом. В вышине ревели мины, которые враг продолжал закидывать куда-то за реку. Позиции штрафников немецкие минометчики теперь оставили в покое. Слишком близко подошли к переднему краю обороны штрафбата немецкие танки.

Зато между артиллерийскими расчетами и танковой линией завязалась настоящая орудийная дуэль. Машины пытались маневрировать, чтобы увернуться от снарядов пушкарей, выгадывали каждый метр, чтобы подобраться еще ближе к траншеям штрафников.

Работали пушкари не покладая рук, умело и самоотверженно. Тон задавал здесь расчет ЗИС-3 лейтенанта Денисова, который взял на себя сразу обе «пантеры» и успел по разу попасть в левофланговую машину. Она осталась на ходу, но значительно замедлила ход. Это сразу бросилось в глаза Коптюку и бойцам из гвоздевского отделения, которым сейчас командовал замкомвзвода Дерюжный.

– Ишь ты… Молодцы, артиллерия! – крикнул Семеныч Коптюку, ныряя вслед за ним от края окопа вниз. – Прыти, вишь, у крестовых сразу поубавилось!..

– Да, Семеныч… – согласно кивнул Коптюк, криком пытаясь пересилить волнами плещущуюся над головой канонаду. – Второму бы так же челюсть почесать… Вторая «пантера» меня беспокоит. Прет напролом. Заведенные, видать. За Пилипчука беспокоюсь… Эх, ударили бы артиллеристы по зубам этому, что справа… Сбили бы спесь с немчуры!

XVIII

Дерюжный вызвался проверить первое отделение, но Коптюк его не отпустил. На левом фланге тоже командир требуется. К тому же он уже отправил туда Степанкова. А этот не пропадет и приказ выполнит.

Звуки выстрелов 76-миллиметрового орудия Денисова раздавались значительно реже. Поначалу Коптюк по этому поводу высказывал недовольство и нервничал. Чего же так медлят? Или снаряды берегут? Вроде при разгрузке с понтонной переправы ящиков с боеприпасами на батарею выгрузили прилично.

Позже старший лейтенант понял, что, втянувшись в орудийную дуэль с вражескими танками, артиллеристы были вынуждены все время маневрировать, уходя из-под убийственных залпов 75-миллиметровых орудий вражеских «пантер».

Каждый артиллерийский расчет после каждого выстрела тут же начинал спешно откатывать свое орудие на запасную огневую позицию, а денисовских это касалось в первую голову, так как на левом фланге они представляли самую большую угрозу для брони вражеских машин.

Левофланговая «пантера» приняла на себя несколько попаданий 45-миллиметровых пушек. Снаряды, ударяясь по касательной, отскакивали от нее, как горох от шкуры бегемота, летели дальше по замысловатой траектории, рвались в рядах пехотинцев.

Шквальный огонь танковых пулеметов по-прежнему обрушивался на оборонявшихся штрафников с такой силой, что не давал организовать достаточно плотную встречную стрельбу. Вражеские автоматчики тут же воспользовались этим и, снова вскочив на ноги, побежали в атаку. Дождавшись подошедших ближе средних танков, они использовали их в качестве заслона.

Фигуры немецких пехотинцев хорошо просматривались и без бинокля. Все в пятнистых куртках и обтянутых такой же материей касках, они теперь старались использовать танки как укрытие от разящей стрельбы 45-миллиметровых расчетов, который вели беглый огонь картечью. Обе «сорокапятки» усилили темп стрельбы, настигая врага и позади бронированных машин.

XIX

Маятник боя раскачивался во все более убыстряющемся темпе, а амплитуды движения становились все короче. Вот очередной залп картечи, произведенный «сорокапятками», накрыл бегущие ряды пятнистых врагов, сбил темп бега наступавших, заставив их повалиться во взрыхленную танковыми гусеницами землю.

Воспользовавшись секундной паузой в оголтелой автоматной стрельбе, в щелях окопных брустверов тут же появились стволы винтовок пистолетов-пулеметов переменников. Бойцы уже не палят почем зря, тщательно выискивают в прицельной мушке пятнистые куртки и каски фашистов. Заработали ручные пулеметы в отделениях Пилипчука и Потапова.

Пули летели в цель, прижимая вражескую пехоту к земле. Фашистские танки опять замедлили ход. Они теперь стараются не разорвать дистанции боевых порядков, боятся без прикрытия пехоты идти вперед, на траншеи штрафников.

Экипажи почти остановили машины и тут же открыли в ответ остервенелый пулеметный огонь, заставив артиллеристов, судорожно схватившись за бронещиты и станины орудий, двужильным усилием перетаскивать их в запасной «карман». Следом за пулеметными очередями громыхнули орудийные выстрелы.

Кажется, весь воздух выдавило из траншей, наполнив их смертным, оглушительным звоном, из-за которого не слышно ничего: ни стрельбы, ни криков товарищей, ни собственного голоса. Этот грохот давит на плечи, каски и пилотки, вжимая в дно траншей, сковывая движения неподконтрольной дрожью, которая вместе с холодным потом растекается по всему телу, изжаренному, как на сковородке, раскаленным июльским солнцем.

XX

Еще в самом начале боя в сторону взвода Коптюка один за другим дважды обрушились громоподобные выстрелы мощной, 88-миллиметровой пушки «тигра». Теперь огромный танк, держась все так же в глубине своих боевых порядков, сместился значительно правее.

Машина уже выдержала несколько попаданий артиллерийских снарядов, прилетевших с правого фланга. В составе батареи, за спинами первого взвода роты Телятьева, находились 57-миллиметровый и 76-миллиметровый ЗИСы. Они своей меткой стрельбой вынудили экипажи «тигра» и правофланговой «пантеры» полностью переключить внимание на себя.

Машина, наступавшая по центру, не сбавляя скорости, двигалась на передний край штрафников, смещаясь по ходу правее. Теперь уже не вызывало сомнений, что у вражеского экипажа была конкретная цель – ячейка, в которой залегли пэтээровцы, прижатые пулеметным огнем курсового и башенного немецких пулеметов.

Коледин и Ткаченко даже головы не могли высунуть. Расстояние между танком и огневой точкой расчета ПТР стремительно сокращалось. Когда до танка оставалось уже полсотни метров, в ячейке мелькнула выгоревшая желтая пилотка. Потом над бруствером на миг показался длинный ствол, увенчанный широченным дульным тормозом.

– Огонь! Всем – огонь по «пантере»! – закричал что есть силы Коптюк.

Расчету Ткаченко нужно было дать хотя бы несколько секунд для изготовки к выстрелу. Ведь ПТР – это не «мосинка». В противотанковом ружье одного весу – 14 килограмм.

XXI

Кто-то на правом фланге отделения Потапова метнул гранату в сторону танка. Эргэдэшка не долетела добрых метров десяти, рванув по пути следования танка. Но облачко взрыва на миг заслонило обзор вражеским танкистам. Винтовочные, автоматные, пулеметные пули щелкали по броне.

Коптюк сам в танке ни разу не сидел, но по рассказам танкистов знал, что серьезный вред стрелковое оружие бронированной машине, да еще такой, как «пантера», нанесет вряд ли. Нужно быть ну очень фартовым, чтобы угодить шальной пулей в щель для стрельбы. К тому же у «пантер» смотровые щели заменены современной оптикой.

Но все равно, когда экипаж сидит в закупоренной металлической банке, а по бронированным стенкам, как град, без перерыва лупят и стучат вражеские пули, из равновесия это выводит здорово.

Все же эти драгоценные секунды расчету Ткаченко удалось у врага выцарапать. Тихий хлопок выплеснул струю красного пламени, пыхнувшую облачком на бронеплите. Еще одно попадание в лоб! Коптюк в сердцах выругался. Эх, куда же они бьют! По ходовой надо выцеливать, по ходовой!

В тот самый миг, когда Федор сотрясал воздух проклятьями, случилось необъяснимое: вражеская машина, приблизившись почти метров на тридцать к траншее, вдруг резко остановилась и, дав задний ход, начала пятиться назад.

– Смотрите, командир!.. Попятился!.. – закричал Степанков, только что вернувшийся с фланга Пилипчука. – Вишь, как Ткаченко его застращал!..

Старший лейтенант не ответил, пытаясь осмотреть «пантеру» в бинокль. Не удержав радостного смеха, ординарцу ответил Дерюжный:

– «Застращал»! Откуда ты, Степа, слова такие берешь?

– Где взял, там уже нету, Семеныч!.. – весело ответил Степанков.

Вид отступавшего танка сразу поднял настроение в окопах. Видимых повреждений у немца взводный не усмотрел. Скорее всего это был тактический ход. Экипаж, получив на морду вторую вмятину, вдруг опомнился, увидев, что сильно увлекся атакующими действиями.

XXII

Так или иначе, враг попятился, и это было первое маленькое завоевание за день. Пусть знают, сволочи, что тут им будет не фунт изюма. Словно развивая промежуточный успех, усилили темп стрельбы артиллеристы. ЗИС лейтенанта Денисова прямой наводкой ошеломил средний танк, который все не мог оправиться после первого меткого попадания.

Скорее всего у вражеской машины заклинило башню. Она в течение всего боя не двигалась, и машина вынуждена была поворачиваться всем корпусом, чтобы изменить сектор стрельбы. В тот момент, когда артиллеристы наводили ствол своего орудия на вражескую машину, она как раз повернулась левым боком, чтобы развернуть ствол орудия и пулеметы по центру.

Угол поворота левой стороны корпуса был совсем небольшим, но для наводчика денисовского расчета оказался вполне достаточным. Выпущенный ЗИСом 76-миллиметровый снаряд по касательной ударил в катки левой ходовой части. Взрыв сотряс корпус танка, качнув всего его кверху. Когда машина снова опустилась на левую гусеницу, то просела боком ниже положенного.

Дым рассеялся, и в бинокль стало видно, что просела она не в воронку, образованную взрывом. От мощного взрыва несколько катков в середине ходовой вырвало напрочь вместе с приличным куском гусеничных траков.

XXIII

Положение, в котором оказалась вражеская машина, практически полностью выключило ее из боя. Заклиненная башня клюнула вслед за накренившимся корпусом влево так, что короткий ствол смотрел в землю вместе со спаренным пулеметом.

Головная «пантера» отступала, один средний танк был выведен из строя, остальные машины топтались на месте, автоматчики снова залегли. Крики ликования огласили траншеи штрафников.

– Рано победу праздновать… – пробурчал Дерюжный и отправился проверять вверенное ему отделение.

– А все ж таки показали им… – довольно выпалил Степанков, поправляя свой трофейный «шмайсер», болтавшийся у него вниз стволом на левом плече.

Коптюка картина, наблюдаемая в бинокль, откровенно радовала, но занозой в мозгу сидело неясное беспокойство. А ведь Дерюжный скорее всего прав. Да, одного завалили набок, обнаглевшая «пантера» возьми да и попяться назад. Но как-то странно она рванула. Неужели выстрелы противотанкового расчета Ткаченко и Коледина ее так напугали?

И остальные зверюги бронированные топчутся на месте, а «тигр» так тот вообще откатился метров на десять. И вражеские пехотинцы залегли и головы свои даже не подымают. А может, и подымают, только каски их пятнистые ни черта не видно на фоне этой травы, порядком перемешанной с черными и суглинисто-бурыми участками земли.

– Степа!.. – окликнул старший лейтенант своего ординарца.

– Да, Федор Кондратьевич!.. – с готовностью, вытянувшись по швам, бодро и весело отчеканил Степанков.

– Надо выйти на связь с Денисовым. Пусть добавит огня в сторону нашей левофланговой «пантеры». А то пулеметчики вражеские совсем левому флангу жизни не дают. Найди Довганюка, пусть дует в блиндаж… Пусть свяжутся с Дударевым. Оттуда до Денисова рукой подать…

– Так это, товарищ старший лейтенант… – с жаром откликнулся Степанков. – Довганюк же сейчас заместо Потапова. Ему и без того хлопот хватает. Давайте я сам… Все в точности исполню… И Дударева просить зачем? Это – кружным путем. Давайте, я сам к артиллерии сгоняю…

– Ну, как знаешь… – неуверенно согласился Коптюк.

– Есть как знать! – радостно крикнул Степанков и тут же, не дав командиру толком подумать, умчался исполнять приказание.

XXIV

Гонять бойца посреди боя почти за две сотни метров взводному не хотелось, потому и придумал он схему со связистами. Но таким уж неугомонным был его непоседливый ординарец. Не сиделось Степе на месте, и при каждом удобном и неудобном случае норовил он прийти в движение, все повторяя вместо присказки: «Движение – это жизнь».

По этому поводу даже возник у Степанкова с замкомвзвода Дерюжным бесконечный, философский, как любил повторять Степа, спор. Семеныч – полная противоположность неугомонному ординарцу – неторопливо-основательный, местами даже медлительный, в минуты отдыха, когда включалась, к примеру, взводная вошебойка, то есть бойцы принимались целенаправленно выискивать на себе и уничтожать паразитов, подначивал Степу, что тому, мол, не сидится на месте и все он мечется и бегает туда-сюда, словно вот самая что ни на есть вошь на гребешке.

Степанков за словом в карман не лез и возражал, что вошь как раз, как и положено гадскому насекомому, сидит, точно фашист в засаде, и ничем ее, гниду, из волосьев или из складок белья не выудишь, а он, наоборот, постоянно в движении, потому что движение – это жизнь и если все время бегать, так и от смерти можно убежать. А Дерюжный возражал, что при таком раскладе, наоборот, опасность подхватить пулю возрастает, вот точно как в мирное время у того, кто ходок и по бабам шастает, и болячку какую заразную подхватить шансов куда больше, чем остальным.

У Степы и на этот весомый философский довод готов был контраргумент, и он озорно возражал, что если кому женский пол оказывает внимание, то через это он, наоборот, обретает душевное здоровье, потому как в здоровом теле здоровый дух, и тот, кому женщины регулярно отвечают взаимностью на его знаки внимания, испытывает серьезные физические нагрузки, так что ему и в физкультурно-спортивном обществе состоять не надо, а как известно, физическое и душевное здоровье – залог долголетия. Отсюда и вывод, что и здесь движение намного выгоднее и лучше, чем сидение под каблуком и юбкой у карги-жены, которая тебя поедом ест и почем зря пилит и через то до могилы с опережением всех графиков доводит.

XXV

Эти философские баталии, в которых Степанков за счет хорошо подвешенного своего языка, как правило, выходил победителем, являлись настоящей потехой для всего взвода, и бойцы, видя, что спорщики завели свою тему, с предвкушением «щас начнется!» мигом окружали место философского диспута.

Потом фразочки и шуточки, с апломбом выданные на-гора ординарцем командира второго взвода, нередко шли в народ, цитировались в разговорах и перекурах.

Как только Степанков вихрем умчался, всплыла в сознании Коптюка эта фраза, обозначавшая ожидание, но только не было в ней ничего предвкушающего, озорного и веселого.

«Сейчас начнется», – вдруг отчетливо подумалось Федору, и в тот же миг вдали, за порядками танков, словно раскололась земля от громоподобного грохота. Предчувствия Дерюжного и догадки старшего лейтенанта Коптюка оказались верными. Полосу наступления вражеских танков и пехотинцев затянул дым разрывов артиллерийских снарядов и орудийных выстрелов. В рваной пелене, как в тумане посреди знойного дня, проступила вдруг ровная череда залпа.

Забытые в пылу боя фашистские самоходки подобрались уже менее чем на километр. Выстроившись растянутой цепью, с дистанцией между машинами в шестьдесят-семьдесят метров, они обрушили огонь своих стволов на позиции оборонительного рубежа.

XXVI

Не успела осесть пыль, обрушенная на окопы вслед за сухими комьями и секущимися частицами земли, как самоходные установки дали второй залп. Танковые пулеметы затарахтели с новой силой. Орудия обеих «пантер» и «тигра» били прямой наводкой.

Небо над головой померкло от дыма и поднятой нескончаемыми взрывами взвеси. Федор попытался поднять голову, но его ткнуло в спину, будто играючи бросило щелчком гигантских пальцев, опрокинув навзничь на дно наблюдательной ячейки.

«Сейчас начнется», – эхо аукнулось, отозвавшись на ощущаемые грудью, лицом и всем телом содрогания земли, которые сопровождались неутихающим грохотом. Уже началось! Рвало и швыряло, кромсая земляной покров на кусочки и комья, бросая их, закручивая огневые вихри вместе с металлом, горячей гарью. «Степанков… Как там Степанков?!. Добрался ли до артиллеристов?» – мелькнуло в ошарашенном сознании Коптюка. Глупая мысль… Даже если добрался… У них там сейчас свистопляска почище того, что творится на передовом рубеже.

Утробный гул часто-часто рвущихся мощных снарядов шел оттуда, с позиций второго эшелона, земля ходила вокруг ходуном, поднимаясь волнами, а там, позади, она вздымалась девятыми валами грунта, огня и дыма. Туда, на позиции артиллеристов, враг посылал основную часть смертоносного груза.

Теперь становилось понятно, что этот удар был согласован с маневром атакующих танкистов. Рации у них, гадов, работают хорошо и работают в сцепке, взаимодействуя. А вот он, старший лейтенант Коптюк, командир второго взвода второй роты отдельного штрафного батальона, как ни кричи, не может докричаться до командира ЗИС-3 лейтенанта Денисова. Быстроногий ординарец Степанков – вот его рация и его связь. Давай, Степа, не подвели. «Движение – это жизнь!»

XXVII

Стрелки-наводчики и командиры фашистских самоходных установок боялись класть мощные снаряды своих орудий слишком близко от собственных танков и пехотинцев. Теперь их отделяло от первой траншеи рубежа не больше ста пятидесяти метров.

Эту дистанцию преодолевали снаряды, выпущенные прямой наводкой, практически в упор, немецкими танками.

– Товарищ командир! Федор Кондратьич!.. – доносился до слуха взводного голос бойца.

Крик этот гулко блуждал, долетая откуда-то издалека, словно голова Федора была упрятана в металлический бак. Чья-то рука трясла старшего лейтенанта за плечо. Отзываясь на крик и настойчивую тряску, Коптюк отжался сначала на локтях, а потом на руках, ссыпая с себя комья земли.

– Фу ты, живой!.. – радостно прокричал боец, быстрыми движениями помогая командиру освободиться от завалившего его грунта.

Это был Довганюк, замкомвзвода, отвечавший во взводе за связь.

– Ишь как вас накрыло, товарищ командир… – радостно причитал переменник, как будто сообщал о вручении Коптюку новой награды.

– Да не ори ты так… – буркнул Федор, вставая на колени. – И так башка гудит…

– Оно понятно… – ничуть не сбавляя силы голоса, закивал Довганюк. – Траншею, глядите, как срыло! Начисто! Зря мудохались все утро-то!.. А я гляжу: командира накрыло прям с каской! Чисто волны Черного моря накатили! Вот гады лупят! Земля стонет, не выдерживает! Штрафникам-то что, мы – народ привычный! Хуже смерти ничего не будет…

– Тише ты, тише… – мучительно сморщившись, почти умолял его взводный.

XXVIII

Пульсирующая боль, молотками бившая по вискам изнутри, понемногу стала утихать. Отдышавшись и немного придя в себя, Федор огляделся. Над краями изрытого и пересыпанного хода сообщения гуляли клубы черного дыма. Вонючий запах гари занозил нос, не давая вздохнуть полной грудью.

– Не ранены? – участливо спросил Довганюк.

Коптюк послушно пошевелил руками и ногами, прислушался к тому, как вел себя организм. Давящая боль в пояснице, в районе правой почки. Осколок? Рука нащупала рукоятку нагана. Высунувшись из кобуры, она уперлась в спину. Наверное, скособочилась, когда его потащило по земле взрывной волной.

– Цел я… Вроде цел… – ответил старший лейтенант, поправляя кобуру.

Левая рука одновременно разгребла насыпавшуюся в окоп землю, нащупав ноздреватый ствол ППШ.

– Что со связью? Связь нужна с батальоном… Запроси через Дударева… – оттолкнувшись от стенки окопа и с трудом подымаясь на корточки, проговорил Коптюк.

– Это мигом, товарищ командир, – помогая взводному, рапортующим тоном отчеканил Довганюк.

Отведя его руку, Федор самостоятельно встал на ноги и, согнувшись в три погибели, направился в сторону блиндажа. Метрах в семи от бруствера наблюдательного пункта ход сообщения поворачивал вправо под углом в градусов сорок пять и дальше, еще через метров пять, упирался в блиндаж.

Довганюк ушел вперед командира, а за поворотом старший лейтенант налетел на своего замкомвзвода. Тот стал, как вкопанный, остолбенело глядя на дымящуюся груду бревен, досок, кусков брезента на том самом месте, где должен был быть блиндаж.

– Чего стал?! – толкнув бойца в спину, Коптюк бросился к завалу.

XXIX

Вместе с Довганюком они вытащили из-под бревен обгоревшее тело радиста Григорьева. Молоденький боец был во взводе одним из старожилов, прибыл в штрафбат еще в июне, в период протяженной передышки батальона.

Разбирать дымящиеся завалы приползли еще бойцы. Это были переменники из отделения Потапова – Гончаренко и Михайлов. Руками раскидывая нагромождение тлеющих стволов, из развороченного нутра блиндажа вчетвером извлекли еще троих погибших: взводного писаря Виленского и двух штрафников из хозвзвода, подчиненных помначпрода Мурзенко. Эти двое обычно разносили еду и воду по взводам второй роты. Наверное, прибыли с провизией или питьем в блиндаж, а тут начался обстрел, и они решили переждать его в более безопасном месте.

Один из «несунов» еще дышал. Это был возрастной боец из тыловиков, определенный командиром роты капитаном Телятьевым в снабженцы из-за седых висков и былых заслуг. Коптюк не мог вспомнить ни его имени, ни фамилии, хорошо помнил только его благородную внешность, невольно внушавшую почтение.

Степанков еще все время шутил, что Шереметьеву, с такой физиономией и такой фамилией, только недобитых белогвардейских генералов играть. Точно, фамилия его Шереметьев.

На месте благородного лица и орлиного носа с горбинкой была безобразная кровавая каша. Осколком его так или горящей балкой. Воздух с трудом выходил из его раздавленной грудной клетки, прорывался сквозь разорванные раскаленной взрывной волной губы.

Гончаренко попытался оказать ему помощь, расстегнул гимнастерку, но Довганюк остановил бойца. Спустя несколько секунд он захрипел и умер. Задергал ногами в добротных сапогах, с практически не сбитыми подметками, тщательно смазанных, с налипшей на свежую ваксу пылью и грязью.

Рядом с погибшими в тот же ряд уложили и четыре бака – два с водой и два с кашей, наверное, их и притащили в расположение разносчики. Рядом положили разбитую рацию с оторванной, болтающейся на шнуре трубкой.

XXX

Три наката не выдержали прямого попадания снаряда немецкой «самоходки». В бинокль еще в самом начале боя фашистские САУ показались Федору какими-то неказистыми, не стоящими серьезного внимания. Узкие, будто сплющенные с боков. Казалось, там и мощи-то поместиться негде. И вот теперь он своими глазами видел, во что превратил крепкий блиндаж выпущенный этой «немощной» САУ снаряд. Он вошел в землю как раз за блиндажом.

Судя по ранениям убитых – внешне относительно целых, но внутри словно превращенных в мешки – с перебитыми и перемолотыми костями, это был осколочно-фугасный снаряд. На это указывал и характер разрушений. Попал снаряд как раз позади блиндажа, и взрывной волной его вспучило практически изнутри, смяв и обшивку с накатами, подпорами и шконками, и прятавшихся за ними людей, будто это был коробок спичек. Воронка, дымившаяся из-под завала, наглядно подтверждала, что калибр орудий вражеских самоходок не меньше ста миллиметров.

Кувалдами с такими набалдашниками фашисты молотили по позициям второй штрафной роты. Не сразу, когда немного отпустило и схлынула волна страшной, шокирующей своей безысходностью картины мертвых тел и развороченного опорного пункта, до Коптюка дошло, что он вполне мог лежать в этом ряду пятым по счету, в аккурат возле баков с водой и кашей.

Мысль эта отпрянула сама собой, когда он и остальные инстинктивно присели, прижатые ко дну окопа шарахнувшим по ушам взрывом, который взметнулся земляным фонтаном метрах в пятнадцати по пути к артиллеристам.

XXXI

Старший лейтенант отправил Гончаренко на поиски замкомвзвода Дерюжного с поручением организовать раздачу бойцам воды. С кашей решил потом – не до нее сейчас было. Перед Довганюком была поставлена задача попытаться восстановить рацию и возобновить связь со взводом Дударева и батальоном. В помощь связисту старший лейтенант назначил Михайлова.

Из рвущего барабанные перепонки грохота взрывов, каждый раз вздымавшего земляные всполохи, прорвались крики. Кто-то надрывал глотку. Отчаянный, надсадный крик то и дело перекрывал стук автоматной очереди.

– Ады! А-а-ады-ы!.. – доносилось до Коптюка.

Опираясь то на правую, то, через пару шагов, на левую стенку окопа руками, он возвращался к наблюдательному брустверу. Ноги не слушались, заплетаясь на ходу, увязая голенищами в осыпавшемся на дно грунте. Небо над головой плыло в раскаленном мареве, качаясь, словно огромное чертово колесо. Или это он качается в тесной зыбке окопа, посреди этого черно-бурого моря земли, перепаханного снарядами и минами, изрытого воронками, пропахшего прогорклой вонью порохового дыма и гари? Или он действительно уже в аду и кто-то из привратников пекла закликает его и остальных, его товарищей, чтобы они не заблудились посреди этого взбесившегося сатанинского шабаша?

– Га-а-ады!.. – раздалось четче, значительно ближе.

Черный дымный занавес прямо перед ним разорвало с таким треском, что Федор схватился за уши. Он механически заткнул уши, не в силах вынести боль, которой этот адский треск заполнил его голову. Но глаза он не закрыл, поэтому он отчетливо видел, как длинная черная змея просунула свою страшную утолщенную головку сквозь завесу черного савана. Этот адский грохот произвела она, высунув длинный огненный язык. Федору показалось, что он простерся на бесконечность и в ту же долю секунды вдруг исчез в бездонном змеином горле.

XXXII

Завеса окончательно расступилась, впуская лязгающее чудовище. Во лбу его извивалась змея, на морде бесновались гадюки помельче, выплевывая из себя красные ядовитые язычки.

Ворочая металлическими ножищами, рыча и заходясь от злобы, бронированная каракатица наступала на траншею. Прямо перед ней из осыпавшейся ячейки стрелял в морду танка штрафник. Его плечи и каска едва виднелись по изрытому контуру бруствера окопа. Он весь прильнул к ручному пулемету Дегтярева, точно сросся с ним. «Дегтярь» еле заметно вздрагивал на сошках, раструб ствола озарялся красным, гвоздя морду «пантеры» раскаленным металлом.

Пулеметный стук оборвался неожиданно резко, когда до каракатицы оставалось несколько шагов. Боец что-то кричал, разобрать уже было нельзя. Это не был крик страха. Вернее, не только страх слышался в этом надсадном вопле. Отчаяние, ненависть, что-то еще невыразимое. Вражеский пулемет мигал кроваво-красным глазом в правой части бронеплиты черной «пантеры».

Земляные фонтанчики заплясали на бруствере, выбив винтовку из рук переменника. Его откинуло к задней стенке ячейки. Пулемет завалился на одну сошку и лежал на бруствере беспомощно, как выброшенная штормом на берег рыбацкая лодка.

Голова бойца ударилась о край окопа, каска слетела с головы. Бритый затылок беспомощно уперся в землю, как будто раненый просто прилег отдохнуть после тяжкой работы. Боец в упор глядел, как надвигается на него многотонная масса металла.

– Га-ады!.. – закричал старший лейтенант, в беспамятстве бросившись в сторону переменника.

Он выкарабкался из траншеи и тут же споткнулся на слабых ногах и пополз, отталкиваясь сапогами, цепляясь руками за грунт, который показался ему раскаленным, обжигавшим ладони.

До ячейки было не меньше двадцати метров, и ничем помочь погибающему взводный не мог. И тут Коптюк увидел, как поднялась вверх рука бойца. В ладони его был зажат черный комочек. Граната. Боец уже не кричал. Надвигающийся ужас сковал его гортань, или пулеметная пуля пробила грудь, лишив дара речи.

Махина накрыла ячейку и белевшую на фоне черной земли обнаженную голову бойца. В тот же миг под днищем танка глухо ухнуло, и густой мутно-коричневый дым вырвался спереди «пантеры» и из-под левой гусеницы.

XXXIII

Машина развернулась на девяносто градусов, прямо на том самом месте, где была ячейка штрафника. Федор кричал, как будто тот, раздавленный танком, перед смертью передал ему свой вопль обреченного. Он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за сапоги и потянули обратно в окоп.

– Куда вас, к черту, несет?!.. – ругаясь, кричал ему в лицо Дерюжный, нависнув над ним.

Федор мотал головой и все твердил, как в беспамятстве: «Гады!.. Гады!..» Пули свистели над головой стальным ветром. Танковый пулемет грохотал уже в нескольких метрах.

– От взводного – ни на шаг!.. – зло выругавшись, процедил замкомвзвода, обернувшись к находившемуся тут же Гончаренко. – Гранаты? Есть гранаты?

Боец послушно достал из-за поясного ремня заткнутый позади цилиндр РГД-33. Семеныч быстрым движением выхватил гранату из рук переменника и, припав к стенке хода сообщения, впился глазами в захлебывавшуюся ревом двигателей вражескую машину. «Пантера» находилась в десятке метров от них. Ворвавшись на передний край, она упивалась своей безнаказанностью, утюжа гусеницами траншеи передовой.

Не отрывая ненавидящего прищура глаз от танка, Дерюжный повернул колпачок взрывателя гранаты и, привстав, метнул ее в сторону танка. Увесистый цилиндр приземлился в нескольких сантиметрах от правой лязгающей гусеницы. Отскочив от земли, граната скакнула между катков, как кость между зубов огромной изголодавшейся черной суки. В тот же миг прогремел взрыв.

XXXIV

«Пантера» прокатила еще пару метров, забирая вправо. Дерюжный, нырнув на секунду под защиту бруствера, выглянул снова. Катки, между которыми угодила граната, остались на месте, но их вывернуло в противоположные друг от друга стороны. Гусеничный трак провис.

Инерция движения тянула гусеницу вперед, корежа и выворачивая металлические пальцы, пока их, наконец, не заклинило. Машина ревела двигателями, но правая гусеница не двигалась с места, выкручивая многотонную махину в правую сторону.

– Ага! Получила, фашистская су…! – закричал Дерюжный, как одержимый.

В это время левая сторона танка вспучилась огненным шаром. Снаряд ударил слева, в заднюю часть ходовой. Звон и скрежет металла о металл заглушил все остальные звуки. Взрыв прогремел такой силы, что многотонную машину тряхнуло до основания. Дым окутал броню.

– Дерюжный! Черт… – встряхивая головой, позвал Коптюк.

Взводный, ухватившись за руку замкомвзвода, поднялся на ноги. Странно, но этот близкий взрыв, разворотивший ходовую часть «пантеры», словно прогнал своим звоном шумную боль из головы старшего лейтенанта.

– Что у тебя, Семеныч? Что на левом фланге? – собираясь с духом, спросил Федор.

Вид замолкшего, замершего на месте танка привел его мысли в порядок.

– Напирают, Федор Кондратьевич… – взволнованным тоном ответил замкомовзвода. – Из оврага дают жару по фрицу. Держались до последнего, не выдавали себя. А тут танки двинули на полной скорости. Из оврага ударил ПТР. Немецкий средний они вроде как поддели. Как раз с левого фланга получилось, в самую что ни на есть бочину. Задымился немец и давай назад откатываться. Они тогда по «пантере» этой вот всадили. Но ей в башню попали. Срикошетило. А эти гады давай маневрировать и смещаться и прорвались… как раз вышли вот на Колю Веточкина… Земля ему пухом…

XXXV

Значит, бойца, которого раздавила в траншее каракатица, звали Николай Веточкин. Перед глазами мелькнул образ этого солдата: веселый парень, русоволосый, все лицо в веснушках. Откуда-то с Урала он был, из династии сталелитейщиков, а в штрафбат попал из танковых войск. Повоевать толком в пешем строю не успел. Из окопа видеть вражеский танк совсем не то, что в прицел танкового орудия.

– Да, земля ему пухом… Пал смертью храбрых… – произнес Коптюк и умолк.

Слух его уловил и выделил из беспорядочной мешанины канонады, грохота стрельбы сочный, с дискантом, пулеметный бой. Звучал он с левого фланга, отчетливее и звонче танкового пулемета.

– Пулемет… С левого фланга!.. Кто-то из твоих?.. – прокричал Коптюк, спрашивая Дерюжного.

Замкомвзвода растерянно вскинул плечи и побежал вдоль по траншее.

– Семеныч! Боец Дерюжный!.. Вернитесь! – окриком остановил его Коптюк. – Куда ты рванул, Семеныч? Сначала давай выясним…

Замкомвзвода послушно кивнул, нетерпеливо озираясь вокруг и все вглядываясь в левую сторону. Обычно рассудительный и спокойный, Семеныч был взбудоражен. Все не мог прийти в себя после меткого попадания в цель брошенной им гранаты.

От бруствера наблюдательного пункта Коптюк не сразу увидел огневую точку пулемета. Судя по звуку стрельбы, это был скорее немецкий пулемет, но бил он в сторону фашистов. Все правильно: на самом краю левого фланга, немного на отшибе, впереди траншеи. Черт подери, это же овраг, в котором укрылась им самим посланная засада.

XXXVI

Всю местность перед траншеей теперь было не узнать: изрытый воронками, перепаханный гусеницами танков, ландшафт поля боя изменился до неузнаваемости. И еще этот дым, заволакивающий все вокруг… И все-таки это был овраг, тот самый, где спрятались штрафники.

– Это Подсевальников!.. – прокричал Дерюжный, махнув рукой в сторону оврага. – Дает жару, товарищ старший лейтенант! Видите немчуру? Которая пешая, все лежат, замерли, как мыши…

Немцы лежали метрах в ста от передовой траншеи. Укрывались за неровностями, бугорками, воронками, которых понаделали снаряды их самоходных установок и орудия артиллерийской батареи. Малейшие попытки перемещений пулемет Подсевальникова тут же гасил. Работал он не наобум, по делу, короткими очередями. Успел пристрелять территорию.

Главный удар немецкой атаки переместился вправо. Вражеский «тигр» и обе «пантеры» предпринимали попытки пройти через передний край штрафников в районе взвода Смижевского. Силы практически всей артиллерийской батареи обрушивались на них. Взрывы взметались возле машин, осыпали броню осколками. Когда передняя «пантера» приблизилась к траншее, сразу с двух сторон по танку произвели выстрелы расчеты ПТР.

– Семеныч, – окликнул старший лейтенанта своего замковзвода. – Пройди по своим, проверь, кто живой, сколько патронов. Пусть поддержат Подсевальникова… Чтоб немец голову не мог поднять… Я проверю второе отделение, Потаповское… Гончаренко, за мной!..

Вместе с переменником взводный по ходу сообщения преодолел расстояние до траншеи переднего края. В нескольких местах окоп был разрушен взрывами и засыпан землей. Здесь приходилось перебегать согнувшись, пряча голову за краем траншеи от непрерывно свистящих пуль.

XXXVII

Фашисты, залегшие прямо перед линией обороны штрафников, вели непрерывную стрельбу. Их поддерживали танковые пулеметы немецкой машины, которая отступила к среднему танку, тому самому, у которого в начале боя переклинило башню. У того, что пятился, дымила корма, но он продолжал движение.

Пятившийся задним ходом Т-3 подкатил вплотную к беспомощно заваленной на бок машине. Возле нее показались черные фигурки. Похоже, экипажи пытались оказать помощь более пострадавшей машине. Пулемет Подсевальникова постоянно загонял немецких танкистов под прикрытие танковой брони. Но вот МГ бойца замолк, и танкисты тут же показались с левой стороны, возле гусеницы танка.

Позади раздались орудийные выстрелы. Коптюку казалось, что в грохоте канонады он по-прежнему различал мощную раскатистую стрельбу ЗИСа и приглушенные хлопки «сорокапяток». Артиллерийские расчеты встретили огнем ворвавшуюся на позиции штрафников «пантеру», а потом, в бессчетный раз сменив «карман», перенесли стрельбу на правый фланг, где пытались продавить оборону роты Телятьева «пантера» и «тигр».

В траншее на участке отделения Потапова Коптюк нашел пятерых уцелевших бойцов. Двое из них были ранены, но оставались у бруствера. Один был совсем плох. Товарищ оказал ему первую помощь, перевязав полголовы. Но боец непрерывно стонал от боли, сидя на корточках, прижавшись спиной к стенке окопа, часто-часто раскачивал туловищем, словно пытался сам себя усыпить.

XXXVIII

В момент, когда «пантера» прорывалась через позицию пулеметчика Коли Веточкина, бойцы находились в непосредственной близости. На подступах к окопу заработала смонтированная на башне «пантеры» маленькая пушечка. «Мортирка…» – эхом пробормотал Коптюк, слушая сбивчивый рассказ одного из раненых, Григория Обрежи.

Малокалиберные снаряды выстреливали из мортирки, как маленькие черные лягушки, и разрывались в метре-полуметре над землей, накрывая все на несколько метров вокруг смертоносным зонтиком из осколков.

Попадая в тело, они входили внутрь не глубоко, но сразу горстью, раздирали наружный кожный покров, причиняя сильную боль. Серьезные увечья можно было получить, если такая ощетиненная металлическими когтями лапа со всего маху проходила по лицу.

– И рукав, и кожу – в лоскуты… – стоически морщась от боли, произнес Обрежа, кивая головой на собственное предплечье, наспех перевязанное набрякшим кровью куском материи. – Мне еще повезло, а вот Семенову…

Он кивнул в сторону второго бойца. Вся правая сторона лица вместе с глазом были обмотаны у него разорванной на лоскуты тряпкой. Багрово-красное пятно зияло на ткани в районе правого глаза.

– А Колю… Веточкина… Того фашисты заживо закопали… – глухо прокричал боец, показывая на засыпанный землей почти наполовину коридор траншеи.

Обоих бойцов Коптюк отправил в сторону блиндажа с поручением лично Обреже оставить там Семенова и собрать остальных серьезных раненых из второго и третьего отделения возле блиндажа, а потом вывести их во второй эшелон, в батальон, на перевязочный пункт.

На позиции второго отделения от Дерюжного вернулся Гончаренко. Федор, поставив переменника на огневую позицию Обрежи, сам устроился возле срытого гусеницами «пантеры» бруствера возле места гибели Веточкина.

XXXIX

Пулемет Подсевальникова по-прежнему молчал. Немецкие пехотинцы, воспользовавшись возникшей паузой, с ходу оживились, поднялись и пошли в атаку.

– Огонь! Огонь!.. – срывая голос, командовал старший лейтенант.

Слышал ли его кто-нибудь? Откуда-то из самой глубины души подступало к поверхности его сознания тоскливое отчаяние. Что осталось от его взвода? Кто встретит этих стремительно набегающих, выраставших на глазах фашистов в пятнистых куртках?

Но вот Гончаренко методично двигает затвором и с каждым выстрелом кладет одного рослого немца за другим. Нестройная винтовочная стрельба и короткие автоматные очереди бьют по приближающимся немцам слева. Но огневая точка в овраге молчит. Неужели Подсевальников и пэтээровцы погибли? Коптюк отгоняет эти мысли.

В самом овраге никакого движения нет. Только виднеются пятнистые тела убитых немцев на подступах к нему. Это Подсевальников, его работа. Железные нервы у парня. Ближе чем на двадцать метров подпустил, а потом ударил. Вот и накосил немчуры человек семь, а то и больше.

Одиночные винтовочные выстрелы раздаются справа, за земляным завалом. Это тоже потаповские. Дальше ведут стрельбу переменники из отделения Пилипчука. Там шум стрельбы более дружный и частый. Работает ручной пулемет». Танковые пулеметы «пантеры» и «тигра» бьют по взводу Смижевского, захватывая и правое крыло второго взвода, где держат оборону подопечные Пилипчука. Но танкам по-прежнему противостоит артиллерийская батарея, получается, что орудия сейчас прикрывают в основном правый фланг.

XL

Расстояние между цепью бегущих фашистов и передним краем обороны взвода Коптюка стремительно сокращается. Вражеские машины вдруг резко меняют направление движения. «Пантера», маневрируя, сдает назад задним ходом и начинает смещаться влево. Боится левый бок подставить под снаряд артиллеристов.

Экипаж «тигра» этого не боится. Машина круто поворачивает корпус на девяносто градусов и устремляется по диагонали прямо на участок второго отделения. В момент совершения этого маневра башня все время повернута в сторону штрафников, траншеи поливает спаренный пулемет, а башенное орудие, когда танк уже развил скорость, производит оглушительный выстрел из 88-миллиметрового жерла своего мощного орудия.

Эффектно, но малоэффективно. Снаряд, обрушив на головы штрафников душераздирающий рев и свист, разрывается далеко позади позиций артиллерийских расчетов, взметая вверх огромные куски прибрежной глины.

– Гранаты! Готовим гранаты! – скомандовал взводный.

Кто-то подхватывает его крик, передает дальше. Раздаются неясные голоса, которые тут же тонут в грохочущем шуме боя. Гранаты – это значит или ближний бой, преддверие рукопашной, или приближение танков.

Из бокового хода в траншею кубарем скатился боец и, тут же вскочив на ноги, стал отряхиваться. Это был Довганюк.

– Все, командир!.. Ни черта не выходит с этой рацией… – с ходу запричитал он. – Вдребезги ее… Разнесло ее вдребезги…

– После!.. После про рацию!.. – закричал в его сторону Коптюк, снова прильнув к краю окопа. – Немец подходит. Сейчас заваруха начнется. Займи позицию справа… Есть гранаты? Давай на изготовку…

У Довганюка гранат не было. Следом за ним в окоп вполз Михайлов. На лице его, словно маска, застыло выражение испуга.

– Там эти… – с ходу заполошно заорал он, замахав в сторону тыла. – Фашисты там!..

– Где?! – не понимая, переспросил старший лейтенант. – За нами?!

XLI

Холодный пот прошиб Федора. Мысли лихорадочно заметались. Неужели фашисты зашли с тыла? Значит, прорвались через группу Гвоздева и отправленных на подмогу под командой Потапова… Значит, погибли или попали в плен…

– Там, из танка… – спотыкаясь о собственные слова, голосил Михайлов. – Из танка…

– Что ты городишь? Какого танка?! – схватив его за грудки, глядя в лицо, закричал Довганюк.

– Там… Федор Кондратьевич… Из подбитого… – тыча рукой в сторону остановленной гранатой Дерюжного «пантеры», наконец выдавил из себя переменник.

Взводный, а следом за ним и Довганюк припали к задней стенке окопа и впились глазами в подбитую вражескую машину. Она все так же стояла, неуклюже скособочившись, на том самом месте, где ее настигли эргэдэшка Семеныча и 76-миллиметровый снаряд денисовского ЗИСа. Люки на башне и в передней части корпуса были так же наглухо задраены. Никаких перемещений возле машины Федор не заметил.

– Где немцы, Михайлов?.. – зло спросил он.

Довганюк, так и не отпустив воротник бойца, вдогонку затряс его одной рукой и закричал, взъярившись:

– Причудилось? От страха примерещилось?..

В этот момент из-под левой гусеницы забил огненный зубчик. Пулемет работал короткими очередями, посылая пушисто-белые трассеры куда-то в глубь позиций, в сторону артиллеристов.

– Вот гад! – только вымолвил Довганюк, разжав руку и отпустив гимнастерку бойца.

– Через нижний люк, наверное, выбрались… – процедил Коптюк. – Ладно, не до них сейчас… С ними артиллеристы разберутся. А нам в спины они стрелять не будут. В своих можно попасть… Сейчас фашиста встречать будем! Сюда… сюда…

XLII

Коптюк снова перескочил к брустверу и, пригнувшись, стряхнув ладонью земляные крошки из неглубокой земляной ниши, аккуратно положил туда наступательную РГД.

Михайлов все так же сидел на земле, обескураженно переводя испуганные глаза то на взводного, то на Довганюка.

– Вставай на позицию! – приказным тоном сказал Довганюк.

Потом, посмотрев на действия командира, молча наклонился и отобрал у Михайлова заткнутую за пояс трофейную немецкую гранату. Зажав ее в левой руке, он бегом бросился вправо и занял место метрах в трех от старшего лейтенанта.

Довганюк осторожно посмотрел из окопа в сторону наступавших. И тут же присел, присвистнув.

– Так они уже здесь… И «тигр» прямо на нас прет…

Вражеские машины приближались с правого фланга, увеличивая скорость. Танковые пулеметы захлебывались, пропахивая очередями передний край обороны взвода. Теперь замысел гитлеровцев был налицо. Фашистские танковые экипажи стремились поддержать перешедших в атаку пехотинцев, но главной их целью была подбитая «пантера».

Мощное орудие «тигра» произвело еще один выстрел, гул и гром от которого пронизали пропахший гарью воздух, сотрясли нутро каждого находившегося в окопах.

– Вот сволота… – проговорил Довганюк.

– Готовь гранаты! Подпустить как можно ближе!.. – кричал, срывая голосовые связки, Федор.

XLIII

Цепь набегавших пехотинцев двигалась по фронту, смещаясь слева, а танки накатывали с правого фланга. Они двигались по сходящимся траекториям, которые устремлялись к одной точке. Этой точкой был самый центр участка обороны взвода Коптюка. Здесь должны были пересечься фашистские линии, сойтись в схватке не на жизнь, а на смерть…

– За Колю Веточкина с них спрошу… – раздался чей-то злой шепот.

Прозвучал он возле Коптюка. Обернувшись, тот увидел переменника Обрежу. Исполненным ненависти взглядом тот впился в надвигавшихся на него врагов. Боец сжимал винтовку с примкнутым штыком. Он не стрелял. Патроны скорее всего у него кончились. Ткань сделанной наспех перевязки вся была темно-красной от пропитавшей ее крови.

* * *

Григорий стоял возле стенки окопа с такой нетерпеливой решительностью, что старший лейтенант не стал его спрашивать, зачем он вернулся. Все было и так понятно из его слов, которые он без перерыва твердил, словно молитву, призванную укрепить его дух и направить его штык.

– За Колю Веточкина… За Колю Веточкина…

Эти слова эхом отдавались в сознании Федора, и он поневоле стал повторять их, сначала про себя, а потом зашептал иссохшими губами…

Глава 3

Бой у колхоза «Октябрьский»

I

Рана Артюхова была сквозная и вроде как по виду не опасная, но Тюха не мог стать на ногу. При первой и второй попытках он беспомощно бледнел, нога подкашивалась, и он каждый раз падал на землю, и упал бы, если бы не поддерживали его руки товарищей.

Опираясь на плечи, доковылял Артюхов до занятого танкистами рубежа. Там уже царила предбоевая суматоха. Прибыли еще два танка, и Лебедев представил Гвоздева как старшего группы командиру дозорной тройки старшему лейтенанту Панкратову.

Прямолинейный, с внимательным прищуром во взгляде, старший лейтенант оказался полной противоположностью суетливому и излишне эмоциональному Лебедеву. С Гвоздевым он объяснялся без ненужных эмоциональных добавок, по-военному функционально и в то же время по-человечески просто.

Узнав, что в относительной близости, на противоположном берегу реки, держит оборону штрафной батальон, Панкратов, не в пример своему подчиненному, обрадовался.

– Ага, теперь правый бок и спина, считай, прикрыты… – допустив скупую радость в словах, произнес он. – В дозорную заставу надо сообщить. А то немчура тут шныряет, где не след… Штрафбат, это ж, Лебедев, сила! Считай, элитные войска. Представь: одни офицеры!..

– Так это ж… Они ж бывшие… – растерянно лепетал в ответ Лебедев.

– Бывшие, говоришь? – как бы с недоверием отвечал Панкратов. – Ну и что, что бывшие. Вот ты, Лебедев, без году неделя как из училища и не знаешь того, что бывшими офицеры не бывают. Верно я говорю, товарищ Гвоздев?

– Так точно, товарищ старший лейтенант! – без особого энтузиазма подтвердил Демьян.

Хотя то, что говорил командир передовой танковой группы, ему было по душе.

– Так-то, Лебедев. В народе, знаешь, как говорят: от сумы да от тюрьмы… А на войне, брат, всяко может случиться… А государство, оно к людям по-человечески, даже на войне… Потому как это все ж народ, нельзя его почем зря бить, надо дать ему шанс. И дает! Верно, Гвоздев? То-то… И пусть он попал в штрафной… за пьянку, еще за что, за малодушие, за трусость. Родина дает офицеру шанс: нагрешил – искупай, смывай позор… И воюет он штрафником, а умирает все одно – офицером. Или искупает кровью и назад – под погоны. Вот как этот ваш, раненый… Как его, Гвоздев?

– Артюхов, товарищ старший лейтенант, – с готовностью отвечал Демьян. – Бывший летчик-истребитель…

– Вот, Лебедев, – поучительно указал Панкратов. – Это он был бывший… А сейчас получил он свою законную рану. Залатают его и обратно за штурвал. Бей фашиста проклятого. С погонами и с наградами, если успел до штрафбата получить. То-то…

Импровизированная агитация старшего лейтенанта, видимо, возымела быстрое действие на подчиненного. Лебедев стал вдруг чрезвычайно отзывчив и предупредителен. Дошло, видимо, что не только они, штрафники, но и он, доблестный лейтенант танковых войск, все под Богом ходят…

Когда понимание наладилось, и работа пошла быстрее, без лишней из-за ненужных эмоций пробуксовки.

II

Позиции для танков выбрали в прогалинах между сосен, так, чтобы со стороны поля не так бросалось в глаза. Сразу приступили к обустройству «карманов», которые должны были замаскировать «семидесятки». Предусматривали не только основную позицию, но одну, а лучше две запасных, куда машина могла отойти для маневра.

Старший лейтенант Панкратов продемонстрировал хорошую тактическую смекалку – итог нескольких боев, пережитых его экипажем вместе со всем танковым батальоном в самом начале немецкого наступления под Понырями. Оказалось, что и там штрафбат сражался совсем неподалеку от танкистов и теперь вот оказались на соседних позициях.

– В ближнем нам не выжить, – пояснял Панкратов почти на бегу, согласуя действия копавших. – Тут «пантеры» нас своими мощными 75-миллиметровками вмиг расколошматят.

Механик из экипажа лейтенанта Лебедева при словах Панкратова присутствовал. Потом, когда они вместе с Гвоздевым и Зарайским размечали саперными лопатками периметр «кармана» для «семидесятки», Мурлыкин по поводу услышанного высказался в свойственной ему манере беспросветной безнадеги.

– Вот командир говорит: в ближнем не выжить… Так нам здесь и в позиционном не выжить… Это «пантера», будь она неладна, от собственного страха драпанула. А если бы эсэсовец оказался не такой бздливый. Что тогда, пехота?..

Он, обращаясь к Гвоздеву и его товарищам, дипломатично называл их не штрафниками, а пехотинцами.

– А, Гвоздев? Ты ж из танкистов? Что скажешь? Это нам повезло, что немец не развернул свою пушку и не вдарил по нам. Так это дело времени. Щас они очухаются, выползут из колхоза на оперативный простор, и тогда нам тут крышка и настанет. Что ж мы со своими «сорокапятками» против них сделаем.

III

– Ну, ты это… панику не разводи… – единственное, что нашелся ответить Демьян.

В успехе отражения возможной немецкой контратаки он тоже здорово сомневался. Вот если бы подоспела вся танковая колонна, другое дело. А может быть, и из штрафбата придет подмога?

– Слышь, Демьян… – вступил в разговор Зарайский. – Мы когда с немецкими танками кашу заварили, так у нас за плечами и «семидесяток» с их 45-миллиметровками не было. Однако же и Фома умудрился вражеской «котяре» усы обшмалить, и эсэсовцам мы урок преподали… Главное, и нам раньше времени не бздеть…

Механик не унимался и гнул свою линию.

– Ага, видали мы таких смелых… Буревестник, блин… – с тоской выдохнул Мурлыкин. – Под Понырями командование дивизии вывело батальон на лобовую атаку. По сути, встречный бой. У нас там смельчаков было – о-го-го! За несколько минут шесть машин потеряли. Безвозвратно. Ваня Палевской сгорел, механик нашего замкомвзвода Павлова с ним вместе, естественно. Машину Андрюхи Неверова – в куски… И другие экипажи, как свечи, горели. Не поле, знаешь, а заупокойный подсвечник в церкви… Не дай Бог такое больше увидеть. Бежит по полю, точно факел… комбинезон, потом кожу огонь на глазах жрет. И крик, такой крик… Мне теперь каждую ночь снится, как Ваня Полевской кричит перед смертью. Так-то… Это пока только начали кумекать что да как, маневрировать, шарахаться в стороны… А покуда на избиение больше было похоже. Потом «сушки» вступили, дивизионная артиллерия. Как будто нельзя было сразу поддержать… Значит, нельзя было… Так что против «пантер» – только маневр. В лоб ее не пробьешь, надо бортом повернуть, а поди попробуй. «Семидесятка» юркая, подвижная. Оно понятно: двигайся, крутись, коли жить охота. Да только куда тут двигаться, между трех сосен…

Умолкнув, сержант Мурлыкин с еще большей остервенелостью принялся рыть большой саперной лопатой песчаный грунт опушки.

В промежутках между танковыми позициями расположились пулеметные точки Фаррахова и Артюхова. Фомин вместе с Зарайским отправились на заготовку ветвей для маскировки машин, а Гвоздев с Фарраховым, быстро соорудив ячейки для пулеметчиков, вместе с танкистами принялись обкапывать брустверы будущих позиций.

Земля в пределах леса под покровом иголок оказалась рыхлым песчаником, поэтому работа шла быстро. Здорово помогали делу большие запасы прохладной воды, имевшиеся в распоряжении танкистов.

IV

Спешили не зря. Прогноз механика Мурлыкина насчет скорой мести со стороны злопамятных фашистов очень быстро оправдался. Не прошло и пары часов с момента окончания перестрелки на колхозном поле, как со стороны «Октябрьского» раздался предгрозовой рокот.

Солнце уже давно перевалило за полдневный зенит и теперь клонилось в сторону реки, за лес. Устроенные на лесной кромке позиции танков и штрафников были надежно защищены от зноя йодистой прохладой стройных сосновых шеренг. Артюхов чувствовал себя вполне прилично. Ни лихорадки, ни озноба вроде не наблюдалось, и сам боец пожелал остаться в строю, с комфортом разместившись в устланной сосновыми иголками и охапками папоротника пулеметной ячейке.

Рев двигателей доносился со стороны колхоза все это время. Немцы не успокаивались, предпринимая какие-то маневры и передвижения. Но сейчас шум моторов стал более явственным, постепенно нарастая.

Демьян решил еще раз сбегать к машине командира дозорной группы, которая расположилась на левом фланге позиций. Старшего лейтенанта Панкратова он застал возле башни его «семидесятки». Уперев локти в крышу «восьмигранника», танкист в бинокль рассматривал дальние подступы к колхозу.

– Ну что, боец переменного состава Гвоздев, встретим фашиста достойно? – спросил он, заметив приближение Демьяна.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – ответил тот.

– Эсэсовцы двинули… – задумчиво произнес Панкратов.

«Эсэсовцы двинули», – отозвалось в голове Демьяна и гулким эхом покатилось куда-то в самую бездонную глубь его сознания. Оттуда встречной дрожью проросло пробужденное волнение, нерасторжимо перемешанное с древним необоримым страхом.

– Ты чего замолк, Гвоздев, а? – ободряюще спросил он, быстро но внимательно глянув на бойца. – Смотри мне, не дрейфь! Вы у нас элита! ОШБ в плен не сдаются и в плен не берут…

V

От слов танкиста, вернее, скорее от интонации его голоса – призывной, неустрашимо уверенной – и Гвоздев сразу весь подобрался, почувствовал нарастающие в нем твердость и злость.

– Не знаю, как наша маскировка сработает… – бодро продолжил старший лейтенант Панкратов. – Да только, кроме нее, у нас никакого спасения нет. Пока… Надежда на наших. Связь с колонной то есть, то нет ее. По моим расчетам, им ходу часа на два, на три. А может, и меньше. Так что надо продержаться…

Решили выжидать до последнего. Подпустить вражеские танки как можно ближе, чтоб себя раньше времени не обнаружить. Эту установку до своих довел Демьян на импровизированном совете, который летучим образом собрался возле пулеметной точки Артюхова, чтоб тому никуда не ползать.

– Смотри, выполз один навозный… – произнес Зарайский, выглядывая из наспех организованного в кустарнике подобия бруствера.

– Погоди, сейчас еще троих жучков увидишь… – проговорил Гвоздев, подползая к позиции бойца. – Старший лейтенант всего четыре насчитал. Идут в шахматном порядке. В междурядье – автоматчики…

– Да, картинка с выставки, – невесело отозвался Зарайский. – Что у нас против них? Голыми руками их остановим? Крикнем: «Господа фашисты! А ну брысь отседова!» И все, дело в шляпе? Да-а, прав Мурлыкин, кранты нам приходят…

– Прав-то он прав, – зло произнес Гвоздев. – Да только правда его слеплена из того, что плохо пахнет… Понял?

– Мы б с такой правдой давно за Волгой драпали, – глухо сказал Фомин. – А над Сталинградом бы гитлеровская загогулина трепыхалась. Эсэсовцы, говоришь? По мне так хоть с голыми руками. Хоть одного гада, а придушу…

– Это ты, Фома, верно… Это ты в точку… – убежденно согласился Артюхов.

После ранения он как-то сразу и сильно изменился. Вместо ожидавшегося усиления паникерских настроений произошло обратное. Появилась в его словах и действиях твердая решимость.

VI

Казалось бы, получил ранение в бою, искупление, считай у него в кармане. Другой бы заартачился, категорически запросился бы в расположение или попросту – с переднего края, по причине ранения и прочего. А Тюха, наоборот, словно исполнился, наконец, чувства локтя и боевого братства.

А может быть, когда осознал, что вину свою смыл, как полагается, кровью, ощутил в себе эту ни с чем не сравнимую внутреннюю свободу и как свободный человек сделал свободный выбор – бить вражеского гада плечом к плечу со своими боевыми соратниками.

Особенно же стал во всем слушать и поддерживать Фомина, видимо, в благодарность за то, что тот его не бросил в беде и действовал как настоящий товарищ.

В любом случае настрой группы Гвоздеву пришелся по душе, и даже причитания Зарайского его не смутили. Это было в духе Аркаши – нудить перед началом дела. Зато когда заваруха закручивалась полным ходом, тот преображался и, наоборот, лез на рожон.

К тому же хотя силы были явно неравны в намечаемом противостоянии, но у штрафников руки в этот раз были уже не такими «голыми», как в начале вылазки. Танкисты, как и предполагал Демьян, оказались не жлобского порядка, щедро поделились и продовольствием, и махоркой, и боеприпасами.

Во время короткого промежутка в перерывах между рытьем переменники успели умять по свиной консерве с краюхой. Костер для чая не разводили, чтобы не демаскировать позиции, но, чтобы перекус не прошел всухомятку, старший лейтенант Панкратов приказал выделить бойцам ОШБ из запасов каждого экипажа по сто граммов спирта, а также махорки.

Также Артюхов и Фаррахов получили для своих «дегтяревых» по две запасных «тарелки», промасленных, под завязку наполненных патронами, а для «мосинок» Фомина и Зарайского россыпью набрали патронов. Также Панкратов приказал выделить «группе прикрытия» – как он обозначил бойцов Гвоздева – по две гранаты на каждого.

У дозорной группы танкистов, как оказалось, имелся серьезный запас метательного оружия. В командирском танке у механика хранился вещмешок, наполненный РГ-33, а в машине у лейтенанта Лебедева имелся ящик эргэдэшек.

VII

Весь этот арсенал был выложен в подготовленные ниши. А те, кому он предназначался, становились все ближе. На фоне выгоревшего поля и бронетехника, и особенно фигуры пеших автоматчиков практически не были видны. Машины действительно двигались в шахматном порядке, как гусеничные катки. Старший лейтенант Панкратов оказался прав: на горизонте, при приближении, четко обозначились контуры четырех трапециевидных башен.

Расстояние до них было приличное – почти с километр. Но фашистам не терпелось начать. Первым открыла огонь вторая с правого фланга машина. Морда черно-серого навозного жука выплюнула сгусток пламени и сразу окуталась белесой дымкой, потом протяжно прокатился над полем звук выстрела.

Снаряд с нарастающим свистом вломился в лесную стену, высоко, где-то над головами Артюхова и Фомина, располагавшихся на правом фланге оборонительного рубежа. Лес наполнился оглушительным треском, который потонул в еще более сильном грохоте взрыва.

– Вот гады! – успел только произнести находившийся неподалеку от Гвоздева Аркаша, как свой снаряд выпустила «пантера», шедшая крайней на левом фланге.

Картина повторилась. На этот раз снаряд ударил по соснам ниже. Мощные, многолетние стволы смело, будто щепки, с таким звонким треском, что голова наполнилась гулом, похожим на колокольный звон, который все никак не утихал. Вражеские танки не давали ему утихнуть. Выстрелы произвели третий и четвертый танки и сделали это по очереди.

Лес за спиной Гвоздева и все пространство вокруг наполнились ревом, воем и скрежетом. Как будто ходила ходуном огромная деревянная конструкция, над самым темечком Демьяна не выдерживали, с треском лопались и ломались державшие ее сваи и стойки, грозя обрушиться прямо на него и похоронить его под своими обломками.

VIII

Когда орудие четвертой, шедшей в середине цепи «пантеры» произвело свой выстрел, тут же ухнула первая. И в очередности стрельбы и в порядке движения фашистские экипажи не сбивались. На психику, сволочи, давят…

Вражеские танки произвели еще по два выстрела. Грохот взрывов и выстрелов схлынул, оставив трескотню занявшихся огнем сучьев и стволов сокрушенных обстрелом сосен.

Гвоздев оглянулся и увидел настоящий бурелом из поломанных и вырванных с корнем деревьев. Немецкие танки продолжали двигаться, не сбавляя достаточно быстрого хода. Видимо, оценивали предварительные итоги работы своих заряжающих и стрелков-наводчиков. Вряд ли что-то для них прояснилось.

Рубеж старшего лейтенанта Панкратова хранил молчание, словно в рот воды набрал. Расстояние до наступавших сократилось почти вполовину. Теперь и автоматчики просматривались достаточно хорошо, особенно на правом фланге, где остались нетронутые огнем пшеничные прогалины. Их пятнистые силуэты маячили в цепи между танковыми коробками. Две машины, шедшие посередине, почти одновременно открыли огонь из танковых пулеметов. Били наобум, широкими секторами, проводя длинные очереди слева направо и в обратную сторону.

В покатившемся без пауз грохоте проклюнулось еле уловимое эхо одиночного винтовочного выстрела. Долетело с левой стороны. Одна из фигурок на левом фланге немецкой линии атаки всплеснула пестрыми веточками-руками и повалилась на выжженную землю. Фомина работа! Пять сотен – его трудовое расстояние.

Еще один «ка-ах!» фоминской «мосинки» просочился сквозь мускулисто-пружинистое «та-та-та» пулеметов «пантер». Еще один силуэт, словно в тире, опрокинулся навзничь.

IX

Шедшие рядом с упавшим автоматчиком, словно зайцы, бросились врассыпную к ближайшим двум машинам. Сгрудились за танковой кормой, используя броню как защиту. А танковые пулеметы ударили остервенелым хором, взахлеб, башенные и курсовые, со всех четырех машин. Как будто сразу несколько кос, машущих быстро-быстро, прошли по опушке, начисто срезая кусты, обдирая кору и древесину со стволов, гвоздя броню укрытых ветвями дозорных Т-70.

Но рубеж молчал. Исполняли приказ старшего лейтенанта Панкратова: огонь открыть только после того, как выстрел из своей башенной «сорокапятки» произведет головная машина. Только Фомин делал снайперскую работу, причем в свободном режиме. Его стрельбу по его же просьбе Гвоздев заранее обговорил и согласовал с танкистами.

Засечь одиночного стрелка в неумолкающем грохоте пулеметных и орудийных выстрелов было практически невозможно, а валившиеся неожиданно, как снопы, автоматчики сеяли страх и неуверенность в рядах тех, кто продолжал наступать.

Сняв в цепи на левом фланге двух вражеских автоматчиков, Фома тут же по-пластунски переместился ближе к центру. Позиции для стрельбы были у него намечены заранее, по всей линии обороны. Между двумя средними машинами цепь уже распалась. Перешедшие почти на бег немцы, не дожидаясь потерь, повторили тактический ход своих товарищей по левому флангу, скучившись позади катившихся впереди танков. Но под углом для винтовки Фомина теперь хорошо просматривались мишени как на левом, так и на правом фланге.

Он выбрал нетронутый пока правый и точным выстрелом снял бежавшего впереди остальных, сразу за танком. Этот, схватившись за живот и будто переломившись пополам, рухнул на бок.

Упавший тут же внес сумятицу в ряды наступавших. Шедшие следом натолкнулись на него, вынуждены были остановиться и наклонились, видимо, пытаясь оказать помощь. Остальные стали огибать их, еще больше отклоняясь от безопасного фарватера движения танка.

X

Фома передернул затвор не быстро и не медленно. Как надо. Движения его плавные, отточенные десятилетиями охотничьего промысла. Сколько себя помнил, он держал в руках винтовку, сызмальства с отцом в тайгу ходил, зверя добывал. Сначала с берданкой, потом, когда батя погиб, с отцовским «манлихером». Отца загрыз медведь-шатун неподалеку от охотничьей заимки. Отец хариуса подвешивал вялить, а медведь на запах рыбы и набрел.

Отец без винтовки был, отбивался ножом, сколько мог. Распорол бурого глубоко, в двух местах, да только до сердца не достал. Прошке тогда шестнадцатый год шел. Он домой ходил, вяленую рыбу носил сестренкам, матери и бабушке Фене, а когда на заимку вернулся, все уже было кончено. Но не все…

Прошка взял отцово ружье и по следу кровавому за шатуном пошел. Отец крови косолапому сильно пустил. Двадцать километров шел, пока шатуна не нагнал, вышел прямо на него. А тот остановился, развернулся и сильно так на него зарычал и на задние лапы встал. И стал словно вдвое больше. И губа нижняя его дергалась, когда он ревел от ярости, и слюни кровавые летели сквозь страшные желтые клыки.

А Прошка вскинул винтовку и в упор его убил, всадил пулю прямо в разинутую огромную пасть. Стрелял он хорошо, в десять лет белку бил с тридцати-сорока метров, а уж когда постарше стал, так и в глаз беличий с пятидесяти попадал…

Всегда, когда Фома принимался бить из винтовки по фрицам, тайга ему вспоминалась и житье его довоенное. Кто его знает, отчего так выходило, может, от волнения, а может, еще от чего. Словно обретал он внутри охотницкую свою уверенность, сосредоточивался, как перед сложным, ответственным выстрелом.

Когда зверя добываешь, то каждый выстрел ответственный. Так его батя учил. Потому что, если пальнешь абы как, оставишь подранка. Значит, зверь мучиться будет. А если хищник, то совсем беда. Боль свою накопит и на кого-нибудь нападет. Потому и стрелять надо умеючи, чтобы с одной пули добычу добыть.

XI

Здесь, в окопе, все было совсем по-другому. К зверю Прохор Фомин всегда испытывал уважение и даже благоговейный трепет. Так батя воспитывал, и с самого детства до зрелых лет так в душе его установилось, на всю жизнь.

К врагу Фома испытывал ненависть и презрение. Когда политрук называл фашистов зверями, Прохор всегда принимался спорить, доказывал, что зверь – это тварь божья, такая же, как и человек, а фашисты – это чертова сила, и не звери они, и не люди. Одно слово – нелюди…

А политрук начинал его отчитывать за церковную пропаганду, что, мол, не пристало офицеру Красной Армии тварью человека обзывать, хоть и божьей. Это что же он своих товарищей, советских офицеров тоже тварями считает? И самого политрука за тварь держит? И чего этот капитан вязался к нему все время?

Невзлюбил этот работник идеологического фронта Прохора за сибирское свободолюбие и таежную прямоту. Эх, быть бы сдержаннее, не было бы потом рапорта от политрука в вышестоящие органы по поводу рукоприкладства в отношении старшего по званию…

Передернув затвор, Фомин, быстро-быстро отталкиваясь локтями и подошвами сапог от земли, направился к следующей огневой позиции. Менять их следовало как можно чаще, чтобы вражеские пулеметы не пристрелялись. Фома по опыту знал, что в танке у пулеметчика обзор лучше, так как находится он выше и легко по дымку или выбросу огня можно стреляющего засечь.

В подтверждение его мыслей только что оставленную позицию взрыл хлесткий удар. Словно щелкнули тугой стальной плетью, подняв ворох земли, иголок и древесных щепок.

XII

Иголки лежали плотным скользким ковром, от которого было трудно отталкиваться носками сапог. Фомин пробирался между стволов, огибая головную машину старшего лейтенанта Панкратова в тот самый момент, когда 45-миллиметровое орудие командирской «семидесятки» произвело первый выстрел. Танкисты сделали ставку на внезапность и первый дружный залп.

В качестве цели Панкратов выбрал вторую слева «пантеру». Выцеливал по нижней части корпуса, метя в ходовую часть. Сразу после произведенного Панкратовым выстрела громыхнуло орудие крайнего справа Т-70, в котором находились лейтенант Лебедев и сержант Мурлыкин. Лебедев в качестве мишени выбрал тот же танк, что и его командир.

Оба бронебойных снаряда угодили в цель, окутав облаком дыма переднюю часть «пантеры». В этот же миг открыли огонь оба ручных пулемета. Артюхов и Фаррахов поделили между собой сектора пополам, простреливая один левый фланг, а второй – правый. Гвоздев вел стрельбу короткими очередями, а Зарайский открыл огонь из трофейного «шмайсера».

Волна огня, ударившая с опушки, хоть и не была мощной, но обрушилась на наступавших так внезапно, что заставила пехоту сразу залечь. Меткая стрельба Фомина посеяла в рядах атакующих зерна страха и паники, которые проросли при первом же залпе. Кто-то из фашистов даже стал отползать назад, но был остановлен истошными криками командиров, которые доносились до опушки даже сквозь рев танковых двигателей.

Прохор Фомин уже занял к этому моменту новую позицию. Истошно оравшего и размахивавшего руками в положении лежа он засек сразу. Видать, какой-нибудь горластый унтер-офицер. Старшие чины у них в первых рядах цепи не ходят. Но тоже не последнее звено в цепи управления. Следующий взмах оказался для унтера последним.

XIII

До немца, залегшего в пыли, поднятой гусеницами тяжелых машин, было около ста пятидесяти метров, но виден он был хорошо на гладкой, покрытой гарью земле. Крик фашиста захлебнулся в натужном реве машины на левом фланге. «Пантера» крутилась на одном месте. Первый парный залп оказался результативным. Чей-то – Лебедева или Панкратова – бронебойный снаряд повредил левый трак, и ходовая немецкого танка оказалась выведенной из строя.

Третья «семидесятка», затаившаяся на левом фланге, выстрелила с большой паузой, но сделала это намеренно, по той из «пантер», башня которой первой начала двигаться, наводя орудие по обнаружившим себя «семидесяткам».

Снаряд пришелся по диагонали, через весь сектор вражеского наступления, по левому борту крайней справа машины. Снаряд разорвался на вражеской броне, оставив глубокую вмятину в бронированной бочине.

Спустя миг тяжелое орудие «пантеры» выплюнуло сгусток пламени, сопровожденный таким громовым раскатом, что Гвоздеву показалось, что у него начисто вынесло барабанные перепонки. Вражеский снаряд просвистел над машиной Лебедева, которая в этот момент как раз перемещалась в глубину, на запасную позицию.

Бронебойный из своей штатной «сорокапятки» младший лейтенант Ремезов послал в цель очень вовремя и выбрал ее безошибочно, в самый ответственный момент помешав прицелиться фашистскому стрелку-наводчику.

XIV

«Пантера» с подбитым гусеничным траком повернулась на девяносто градусов и застыла корпусом. Экипаж вражеской машины стал спешно разворачивать башню в сторону оборонительного рубежа, который к этому времени стало заволакивать дымом.

Древесные завалы, устроенные осколочно-фугасными снарядами 75-миллиметровых орудий «пантер», занялись огнем. Смолистая древесина под солнечным зноем разгоралась стремительно, заполняя дымной завесой лесные прогалины и опушку. Дым висел в воздухе, но не стелился по самой земле, давая штрафникам лазейку для дыхания, но затрудняя врагу прицеливание.

Одна из вековых сосен рухнула прямо позади танка младшего лейтенанта Ремезова. Произведя выстрел, тот скомандовал механику-водителю задний ход, но машина уперлась кормой в мощный ствол, который заклинило между соседних деревьев, словно закрытый шлагбаум.

Дерево пружинило, отчего танк, попав в неожиданно возникшую преграду, начал пробуксовывать, увязая гусеницами во все более углублявшихся колеях песчаного грунта. Машина натужно надсаживала моторы, и ствол с треском поддавался, но слишком медленно. Счет времени шел на драгоценные секунды. Видя, что они теряются, младший лейтенант Ремезов предпринял отчаянный маневр, скомандовав полный вперед.

Вопреки ожиданиям врага и своих же товарищей, «семидесятка», взревев двигателями, выскочила прямо в лоб, на наступавшие немецкие танки. Преодолевая бруствер, она подскочила, задрав кверху переднюю часть корпуса и ствол, затем ухнулась вниз, соскользнув, словно катер по высокой волне, и тут же взяла резко влево, пытаясь уйти из фронтального сектора прицеливания «пантер».

В тот самый момент, когда экипаж «семидесятки» в отчаянном рывке преодолевал переднюю сторону периметра защитного «кармана», в сторону Т-70 с противоположного правого фланга ухнула та самая «пантера», которой Ремезов сбил прицел своим точным выстрелом.

XV

Бронебойный снаряд угодил в то самое место, где пару секунд назад находился экипаж, бодаясь своей кормой с сосновым завалом. Мощная взрывная волна взметнула кверху огромные стволы деревьев, швырнув их дальше в глубь заполненного дымом леса с такой страшной силой, что несколько сосен, оказавшихся на их пути, переломились пополам, обрушившись вниз своими игольчатыми верхушками.

«Семидесятка» младшего лейтенанта Ремезова, выжимая все лошадиные силы из своих карбюраторных моторов, уходила влево. В этот момент младший лейтенант изо всех сил своего выносливого молодого организма вращал левой рукой рукоять зубчатого механизма поворота башни, а правой регулировал угол наклона орудия.

Спаренный с орудием пулемет наводился параллельно, и Ремезов открыл из него огонь сразу, как только в амбразуре прицеливания мелькнули черные точки залегших в выгоревшем поле немецких автоматчиков. Башенная броня гудела от ливневого града автоматных и пулеметных пуль, который нескончаемым звоном обрушился на «семидесятку».

Крайняя на левом фланге «пантера», двигавшаяся прямо в лоб, произвела по экипажу Ремезова запоздалый выстрел, который с ревом прошел не более чем в метре позади стремительно уходящей влево машины. Курсовой пулемет вражеского танка успевал быстрее. Из щели в литой наклонной плите, прикрывавшей переднюю часть корпуса немецкого танка, без остановки изрыгалось пламя, осыпая правый бок «семидесятки» длинными пулеметными очередями.

Дерзкий рывок экипажа танка младшего лейтенанта Ремезова оказался для врага настолько непредсказуемым и вызывающим, что приковал к себе внимание и прицелы практически всех немецких машин.

Две «пантеры», находившиеся на самых края линии немецкой атаки, тут же среагировали на траекторию движения русского танка, скорее инстинктивно, чем следуя логике боя. Стволы фашистских машин устремились вслед за ним. Но башни «пантер» поворачивались медленнее, чем двигалась Ремезовская «семидесятка».

Стремясь уйти от возможного попадания вражеского снаряда, экипаж повел танк по диагонали, в обход левого края фашистского фланга. Маневр своих товарищей поддержали остальные. Машина старшего лейтенанта Панкратова после первого выстрела сразу же откатилась назад, сместившись в сторону, где был устроен запасной «карман». Это место заволокло дымом, и командиру дозора пришлось нелегко, разбираясь в смотровые амбразуры с тем, что происходит на поле боя.

Когда дым развеялся, Панкратов увидел впереди, как раз перед своей позицией, застывшую поперек вражескую машину, которая вертела башней в сторону быстро перемещавшейся «семидесятки» Ремезова. Панкратов тоже не рассуждал, руки и все тело делали свое дело, выдавая доведенные до автоматизма движения. Подкалиберный достать из ящика, стоявшего тут же, возле правого, ножного спуска орудийной стрельбы. Открыть казенную часть затвора, дослать снаряд в канал, закрыть затвор. Четыре секунды… Навести орудие в выставленный на обозрение бок фашистской «кошки». Четыреста метров, не больше… Вот и кресты, для удобства прицеливания… Огонь…

XVI

Машина вздрагивает, как живая. Почему «как»? Сейчас они – одно целое. Панкратов чувствует, что его руки срослись с ручными приводами поворота башни и угла наведения орудия-пулемета, а ноги вросли в спуски для стрельбы.

Гул выстрела и горячая волна пороховых газов вмиг заполняют тесное пространство башни и грудную клетку старшего лейтенанта. Дым извне просачивается внутрь танка, уменьшая и без того малое количество кислорода. Старший лейтенант чувствует, как сердце колотится часто-часто, у самого горла, дрожит, точь-в-точь как броня его «семидесятки» после орудийного выстрела.

– Давай, Макарыч! Меняем диспозицию!.. – кричит он своему механику, но ощущает, что Макарыч уже воспринял приказ от своего командира ровно за миг до того, как он успел его озвучить.

Машина срывается с места, круто завернув влево, вычерчивает среди сосен зигзагообразную траекторию. В этот момент позади танка взмывает столб огня и дыма, и Панкратов затылком чувствует, как обдает огненным смерчем корму его танка.

Уже на новой позиции Панкратов понимает, что ставшая боком «пантера», по которой он произвел выстрел, дымит. Черные клубы пузатой гирляндой разматываются вверх, к небу, и прямо из брони танка прорастают красные языки пламени. В следующий момент дым из леса заволакивает обзор, окружая «семидесятку» плотной грязно-серой завесой.

Вся левая сторона опушки погружается в дым. Экипажи фашистских машин вконец озлоблены действиями наглых и юрких русских. Крайняя слева «пантера» разворачивается на месте, устремляясь вслед за танком Ремезова.

Вторая слева машина горит все сильнее. Люк на башне откидывается, и оттуда выбирается обугленно-черная фигурка, потом еще одна. Следом выползает вытянутый, как огромная продолговатая капля, густо-смольный язык копоти. Из нее, как из кокона, вываливается третий танкист. Он катится с башни на корпус, потом на землю и истошно, выворотно кашляет.

Приземляется немецкий танкист на левую, повернутую к опушке сторону, и в момент касания поля его настигает пуля, выпущенная Фоминым. Черная фигурка конвульсивно дергается и ползет еще с полметра вдоль высоких танковых катков своей машины. Он уже не кашляет, а хрипит, и вдруг, остановившись, затихает.

XVII

Дымящуюся машину используют как заслон залегшие за ней пехотинцы. Слева и справа от подбитого танка раздается сухой треск автоматов. Вот из-под задней гусеницы застучала пулеметная очередь. Значит, танкисты, эвакуируясь, умудрились вытащить из горящей машины один из танковых пулеметов. Его очереди сковывают Фомина, не дают ему не только сменить огневую позицию, но и поднять голову.

Прохор использует в качестве стрелковой точки один из танковых «карманов». Он выдвинут на некоторое расстояние перед опушкой. Отсюда прицельный выстрел произвести намного проще. А вот убраться после этого выстрела на порядок сложнее. Вражеские пули выкосили всю растительность в радиусе десятка метров, и теперь подчистую срыт не только бруствер, но и земля вокруг него словно тщательно перемолота сапкой.

Артюхов тут же замечает затруднительное положение, в котором оказался его товарищ.

– Фома!.. Я прикрою!.. – кричит в сторону Прохора Тюха и тут же переводит огонь по вражеским гусеницам, пытаясь сбить захлебывающуюся от избытка патронов вражескую очередь.

На мгновение факелок под гусеницей гаснет. Этого времени Фоме достаточно. Он пружинисто выпрыгивает из «кармана» и, нырнув щучкой, мягко приземляется руками, потом лопатками и спиной и скатывается под прикрытие деревьев. По пути его больно колют сучья и иглы срезанных пулями ветвей, но он не замечает боли.

Одна из действующих по центру «пантер» приближается к опушке. Башня ее поворачивается, выцеливая танк лейтенанта Лебедева. Дуновение ветра с реки разгоняет дым на краю лесного выступа, открывая укрывшуюся среди деревьев машину. Пока наводчик направляет на нее ствол 75-миллиметрового орудия, курсовой пулемет методично обстреливает кромку лесополосы прямо перед собой.

XXIII

Артюхов, перемогая боль в ноге, открыл огонь по залегшим впереди эсэсовцам. Во время стрельбы его захватил такой азарт, что на какой-то миг он потерял ощущение боли. Он успел увидеть, как Фома вышел из-под обстрела. Да, он сумел прикрыть товарища! В пылу стрельбы Тюха не сразу заметил, что весь диск уже израсходован и он зря выжимает из своего «дегтяря» несуществующие патроны. Он снял пустую «тарелку».

В этот момент в его правую ключицу ударила пулеметная пуля, выпущенная из «курсовика» накатывающего танка. Удар был настолько сильным, что Артюхова отшвырнуло на спину, раненым плечом кверху. Он потерял сознание, но лишь на долю секунды, потому что от боли сразу пришел в себя. Ему показалось, что ему оторвало всю правую половину тела. Истошный крик вырвался из самого нутра пулеметчика помимо его воли.

Гвоздев находился метрах в двадцати по правую руку от Артюхова. Сначала он услышал нечеловеческий вопль, а потом сквозь хитросплетение дымящихся стволов и ветвей увидел корчащегося, истекающего кровью Тюху. Прямо на него, лязгая большими, высокими гусеничными траками, надвигалась вражеская машина.

Демьян, одной рукой сжимая ППШ, а другой – гранату РГД, бросился в сторону раненого. Не замечая языков огня на стволе дерева, он перемахнул через поваленную сосну и стал пробираться среди спутанных, жалящих иглами ветвей. Ветки сдерживали его, отнимая драгоценные мгновения.

Вырвавшись из бурелома, он увидел, как ревущая громадина накрывает своей многотонной тушей залитого кровью, зашедшегося в немом крике бойца.

– Тюха!.. Тюха-а!.. – истошно кричал Демьян.

Не помня себя, он метнул гранату в бронированное чудовище, которое только что раздавило его товарища. Дымный хлопок взметнулся на борту танка, не причинив ему никакого вреда. Зато взрывная волна отбросила целую жменю осколков обратно в сторону Гвоздева. Они со свистом разлетелись повсюду, каким-то чудом не задев его.

XIX

Гибель Артюхова, которую Демьян увидел, словно в замедленном прокручивании киноленты, всколыхнула в нем волну неудержимой ярости. Эта волна, нарастая, толкала его вперед.

С истошным криком он побежал прямо на танк, всаживая в его левый борт непрерывную очередь из своего автомата, в то самое место, где были намалеваны крест и белый череп. Фашистский экипаж танка разворачивался на месте, прямо над огневой точкой Артюхова, с изуверским остервенением чертя жуткую окружность над раздавленным штрафником.

Пули отскакивали от высоких катков, от бортовой брони, от сплющенного восьмигранника башни. Движимый тем же порывом ярости, Демьян на бегу вскочил на торчащий наискось ствол сосны и, ведомый каким-то высшим наитием, по инерции, едва не упав, сделав два шага, запрыгнул на борт беснующейся «пантеры».

– Гады! Га-ады! – вопил Гвоздев, кричал что-то еще и, словно одержимый, колотил прикладом по люку командирской башенки.

Из щели на башне с хлопком изрыгнулось пламя. Горячая струя порохового газа ударила Гвоздеву в лицо, опалив его. Изнутри стреляли, скорее всего из пистолета.

Его едва не скинуло наземь от резкого рывка машины, и от этого он немного пришел в себя. Кинув тело вперед и ухватившись за какую-то металлическую скобу, приваренную к боку башни, он приставил дульный тормоз своего автомата к «глазу» отверстия для стрельбы спаренного пулемета. Оно зияло справа, возле самой ствольной маски. Он дал короткую очередь, а потом вернулся к щели, черневшей прямо возле него, на левой щеке башенного «восьмигранника».

Демьян держал ППШ на весу, одной левой рукой, и, когда нажал на курок, почувствовал, как тот запрыгал у него в ладони и как самый край ноздреватого ствола автомата скачет, выбивая азбуку Морзе по кромке тесных границ щели. В этом дробном азбучном перестуке читалось одно: «Умрите, сволочи!»

XX

Звонкие удары пуль защелкали, высекая искры вокруг него. Он повернул голову и увидел, как по следам гусеничных траков к опушке бегут черные автоматчики. «Шмайсеры» возле их животов то и дело вспыхивали красными факелочками. Они вели прицельный огонь, и этой целью был он.

Пружина, которая распрямлялась в нем, еще не достигла своей крайней точки. Демьян, оттолкнувшись с одного шага, спрыгнул с борта на землю. Во время приземления неловко подвернулась левая нога, и старая рана рванула острой, пронзительной болью.

Но боль эта, как просвистевшая в миллиметре пуля, прошла мимо сознания Демьяна. Он с каким-то звериным рычанием ринулся прямо на наступавших. Друг от друга их отделяли несколько десятков метров. Трое или четверо, может быть, пятеро… Демьян не считал. Выжженное поле и грязно-зеленые, в разводах силуэты, ощерившиеся автоматным огнем, прыгали у него в глазах, заливаемых потом, сливались в одну расплывчатую болотистую лужу, которая дрожала в мареве, как расплавленный свинец.

Пули, словно плотный осиный рой, облепили его смертным гулом. Вот одна раскаленная обожгла выше уха, и Демьян инстинктивно дернул рукой к ужаленному месту, но только на долю секунды, а потом снова схватился за патронный диск своего ППШ.

Автомат упруго бился в его ладонях, и «черные» с какими-то лающими криками, воплями падали, валились вниз, будто сбитые с ног невидимой, но очень мощной разящей силой.

Немец вдруг надвинулся совсем близко. Словно вырос из земли, наряженный с ног до головы в обгорелые лопухи. А лицо его торчало из затертой, покрытой бурым налетом пыли и пятнами грязи униформы контрастно бледным. Каска его была завалена на затылок, и посреди залитого потом лица, под налипшими на лоб мокрыми волосами, прямо на Гвоздева глядели два выпученных глаза.

XXI

Сосредоточенность и смертельный ужас сквозили в этих навыкате глазах. Гримаса крика исказила физиономию фашиста, и автомат, который он держал сбоку, возле поясного ремня, ожил, задергался, посылая горстями пули в Демьяна. Он стрелял практически в упор, но страх, плескавшийся в его зрачках, лишал сил его руки.

Ствол «шмайсера» шарахнулся, выписав очередью «восьмерки», которые причудливо обогнули бежавшего навстречу эсэсовцу штрафника.

Ответная очередь из ППШ, пружинисто, будто сплетенный из жил бич, ударила эсэсовцу по груди, хлестнула самым концом вверх, раскромсав подбородок и выше. Голова под зеленой каской с брызгами лопнула, будто спелый арбуз, и обезображенный труп свалился, запутавшись в собственных ногах.

– Клац… клац… – беспомощно отозвался спусковой механизм автомата Демьяна на судорожные вжимания курка указательным пальцем.

Гвоздев, не выпуская автомата из рук, перескочил через упавшего немца. Слева на него прыгнул фашист. Несколько шагов, которые отделяли их, немец преодолел молча, но, бросаясь на Гвоздева, издал дикий крик. Демьян в последний момент увидел сверкнувшую в его правой руке отточенную лопасть саперной лопатки.

Гвоздев инстинктивно выставил перед собой автомат, держа его за ствол правой рукой. Лезвие лопатки ударилось о курковую скобу, высекло сноп искр и, соскользнув, уперлось в дисковый магазин. Действуя автоматом как зацепом, Демьян с силой рванул ППШ на себя. Лопатка выскользнула из ладони фашиста, и в тот же момент они сшиблись.

Демьян, уклоняясь от замаха, невольно наклонился в сторону, и немец, навалившись тяжестью своего тела, по инерции движения опрокинул штрафника на землю. Он выпустил из рук «шмайсер», который во время нанесения удара лопаткой сжимал в левой руке. Обеими освободившимися руками фашист схватил Демьяна за горло.

Пальцы у него были сильные и жесткие, как деревяшки. Фашист, оказавшись сверху, выпрямился и всем корпусом, через распрямившиеся руки надавил пальцами на горло Демьяну. У него померкло в глазах. Ладонь ощущала горячий металл еще не остывшего ноздреватого ствола автомата. Из последних сил он выбросил правую руку, ткнув кованой щекой приклада немцу в подбородок.

XXII

Удар получился несильным, но фашист вынужден был разжать пальцы левой руки, которой он попытался перехватить болтавшийся в воздухе ППШ. Демьян дернул шеей, одновременно отпустил автомат и ударил кулаком освободившейся правой руки в сгиб правой руки фашиста. Голова его клюнула вниз, и Демьян со всей силы надавил большими пальцами рук глазницы фашиста.

Немец истошно закричал, дернувшись назад, отчего каска надвинулась вперед, закрыв лицо. Демьян ударил кулаком в торчавшую из-под каски челюсть немца и, собравшись с силами, сбросил его набок.

Правая рука нашарила ППШ на земле. Демьян плашмя опустил автомат на подбородок фашиста, потом, приподнявшись, еще раз – с силой, наотмашь. Удар пришелся по кадыку. Немец захрипел, кровавая пена запузырилась у него на губах.

Гвоздев подошвами ботинок оттолкнул от себя корчившегося гитлеровца. Несколько пуль просвистели рядом, подняв фонтанчики пыли. Эсэсовец подбегал наискосок, вдоль опушки. Демьян рванулся к фашисту, которого только что пнул, и укрылся за ним. Он чувствовал, как тело немца дрожит мелкой дрожью, руки и ноги трясутся в предсмертной агонии.

Немец, бежавший вдоль опушки, успел дать в сторону Гвоздева короткую очередь и, вдруг споткнувшись, покатился по земле. Пули, выпущенные его «шмайсером», пошевелили тело, за которым укрылся Демьян. Умирающий гитлеровец принял в себя порцию смерти, предназначавшуюся штрафнику. Из груди его вырвался тихий стон, и он затих.

Демьян, оглянувшись, в метре от себя увидел валявшийся среди черно-бурых разводов обгоревшей стерни автомат немца. Выбросив в сторону «шмайсера» тело и правую руку, он пальцами дотянулся до истертого брезентового ремня и подтянул за него оружие к себе.

XXIII

С немецким пистолетом-пулеметом МП-40, или, как его именовали штрафники, – «шмайсером», Гвоздев был хорошо знаком. После ожесточенных боев начала июля многие штрафбатовцы обзавелись трофейными амуницией и вооружением, и, хотя во взводе старшего лейтенанта Коптюка, к примеру, в подавляющем большинстве на вооружении стояли винтовки Мосина, многие не ленились таскать в качестве дополнительной стрелковой единицы «шмайсеры» через плечо, да еще один-два, а то и три-четыре запасных магазина к ним в вещмешке.

Несмотря на то что привесок это был серьезный и на марше он хорошо ощущался, бойцы такой вьючный режим добровольно терпели и сносили молча, не раз наглядно убедившись, что в бою эта дополнительная стрелковая единица здорово выручает. Огневая мощь взвода возрастала почти наполовину.

И взводный, и вышестоящие офицеры в штабе роты и батальона, осознавая столь явный и действенный эффект, всячески практику освоения трофейного оружия у переменников поддерживали. Коптюк даже попытался ввести добавку сверх пайки в виде лишних полста граммов сахара, положенную тем, у кого имеется в наличии трофейный автомат или пулемет. Но нововведение продержалось всего пару дней и забуксовало на уровне помначпрода Мурзенко, который не только заартачился и отказался обеспечивать эти дополнения к порции, но и довел вопрос до зампотылу майора Кулькова и заместителя командира батальона по вооружению, причем в таком свете, что в роту Телятьева пришел строгий приказ прекратить самодеятельность насчет продуктовых порций и плюс к тому провести ревизию и поставить на строгий учет у зама по вооружению все обретенное в боях трофейное оружие, и впредь поступать соответственно.

XXIV

Развития приказ по учету во взводе не получил. Из-под Понырей батальон вывели обескровленным, с убылью почти вполовину – по ранению и безвозвратно. Заму по вооружению требовалось оперативно разобраться с перераспределением среди новобранцев образовавшихся после боев излишков того арсенала, который остался после потерь в живой силе. Так что оказалось не до трофеев. На учет поставили только трофейные немецкие МГ, часть из них сразу экспроприировав в пулеметный взвод штрафбата.

В остальном тех, кто выжил и запасся немецкими образцами вооружений, не трогали, оставив переменникам их добычу в целости и сохранности. Что-то вроде поощрения от лица командования вместо ожидавшейся многими подачи списков на искупление, «за проявленные в боях стойкость и героизм».

То ли в штабах решили, что «героизм» бойцам переменного состава не положен, то ли ситуация не позволяла начать переформирование боевого подразделения в самый разгар сражений, но когда батальон маршем направили в район Прохоровки, многие «старики» среди прочего нехитрого солдатского скарба тащили на себе и трофейные фашистские пистолеты-пулеметы, оборонительные «лимонки» и гранаты-«колотушки» с длинными рукоятками, немецкие саперные лопатки, а также пользовавшиеся особой популярностью среди бойцов немецкие ножи с лезвием из прочной, закаленной стали, «кровостоком» и защитой для пальцев на удобной рукоятке.

Гвоздев, к удивлению своих боевых товарищей, из всех вражеских трофеев, которые имел полное право и возможность заполучить, однажды взял и носил с собой только саперную лопатку со складывавшейся лопастью. Она вполне устраивала бойца своей функциональностью и удобством при ношении.

Сослуживцы его каким-то необъяснимым образом умудрялись при первом же счастливом случае обзавестись тем же перочинным ножиком, или портсигаром, или часами. А у Демьяна и тяги не было снять с убитого или отобрать у пленного какую-нибудь вещь. Каждый раз при мысли об этом он испытывал чувство брезгливости. Словно ему нужно было взять вещь от заразного, больного смертельно опасной болезнью.

К тому же еще в пересыльном пункте слышал он байки о роке, который якобы преследует тех, кто берет вещь у убитого. Застрелил ты фашиста, снял с него наручные часы, а завтра тебя – бац! – и отправили на тот свет.

XXV

Вот Зарайский такие разговоры считал дедушкиными сказками и полным бредом. Хорошо подвешенным языком он аргументированно доказывал, что им, бойцам Рабоче-крестьянской Красной Армии, живущим и сражающимся в великую эпоху материализма и отстаивающим идеалы великого сталинского учения и марксизма-ленинизма, стыдно даже прислушиваться к разным суевериям и досужим домыслам, а уж тем более в них верить.

Свою доблестную тираду Зарайский сопровождал демонстративным поглядыванием на большие наручные часы на левой руке, которые он выменял в игру «меняемся не глядя» на складной нож у бывшего командира третьего отделения Слесаренко, который снял их с вражеского унтер-офицера, предварительно застрелив того в упор при сближении во встречном бою.

Гвоздев, не собираясь спорить с Сараем, всего лишь замечал, что тот самый Слесарь, у которого он выменял часы, – отчаянный сорвиголова, которого, по его собственным словам, «пуля не брала», на следующий день после обмена получил смертельное осколочное ранение во время планового минометного обстрела немцами позиций штрафников.

Зарайский на это только махнул рукой, многозначительно обобщив все формулой: «Судьба! От нее не уйдешь…» Тогда Бурунов, участвовавший в разговоре, высказал предположение, что, возможно, если следовать логике Гвоздева, большей смертной силой обладал складной нож, который поначалу в качестве трофея заимел Зарайский, а потом вовремя от него избавился, сплавив его Слесаренко.

У Зарайского тогда мысли Бурунова вызвали крайне негативную реакцию.

– Это что же?.. Значит, я Слесаря под вражеские мины подвел?.. Да я сам под тем обстрелом был!.. А ты где был, мокрота?! Да я сейчас тебя на осколки разорву!..

XXVI

Сейчас, когда Гвоздев потянулся за пистолетом-пулеметом убитого им фашиста, на все эти рассуждения попросту не было времени. Вернее, время было, но совершенно другого качества. Оно вмещало в себя какие-то никчемные, но подробные до мельчайших деталей картины и ситуации из прошлого, путано мельтешащее хитросплетение из мыслей, эмоций и чувств, в хаотичном движении своем обнаруживающее некую высшую закономерность, прессуемое до неимоверной густоты, втиснутой тисками близкой смерти в секунды, доли мгновений.

Демьян подтянул к себе автомат и перехватил его правой рукой, нащупав накалившийся на солнце горячий курок, потом горячий рожок длинного магазина, и сразу, кинув боком ствол «шмайсера» на пятнистую куртку убитого, как на бруствер, дал очередь в сторону немца упавшего возле опушки леса. Ответа не последовало, и Гвоздев осторожно выглянул из-за своего укрытия.

Из кустарника к неподвижно лежащему в защитного цвета каске и униформе подползал боец. Лицо его было настолько испачкано пылью и копотью, что узнать его с расстояния не представлялось возможным.

– Товарищ командир!.. – закричал, озираясь, боец. – Товарищ командир!

Он призывно помахал раз, потом другой Гвоздеву. Не может быть, неужели Демьяну послышалось…

– Ряба! Ты, что ли?.. – крикнул Гвоздев.

Боец что-то радостно прокричал в ответ. Но слов его Гвоздев не расслышал, потому что из леса покатилась нарастающая волна автоматной и винтовочной стрельбы. Ухнули один за другим несколько взрывов, судя по мощности, – гранаты.

XXVII

В какофонии стрельбы прорезывалась отборная матерная ругань, которая усиливалась эхом соснового леса и звучала для Гвоздева небывалой, чудесной музыкой.

Рябчиков подобрался к застреленному немцу и пополз дальше, в сторону Гвоздева. Следом за ним на опушку выскочил Потапов. Оглядевшись кругом, он снова исчез в кустарнике, причем так быстро, что Демьян не успел окликнуть его.

Значит, Ряба добрался… Не только добрался, но и подмогу привел, убедил командиров, что им тут несладко приходится…

– Будь там!.. – крикнул Гвоздев и, вскочив на ноги, с двумя автоматами – своим ППШ и немецким – подбежал к Рябчикову.

– Сколько вас? – спросил он, с ходу плюхаясь возле бойца.

– Нас это… – бормотал Ряба, не в силах избавиться от счастливого выражения на лице. – Человек десять нас… Пятеро разведчиков, из взвода Александрова, два пэтээровца и минометчика два – от Лазерко. Потапыч – старший…

Все это Рябчиков выпалил одним духом. Вид у него был крайне усталый, лицо, особенно брови, гимнастерку покрывал белый налет соли. При этом радостная улыбка не сходила с губ.

– А у вас тут танки, товарищ командир! – восхищенно добавил Рябчиков.

– У нас тут что хочешь, Ряба, – так же, не сдерживая нарастающей в душе радости, ответил Гвоздев, хлопая бойца по плечу.

Он вытащил запасной магазин от автомата из подсумка на ремне лежавшего возле них немца.

– Ладно, Ряба, после поговорим… Молодец ты, Ряба, молодец… А сейчас наших надо отыскать… – на ходу сказал Гвоздев.

Они продрались сквозь ветви кустарника. Срезанные осколками и пулями, они торчали штурпаками, цепляясь за гимнастерки. Пелена дыма заволакивала почернелые сплетения деревьев. От былой стройности сосновых рядов не осталось и следа. Клубы дыма, рассеиваясь, обнажали нагромождения поломанных, поваленных стволов. С силуэтами деревьев почти сливались тут и там видневшиеся фигуры лежащих.

– Проверь, Ряба! Может, кто наши… – коротко ткнул рукой Гвоздев в трупы.

Осмотрели троих, и это все были эсэсовцы.

– Черт, не видно ничего… – пробормотал Демьян, выбираясь из очередной воронки, которая обнажала корни, похожие на щупальца чудовища. – Друг дружку в два счета перестрелять можно.

Он огляделся кругом и прислушался. Подобно дыму, обезображенный лес наполнял рев двигателей, стрельба, крики. Скорее всего немецкие танки и автоматчики сумели прорвать оборону дозорной танковой группы и штрафников. Но что началось потом, понять было трудно. Возможно, в лесу они напоролись на подмогу, которую привел Потапов. Если у немцев дрогнут нервишки, они начнут отступать.

– Вот что, Ряба… – решил Гвоздев. – Дуй обратно на опушку. Кого наших увидишь, предупреждай, а если эсэсовцев – знаешь, что с ними делать.

XXVIII

Рябчиков бросился исполнять приказание, а Демьян, крадучись пробираясь под стволами, огибая сучья и корни, направился вдоль опушки. Где-то здесь должна была быть огневая точка Артюхова, то место, где бывший летчик принял смерть под гусеницами «пантеры». Демьян нашел его не сразу, определив по прогалине, которую в молодой сосновой поросли оставил проехавший вражеский танк.

Прелая земля была взрыта и перемолота гусеницами и темнела какими-то вкраплениями, в которых едва угадывались останки бойца. Перекореженные останки пулемета были вдавлены в землю. Возле них кровавой массой вперемешку с материей гимнастерки лежало то, что было Артюховым.

Среди разбросанных как попало, перемешанных с черной землей багряных комьев и обрывков выгоревшей на солнце ткани виднелся металлический остов лопнувшего и рассыпавшегося деревянного приклада. Рядом с расплющенным и вывернутым стволом валялся кусок поясного ремня, чуть поодаль – ботинок с размотанным куском обмотки и торчащим изнутри чем-то жутким, темным.

Демьян инстинктивно закрыл глаза и, едва сдерживаясь от приступов подкатившей вдруг дурноты, заспешил прочь от страшного места. Вернуться и похоронить Тюху, собрать по крупицам, но позже, после того, как разделаются с эсэсовцами.

Он уже направился в задымленную лесную чащу, но со стороны опушки долетел винтовочный выстрел, потом еще один. Не иначе, открыл стрельбу Ряба. Поправив на спине закинутый черед плечо ППШ на ремне с опустошенным магазином, Демьян взял трофейный «шмайсер» в обе руки на изготовку и побежал на выручку Рябчикову.

Еще подбегая к тому месту, где прямо в кустарнике залег переменник, Гвоздев заметил, что на правом фланге по полю движется «пантера». Задняя ее часть была окутана дымом, из которого, мелькая, прорезывались языки пламени. Машина медленно пятилась задним ходом, и одновременно башенный пулемет вел стрельбу длинными очередями в сторону леса.

XXIX

Ряба стрелял из винтовки в ту сторону, но не по танку, как вначале показалось Демьяну. Когда он подбежал к Рябе и плюхнулся возле бойца, то увидел нескольких немцев, которых раньше закрывали крайние деревья. Они бежали группой, человек семь, от леса вслед за танком.

Впереди двое, закинув автоматы за спины, ухватив под мышки, тащили третьего. Его ноги волочились по земле. Бежавшие следом то и дело разворачивались и, припав на одно колено или оставаясь в полный рост, давали в сторону леса торопливые очереди.

Демьян, с ходу едва прицелившись в группу с раненым, нажал на спусковой крючок. Автомат вздрогнул, и эта дрожь в доли секунды будто передалась фашисту, волочившему раненого с левой стороны. Он будто уперся в невидимую стену. Немца отшатнуло назад, и он упал на спину, увлекая за собой остальных.

Единственный из тройки, устоявший на ногах, попытался поднять повалившихся – одного, потом второго. Когда у него ничего не вышло, он что-то истошно закричал, но крик его перекрыл гулкий стук танкового пулемета, который без пауз продолжал посылать в сторону леса длинные очереди прямо поверх голов отступавших автоматчиков.

Еще одна «пантера» удалялась по полю слева, от леса в сторону колхоза. Возле опушки, по траектории ее движения, горела «семидесятка». Гвоздев заметил ее только сейчас, сразу сообразив, что это танк Ремезова. Значит, не успели танкисты завершить свой отчаянный маневр по полю. Отвлекли на себя внимание фашистов, выручили товарищей, а сами поплатились. А может, спаслись, успели выбраться или горят сейчас в своей машине, ставшей для них бронированным гробом?

XXX

«Пантера» на левом фланге отступала в одиночку, без автоматчиков, и ее экипаж вел огонь из курсового и башенного пулеметов куда-то в сторону подбитой «семидесятки».

Оттуда, из-под самых гусениц в сторону «пантеры» отвечал пулемет. Судя по характерному стуку, бил «дегтярев». Кто вел стрельбу, видно не было, но у Гвоздева появилась надежда, что это кто-то из танкистов. Значит, не только успели выбраться сами, но сняли и вытащили спаренного «дегтяря».

Сквозь шум стрельбы послышались голоса. Кричали по-русски, но до Гвоздева долетали только обрывки слов и слоги. Один из пулеметов «пантеры» умолк, и тут же со стороны подбитого Т-70 в сторону немецкой машины полетела граната. Кувыркающийся в воздухе цилиндр с рукояткой был хорошо виден издали. Только в следующую секунду Демьян увидел фигуру бросившего.

Боец в шлемофоне и черном комбинезоне припал на колено за дымящейся броней «семидесятки», выглядывая из-за корпуса машины. Вот от опушки в его сторону побежали, пригнувшись, еще двое. Один держал в руках противотанковое ружье. По гримасе, застывшей на его лице, было видно, как тяжело ему тащить тяжелое ПТР. Бежавший следом держал за рукояти ящички для крупнокалиберных патронов для противотанкового ружья.

Бросок метнувшего гранату танкиста получился точным, но большого результата не достиг. РГД-33 звонко ударилась в наклонную бронированную плиту, прикрывающую корпус спереди, но не разорвалась. Время срабатывания взрывателя у эти гранат достигало трех-четырех секунд.

Цилиндр скатился по металлу на землю и только тут вспучился невысоким, но раздавшимся вширь фонтаном из пылевой взвеси и дыма. Комья земли и осколки обдали морду «пантеры». Красный факелок курсового пулемета, мигавший из отверстия в левой стороне плиты, на несколько секунд погас.

В этот момент расчет ПТР уже успел залечь на противоположной от танкиста с пулеметом стороне. Подбитая, чадящая дымом машина послужила для бойцов надежным укрытием. Раздался громкий хлопок, и тут же маленькое облачко образовалось в нижней части морды «пантеры», которое, рассеявшись, оставило на бронеплите небольшую вмятину. Крупнокалиберная пуля, выпущенная из противотанкового ружья, угодила в самую прочную деталь немецкого танка.

XXXI

Гвоздеву был хорошо виден результат выстрела. В лоб пытаться пробить «пантеру» из противотанкового ружья было бесполезно. По ходовой надо было бить или пытаться зайти сбоку. Вот борта у этой фашистской «кошки» были не в пример слабее, вполне по зубам бронебойному 14-миллиметровому патрону.

Пэтээровцы словно читали мысли Демьяна. Расчет уже успел перезарядить ружье. Второй хлопок перекрыл стук пулеметной очереди, которую танкист по диагонали посылал на правый фланг, накрывая группу отступавших фашистов. Они теперь уже не пытались отстреливаться, а бежали, не оборачиваясь, пытаясь обогнать пятившийся задом танк и спрятаться за его габаритами.

– А ну, Ряба, добавим им перцу под хвост… – проговорил Демьян, совмещая прицельную планку и мушку на конце ствола своего трофея с черными фигурками в поле.

Вдогонку бежавшим теперь вели огонь сразу с трех позиций, разнесенных по линии опушки. Наискось от дымящейся «семидесятки», почти через все поле строчил пулемет Дегтярева, работал затвором, посылая выстрел за выстрелом, Ряба из своей винтовки, и короткими очередями сухо кашлял пистолет-пулемет Гвоздева, а с правого фланга вели стрельбу сразу несколько винтовок и автоматов.

И хотя немцев уже отделяло от опушки метров триста, пули разили их одного за другим. Сначала скосило отставших. Они бежали в такой панике, что загораживали сектор стрельбы из пулеметов своему же танковому экипажу. Отступавшие в первых рядах успели обежать пятившийся в сторону колхоза танк, но тут их настигли пулеметные очереди, выпущенные с левого фланга.

XXXII

Беспокойство Демьяна вызывало отсутствие танков из дозора Панкратова. Был виден один только догорающий корпус танка экипажа Ремизова. «Пантера» на левом фланге только что всадила в него еще один снаряд. Фашистский экипаж словно вымещал бессильную злобу, расстреливая беспомощную, обездвиженную машину.

От мощного взрыва «семидесятку» подбросило правым, повернутым к полю боком, причем так высоко, что она едва не стала ребром, с тяжким гулом опустившись ходовой частью обратно на землю.

Взрыв заглушил шум стрельбы, которую вели укрывшиеся за «семидесяткой». Прошли секунды, но пулемет молчал. Не слышно было противотанкового ружья. Броня приняла на себя страшный удар 75-миллиметрового снаряда, но почему молчат укрывшиеся за танком бойцы? С левого фланга донеслось «та-та-та», но этот пулеметный кашель, казалось, раздавался со стороны опушки.

Демьяна опять захлестнула неудержимая лихорадка боя. Так всегда происходило с ним в те мгновения, когда он стрелял по врагу. Мысль о танкистах вдруг, мелькнув, озарила эту круговерть в сознании. А что с остальными? Что со старшим лейтенантом Панкратовым и его экипажем? Где танкисты Лебедев и Мурлыкин?

Из сосняка выбрались только две вражеских машины. А где третья? Осталась в лесу, и теперь ее догорающий остов чадит вовсю, разнося по лесу ядовитый горький дым? Не так-то просто сокрушить эту сволочную чуду-юду, изрыгающую смерть и огонь направо и налево.

В Демьяне вдруг всколыхнулись ощущения тех мгновений, которые он провел на броне «пантеры». Горячий, грохочущий, лязгающий металл, который ворочается и раскачивается во все стороны, будто непробиваемая шкура разъяренного чудовища, покрытая панцирными щитками-наростами, от которой в ноздри разит прогорклой вонью отработанного бензина. Какой безумец вздумал взобраться на эту чудовищную холку и топтать ее своими грязными ботинками?

XXXIII

А ведь Демьян даже не успел тогда испугаться. Скорее всего оттого, что просто не успел осознать, что с ним происходит. Организм все делал без него, а вернее, за него, не советуясь с сознанием. Хотя нет, ведь там еще был Артюхов. Бедный, несчастный Тюха, на которого хищно и жадно навалилась эта черная крестовая громадина. Да, именно так: он запрыгнул на броню от бессильного, но яростного отчаяния.

Он готов был вцепиться в нее голыми руками. Хорошо бы, если бы экипаж старшего лейтенанта Панкратова продырявил эту проклятую «пантеру», или расчет ПТР, прибывший с Потаповым, метким выстрелом пустил из ее баков горящее топливо. Как черную кровь – из брюха ненавистного чудища.

Или это все привиделось ему в багряном бреду? Этот кошмарный сон наяву длился уже несколько часов, и Гвоздев почувствовал, что уже не вполне различает грань между тем, что может привидеться и что происходит на самом деле.

К реальности его вернул фонтан взрыва, взметнувшийся посреди поля, в нескольких метрах от двигавшейся по левому краю громадины. Следом сразу прогремел второй взрыв, обдав вражескую машину землей и дымом. «Пантера» развернулась и стала удаляться в сторону колхоза. Оттуда накатывал гул канонады. Шум орудийных выстрелов и взрывов становился громче и ширился, как будто весь холмистый окоем слева за полем и впереди обрушивался куда-то в тартарары.

Несколько черных столбов дыма поднялись со стороны колхоза. Они стали расти в небо, уже там, на самой верхотуре медленно расползаясь в стороны.

Грязно-белое облачко всплеснулось вдалеке, на самом гребне череды невысоких холмов. Темно-зеленая точка укрупнялась, сползая по скату холма, а в это время на линии близкого горизонта появилась другая букашка, такого же темного цвета и тут же выпустила белое облачко.

Отчетливый хлопок выстрелов, стремительно нарастая, свистом прошибал неумолкающее лязганье гусениц и рев моторов немецких танков и тут же обрывался разрывом.

– Это… что это… – растерянно проговорил Ряба, вглядываясь в происходящее на поле.

– Это наши танки, – единым духом выпалил Гвоздев и, подчиняясь чувству безотчетной радости, хлопнул бойца по локтю. – Похоже, танковый батальон. Откуда наши дозорные. Гляди, Ряба, и по колхозу бьют. Эх, поддержать надо братишек… А ну, Ряба, вперед! Вперед!..

XXXIV

Танки Т-70 и Т-34 вышли на поле, обойдя колхоз «Октябрьский» с левого фланга. Несколько выстрелов, произведенных экипажами еще на подходе, метров с пятисот, попали в цель. Особенно досталось «пантере», застрявшей на левом фланге. Машина осталась на ходу, но из задней части корпуса уже шел дым.

Один из снарядов, выпущенных наступавшей впереди остальных «тридцатьчетверкой», пришелся по башне второй немецкой машины. Экипажи «пантер» поначалу пытались организовать ответную стрельбу, но после попадания Т-34, развернув башни по ходу, принялись форсированно удаляться.

Вражеские танки поначалу смещались к колхозу, но затем что-то заставило их изменить траекторию движения. Обе машины взяли резко вправо, направившись в сторону реки. О причинах маневра фашистских танкистов Демьян и остальные узнали уже позже, когда заняли колхоз.

Передовые подразделения танковой колонны вышли к колхозу с юго-востока, кружным путем. С близлежащих холмов танкисты провели наблюдение и, оценив обстановку на пшеничном поле боя, приняли решение, не мешкая, выдвинуться на выручку остаткам своего дозора, обогнув «Октябрьский» с севера.

Основные силы танкового батальона, в том числе танки и несколько самоходных установок СУ-122 и СУ-152, взяли колхоз с юго-восточной стороны в «подкову» и с ходу, залпом отработали по фашисткой технике, находящейся на колхозной площади.

XXXV

Снаряды «сушек» сразу подожгли стоявшую возле здания колхозного правления «пантеру», как выяснилось позже, – командирскую. Пока «самоходки» вели обстрел, в колхоз ворвался взвод «тридцатьчетверок». Две машины прошли через огороды, с юга, а две – по центральной улице, с восточной стороны.

Орудийным огнем танкисты уничтожили два вражеских бронетранспортера. Покрытые серо-голубыми пятнистыми разводами, они были припаркованы возле каменного одноэтажного здания правления колхоза. Фашисты даже не успели занять более-менее пригодные для обороны позиции.

В кабину одного из бронетранспортеров заскочил водитель, и он тронулся с места, задним ходом пытаясь развернуться посредине площади. В это время с высоты крыши кабины застучал установленный в кузове на станок пулемет. Без перерыва, разматывая пулеметную ленту и пуская длиннющую очередь вдоль улицы, вел огонь второй эсэсовец, без защитной куртки, в наспех накинутом, застегнутом на одну пуговицу серо-мышином кителе.

Головная «тридцатьчетверка», по броне которой стальным градом застучали пули, выпущенные из МГ-42, замедлила ход и тут же осанисто вздрогнула от орудийного выстрела. Кумулятивный снаряд вошел в кабину бронетранспортера прямо через лобовое стекло, прожег металлическое нутро насквозь и раскаленными брызгами воспламенил бензобаки.

Огненный смерч взметнул тяжелую машину в воздух с такой силой, что задняя часть с гусеничной ходовой задралась вертикально, а бампер уткнулся в убитый грунт площади. Выплеснутое взрывом из баков топливо окатило пулеметчика волной раскаленного огня.

Он вспыхнул и в доли секунды сгорел, обугленной головешкой скатившись по крыше кабины на землю в то время, как бронетранспортер, объятый пламенем, падал на бок.

Когда штрафники бегом по выжженной пшенице преодолели поле боя и, совершенно выбившись из сил, залегли за бревенчатым рядом деревянных колхозных строений, остовы перекореженных снарядами фашистских бронетранспортеров уже были совершенно черными от гари.

XXXVI

«Тридцатьчетверки», сходясь к центру, к колхозной площади, выкашивали мечущихся между избами вражеских автоматчиков. Один из мотоциклов, оставленный возле избы на улице, танк подмял левой гусеницей и раздавил, превратив в металлолом.

Немцы вели огонь, укрываясь за стенами здания правления и соседних изб. Они что-то кричали в дыму, отстреливались, пытаясь дать отпор наступающим с юга танкам.

Но тут штрафники открыли огонь с севера, со стороны хозпостроек. Едва переведя дух после стремительного броска по пшеничному полю, по команде Потапова они пошли в сторону площади, перебегая от избы к избе, тесня фашистов.

В ход пошли гранаты. Переменники, охваченные яростью и азартом наступления, напирали, не обращая внимания на усталость и жажду. Бойцы нутром воспринимали каждый орудийный выстрел, выпущенный по эсэсовцам «тридцатьчетверкой» или «семидесяткой», каждый снаряд, пущенный с окраины колхоза самоходными установками.

Эта мощная огневая поддержка наполняла измотанный организм приливом энергии, который казался неисчерпаемым. Кто-то, расстреляв боезапас, бросался на противника с прикладом или штыком наперевес, сходился в рукопашном бою, хватал автомат или винтовку поверженного противника и бежал дальше.

Среди немцев началась паника. Они стали отступать на запад, к реке, на бегу отстегивая и бросая амуницию, сумки и ранцы, и всякую прочую всячину, навьюченную и скрепленную ремешками на спинах. Кто-то, для скорости, расставался и с оружием.

Потапов уверенно вел бойцов к центру колхоза, от дома к дому, грамотно, с проверкой и зачисткой каждого строения, будь то покосившийся сарай или амбар на отшибе двора.

XXXVII

Демьян с Потапычем только успели перекинуться парой слов, еще когда они только вбегали на окраину «Октябрьского». Командир отделения Гвоздева похвалил и сказал, что обязательно, если выживут после атаки, будет ходатайствовать перед старшим лейтенантом Коптюком о поощрении группы и ее командира – Демьяна Гвоздева.

И хотя Гвоздеву, когда они только перебежали через поле, в какой-то миг показалось, что он сейчас просто упадет замертво от усталости, слова Потапыча словно открыли в нем второе дыхание. Да что там говорить: вдохнули вторую жизнь.

Должности-то они во взводе занимали одинаковые, но авторитет Потапова – в недавнем, до штрафбата, прошлом – боевого командира разведки, кавалера орденов, был для Демьяна и для остальных переменников непререкаемым. Он-то в командирах отделения без году неделя, назначен после нелепой и отчасти закономерной гибели Слесаренко, который словно смерти искал, дразнил ее своим бесстрашием, да и додразнился. А вот Потапов – этот кремень-человек – с первых дней в штрафбате стал правой рукой взводного, и по заслугам. Не зря же его Александров, командир отдельного штрафбатовского разведвзвода, до сих пор пытается переманить.

Вот и сейчас Потапыч возьми да и назначь его и остальных из группы в арьергард. Понимает, что Гвоздев «наелся» боя до такой степени, что если сейчас же не дать ему перекур, упадет без сил.

– Спину прикрывайте… И не спорь, Гвоздь… Тут я старшим… – мягко, но непреклонно отрезал Потапов. – А вот и остальные, тебе в подмогу…

К ним, перескочив через поваленный плетень, подбежали бойцы. Демьян поначалу их не признал. Все в надвинутых на лица касках, покрытые пылью и грязью.

– Держите ухо востро… – уже на ходу добавил Потапов. – Тут эсэсовцы, как тараканы, из каждой щели могут выскочить…

– Оно и понятно, Потапыч, они ж пруссаки. Хоть и пятнистые!.. – раздался веселый, до боли знакомый голос.

XXXVIII

Переменник сорвал каску, отирая лоб.

– Аркаша! – не сдержав радостных эмоций, воскликнул Гвоздев.

– Чертяка! Живой!.. Ну, вы тут устроили… – продолжал Аркаша.

С Зарайским прибежал Ряба. Все трое похлопали друг дружку по плечам, при этом стряхивая с гимнастерок толстенный налет пыли. Перешли на шаг и, следуя наказу Потапова, двинулись в сторону площади, по пути внимательно оглядываясь по сторонам и высматривая недобитых фашистов.

– Ряба воды тебе дал? – спросил Зарайский.

Рябчиков виновато спохватился.

– Забыл, товарищ командир, забыл…

– Забыл… – смешно передразнил Зарайский парнишку. – Эх ты, Ряба… Люди тут от жажды чуть не померли… Я вот лично у Потапыча выдул почти всю флягу. Так она, представь, еще чуть холодненькая была!

Он произнес это с таким наслаждением, что Гвоздев невольно сглотнул, протолкнув ком в сухой, как наждак, глотке.

– На вот, Дема, испей. Конечно, нагрелась уже, но все лучше, чем ничего…

Зарайский быстрым движением скинул с плеча вещмешок и вынул оттуда флягу.

– А мы уж подумали, что тебя – все… – проговорил он, деловито отвинчивая крышку и подавая ее Демьяну. – Фома вроде сказал, что сам видел, как тебя «пантера» переехала…

Гвоздев оторвал пересохшие губы от горячего горлышка фляги.

– А ты видел Фомина?.. – почему-то с тревогой спросил он.

Аркаша махнул рукой на правый фланг, туда, откуда по полю удалялась вражеская машина.

– Фома жив, – тут его радость как-то сразу пожухла, и потускневшим голосом он добавил: – Ранен только. Нога… Говорит, если бы не ты, Гвоздь, хана бы ему была. А вот Фаррах погиб…

– Фаррахов?! – воскликнул Рябчиков.

XXXIX

Гвоздев промолчал, а потом глухим голосом спросил:

– Как это случилось?

– Из танка его… – выдохнул Зарайский. – «Пантера» за танкистами нашими прилепилась в хвост.

Он кивнул головой на левый фланг, в сторону подбитой «семидесятки».

– Вы как раз в лес отошли… А Ремезов с Паньковым здорово немчуре башку закрутили. Чуть-чуть не успели в сосны нырнуть. Ну, эти им ходовую и своротили… И автоматчики прут, понимаешь. Думали наших живьем взять. А там Фаррахов на опушке. Пока танкисты выбирались из машины, так он дал эсэсовцам прикурить. Пехоту положил носом в поле, заставил землю грызть. А эта гадина накатывает на него… Ему бы с опушки вглубь уйти, а он лежит, ни с места, ждет, пока наши отползут. Бьет прямо в морду танковую, а они, само собой, в ответ… А потом вроде как пушечка маленькая сработала с башни в его сторону и над ним прямо: ба-бах! Разрыв вроде такой небольшой… А осколками его накрыло так, что живого места не было. Я уже после Фарраха в сосны оттащил…

– Артюхов тоже… – после секунды тягостной тишины проговорил Демьян. – Под гусеницы…

– Гады… – скорбно добавил Зарайский, но тут же ожил: – Зато как Потапыч с ребятами дал им… «Пантеру»-то в лесу… Это пэтээровцы наши зажгли. С левого борта, прямо в бочину, в упор – «ба-бах!». А потом гранатами – под гусеницу, по башне… Выкурить этих гадов не могли с полчаса… Вешнякова из расчета ПТР убили… Минометчика ранили, тяжело… Не помню фамилию… Из пулеметов, из щелей потайных, из пистолетов стреляли, ни за что не хотели сдаваться… Пока зажигательной смесью лючки им и щели не залили… Тут люк на командирской башенке откинулся сразу. Белый платок высунули, на антенне какой или еще на чем, так и не разобрал… «Сдавайся!» – орут. По-русски, понимаешь, орут, но так, как заучили. «Сдавайся!» А Потапов на корпус запрыгивает и первого за шкирку вытаскивает под дулом своего ППШ, потом второго… Механики потом вылезли через второй люк… Одного под мышки тащили, угорел, гад. Оружие тут же покидали, возле гусениц… Ну, выстроили их. Я был, Потапыч, номер второй из расчета пэтээровцев, у которого Вешнякова убили… Не помню, как фамилия его, а зовут Вася. Так вот Вася этот все никак не мог от гибели Вешнякова в себя прийти. Все порывался кровь им пустить. А Потапыч даже не успел ничего сделать. А может, и не планировал… Ты же его знаешь, у него свой счет с фашистами… А тут еще эсэсовцы черепушку намалевали на броне, на форме своей. Это значит: смерть вам несем. А как говорится, за что боролись, на то и напоролись… Этот, значит, Вася, пока Потапов последнего на землю стаскивал, вскидывает свою винтовку и старшего их, командира танка фашистского, и застрелил. «Паф!» ему в голову, тот на броню с башкой раскроенной и грохнулся. Остальные как заорут. Один на Потапова кинулся, другие – кто куда… Ну и положили мы их… Всех там положили… Магазинов вот набрал запасных от гадских их автоматов. Гранаты еще были. Это у Фомы… Его возле «пантеры» оставили. Он все хотел залезть внутрь, пулеметы снять… Сказал, попробует… Бери, вот, Гвоздь… У тебя тоже, смотрю, трофейный… А то мне «сидор» уже всю спину отбил…

Зарайский достал из вещмешка и протянул Демьяну зажатые в жменю магазины, густо смазанные и жирно блестевшие на солнце. Гвоздев взял их. Перед глазами его снова отчетливо всплыла картина гибели Артюхова.

– Так им и надо! Я бы так же сделал, – глухо сказал он. – За Тюху спросили с гадов… А Потапов молодец!

– Да, Потапыч – голова, – сразу повеселевшим голосом согласился Зарайский. – Первым делом потому, что нам передышку дал. А то думал, уже кончусь…

– Твоя правда, – подтвердил Гвоздев.

* * *

Бойцы, прочесав избу за избой, вышли на колхозную площадь. От брошенной фашистами искореженной бронетехники валил черный дым. С восточной стороны продолжала греметь канонада орудийных выстрелов. Это без устали работали самоходные установки. Выпущенные ими снаряды теперь рвались где-то за колхозом, может быть, уже за рекой, там, куда передовые силы атакующих танков теснили остатки эсэсовцев.

Глава 4

Залечивая раны

I

Цепь атакующих пеших фашистов и траншею переднего края, где держал оборону взвод старшего лейтенанта Коптюка, разделяло меньше пятидесяти метров, и расстояние это стремительно сокращалось.

«Тигр» обошел «пантеру» по диагонали и, ревя двигателями, подминая огромными, спереди задранными кверху, как турецкие туфли, гусеницами рыхлую землю, приближался к окопам.

– Гранаты – к бою!.. – крикнул Федор, и, разжав усики, взялся за чеку, выжидая, когда машина подойдет ближе.

Теперь уже было ясно, что танк пройдет через траншею первым, а затем в расчищенный им коридор устремятся автоматчики. «Давайте, гады, давайте, идите сюда… Ответите за Веточкина, и за радиста Григорьева, за Андрюху Виленского и за всех остальных… Ближе, ближе…» Он уже не отдавал себе отчета, вслух он это говорил или это гулко, вместе со стуком сердца отдавалось в его голове. Да это уже было и неважно.

Важно было то, что надвигалось на его взвод и на него. Важно было встретить этих пятнистых достойно. Эта «тигриная» груда брони пусть проходит. Денисов встретит их достойно. В этом можно не сомневаться. Получат по зубам, по своим клыкам, залитым кровью его товарищей, его однополчан.

Главное, не пропустить пятнистых. Уж очень нагло они идут, в полный рост, уже и не прячутся, рослые громилы. Ничего, посмотрим, кто кого… Посмотрим…

Приготовившись метнуть гранату в сторону танка, Федор со стрельбой по вражеским автоматчикам решил тянуть до последнего. В последнем барабанном диске его ППШ оставалась едва половина патронов. Если бить короткими очередями, по три-четыре пули на выстрел, это не больше десяти нажатий на курок. Хорошо, потом наганом, прикладом, руками, зубами…

II

Когда «тигр» приблизился на тридцать метров, вдруг произошло что-то совершенно необъяснимое. Машина замедлила ход, и одновременно ее приплюснуто-квадратная башня стала разворачиваться влево.

В момент совершения этого маневра позади «тигра» взметнулся вверх высокий, словно тополь, фонтан земли и дыма. Тут же прогремел взрыв возле «пантеры». Затем, один за другим, несколько огненно-дымных кустов, разбрасывая комья земли, вспучились позади рядов бегущих немцев.

Вслед за «тигром» левым бортом к штрафникам стала разворачиваться «пантера». Немецкие танки открыли пулеметный огонь, потом произвели по выстрелу, но не по фронту атаки, а куда-то в левую сторону.

Оттуда в ответ громыхали орудийные выстрелы. Коптюк уложил гранату и ППШ прямо на бруствер и вскинул болтавшийся на груди бинокль. Окопы левого фланга заканчивались метрах в ста, а дальше в заросшее пространство поля вклинивался песчаный обрыв, переходивший в узкий овражистый разлом. Сразу за ним поднимался вверх невысокий, но растянутый в поле бугорок. Он заслонял от обзора речную пойму и кромку восточного обрывистого берега.

Оттуда, из-за бугра, кто-то невидимый для штрафников вел стрельбу по фашистским порядкам. Немцам эти неизвестные были отлично видны, и, по-видимому, то, что они видели, вселяло в них страх и ужас.

Теперь и «пантера», и «тигр» вели в направлении левого фланга пулеметную и орудийную стрельбу. Взрывов снарядов, выпущенных фашистскими танками, не было видно. Значит, их цели находились достаточно далеко. Танки снова развернулись передом к штрафникам, но двинули не вперед, а назад.

Курсовые пулеметы вражеских бронированных «кошек» били по переднему краю взвода Коптюка, простреливали все пространство первого эшелона, пытаясь накрыть и артиллеристов. Башенные пулеметы работали влево.

Туда же перевели огонь своих орудий экипажи вражеских самоходных установок, остававшихся примерно в полукилометре от места назревавшего между противниками столкновения. Один за другим несколько земляных фонтанов поднялись в ряду немецких «самоходок». Одна из них сотряслась от огненной вспышки.

III

Султан красного пламени взвился вверх над машиной, и в тот же миг второй взрыв большей силы буквально разорвал ее броню, подбросив узенькую вытянутую башню вместе с орудием, словно это была граната-«колотушка». Остальные три «самоходки», окутавшись клубами черного выхлопа, поползли назад.

Вдогонку за ними устремились два средних немецких танка Т-3. Фашистским экипажам, несмотря на интенсивный обстрел, все-таки удалось закрепить тросом подбитую машину. Танк со скривленным углом наклона башни беспомощно тащился на буксире в сторону дальней высоты.

Когда позади немецких автоматчиков прогремели первые взрывы снарядов, выпущенных с левого фланга, в цепи началась неразбериха. Кто-то продолжал бежать, кто-то перешел на шаг и пригнулся. Одни остановились, а другие сразу залегли. Вся цепь открыла беспорядочный огонь, но били куда попало, потому что головы вражеских солдат были повернуты влево.

Коптюк сразу заметил, что снаряды, прилетавшие оттуда, ложились в основном за спинами врага. Неужели те, кто ведут огонь по врагу, знают, что тут, в виду реки Псел, проходит оборона штрафного батальона? Прицельный огонь велся по самоходным артиллерийским установкам, одна из которых была подбита, и к тому же в ней, похоже, сдетонировал боезапас. Остальные вражеские САУ обратились в бегство.

Их примеру последовали и «тигр» с «пантерой». Оставив на позициях русских экипаж одного из своих подбитых танков, фашистские «кошки» пятились назад. Пехота тут же стала отступать под прикрытием танковых пулеметов.

IV

Федор тут же подавил в себе первое инстинктивное желание бросить взвод в контратаку. Преследовать врага в условиях, когда противник находился под перекрестным огнем по фронту и с левого фланга, было небезопасно. Кто бы ни был на левом фланге, это были свои, и попасть под снаряды своих же было бы глупо. К тому же расчеты артиллерийской батареи продолжали вести огонь по отступавшим танкам и пехотинцам.

В несмолкавшем гуле стрельбы различались ЗИС и одна «сорокапятка» неподалеку от взвода Дударева и стрельба 76– и 57-миллиметровых орудий на правом фланге. Теперь автоматчики уже панически бежали, стараясь не отставать от стремительно удалявшихся танков.

Вдали, на левом фланге, из-за бугра показались темные угловатые коробочки бронированных машин. Они двигались в сторону немцев, удалявшихся по фронту роты штрафников, то ли преследуя их, то ли догоняя.

– Раненые!.. Собрать раненых! – прокричал Коптюк. – И убитых…

Урон во взводе был большой, в том числе и безвозвратный. Это особенно угнетало старшего лейтенанта. Нечеловеческое напряжение боя понемногу отпускало бойцов, и они валились на дно траншей, обессилено опускаясь на корточки, усаживаясь прямо на землю, совершенно опустошенные, с такими выражениями на грязных, запыленных лицах, будто они находятся между небом и землей.

А ведь так и есть. Их траншеи, только-только оставленные безумным смерчем войны, – это какое-то особое место, не похожее ни на какое из мест на земле, ни на что из нормальной человеческой жизни.

V

Как только фашисты отступили на достаточное расстояние, Дерюжный отправил двух бойцов к оврагу, где укрывались пулеметчик Подсевальников и противотанковый расчет Подпругина. Вернулись оттуда группой в полном составе. Оказалось, что все живы. У Подпругина было легкое осколочное ранение груди, все трое во время боя получили контузию от прогремевшего возле самого оврага взрыва снаряда.

Подсевальников тут же доложил взводному об итогах боя. Его личный счет, подтвержденный Подпругиным, составил двенадцать фашистов.

Коптюк поблагодарил бойцов за стойкость и мужество. То, что эти трое вернулись, добавило Федору уверенности и сил. Вот бы еще с Потаповым и Гвоздевым обошлось!..

– Ах ты чертяка!.. Мы уж думали, что тебя того… – радостно приветствовал Подсевальникова замкомвзвода Дерюжный. – Чего замолчал-то? Как перестал пулемет строчить, все, думаю, добрались фашистские лапы до нашей засады. Или осколками накрыло, или очередью…

– Не, Семеныч… Нас голыми руками не возьмешь, – весело ответил Подсевальников. – Даже если это эсэсовские лапы в ежовых рукавицах…

– Эсэсовские?.. – переспросил Коптюк.

– Ну да, – возбужденно кивнул пулеметчик. – Мы вот с Подпругиным проверили парочку, тех, что поближе положили… Кхе-кхе… Так у них на воротниках и касках как две молнии, зигзагами. И черепа, типа значка. Эсэсовцы… Я бы, товарищ командир, и больше их положил, да только ствол раскалился так, что красным стал. Эх, если бы запасной…

Подсевальников горделиво вскинул подбородок вверх и играючи переложил свой увесистый трофейный пулемет с левого плеча на правое. Плечи у бойца были широкие, и силища в руках богатырская.

VI

– Командир… Там это… – ухватив старшего лейтенанта за плечо, крикнул Довганюк. – Недобитые в танке. Из гребаной фашистской «пантеры». Не хотят сдаваться, гады… Бьют из пулемета…

– Вот тебе и запасной ствол для твоего фашистского друга… – с иронией сказал Дерюжный Подсевальникову.

Федор оглянулся в сторону подбитого танка, стоявшего позади передней траншеи, метрах в двадцати от блиндажа, развороченного снарядом вражеской «самоходки». Из-под гусениц танка забил, зайдясь, пулемет. Ему тут же ответили со стороны блиндажа. Стреляли из ППШ, градом пуль осыпая ходовую часть вражеского танка.

– Огрызаются, сволочи! – зло добавил Довганюк.

– А кто там палит в ответ, как заведенный? – спросил старший лейтенант, направляясь к блиндажу. – Своих сейчас перестреляет, – торопливо бросил он на ходу. – Нельзя же так, черт возьми. Гранатами надо или бутылками…

Среди вывернутых взрывом бревен блиндажа они обнаружили Степанкова. Радость встречи была омрачена видом убитых, которых аккуратно уложили тут же, у входа в блиндаж.

– Как же так, командир? – едва сдерживая слезы, дрожащим голосом приговаривал Степа. – Вот и не стало Петюни Григорьева… Эх, Петя, Петя, что же я твоей молодой и красивой жене отпишу?

Один из погибших при попадании снаряда в блиндаж, радист Григорьев, был Степиным закадычным другом.

– Так и отпишешь: «Пал смертью храбрых в бою…» – сухо, усталым голосом выговорил Коптюк.

У него совершенно не осталось сил на эмоции. Захотелось лечь, прямо вот тут, возле Пети Григорьева, остальных павших, и заснуть. Он бы спал так крепко, что, казалось ему, никакая сила бы не смогла его разбудить.

Хоть выстрели прямо над ухом 88-миллиметровый «тигриный» ствол. Таким же крепким сном, как его бойцы, что лежат, изувеченные, с неестественно вывернутыми руками и ногами. До чего же крепко они спят, усталые, намаявшиеся…

VII

Палить Степанкову из ППШ Коптюк запретил. Запросто можно было уложить кого-то из своих. На линии огня позади «пантеры» держали оборону бойцы из первого взвода Смижевского.

Фашистские танкисты выказывали настырную неуступчивость и стойкую решимость драться до последнего патрона. На выкрики Дерюжного и Коптюка: «Дойче зольдатен! Хенде хох!» неизменно отвечали пулеметные очереди. Верхние люки оставались по-прежнему задраенными, а снизу, из-под ходовой, в сторону штрафников и в других направлениях летели пулеметные очереди. Видимо, один из танковых пулеметов они сняли и вытащили с собой, когда выбрались наружу.

Пока остальные отвлекали криками внимание засевшего между гусениц танкиста-пулеметчика, Степа, который вызвался разобраться с немчурой самолично, подбирался с другого бока. Не замеченный вражескими танкистами, он переползал из воронки в воронку. Фашистские самоходки и танки нашпиговали ими все пространство.

Таким макаром он преодолел метров с двадцать, зайдя с правого фланга. Оттуда он метнул одну за другой гранаты и бутылку с зажигательной смесью. РГД взорвалась прямо перед корпусом «пантеры», бросив под днище жменю осколков. Бутылка пришлась по правой «щеке» башни. Жидкость расплескалась по броне и тут же занялась пламенем.

VIII

Осколки гранаты, видимо, ранили того, кто прятался за гусеницами. Из-под ходовой раздались отчаянные крики. Оттуда летели слова по-немецки, вперемешку с завываниями, переходящими в стоны, и звуки, похожие на скулеж. Из-под гусениц выполз фашист в танковом черном комбинезоне. Он волочил перебитую в предплечье руку и голосил во всю глотку.

Степа, подобравшийся к танку еще ближе, выпустил в немца короткую очередь. Люк на башне в это время откинулся, и оттуда показалась рука, размахивающая белым платком.

– Хенде хох!.. Шнеля!.. – истошно и дико, словно пьяный, кричал Степанков, встав в полный рост и подбежав в самому корпусу.

Вслед за рукой с платком над дымящейся башней показалась черная пилотка, измученное лицо фашистского танкиста, затем перетянутый портупеей черный китель. Фашист двигался медленно, точно был ранен или контужен.

– Шнеля! – еще яростнее, срываясь, прокричал Степанков, нетерпеливо метаясь возле машины, которую все шире охватывало прозрачное пламя.

Вдруг, точно потеряв остатки терпения, он рванул к танку и с разбегу, оттолкнувшись носком сапога от катка, заскочил на горящий борт «пантеры». Обежав по корпусу сзади, он влез на башню и, ухватив немца за шиворот, принялся тянуть его наружу.

– Я же сказал: «Шнеля»! Я же ясно сказал: «Шнеля»! – словно обезумев, вопил он, тряся фашиста во все стороны, словно в руке его был мешок, наполненный костями.

Никак не удовлетворившись этим, Степанков выпустил китель врага и, схватив свой ППШ обеими руками, с силой опустил его прикладом на затылок танкиста с такой силой, что находившиеся почти в тридцати метрах бойцы ясно расслышали треск раскроенного черепа.

– Степанков!.. Прекрати!.. Степа! – закричал Коптюк и бросился к танку.

Следом за командиром побежали и остальные. Степа словно не слышал. Он, крича, как одержимый, поднимал и опускал тяжелый автомат на голову немца. Тот болтался в люке, как тряпичная кукла, потом, взмахнув руками, рухнул обратно в люк.

IX

Степа, перехватив автомат, сунул его стволом в люк и выпустил длинную очередь, потом еще одну, потом еще и еще. Он выкрикивал какие-то слова, ругательства, но, сливаясь с грохотом автоматных очередей, эти звуки сливались во что-то нечленораздельное, дикое, от чего кровь стыла в жилах.

Штрафник навис над люком и, размахивая грохочущим автоматом, как маятником, полосовал очередями нутро фашистской «пантеры». Он не реагировал на крики и призывы и стрелял, пока не выжал из барабанного магазина своего ППШ все до последнего патрона. Тогда Коптюк и следом Довганюк влезли на броню танка и стащили бойца с башни, он не сопротивлялся, только озирался вокруг широко раскрытыми глазами, в которых застыло безумие.

На земле Степа вдруг точно опомнился. Когда Коптюк потянул у него из рук автомат, он вдруг потащил его на себя, вцепившись в ствол и приклад обеими руками. Федор, уцепившись левой рукой за ППШ Степанкова, правой с коротким замахом ударил его кулаком в челюсть. Подбородок ординарца по инерции хлесткого, сильного удара крутанулся влево, и Степа, разом обмякнув, повалился возле танка в нескольких метрах от им же застреленного возле гусеничных траков гитлеровского танкиста.

– Башню снесло… Начисто… – тяжело дыша, сипло проговорил Довганюк, склонившись над бойцом. – Переутомился… Он же у Денисова подносящим весь бой почти пробыл…

– Откуда знаешь? – с раскаленной добела злостью спросил Коптюк.

Федора всего трясло, словно в лихорадке. Он так же тяжело дышал, стоя возле поверженного ординарца.

– Сам сказал. Вам шел доложить… – с оправдывающей интонацией пробормотал Довганюк. – Может, проверить там? Кто живой, может, остался…

– Проверь, проверь, – немного остывая, ответил Федор.

Подбежали остальные и сгрудились над Степанковым. Тот стал приходить в себя, заворочался, потом резко сел и схватился за голову.

X

Старший лейтенант выдохнул и отер лоб с взмокшего лица. Замкомвзвода полез обратно на броню «пантеры». Подсевальников забрался с другой стороны под днище танка.

– Кого ты там хочешь отыскать? – крикнул ему вдогонку старший лейтенант. – Там один фарш фашистский. Он всех в капусту покрошил.

– Они Петю Григорьева… Виленского… – бубнил Степанков, раскачивая корпусом, все так же сидя на земле и обхватив голову руками.

– Да-а!.. Убили! Они половину наших положили!.. – закричал, нависнув над ним, Федор. – Мы могли взять «языка», немецкого офицера! Его допросили бы в штабе, и мы бы узнали, чего нам ждать от фашистов, что у них в головах творится! Черт побери… Степанков, ты же должен это понимать! Что творится у тебя в башке?!..

– Они Петюню, они – Виленского, – все твердил, как заведенный, ординарец.

Автомат Степе командир взвода вернул. Магазин все равно был пуст. Старший лейтенант решил пока оставить все как есть и принять решение по Степанкову позже, когда все немного уляжется. Две крайние противоположности боролись в каждом, от рядового переменника до командира постоянного состава штрафбата – крайняя степень усталости и крайнее возбуждение, которое никак не отпускало после отступления немцев.

XI

А тут еще эта проклятая «пантера». Может, Степа в чем-то был и прав. Другого эти фашисты и не заслуживают. На то они и «Мертвая голова». Все как раз так и оказалось, как говорил Подсевальников. У того фашиста, который вел огонь из МГ, укрываясь под днищем танка, тоже были лычки эсэсовца и знак с изображением черепа и костей. Значит, черепушка с костями будет им в самый раз. За что боролись, на то и напоролись…

У Федора перед глазами снова вдруг всплыла четкая в своих отталкивающих подробностях картина: тяжелый приклад ППШ, который руки Степы опускают на голову немецкого танкиста. Секунду назад с белобрысой макушки слетела черная пилотка, а вытянутая рука фашиста продолжает судорожно сжимать белоснежный носовой платок.

Хрясть!.. И рука разжимается, и тонкая ткань, словно оторвавшийся от ветки осенний листок, ломко падает на броню, потом его сносит дуновением на землю. До чего же неестественно выглядит белизна чисто выстиранной тонкой ткани среди копоти, гари и грязи, покрывающих все вокруг несколькими слоями.

Так неестественно, так ослепительно, что больно смотреть глазам, и Федор невольно отворачивается. В любом случае, о «языке» пока можно забыть…

XII

Новость, которую, примчавшись от Дерюжного, принес с собой Михайлов, развеяла хмурые тучи, сгустившиеся в мыслях взводного. Не все только черные вести, словно как вонючий, прогорклый дым, которым тянуло от просевшего на разбитых гусеницах фашистского танка.

Вернулась в расположение группа Гвоздева вместе с Потаповым. Танковый батальон занимает позиции юго-восточнее оборонительного рубежа роты капитана Телятьева.

– Ух и силища, товарищ командир, – воодушевленный новостями, чуть не вопит от радости шагающий рядом со старшим лейтенантом Довганюк.

Коптюк такого безоглядного оптимизма не разделяет. Надо самолично убедиться, что, кто и как, и тогда будем в ладоши хлопать. А пока то, что Михайлов тут на крыльях испорченного телефона принес, – это еще не повод.

– Не беги впереди телеги… – с металлическими нотками в голосе отвечает старший лейтенант своему замкомзвода. – И связь мне все-таки обеспечь, вот как хочешь!..

Насупившийся зам по связи, что-то пробурчав себе под нос, удаляется влево, в сторону развороченного блиндажа, а Федор, повернув в противоположную сторону, к траншее, невольно ускоряет шаг.

Известие действительно хорошее, но, как и предполагал командир взвода, есть у этого известия свои составные части, которые не позволяют делать из возвращения бойцов праздника. Вот они, сидят в просторной ячейке левофлангового пулеметного гнезда. Левой рукой котелок прижат к гимнастерке, а правая с зажатой пальцами ложкой летает туда-сюда с молниеносной быстротой.

XIII

Еще на подходе Федор с радостным ёканьем в груди узнает Потапова, Зарайского. Вот, со спины, Рябчиков орудует ложкой так, что котелок звенит, поодаль Гвоздев, пэтээровцы, разведчики из взвода Александрова.

Тут же Дерюжный, как заботливая нянька, с баком, из которого разносится аппетитнейший аромат пшенки с тушенкой. А ведь каша еще и остыть не успела. Та самая, которую притащили в расположение разносчики, на свою погибель.

Мелькнуло в сознании Федора строго-величественное лицо мертвого Шереметьева. Вот так всегда на передовой: чья-то смерть – для кого-то жизнь. А Дерюжный, конечно, умница, уже успел организовать кормежку и для людей Гвоздева и Потапыча, и для всего взвода. Правильно, война войной, а обед по расписанию. Коптюк почувствовал, как до спазма подводит у него в пустом животе. Эх, черт возьми, голод просто страшный…

Потапов повернут лицом к приближающемуся командиру. Он замечает взводного первым и тут же поднимается, зажав в руках котелок и ложку. За ним вскакивают Гвоздев и остальные бойцы.

Коптюк просит их садиться. Лица у всех измождены до крайности, внешний вид такой, будто их долго вываливали в пыли и вымазывали сажей. Старший лейтенант не прерывает их поглощение пищи. Вопросы подождут, хотя задать их очень хочется.

Рябчиков уже очистил котелок от содержимого, и Дерюжный тут же, не мешкая, накладывает ему своей ложкой добавки из стоящего на земле бачка. Потапов и Гвоздев, несмотря на голод, едят быстро, но с чувством собственного достоинства. От добавки отказываются.

XIV

Дерюжный предлагает поесть командиру. Коптюк не отказывается. Он садится в круг бойцов и принимает наполненный заместителем котелок с кашей. По действиям группы докладывает Гвоздев. Потери безвозвратные, раненые. Погибли Артюхов, Фаррахов, Снопков и Акзамов из взвода разведки получили смертельные раны уже в «Октябрьском». Пулеметная очередь ударила в спину из сарая, который прошли, не проверив.

Ранены Фомин, пэтээровец Волощук, легкое осколочное у Рябчикова, которое Ряба тут же чуть ли не с гордостью демонстрирует. Левое предплечье перевязано прямо поверх гимнастерки.

Голос Демьяна звучит глухо, с трудом называет он имена павших. Видно, что давит на него груз вины за потерю боевых товарищей. Старший группы старается донести в подробностях действия переменников, особенно моменты гибели бойцов Тюхи и Фарраха. Быстро, в общих словах рассказывает о бое на лесной опушке, о совместной с танкистами обороне, о том, как выбили немцев из колхоза.

Отступая в панике, фашисты сами показали танкистам и штрафникам место переправы вброд, удобной для бронетехники. Воспользовавшись этим, дозорная застава танкового батальона с ходу форсировала Псел и продолжила преследование убегающего врага.

XV

Штрафники в течение всего боя за колхоз «Октябрьский» прикрывали действия танкистов. Перед переправой разместились в качестве десанта на передовых танках. Так, привязав себя ремнями к скобам, цепляясь за выступы и лючки пальцами и подошвами ботинок и сапог, с ходу форсировали Псел. Танковые экипажи уже были предупреждены об оборонительном рубеже штрафного батальона, о примерном расположении противника.

Передовые «семидесятки» и Т-34 с ходу открыли огонь по фашистским порядкам. Подоспели танкисты как раз вовремя, в тот критический момент боя, когда эсэсовские «тигр» и «пантера» уже готовы были ворваться на позиции штрафников.

Немецкие «самоходки», потеряв одну из своих машин, спешно отступили за пологий скат высоты, в которую упиралось поле на правом фланге, в километре с небольшим от рубежа штрафбатовцев. Минометные и артиллерийские расчеты врага практически сразу усилили огонь, как только расстояние между передним краем штрафников и отступающими автоматчиками и танками увеличилось до нескольких сотен метров.

Вражеские танки вели огонь на ходу по двигавшимся с левого фланга русским машинам. Орудия и пулеметы немецких «кошек» прикрывали бегущих пехотинцев и пару средних танков, в которой одна машина буксировала другую.

Вражеская артиллерия и минометы били с закрытых позиций где-то за вершиной высотки. Работали они по пристрелянным целям в секторе обороны штрафной роты Телятьева. Когда на поле появились «тридцатьчетверки» и Т-70, фашистские снаряды и мины полетели на левый фланг. Несколько взрывов взметнулись вверх со стороны колхоза.

В ответ оттуда ударил орудийный залп. На берег в районе колхоза «Октябрьский» выдвинулись самоходные артиллерийские установки СУ-122. Судя по мощности залпа, по фашистским позициям работало не меньше отделения «сушек». Череда взрывов окутала облачными султанами склон высотки. Потом дымные фонтаны переместились на самый гребень и, преодолев его, ушли на обратную сторону ската.

XVI

Танкисты и «самоходочки» на некоторое время полностью переключили внимание вражеских расчетов на себя. Минометный рев, гнетущим мороком уже в течение нескольких часов нависавший над окопами взвода Коптюка, развеялся, шлепанье мин прекратилось. У бойцов появилась возможность перевести дух, прийти в себя после изнурительного боя.

Баки с кашей вмиг опустошили. Посовещавшись со своими замами, старший лейтенант решил отправить Дерюжного лично, чтобы в роте решить самый острый вопрос – вопрос пополнения боеприпасов. Сопроводить раненых из группы в сторону перевязочного пункта поручили самому Гвоздеву.

Вид у Демьяна был совсем неважный – бледный как полотно, взгляд отсутствующий, и кашу, только что съеденную, через минуту из него вывернуло обратно наружу. А тут и Потапов признался, что во время форсирования реки Гвоздева попросту вырубило прямо на броне и он бы попросту скатился в воду или под гусеницы танка, если бы предусмотрительно не пристегнулся ремнем к десантной скобе.

– Я уж думал, что Дема – того… По дороге пулю или осколок схватил… На лету… А он сознание потерял! Укачался!

«Тридцатьчетверка», на корпусе которой закрепились десантом Потапов, Гвоздев и Волощук, подпрыгивала на кочках и ныряла в ямы с такими углами наклона, что оглушенный мозг Гвоздева не выдержал перегрузок и отключился.

XVII

Демьян возражал, на перевязочный пункт идти не хотел, доказывал, что с этим поручением и Ряба справится – и сам ранен, и на ногах стоит, и изъясняется вполне сносно. В поручении взводного Гвоздев усмотрел стремление отправить его в медсанбат и принялся с жаром доказывать, что голова его варит вполне и что просто он переутомился, поспит пять минут и придет в норму.

Аргументы белого как полотно штрафника командира взвода не убедили, и он строго приказал бойцу переменного состава Гвоздеву явиться к доктору Тупорезу для освидетельствования и вернуться в строй только лишь в том случае, если тот окажет необходимую помощь и даст на это добро.

– Ладно… Значит, я буду освидетельствоваться… – пробормотал Гвоздев и, переведя на старшего лейтенанта тоскливый взгляд, спросил:

– А кто ж воевать будет? Вот Фома ранен – это я понимаю… Тюха убит, Фаррахов убит, Веточкин убит… А я, значит, освидетельствоваться…

– Ну, все, хватит спорить… – примирительно остановил монолог Гвоздева Дерюжный. – Приказ командира слыхал? Вот и нечего спорить. Успеешь еще погеройствовать… А пока пошли, времени нет… Нюхнешь медицинского спирту и снова в траншеи вернешься, свеженький, как огурчик…

Времени действительно практически не оставалось. Немцы никак не желали утихомириться, били и били из минометов. Вражеская артиллерия и орудия «самоходок» вели стрельбу в сторону колхоза. Что происходило там, в районе «Октябрьского», рассмотреть с позиции взвода не было никакой возможности, но, по словам Потапова и Гвоздева, события принимали серьезный оборот.

К колхозу непрерывно подтягивалась бронетехника. Танки, самоходные артиллерийские установки и гаубицы, орудийные расчеты, автомобили и подводы сопровождения занимали территорию колхоза. Часть бронетехники, в первую очередь танки, с ходу переправлялась на противоположный берег Псела и концентрировалась за прибрежными холмами, вне зоны видимости для вражеских корректировщиков огня.

XVIII

Танки дозорной заставы не стали форсировать события. Отогнав эсэсовцев от позиций штрафников, они не ударились в погоню за фашистом, а предпочли вернуться обратно к рубежу переправы. Командир танковой группы старший лейтенант Панкратов предположил, что, увлекшись преследованием, можно угодить под плотный орудийный огонь противника.

О том, что в районе высоты фашисты располагают как минимум одной минометной батареей, танкистов предупредили штрафники. Опасения Панкратова не замедлили подтвердиться практически сразу, как только «семидесятки» и «тридцатьчетверки» появились на южном берегу, по русским танкам с ходу ударили не только фашистские минометчики, но и орудия артиллерийских расчетов и экипажей «самоходок». Чтобы избежать неоправданных потерь, танковая группа вернулась к переправе.

Здесь, используя неровности, складки и прочие особенности ландшафта, танкисты заняли позиции с учетом того, чтобы не только максимально обезопасить себя от вражеских мин и снарядов, но и ответным огнем обеспечивать прикрытие для прибывающих основных сил танкового батальона.

XIX

После рассказа Потапова и Гвоздева о бое в лесу возле колхоза «Октябрьский» и о передовом отряде танкистов у старшего лейтенанта Коптюка сложилось четкое ощущение того, что группа Гвоздева напоролась возле «Октябрьского» на дозорную заставу эсэсовцев.

Возможно, часть этой дозорной заставы вступила в бой со штрафным батальоном на рубеже, занятом ротой капитана Телятьева. На это указывало то, что немцы, действовавшие в районе колхоза, имели такие же отличительные знаки и униформу, как те, кто наступал на взвод Коптюка.

Все, как один, эсэсовцы, от пехотинцев до танкистов. И у вражеских автоматчиков, застреленных в лесу, и у тех, которых штрафники положили здесь, одинаковые пятнистые куртки, на лацканах значки с черепом и костями.

Вполне возможно, что эсэсовский разведотряд выдвинулся в район реки Псел и колхоза «Октябрьский» с целью разнюхать ситуацию. На подступах к реке они разделились, часть пошла южнее и, обнаружив брод и успешно его преодолев, вышла к колхозу. Другая часть двинула в лоб, прямиком на позиции штрафников, еще вчера вечером обнаруженные фашистскими минометчиками.

Наличие такой мощной дозорной заставы – до двух взвода танков, в том числе «пантеры» и «тигр», отделение «самоходок», от роты до батальона автоматчиков, – могло означать только одно: следом за ними придут основные силы. А что это за силы, можно было догадаться по всем этим финтифлюшкам, которыми были обвешаны убитые гитлеровцы. Дивизия СС «Мертвая голова» – вот какое чудище нужно было ожидать в гости…

Этими догадками необходимо было срочно поделиться со штабом. В другой момент Коптюк бы озвучил свои соображения напрямую начальнику штаба или командиру роты, по рации, или, в качестве запасного, но не менее надежного варианта, проговорил ординарцу, чтобы тот, примчавшись в штаб, доложил все сказанное слово в слово.

XX

Только что закончившийся бой лишил командира второго взвода обоих выработанных повседневностью средств связи. Рация была разбита. Довганюк, несмотря на все усилия, ничего путного с наладкой связи не добился и был отправлен к ротным связистам за помощью. А что касалось Степанкова…

Не то чтобы он потерял доверие взводного. Он бы в лепешку расшибся, чтобы загладить свой самосуд. Вот и Дерюжный уже заявился, «от Степы», с тем, что, мол, боец раскаивается, что, мол, осознал и больше такого не повторится. Тоже еще парламентер выискался… Сначала, озверевший, фашистов сдавшихся в лапшу покрошил, а потом детский сад устраивает.

– А чего ж он сам не пришел? – с едкой злостью ответил старший лейтенант на озвученное замкомвзвода прошение о помиловании. – Осознал, говоришь?.. Раскаялся?.. Чего ж он, Семеныч, тогда самолично, глядя командиру в глаза, обо всем этом не рассказал? Чего ж он за твою широкую спину спрятался? А?

Дерюжный, который уже был не рад, что вступился за ординарца, промямлил, что, мол, парень убивается и сам не свой и что надо бы его простить.

– Убивается… – съязвил Федор. – Фашиста в бою надо убивать, тогда не придется потом убиваться за пролитую зазря кровь…

Внутренне для себя решение по этому эпизоду Коптюк уже принял. Дальнейшего хода делу он давать не будет. В конце концов, дальше штрафбата уже ничего нет, дальше – только точка, которую ставит приведенный в исполнение приговор о высшей мере. Расстреливать Степу он не собирался, как не собирался предоставлять такую возможность замполиту Веселову, ротному Телятьеву или комбату и политруку. У них своих забот хватает.

Да и за что Степанкова «без суда и следствия»? За то, что тот положил гитлеровских танкистов, превратив их танк в их же собственный стальной гроб? Они сами сдаваться поначалу никак не хотели, все упирались, очередями пулеметными направо и налево разбрасывались… А в таких делах особо не привередничают, коли дали тебе шанс, хватайся за него обеими руками и ногами, потому что через минуту такого шанса уже не будет.

XXI

Для Федора в серьезных вопросах, которые ребром вставали по жизни, всегда было первостепенно и важно найти твердый ответ для самого себя. Когда для себя решил, остальное уже мелочи. Остальное, так сказать, дело техники. Вот и сейчас, когда Коптюк понял, что принципиально со Степой вопрос для него закрыт, сразу от сердца отлегла свинцовая тяжесть, которая навалилась после стрельбы Степанкова, которую тот устроил на башне вражеской «пантеры».

Однако в воспитательных целях требовалось немного подержать на расстоянии провинившегося, в вакууме немого укора и осуждения не помешает. Пусть действительно осознает, пусть в нем совесть зашевелится, заворочается. В качестве физкультуры полезно. Пусть сам за то, что набедокурил, отчитается, пусть ответит и покается, тогда видно будет.

В роту надо было идти самому. Тем более что теперь, слава богу, командиры отделений снова заняли свои места согласно штатному порядку. Когда такие, как Потапов, Дерюжный, Довганюк, находились в расположении, Федор был спокоен: есть на кого положиться в плане управления взводом, можно смело отлучаться по командирским делам.

Необходимость посещения штаба Федор нутром чуял. По всему выстраивалось, что фашисты не угомонятся и без долгого промедления предпримут что-нибудь ответное. Они продолжали садить из минометов и артиллерийских орудий. Главный удар усиливавшегося обстрела теперь приходился по колхозу и переправе, но и в сторону штрафного батальона продолжали методично лететь вражеские мины и снаряды.

С особенностями психологии врага в плане наступательных тактики и стратегии старший лейтенант Коптюк уже успел познакомиться достаточно подробно, причем не на примере теоретических схем и построений, а на самой что ни на есть практике, в кровопролитных боях под Харьковом и Сталинградом.

XXII

После первого наскока, в случае его неуспеха, обязательно должен был последовать второй, более массированный и подготовленный, с быстро проведенной работой над ошибками и максимально оперативным учетом всех предыдущих ляпов и промахов.

В случае, если предположения Коптюка относительно вражеского дозора и основных сил окажутся правильными, повторной атаки следовало ожидать сразу, как только эти основные силы подойдут в район боевых действий. На то, что произойти это могло в любой момент, указывала интенсивная работа минометных и артиллерийских расчетов врага. Если бы танки были далеко, немецкие минометчики так бы «казенники» не рвали и наверняка сделали бы себе перерыв. Так что нельзя было терять ни минуты.

Каша, которой накормил взводного Дерюжный, пришлась очень кстати. Федор сразу почувствовал прилив сил. И тело точно стряхнуло вязкий дурман болезненной расслабленности и усталости, и в голове прояснилось, мысли заработали быстрее и четче.

Гвоздеву досталось. Видно, что хлебнул он по полной программе, и физически, и внутренне. Переживает за то, что потерял бойцов. Это говорит о многом. Фаррахова очень жаль – надежный был боец, для отделения Пилипчука это серьезная потеря, да и для всего взвода.

Да что там говорить, каждая потеря – серьезная. Вот хотя бы Фомин… Отличный стрелок, немногословный, твердый, как кремень. Одно слово – сибиряк. В бою, в самом пекле, будет спокоен и несуетлив. Такому если что поручишь, можешь быть уверен, что все сделает.

Коптюк вспомнил, как Фома вместе с Потаповым взялись ликвидировать вражеского снайпера, который не давал житья всему взводу. Было это перед самым началом боев под Понырями. Сработали тогда Потапыч с Фоминым мастерски, даже можно сказать – артистично.

XXIII

Федор, пробираясь по полузасыпанным ходам сообщения, поймал себя на мысли, что подспудно еще одна причина толкает его во что бы то ни стало успеть попасть в роту до начала нового наступления немцев.

Причиной этой была санинструктор Степанида Вольская… Увидеть Стешу, а если повезет, хотя бы одним словом с ней перемолвиться… Федор понимал, что сейчас, когда после боя на перевязочный пункт с передовой потянулись раненые, это практически невозможно. В такие моменты санвзвод работал, не покладая рук.

Под Сталинградом, после одной из бесчисленных кровопролитных атак, старшему лейтенанту довелось оказаться в медсанбате. Он сопровождал своего боевого товарища, замкомвзвода Серегу Белого. Тот получил тяжелое ранение в ногу. Осколком перебило сухожилия и мышцы выше колена.

Сергей боялся, что ногу ему оттяпают и жена, которая осталась в городе Калинине, от него уйдет. Она у него молодая, красивая. Зачем ей безногий? Белый метался на грани между явью и бредом и все бормотал про свою Галю и про свою ногу, и все время хватался за штанину, проверяя, на месте ли нога.

Тогда, под Сталинградом, он сам потерял чувство реальности и не всегда мог отличить, где явь, а где нечто похожее на кошмарный сон. Сегодня, в какой-то момент немецкой атаки, это чувство опять вернулось к нему. Нехорошее, страшное. Все равно что сойти с ума. Как тогда, после очередной немецкой атаки на их рубежи…

XXIV

Белый взял слово с Федора, что тот будет сопровождать его до операционного стола и лично проследит, чтобы доктор не отрезал ногу. В память Коптюка навсегда врезалось одутловатое лицо хирурга. Оно было землистого цвета, заросшее трехдневной щетиной – именно столько врач не спал. Так сказал санитар, который встретился им на выходе из палатки операционной.

Они стояли в длинной очереди ожидающих своей участи. К очереди Белого донесли на носилках, но потом он вдруг испугался этих носилок. Мол, если он будет лежачий, то доктор подумает, что ногу наверняка надо резать. И тогда он вскочил на здоровую правую и держался рукой за плечи Коптюка, его мутило, и он вот-вот мог несколько раз потерять сознание, а очередь неумолимо двигалась. Брезентовые створы палатки проглатывали ее, как будто это было грязно-желтое брюхо кровожадного чудища, которое пережевывало несчастных раненых, тех, чьи жуткие, нечеловеческие крики и завывания раздирали стенки этого грязного брюха чудовища.

У доктора были воспаленно-красные глаза, и по локоть запачканные кровью руки, и большой таз, стоявший в углу палатки. И когда Серега увидел, чем наполнен этот таз, у него случилась истерика. Он начал кричать, что не даст отрезать свою ногу, а врач смертельно усталым голосом, почти шепотом приказывал ему лечь на стол.

У Федора тогда не выдержали нервы, и он схватился за пистолет и кричал, что не даст отрезать ногу своему другу. А доктор все тем же усталым голосом спрашивал, кто впустил в операционную постороннего, и говорил ему, чтобы он вышел. А потом махнул рукой и сказал: «Дело ваше, как хотите…» А потом сказал санитарам, отрешенно-растерянно глядевшим на наган в руках Коптюка: «Обработайте рану и сделайте ему перевязку».

Серега тогда обрадовался, как ребенок, когда ему обработали рваную рану и перебинтовали его драгоценную ногу. «Она не уйдет! Федя, ты понимаешь, теперь она не уйдет!» – все приговаривал он, когда они расставались и Коптюк обещал обязательно навестить товарища через пару дней, если останется жив.

А через два дня, когда он вырвался в медсанбат, он узнал, что у Белого началось нагноение, его залихорадило, а потом он умер от гангрены… Да, Коптюк готов был тогда пристрелить того врача, потому что они с Белым вместе погибали под немецкими пулями, но в итоге умер Белый. А ведь доктор мог тогда не махнуть рукой на выходку старшего лейтенанта Коптюка, мог дать делу ход. И тогда, вполне возможно, Федор Коптюк воевал бы сейчас в этом штрафном батальоне не офицером постоянного состава, а рядовым бойцом, искупающим свою вину переменником.

XXVI

Пересечь неширокую полосу земли, отделявшую рубеж первого оборонительного рубежа от второго эшелона, оказалось дело непростым. Вся земля была сплошь изрыта воронками, среди которых попадались и совсем широкие, и диаметром поменьше. Поверхность грунта, издырявленная фашистскими 82-миллиметровыми минами, снарядами немецких танков и «самоходок», была сплошь обожжена.

Не видно было даже клочка живой травы или сохранившего листву кустика. По самому грунту, обезображенному, неживому, стелился мутный дым вперемешку с пылевой взвесью, которые заволакивали взгляд, лезли своей вонючей горечью в нос, забивая горло, затрудняя дыхание.

Федору казалось, что самый страшный удар принял на себя его взвод, но от открывшейся ему сейчас картины пахнуло такой мертвецкой жутью, что он действительно испугался. Господи, неужто никто не выжил здесь? Артиллеристы, бойцы Дударева… Тихий, едва различимый звук пробрался будто сквозь душную перину одуряющей немоты. Человеческие голоса, даже смех!..

За очередной насыпью, которая была делом рук не человека, а вражеского снаряда, старший лейтенант обнаружил двоих бойцов в компании 76-миллиметрового орудия. Денисовские!.. Покрытые толстым слоем бурой пыли с головы до подошв ботинок, они сидели на ящиках от снарядов, а вокруг все пространство воронки было усеяно стреляными гильзами.

На гильзах и внутри открытых настежь пустых ящиков тоже лежал толстый слой пыли. И орудие от дульного тормоза до станины тоже было покрыто этой пылью, и Федору стало казаться, что все они – и артиллеристы и их пушка – уже срослись с этой глинистой землей, в утробе которой они укрылись. С боков и спереди стенки воронки были подработаны саперными лопатками и приспособлены под ведение стрельбы.

XXVII

Артиллеристы, обрадованные тем, что кто-то знает, кто их командир, а скорее всего просто появлению живой души, с ходу засыпали командира взвода штрафников вопросами. Что там немцы, скоро ли полезут в наступление, сколько потерь.

– У нас двое выбыли… – с веской торжественностью произнес рослый артиллерист.

На сплошном темно-буром фоне выделялись только белые белки его глаз и глаза его товарища.

– Зеленюк… Того первым убило… В начале самом… – пробормотал второй. – А потом уже Богдана… Богдан у нас подающим был. Силища – во!..

Он распахнул руки, показывая необъятность мускульного потенциала, которым обладал погибший подающий артиллерийского расчета.

– А вы молодцы, штрафбат! – опять веско сказал рослый. – Воевать умеете… Вот и Степа ваш молодец. Нам бы без него – каюк!..

– Степа?! – удивленно вскрикнув, переспросил Федор.

– Ну да… Он так представился. Сказал, что ординарец командира взвода. Да наш лейтенант его знал в лицо. Так и товарищ Денисов его хвалил. Так и сказал: «Нам бы, Степа, без тебя каюк!..»

Второй артиллерист с хмурым лицом на миг оживился, рассказывая, как погиб Богдан и немцы начали садить по орудию, а они не могли сменить позицию, потому что силенок не хватало. А тут как раз Степа и появился.

– Ну, Денисов ему и говорит: «Будешь пока подающим». А он говорит, что он не может, что у него приказ своего командира. А Денисов говорит ему, что, мол, у него приказ установить связь с артиллеристами и приказ он выполнил, а теперь у него новый приказ: оказать всякое содействие артиллерийскому расчету в установлении прямой огневой связи с вражескими танками. Ну, и вот Степа рассмеялся и говорит: «Приказ понял, разрешите исполнять?!» Юморной этот Степа. Мы все беспокоились, добрался ли он обратно к своим. Уж очень сильно фашисты из минометов и 100-миллиметровок стали садить, когда он к себе во взвод отправился.

– Добрался… Жив и здоров… – ответил Коптюк. – И даже успел отличиться…

XXVIII

Артиллеристы, посидев еще с минуту, поднялись, пояснив Коптюку, что рассиживаться некогда. Вражеские снаряды позасыпали подготовленные расчетом «карманы», и теперь требовалось их обновить, а кое-где отрыть заново. Денисов с командиром расчета уцелевшей «сорокапятки», своим заряжающим и подносящими ушли к командиру батареи решать вопрос пополнения боеприпасами.

Расчет ЗИСа пополнили артиллеристы расчета 45-миллиметровой противотанковой пушки, одной из двух, работавших на этом фланге. Пушка была уничтожена снарядом той самой «пантеры», которая прорвалась через траншеи штрафников второго взвода. Танковый немецкий пулемет методично поливал очередями обе «сорокапятки», и когда одну из них вздыбило взрывом, вражеская пулеметная пуля тяжело ранила командира «сорокапятки» Арефьева.

Лейтенанта вынесла с поля боя санинструктор штрафного батальона, которая в этот момент находилась неподалеку, в окопах взвода лейтенанта Дударева, оказывала помощь раненым штрафникам.

– Стеша?! – не удержавшись, воскликнул Федор.

– Вроде Стеша… – ответил рослый и, вдруг улыбнувшись и показав ряд зубов, неестественно белых на темно-буром фоне запыленного лица, добавил: – У меня, командир, времени не было с дивчиной познакомиться. Оба – и она, и я – уж шибко заняты были. Но дивчина знатная. Перевязку делала Арефьеву и все приговаривала: «Ну потерпи, милок, ну потерпи…» И таким, знаешь, нежным голоском говорит, чисто голубка воркует. И ручки такие беленькие, такие нежные, а работу свою делают быстро и ловко. Я аж на миг позавидовал лейтенанту. Вот бы мне, думаю, так лежать, и чтоб красавица эта надо мной ворковала и меня своими пальчиками обхватывала…

– Ага, и чтоб пуля вражья тебе все кишки искромсала… И чтоб она тебе их назад, в дырку в животе, своими пальцами заправляла… – хмуро произнес второй артиллерист, тяжело вставая с ящика и поднимая с земли большую саперную лопату.

– Да… – вставая следом, грузно выдохнул рослый. – Что есть, то есть – рана у Арефьева не сахар…

– Не жилец Арефьев… – буркнул хмурый и направился вон из воронки.

XXIX

Коптюк на прощание пообещал артиллеристам, что обязательно передаст боевой привет бойцу переменного состава штрафбата и по совместительству подающему расчета ЗИС-3 Игнату Степанкову.

Из головы старшего лейтенанта не выходила теперь Степанида. Вернее, из сердца, которое ныло и болело, как будто его защемило крышкой снарядного ящика. Вспомнил он разговоры со Стешей, все какие-то мимолетные, комканые. Только вот кажется, что подошло время сказать ей что-то самое важное, что давно вынашивал он в самой глубине души, то, что поверял самым затаенным мыслям, приходившим к нему в короткие часы отдыха, когда сон не приходил, или когда он просыпался в холодном поту после страшного кошмара, а потом лежал долго с открытыми глазами и пытался унять часто-часто колотившееся в груди сердце.

И кошмары, и бессонница случались теперь с ним часто, почти каждую ночь, или в то время, когда удавалось организовать отдых. Федор чувствовал, что что-то надломилось внутри него и никак не может срастись, прийти в норму, и причина тому одна – война, кровь, грязь и смерть, которые окружали его круглосуточно. Словно тягучая черная трясина, которая затягивала глубже и глубже и уже подступала к самому горлу.

И когда приходило отчаяние и наваливалась тоска, в самые беспросветные секунды единственным лекарством от морока войны, единственной соломинкой, которую протягивала Федору окружавшая его жизнь на грани смерти, была Стеша.

Ее смех, насмешливый, с лукавинкой взгляд ее серых глаз. Вот и рослый отметил, что голос у нее воркующий. Да, она завораживает. Действует исподволь, будто играет. Видит, что она ему нравится, и это еще больше ее подзадоривает. Доводит его своими движениями, своим смехом до такого состояния, что он теряет голову. А выглядит как дурак: краснеет, как школьник, смущается и двух слов не может связать.

Вот Гвоздев, похоже, намного дальше в своем общении с санинструктором продвинулся. Эти мысли бессонными ночами всегда приходят на смену тем первым, где Степанида предстает как спасительница от его кошмаров. Эти мысли не дают Федору покоя, но по-другому.

От них закипает в жилах кровь, все внутри него взбудораживается, и тогда он готов посреди ночи броситься неизвестно куда: на поиски Степаниды, чтобы с ней объясниться, или на поиски Гвоздева, чтобы вызвать его на дуэль, или броситься на врага, чтобы в смертельной схватке выплеснуть скопившуюся в нем слепую и бешенную ярость.

XXX

Вот и сейчас Федор чувствовал, как его, измотанного прошедшим боем, опустошенного, легко и до краев заполняет знакомая гремучая смесь мутной ярости и злости.

– Товарищ старший лейтенант! – словно из забытья, вывел Коптюка удивленный окрик.

Он сразу узнал в карабкавшемся навстречу по грунтовым барханам командира артиллерийского расчета 76-миллиметрового ЗИСа лейтенанта Денисова.

– Чего такие грустные? Вы это бросьте! – с какой-то доброжелательной бодростью в голосе произнес пушкарь. – Вы, вижу, целы, и мы пока еще на ногах, так что нечего нос вешать. А то кто же немцу будет по сопатке бить, если вы руки опустите?..

Денисов, опрятный, подтянутый, без слоев пыли на гимнастерке, возглавлял колонну бойцов, которые, выстроившись в цепь, тащили ящики со снарядами.

– Давайте помогу, – с готовностью предложил Федор.

– Нет, нет!.. – отказался Денисов, категорически замотав головой и прибавив шагу. – Мы и так за вашими спинами хорошо устроились. У вас, товарищ Коптюк, поди, и так забот хватает… Немец-то захочет беседу продолжить. Чую, что захочет…

Да, по всему видать, что захочет. Да только и мы не лыком шиты, и поговорим с фашистом по самым что ни на есть душа́м.

Коптюк невольно улыбнулся в ответ на слова неунывающего артиллериста. Сделав шаг в сторону с гребня, он дал дорогу идущим гуськом. А сам сразу как-то повеселел, посветлел головой и сердцем, расправил плечи и потянулся руками, прибавив ход. Вот что значит слово доброе. В какую бы глубокую штольню самого бездонного уныния ты себя ни загнал, а прозвучит это слово и в два счета извлечет тебя обратно на свет божий.

Как ни старались вражеские минометы и пушки, как ни перепахивали тут землю, а уже наметилась между воронок и ухабов едва заметная тропинка. Врете, гады пятнистые, не возьмете!..

XXXI

Перевязочный пункт организовали под самым обрывом у переправы через реку. Над поймой здесь поднимался достаточно высокий холм, резко обрывавшийся песчаной крутостью. Как будто кто-то изгрыз его со стороны реки. Эта природная защита оберегала место переправы от большинства немецких шальных мин и снарядов.

Используя прикрытие в качестве заслона, лодки, а также плоты, сооруженные саперами стрелкового полка, курсировали здесь через Псел без перерыва. На противоположный берег отправляли раненых, а оттуда – ящики с патронами и снарядами, подразделения стрелковых частей, занимавших оборону северо-западнее штрафбата.

На носилках, сооруженных из жердей и плащ-палаток, ожидали своей очереди подготовленные к переправе. Рябчиков с Гвоздевым помогли Фомину усесться на глинистый прибрежный грунт. Даже здесь, недалеко от кромки воды, суглинок ссохся от удушающей жары.

– Пить!.. Воды!.. Пить!.. Пить… – на все лады, лихорадочным шепотом и криком, взывали раненые.

Их стоны, крики, бессвязное бормотание действовали угнетающе. Чуть поодаль, ближе к обрыву, санинструктор вместе с фельдшером делали перевязки. Демьян узнал Степаниду сразу. Упершись коленями прямо в песок, она склонилась над лежащим на носилках.

Фельдшер Шинкарюк поддерживал голову ладонями снизу, под затылок, аккуратно, по очереди перехватывая руки, пока Стеша разматывала белую ленту бинта вокруг головы раненого, которая беспомощно болталась в руках Назара Ивановича, словно кочан капусты.

В рядах изувеченных, неимоверно страдающих людей было столько боли и отчаяния, что Гвоздев, а вслед за ним и Рябчиков невольно включились в работу санитаров, взялись подносить и уносить носилки.

– Они пить просят, товарищ Гвоздев… – бормотал Ряба, отворачивая лицо от лежащего на прибрежном песке бойца.

Тот судорожно дергался, словно пытался подняться. Лицо и руки у него были полностью забинтованы, а ноги, тоже перебинтованные, были привязаны к использованным в качестве шин палкам.

XXXII

Из щели, оставленной между носом и ртом, шел непрерывный стон, в котором просьба «Пить!» перемежалась с нечленораздельными звуками, выкрикиванием каких-то женских имен, неясным бормотанием.

– У меня воды нет… товарищ Гвоздев… – виноватым голосом добавлял Рябчиков.

– У меня тоже закончилась… – глухо отвечал Гвоздев.

Вода оказалась у Фомина. Гвоздев сказал Фоме, что ему самому понадобится, но тот, сделав небольшой глоток, упрямо и молча протянул флягу с драгоценным содержимым Демьяну. Несколько тяжелых раненых сделали по глотку. Вода вмиг улетучилась, точно в песок ушла.

Раненые упрашивали дать воды из реки, но санитары не разрешали. Тогда Гвоздев стал с ними ругаться. Если не дают пить из реки, пусть найдут нормальную воду. Нельзя мучить людей.

А один из санитаров, рослый детина из санвзвода, возражал, что раненых напоят на том берегу сразу после переправы, а потом, зло оскалившись, буркнул, что если он такой умный, пусть сам найдет воду, а им сейчас некогда.

Сначала в Демьяне всколыхнулось непреодолимое желание вцепиться в нависавший над ним кадык нагловатого детины и, окунув его в воды Псела, держать до тех пор, пока тот не напьется. Но он, оглянувшись на Стешу, сдержался. Та все так же хлопотала уже возле другого раненого.

Через двоих была очередь терпеливо ожидавшего Фомы. Тогда, молча сплюнув прямо под подошвы сапог санитара, Демьян развернулся и пошел прочь от берега. Он решил попытать счастья с водой во взводе Дударева. Бойцы третьего взвода располагались неподалеку от переправы. Вместе с увязавшимся за ним Рябчиковым Демьян по извилистой тропинке вскарабкался наверх.

XXXIV

Увидела ли его Стеша? Может, стоило подойти, поздороваться. Но ей сейчас не до разговоров. Чего он полезет? «Здравствуй, Стеша, видишь, я жив и здоров. Только башка немного звенит. Ага, слышу звон, да не знаю, где он. Не подскажешь, чем унять этот звон?» Да, глупо получается…

И еще этот Назар Иванович постоянно рядом с ней. Буркалами своими водит туда-сюда, как настоящий цербер. Не подходи, а то, не дай бог, укусит своими железными зубищами…

Цербер, цербер… Откуда это слово-то в голове взялось. Вот уж хорошенько его двинуло. Да, наверное, из школьных времен… Точно – мифы Древней Греции… До чего же увлекательно рассказывала обо всем этом Тамара Ильинична. Он как завороженный ее слушал, она как будто сказку на ночь рассказывала. А по ночам она и снилась в виде той самой Елены Прекрасной, из-за которой война случилась.

Да только вот эта война проклятая к красоте не имеет никакого отношения… И женщины здесь выглядят как заведомо обреченные. Бедные, и сколько им горя, и лиха, и скорби выносить приходится… Мужики-то, понятное дело: воюй, пока Бог дает, бей врага, цепляйся за жизнь. А они… за что им такое?

– Демьян!.. – раздалось вдруг позади.

Гвоздеву показалось, что этот голос прозвенел лишь в его сознании, желанным, но несбыточным призраком.

– Дема!..

Ряба вот обернулся и затряс за рукав Гвоздева.

Следом за ними торопливым шагом почти бежала Стеша.

– Куда же вы так быстро?.. – с досадой, почти осуждением выговорила она, подходя.

И вдруг остановилась в паре шагов, точно не зная, что дальше делать.

XXXV

– Ряба, ты это… иди без меня, – выдавил из себя Гвоздев.

У него перехватило дыхание, и он еле совладал с голосом.

– Но это, товарищ Гвоздев… – промямлил Рябчиков.

– Догоню! – сорвавшись почти на крик, выпалил Демьян.

В этот момент он готов был пинком прогнать недогадливого бойца. Тот, словно что-то запоздало сообразив, молча кивнул и поплелся в сторону позиций дударевских, то и дело оглядываясь.

– А ну давай шире шаг! – крикнул ему вдогонку Гвоздев. – И смотри под ноги… А то шею свернешь!

Секунда, может быть, доля секунды, которая прошла, пока они смотрели в глаза друг другу, подсказала Демьяну, что делать, словно вдохнула в него слова и движения рук, перехвативших нежные, такие горячие ладошки Стеши.

– Тебя там… ждут… – произнес прерывистым голосом он, еще крепче сжимая ее податливые доверчивые пальцы.

Степанида смотрела ему прямо в глаза, не отводя своих больших серых зрачков. Будто пыталась без слов, с помощью взгляда передать ему что-то очень важное.

Демьян еле заметным усилием потянул ее руки на себя, и вся она тут же поддалась и прильнула к нему своим телом, своими горячими, нежными губами к его пересохшим губам.

– Шершавые… они у тебя, – вздохнув, пролепетала она, когда губы их разомкнулись. – Как наждачка…

XXXVI

Взгляд Стеши затуманился. Уголки рта приподнялись в еле заметной, усталой улыбке. Демьян так и держал ее, не отпуская от себя ни на сантиметр.

– С утра раненые… Без передышки. Сейчас отправка… Уже схлынуло… – говорила она, а сама будто дремала, находясь в каком-то мечтательном забытьи. – Вот час назад было совсем туго. Много очень, и тяжелые… А вы так поздно появились… Позже всех…

Демьян не стал ничего ей объяснять. Если начать рассказывать про разведывательный рейд группы, про бой в лесу и в колхозе, про гибель Артюхова, про «пантеры», и боль, и страх… Он потеряет самое драгоценное – время. В этот миг, здесь и сейчас, он держит ее, обхватив ее девичий стан, ощущает сквозь ткань гимнастерки, какая она вся тонкая, хрупкая и нежная.

Он ощущает ее горячее дыхание у себя на лице, и от этого обдающего ветерка, пульсирующего, словно сердечный стук, он ощущает, как зарождается в нем сладостное, ни с чем не сравнимое томление.

– Там Назар Иванович остался… Он справится… Он сам так сказал… «Иди, – говорит. – Отдохни», – прошептала Стеша и вдруг прильнула своей щекой к его груди, прижалась крепко-крепко, как только может прижаться самый родной и близкий человек.

Демьян наклонился и подхватил ее на руки, легко, невесомо понес ее в сторону от тропинки к изрезанной овражками, заросшей высокими кустами толстого репейника кромке обрыва.

Колючки цеплялись и больно царапали ноги сквозь ткань, но Демьян не замечал их, только выше старался поднять драгоценную ношу, чтобы ее не побеспокоил настырный репей.

Песчаная расщелина перед ногами расширилась на пару метров, и Гвоздев играючи спрыгнул вниз, пружинисто приземлившись на мягкий речной песок. И так и остался стоять, замерев, держа Стешу на руках. Она обвила его шею руками и тоже не расцепляла свой «замок» на его потном загривке.

Серый бархат ее глаз объял все вокруг, всего его взял с головой, погрузил в свой сияющий блеск без остатка.

– Опусти же меня на землю, – прошептала Стеша.

– Не отпущу, – в тон ей, шепотом ответил Демьян. – Ты сама не даешь мне… Держишь меня…

– Нет, ты! – игриво, с улыбкой возразила девушка.

XXXVII

Так они спорили несколько секунд, пока он не поймал ее губы на полуслове, не дав закончить начатое. Пока длился их бесконечный поцелуй, его руки бережно поставили ее тело на песок, и Демьян почувствовал всем своим существом, какое молодое и влекущее тело под Стешиной гимнастеркой, стянутой на узенькой талии поясным ремнем, какая она удивительно красивая и как он ее любит.

Губы его прерывали поцелуй, с трудом размыкались с ее губами, чтобы прошептать слова, идущие из самой глубины, рождавшиеся где-то в самом сердце.

– Стеша! Стеша… какая ты красивая! Я люблю тебя, Стеша! Люблю… люблю…

Пока губы шептали бессвязные, самые главные в жизни слова и снова отыскивали влажные, манящие губы возлюбленной, руки делали свое дело, освобождая молодость и красоту от лишнего, наносного, ненужного, от поклажи, которую навьючила на юные тела и души сволочная война. Ремни, санитарная сумка, гимнастерки…

Все это падало к ногам, словно ненужная по осени ветвям листва, словно балласт, мешающий воспарить наполненному горячим газом воздушному шару. Тела и души становились все легче, все невесомей.

Они становились одним телом, одной душой, воспаряющей в вышину, в облако ласки и страсти, которое делалось все более перистым, окутывало все плотнее, все безогляднее, до надрыва, до стонов, до закусанных губ, до выжатых до белизны фаланг пальцев, до немолчного звона, стиравшего все границы, все очертания, сметавшего прочь ужас и грязь бесконечной, вечной, как мир, как боль и как страх, войны…

XXXIX

Демьяна вернул из небытия неясный мерный гул, сначала неброский, но становившийся все более навязчивым, исподволь проникающим в мозг и зудящим, свербящим его изнутри и так и эдак, на все лады…

– Стеша… Стеша… – прошептал он губами в самую раковину девичьего ушка, трепетного, совсем еще юного, как сама весна.

Щека Степаниды лежала на его плече, и ее ровное дремлющее дыхание обдавало его подбородок снизу каким-то чарующим, земляничным ароматом.

– Стеша, ты слышишь? – более громко спросил он.

– Да, слышу, – потягиваясь в сладкой неге, отозвалась она. – Слышу, как стучит твое сердце… Милый…

Демьян умолк. Он старался впитать до малейшей доли звука произнесенное ею слово. «Милый»… Еще никто никогда в жизни не называл его так, по-настоящему, как женщина может назвать мужчину. Своего мужчину…

– Повтори…

– Что, милый?..

– Вот это… Как ты меня назвала… Только что…

– Милый?..

Она улыбнулась и тихо и сладостно рассмеялась.

– Милый…

– Еще раз…

– Милый… Милый… Милый…

Ее голос звучал в его сознании, отзывался эхом в самых его закоулках. Но это продолжалось совсем недолго, лишь некоторое время. Потом отблески этого волшебного эха заглушил звук бормашины. Нескольких бормашин, которые делались все громче и громче…

XL

Хотя внутренне стремительно нараставший рокот моторов готовил к тому, что должно было вот-вот совершиться, но налет, как это всегда происходило, совершился неожиданно, застав совершенно врасплох, повергнув в шок и смятение. Рев разрастался во всю ширь залитого ослепительным солнечным светом небосвода, и казалось, что этот слепящий, белый, как раскаленная до предела сталь, был заодно с этим металлическим, жадным, неумолкающим ревом.

Демьян спешно помогал Степаниде одеваться и заполошно, не попадая в рукава, натягивал гимнастерку. В какой-то миг набухавший, вызревавший где-то в вышине рокот вдруг обрушился вниз, прямо на головы мечущихся в овраге штрафника и санинструктора.

Пара «мессершмиттов» на бреющем полете пронеслась над берегами Псела. Оглушительные очереди авиационных пушек рвали барабанные перепонки, прошивая переправу белыми пунктирами трассирующих пуль. Один, потом второй водяной столб взметнулись высоко в небо, громыхнув и обдав брызгами несколько едва не перевернувшихся лодок и плотов.

Черные самолеты, пройдя над рекой поперек русла, тут же взмыли вверх, заваливаясь при этом на правую сторону. Шли они синхронно, ведущий и ведомый, как по учебнику. Описав высокую дугу, фашистские истребители зависли над колхозом. И там сценарий повторился: сначала разящие очереди авиационных пушек на низком бреющем полете, и несколько бомб вослед.

Берег наполнился истошными криками, суматошными командами. Люди метались по берегу, кричали тем, кто качался в лодках, махали руками. Гвоздев, а за ним Стеша кинулись туда.

– Раненых под обрыв! – кричал фельдшер Шинкарюк, подтаскивая носилки с одним из санитаров.

Его колючий недобрый взгляд скользнул по Стеше, а потом остановился на Гвоздеве, и Демьян почувствовал, будто его прошила насквозь очередь, выпущенная «мессером». Он вместе со Стешей подбежал к стоящим рядом носилкам.

XLI

На носилках неподвижно, без всяких признаков жизни лежал щупленький солдатик. Может, он был без сознания или уже отошел в мир иной от своих ран, или от пули промчавшихся над ним только что вражеских истребителей.

– Бери… – неожиданно жестко сказала Степанида.

Демьян хотел возразить, но молча подчинился металлическим ноткам в голосе вдруг посуровевшей, разом изменившейся подруги. По лицу было видно, что ей поднимать нелегко, но она, закусив губы, справилась, и они понесли раненого под грунтовый козырек обрыва. Он нависал прямо над головами перебинтованных стонущих бойцов.

– Куда он всех тащит… – проговорил Демьян, оглядываясь на фельдшера. – Если верх обвалится, к черту всех похоронит…

– Не спорь с ним… – предостерегающе остановила его Стеша.

Договорить девушке не дал новый вал ревущих звуков, рухнувший сверху. Он был другой, не похожий на рокот моторов «мессершмиттов». Как будто тысяча лесопилок одновременно вонзили свои зубья в древесное мясо самых неподатливых пород.

– «Лаптежники»! – догадавшись, крикнул Гвоздев.

Он успел перехватить руку Степаниды и, притянув ее к себе, прижаться к самому обрыву, к осыпавшейся, пахнущей илом и рекой стенке. Пронзительный рев перешел в душераздирающий вой. Он топтал и рвал барабанные перепонки, проникал в самое нутро, выворачивал его наружу.

Земля под ногами вздрогнула, все вокруг потемнело, руки и ноги задрожали, и все мышцы тела непроизвольно сжались, как будто попытались собраться в комок, неприметный, невидимый для падавших с неба стервятников.

Тяжелые фашистские «юнкерсы», под завязку груженные многокиллограммовой смертью, падали из слепящей вышины ревущими черными крестами. Лапы неубранных шасси хищно торчали, как будто эти падальщики уже нацелились и выбрали каждый свою жертву. И теперь, выпустив свои когти, они стремятся вниз с диким, голодным, завывающим ревом.

XLII

Демьян чувствовал, как трепещет и вздрагивает, прижавшись к нему, Степанида. С макушки слетела пилотка, и теперь она тычет теплым темечком, как испуганный щенок, словно пытается зарыться, спрятать свою голову ему в грудь.

Стервятники выбрали именно их – его и Стешу. Сейчас Демьян это чувствовал каждой клеточкой своего тела, такого ненужно огромного, видимого издалека. Не спрятаться, не спрятаться, не спрятаться…

Земля вздрогнула и вдруг зашаталась, заходила ходуном с ужасающим шумом и скрежетом. Это было не то, что сбросили мимолетные «мессеры». Бомбы сыпались одна за другой, и каждая проникала в самое нутро земли, доставала ее изнутри, заставляла кричать, и стонать, и ворочаться в нестерпимой, нестихающей муке. Злое, слепящее солнце померкло от пылевой взвеси и дыма.

Гвоздеву показалось, что почва разверзлась. Страшные бомбы «юнкерсов» раскололи ее, расщепили зияющими трещинами, и они со Стешей низверглись в самый низ, где нет света и никогда его не было. Мрак и ужас царят от начала времен здесь, в непроглядной темноте, в пылающей черным, невидимым оку огнем преисподней. Имя этого царства смерть, смерть, смерть…

Один за другим бомбардировщики пикировали откуда-то с высоты, сваливались почти до земли, а затем снова уходили вверх. Но вниз с ревом и воем летели бомбы и с грохотом кромсали и рвали землю и воду, людей, лодки.

XLIII

Несколько бомб попали в подводы, стоявшие на том берегу. Часть из них возницы увели в стороны, а несколько брошенных в панике остались сиротливо стоять у самой кромки воды. Огненный всполох потянул подводу в воздух, и она на лету, прямо на глазах превратилась в бесформенный вихрь деревяшек, колес, ящиков.

Снизу, подтягиваемые неодолимой силой, кувыркались над землей лошади. Одна раскинула копыта в стороны, словно пыталась лететь с их помощью, как на крыльях. Вторую, слегка приподняв, сразу швырнуло наземь, протащило несколько метров, комкая и ломая.

Поднявшись вверх, обломки телеги и ее содержимое разлетелись в стороны, посыпались обратно на песок, в воду, подымая при падении фонтаны белых брызг, придавливая бьющихся на земле, изувеченных лошадей.

Кони, запряженные в стоявшую поблизости телегу, шарахнулись в стороны. Телегу дернуло с такой силой, что один из раненых, уложенных на самом краю, упал на землю. Боец, лежавший в нескольких метрах, в ложбинке, выскочил из своего укрытия и бросился к обезумевшим лошадям.

Он подскочил к оглобле и, схватив вожжи, потянул их изо всех сил, пытаясь осадить вздыбившихся животных. Бомба разорвалась между подводой и кромкой воды, на миг заслонив земляной стеной телегу, груженную ранеными бойцами, вскидывающих копытами лошадей, возницу.

Когда земляной вал с грохотом опустился, сквозь мутно-бурый дым проступили контуры опрокинутой вверх дном, раскинувшей колеса во все стороны подводы. Под ней и возле нее копошилось что-то стонущее, исходящее страшным криком последнего издыхания. В этой бесформенно шевелящейся, агонизирующей массе уже нельзя было различить людей и лошадей.

XLIV

Фашистские бомбардировщики еще в течение нескольких минут продолжали крутить свое чертово колесо, высыпая из своих бездонных утроб все новые и новые порции грохочущей смерти. Такая же дьявольская круговерть раскрутила свой маховик вдали, в направлении колхоза. Значит, они бомбили и «Октябрьский». Не случайно «мессершмитты», на бреющем полете, очередями своих авиационных пушек открыв начало этого сатанинского балета, сразу ушли в сторону колхоза.

Пара украшенных фашистскими крестами истребителей прикрывала стервятников, двумя стаями нависших – одна над позициями штрафного батальона, стрелкового полка и над переправой, а другая – над колхозом и танковыми подразделениями.

Но вот бесовская симметрия раскрутившегося в полнеба круговорота нарушилась. «Юнкерсы» вдруг шарахнулись в разные стороны, и над рекой вдоль ее потемневшего русла промчалась стремительная машина. Ее серебристые крылья из дюралюминия были увенчаны красными звездами. Гвоздев сразу узнал эту машину по характерному тупоносому профилю. Ла-5, современные машины с мощными двигателями и авиационными пушками.

«Лавочкин» сделал вираж и взмыл вверх в то время, как его товарищ пронизывал разлетавшуюся вражескую стаю пушистыми хвостатыми очередями сразу двух ШВАКов. Взмывавший свечой истребитель открыл огонь. Очереди двух краснозвездных машин пересеклись на черной загогулине «юнкерса».

Будто пронзенная сразу четырьмя стрелами ворона, вражеская машина нелепо взбрыкнула в воздухе, задымилась и закувыркалась отвесно вниз. Она падала к северо-западу, оставляя за собой ломаный след черного дыма, и в конце концов исчезла за кромкой обрыва. Оттуда донеслось эхо далекого взрыва.

Эхо это вызвало дружный радостный вопль. Демьян тоже кричал, не помня себя, словно выплескивая наружу напитавший его, проникший во время бомбежки в каждую его пору страх.

XLV

Наперерез краснозвездным истребителям бросились барражировавшие над колхозом «мессершмитты». Две пары схлестнулись как раз между переправой и «Октябрьским». Завертелась неистовая карусель.

Все небо прошили стремительные росчерки пушистых трассеров, в белых нитях которых, словно мухи в паутине, забились черные и серебристые силуэты самолетов. Пытаясь зайти в хвост друг другу, в стремлении опередить противника и занять более выгодную позицию летчики совершали каскад фигур высшего пилотажа. «Лавочкины», легко, словно играя с вражескими истребителями в кошки-мышки, заходили с поворота в хвост врагу, и тогда немецкие асы вынужденно начинали пикировать. В этих фигурах высшего пилотажа немецкие машины стремительно отрывались от русских, которые в пикировании значительно отставали. Эти «догонялки», казалось, длились бесконечно долго, хотя на самом деле воздушный бой длился всего лишь несколько бесконечно долгих минут.

Ныряли в штопор, потом уходили резко вверх, вдруг сваливались на крыло, выписывая крутые виражи, обрывавшиеся очередным штопором, из которого, кажется, уже нельзя было выбраться, но в нескольких метрах от земли машины успевали изменить курс и, едва не коснувшись крыльями прибрежных холмов, уходили в очередную «мертвую петлю».

Еще две пары краснозвездных истребителей прошли над рекой и, совершив вираж над полем, забрались на высоту, нависнув над «юнкерсами». «Мессершмитты» бросились следом, увлекая за собой сидевших на хвосте русских летчиков.

Больше десятка машин роились в вышине, в испещренном перекрестьями белых следов очередей, выпущенных авиапушками и пулеметами. Кто-то, не вытерпев, начал помогать своим летчикам с земли, выцеливая по проносящимся над головами черным фюзеляжам, расписанным черно-белыми крестами. С позиций штрафников затарахтели пулеметы, раздались выстрелы из противотанковых ружей.

Неистово крутящееся, надсадно ревущее моторами веретено воздушного боя стало смещаться в сторону высоты, занятой немцами. «Юнкерсы», один за другим срывавшиеся вниз, стали сбрасывать бомбы на поле, стремясь разгрузиться, избавиться от тяжелого бомбового запаса, делавшего их менее подвижными и уязвимыми.

Вот одну из немецких машин, высыпавших на пустое пространство свою смертоносную ношу, пронизал наискось белый канат пулеметной пряжи. Самолет качнул крыльями и, развернувшись, стал уходить в сторону фашистских позиций на низкой высоте, почти над самой землей.

Это словно стало сигналом для остальных фашистских асов. Пары «юнкерсов» под прикрытием неистово кружащихся «мессершмиттов» и собственных пулеметов стали смещаться все дальше и дальше от реки. В какой-то момент краснозвездные истребители как по команде отхлынули, разом отстали от них на крутых виражах и синхронно составили две пары. В этом строгом порядке, сохраняя дистанцию, они направились в сторону реки и прошли над растерзанной переправой, приветствуемые криками выживших бойцов и санитаров.

XLVI

Гвоздев вместе с подоспевшим из третьего взвода Рябчиковым помогали новым раненым, собирали убитых. Демьян ясно осознал, что о его контузии сейчас речи быть не может и беседовать с доктором Тупорезом об этом он не будет. Тем более что доктор где-то на том берегу, в развернутом в паре километров к востоку медсанбате.

А Ряба говорит, что артобстрел и авианалет немцы устроили перед новым наступлением. Об этом якобы Дудареву и затем Коптюку сообщили из штаба роты. Штаб штрафного батальона согласовывал свои действия с танкистами, а к тем поступили оперативные данные авиаразведки. Танковую роту решено было скрытно от врага перебросить на правый фланг, на участок, где занимали оборону штрафбат и стрелковый полк. Машины двинули вдоль реки, используя рельеф обрывистой прибрежной местности.

Гвоздев вместе с Рябой, фельдшером Шинкарюком и Стешей погрузили последнего раненого на последнюю лодку, отчаливавшую на противоположный берег. Степанида и Назар Иванович принимали носилки в покачивавшейся на воде посудине.

– Давайте, ну, скорее, отчаливаем… – сердито махнул рукой Шинкарюк, зазывая в лодку Гвоздева и Рябчикова.

– Ряба, лезь внутрь… – поторопил Гвоздев бойца, сдвигая руками нос лодки с песка в воду.

– А вы, товарищ Гвоздев? – спросил переменник.

– Я – обратно во взвод… – решительно проговорил Демьян. – Мне уже лучше…

Рябчиков уперся руками в деревянный нос и с силой оттолкнул лодку с ранеными еще дальше на воду.

– Чего вы? – воскликнул Шинкарюк.

– Мы остаемся! – крикнул Рябчиков.

На широком, изрытом оспинами лице фельдшера отобразилось недоумение. Но в следующий миг он равнодушно махнул рукой и отвернулся к раненым. Наклонившись и взяв весло со дна лодки, крикнул через плечо:

– Как знаете!..

* * *

Лодка, покачиваясь, медленно удалялась вместе с замершим на носу санинструктором. Гвоздев глядел во все глаза на Стешу.

– Демьян!.. Милый… – проговорила она беззвучным шепотом.

Но он расслышал. Он понял, прочитав по ее родным, любимым губам. Демьян прошептал одно лишь слово в ответ. Он стоял на самой кромке воды, плескавшей в подошвы его ботинок. Он смотрел на нее во все глаза и все повторял одно и то же слово. Он видел, что она его понимает. Его губы беззвучно шептали: «Милая, милая…»

Глава 5

Не на жизнь, а на смерть

I

Колонна, состоявшая из десятка Т-34 и стольких же Т-70, поднялась вдоль русла Псела. Промежуточная позиция перед наступлением для танкистов была обозначена на стыке линий обороны стрелковых подразделений и штрафников. Берег там был более покатый и давал возможность танкам подняться из пойменной низины на возвышенность, к полю, которому предстояло стать местом сражения с вражескими силами.

Старший лейтенант Коптюк только что говорил с капитаном Телятьевым по рации. И это несмотря на то, что чуть раньше имел со своим командиром обстоятельный разговор вживую, в просторном блиндаже у самой реки, отведенном под штаб роты. Телятьев тогда обрисовал примерный план действий на ближайшие часы. В штрафбате ждут уточнений по диспозиции танкистов и стрелков. Но общий план действий и замыслы командования уже известны.

По всему району враг вел разведку боем, с ходу переходя в наступление массированными силами, основу которых составляют танковые дивизии, усиленные противотанковой артиллерией и САУ, штурмовыми орудиями, минометными батареями. Они быстро перемещались, выискивая наиболее удобные пути продвижения, бреши в обороне красноармейцев.

Главная цель, которую прощупывали гитлеровцы, – железнодорожная станция Прохоровка. По предварительным данным, немцы собирались атаковать ее в лоб, но, кроме того, готовились предпринять наступление на флангах, чтобы обойти Прохоровку с обеих сторон и взять ее в танковые клещи.

На юго-запад от железнодорожной станции, в сторону Псела, стремительно продвигалась танковая дивизия эсэсовцев «Мертвая голова». Так что догадки, которые Коптюк озвучил в штабе роты и которые были незамедлительно переданы в батальон, полностью подтвердились.

Телефонисты работали под минометным обстрелом и авианалетом фашистских «юнкерсов» и добились своего: связь второго взвода со штабом роты была восстановлена. «12-й» – позывной штаба роты вновь вышел на связь со взводом Коптюка, вызывая «18-го».

Телятьев лично уточнил старшему лейтенанту по рации диспозицию второго взвода. По сигналу Т-34 и Т-70 пойдут в наступление силами до двух взводов. Выдвинутся они с правого фланга, оттуда, где смыкаются позиции взвода Смижевского и стрелкового батальона.

В боевые порядки «тридцатьчетверки» и «семидесятки» развернутся во всю ширину линии обороны роты Телятьева. Когда это произойдет, штрафники должны будут пойти в наступление в рядах танковых взводов. Огневую поддержку совместной атаки переменников и танкистов будут осуществлять артиллерийская батарея, минометчики взвода старшего лейтенанта Лазерко и противотанковые силы стрелкового полка.

Штрафники наступают по фронту, ориентируясь на высоту, занятую вражескими артиллерийскими и минометными батареями. Это главная цель роты Телятьева. В ходе встречного боя бойцы штрафного батальона и стрелковых подразделений во взаимодействии с танками под прикрытием артиллеристов и минометчиков должны с ходу атаковать высоту, захватить ее и удерживать до получения новой боевой задачи.

II

Еще до начала бомбежки из батальона вернулся Дерюжный. В роте распределяли боеприпасы, доставленные с того берега. Гранаты, промасленные пачки с патронами для «мосинок», навалом, в холщовых сумках, и в барабанных магазинах – патроны для ППШ, пулеметные цинки и уже снаряженные дисковые магазины для РПД, ящики с крупнокалиберными патронами для противотанковых ружей.

Семеныч с едкой усмешкой рассказывал Коптюку, как начштаба второй роты капитан Земсков пресек затеянные командиром третьего взвода Дударевым попытки дележа и торга вокруг драгоценного содержимого ящиков и мешков, аккуратно составленных и сложенных возле штабного блиндажа.

– Патроны и гранаты в первую голову получают подразделения переднего края!.. – отчеканил капитан, сурово глядя настырному командиру третьего взвода в глаза.

А потом, заставив того с подручными ждать, пустил вперед людей Смижевского и следом Дерюжного с подчиненными. Очень кстати, как, потирая ладони, заявил Семеныч, оказались неподалеку Гвоздев с Рябчиковым.

По поводу Рябы вообще вышел спор, так как штабной писарь Разгильдеев, увидев, что тот ранен, с ходу предложил оформить у ротного бумагу на искупление и отправить того на ту сторону реки в штаб батальона. Но Ряба наотрез отказался, заявив, что во взводе и так людей не осталось и он останется со своими и будет бить врага до тех пор, пока не придет пополнение.

III

Начштаба, присутствовавший при разговоре Разгильдеева с Рябчиковым, настолько воодушевился словами последнего, равно как и боевым духом, которым оказался исполнен второй взвод старшего лейтенанта Коптюка, что решительно разрешил брать столько боеприпасов, сколько Дерюжный и его помощники унесут. Так что тут две лишних пары рук – Гвоздева и Рябчикова – оказались как нельзя кстати.

Старший лейтенант не стал при подчиненных озвучивать возникшие во время рассказа замкомвзвода мысли. Все же в глубине души, не сознаваясь самому себе, во время посещения штаба роты Федор рассчитывал услышать несколько иную информацию по поводу диспозиции своего взвода.

Разве ожесточенный многочасовой бой, который выдержали его бойцы, умелые действия его людей в районе «Октябрьского», потери, которые понесли коптюковские… Разве всего этого недостаточно для принятия волевого решения о замене личного состава первого и второго эшелонов?

Почему дударевских по-прежнему держат на запасных позициях? Чего ждут? Что после очередной атаки гитлеровцев от взвода Коптюка вообще никого не останется и тогда дударевских торжественно введут на полностью освободившиеся окопы?..

Сам Федор понимал, что в невысказанном его осуждении ситуации есть весомая доля предвзятости. Ведь и третий взвод во втором эшелоне не отсиживался и хлебнул в ходе затяжных вражеских обстрелов порядочно. Но все-таки то, что их оставляют на переднем крае и не проводят рокировку, командир второго взвода считал несправедливым и неправильным.

IV

Вот Телятьев говорит, что обо всех перемещениях и перестановках в системе обороны роты докладывает в штаб батальона, в том числе и о планируемых. Думается, предложи он вариант отвода бойцов Коптюка и Смижевского на вторую линию и выдвижения вперед взвода Дударева и, к примеру, разведчиков лейтенанта Александрова или подразделения соседей-стрелков, комбат бы возражать не стал.

Но капитан Телятьев не из той породы людей, для которых первейшая забота – беспокойство о своих подчиненных. Для таких, как он, главное – не побеспокоить лишний раз свое прямое начальство. А то, не дай бог, сорвешь неосторожным обращением очередное наградное представление…

В траншеях началась раздача патронов и гранат. Процессом, по обыкновению, дирижировал Дерюжный, не допуская сюда суеты и волнения. Хотя суматошности в окопах хватало. Командиры отделений доводили до каждого подчиненного боевую задачу, попутно проверяли позиции бойцов, наличие боеприпасов и исправность оружия, подгоняли медлительных, утихомиривали особо крикливых.

Федор, сам не зная почему, обрадовался скорому возвращению в строй Гвоздева. И Ряба пришел, хотя был ранен и имел все права уйти на тот берег в медсанбат. На левом фланге взводный оставил пулеметную точку Подсевальникова, а расчет пэтээровцев передвинул в центр, в отделение Потапова, на ту самую позицию, которую занимал Веточкин.

Огневые точки пулеметчиков и расчеты противотанковых ружей старший лейтенант старался разместить так, чтобы они продолжали вести эффективный огонь и после начала наступления их сектор стрельбы не перекрывался спинами бегущих в атаку переменников. Хотя все зависело от того, как развернутся в боевые порядки танкисты, насколько слаженно они будут взаимодействовать со штрафниками.

V

Мысли старшего лейтенанта прервал оглушительный взрыв, взметнувшийся позади траншей. Не успела осесть земля, как с грохотом поднялся второй столб земли и пыли.

– Идут!.. Товарищ командир!.. – наскочив на пригнувшегося в ходе сообщения Коптюка, закричал ему прямо в ухо Зарайский, поставленный наблюдателем во втором отделении.

– Да не ори ты в самое ухо… Кто идет?.. – приподнимаясь и поправляя каску, спросил Коптюк.

– Немец, товарищ командир! – с округленными глазами, взбудораженно продолжал кричать боец. – Танки, штук десять насчитали… Потапыч сразу к вам направил… А я вас обыскался, не знал, что вы у Гвоздева были. Говорят, вернулся Демьян… Это хорошо, что вернулся.

– Вернулся… – произнес взводный. – А ну, давай, живо веди на ваш НП.

Зарайский, ловким движением поправив поясной ремень и трофейный автомат на плече, с готовностью заспешил по окопу.

Немецкие танки находились примерно в километре возле высоты, занятой вражескими минометчиками. Машины развернулись в неровную цепь и вели огонь. Большая часть посылаемых ими снарядов рвалась на правом фланге.

Коптюк тоже насчитал десять машин. Пока он заканчивал подсчеты, глядя в бинокль, до него долетело эхо канонады с левой стороны. Вдали, с левой стороны, на самом краю поля на фоне зеленой полосы перелеска появились крупные черные точки. Они окуривались белым дымком и следом, после протяжного удара хлыста, над полем нарастал рев летящих снарядов, который обрывался грохотом где-то в районе «Октябрьского».

VI

– Еще танки… – показал он Потапову и Зарайскому.

Зарайский присвистнул, а Потапыч, сплюнув, проговорил:

– Заваривается каша.

Вражеские машины, двигаясь на большой скорости, заполняли кромку поля. Те, что появились слева, растягивали свои боевые порядки вправо, стремясь состыковаться с машинами, двигавшимися по фронту, перед штрафниками со стороны высоты.

В фашистских боевых порядках, надвигавшихся по фронту, Коптюк сначала различил два «тигра». Они сильно выделялись на фоне остальных машин своими размерами и квадратной конфигурацией башни и корпуса. Один «тигр» двигался в самом центре широко раскинувшейся цепи, а второй замыкал ее с правого фланга.

– Ух, черти трефовые! – бормотал Аркадий. – Я уж тридцать насчитал… на тридцать третьем со счету сбился… Перемещаются, черти, задурили всю башку…

– Что же наши, а, Федор Кондратьевич? – прислушиваясь и вглядываясь в то, что происходит на флангах, тревожно спрашивал Потапов.

Старший лейтенант молчал. Что тут ответишь? Надо ждать и быть готовым.

Ждать пришлось недолго. На правом фланге со стороны реки взвились две сигнальные ракеты. Тут же такая же сигнальная пара прочертила дымные дуги слева, со стороны колхоза. Это был сигнал для танкистов.

Тут же воздух огласился нарастающим шумом двигателей. За спиной один за другим прогремели орудийные выстрелы. Артиллерийская батарея открыла огонь по цепи танков, видневшейся в поле. Они преодолели уже больше сотни метров, значительно отдалившись от пологого ската высоты. В рядах, позади немецких машин, можно было различить пехотинцев.

– Приготовиться к наступлению! – скомандовал Коптюк и снова припал к окулярам бинокля.

Заместители взводного, командиры отделений продублировали команду бойцам. В окопах нависла напряженная тишина, которая ощущалась, несмотря на оглушительный гул и грохот, стоявший в воздухе.

VII

Со стороны дальнего перелеска появлялись все новые вражеские танки. Бронетранспортеры останавливались у края поля, и из них выгружались пехотинцы, которые тут же разбегались, перестраиваясь в широкие цепи. До роты наступало по фронту, со стороны высоты, а на левом фланге пехотинцев насчитывалось уже до двух рот.

Артиллерийская батарея начала работать вовремя, на дальних подступах встречая врага. Орудийный грохот ЗИСов вселял уверенность в сердца бойцов, припавших к брустверам траншеи и собиравшихся с силами и с духом перед началом атаки. Коптюку отчетливо был слышен ухающий бас орудия лейтенанта Денисова.

Основная огневая полоса батареи проходила по рядам наступавших гитлеровских танков и пехотинцев. Также артиллеристы и минометчики отрабатывали по целям, обнаружившим себя на высоте.

Немцы в ответ на стрельбу артиллерии усилили ответный огонь. Танковые орудия выплевывали снопы огня и дыма, вынужденно сбавляя при этом ход. С высоты велся орудийный и минометный обстрел позиций штрафников и правого фланга, где окопался стрелковый полк.

Снаряды и мины посыпались на траншеи, рвались впереди и за позициями, вздымая комья земли, поднимая тучи пыли и дыма. Вскоре все было затянуто дымно-пылевой взвесью. Сквозь нее донесся близкий рев моторов.

Несколько «тридцатьчетверок» выдвинулись с правого фланга. Они шли по диагонали, на большой скорости, поднимая за собой пылевые хвосты. Головная машина ушла далеко на левый фланг и с ходу развернулась по фронту лицом к наступавшим фашистам. Остальные машины в точности повторили маневр первого экипажа, занимая дистанцию в двадцать – двадцать пять метров по отношению к соседней машине.

VIII

Сигнальные ракеты поднялись вверх, зависнув над пеленой черного дыма и мутно-бурой пылевой взвеси.

– В атаку-у!!! Впере-од!!! – крикнул Коптюк.

Бойцы, повинуясь команде, полезли на бруствер. Командиры отделений с ходу стали разворачивать бойцов в цепи отделений по фронту. Нужно было как можно быстрее преодолеть расстояние до машин. Экипажи согласованно, как по команде, замедлили ход, словно давали бойцам возможность нагнать танки.

Сквозь тучи пыли, поднятые танковыми гусеницами и выхлопными газами, которые у «тридцатьчетверок» выводились вниз, в землю, бойцы с трудом различали очертания движущихся вперед танков. Отделение Гвоздева действовало в соответствии с поставленной старшим лейтенантом задачей. Переменники на бегу смещались влево, так как должны были занять позиции позади двух крайних слева машин.

Танкисты двигались широкой цепью, с большой дистанцией между машинами. Чтобы добраться до крайней слева машины, отделению пришлось наискосок преодолеть почти сотню метров. Снаряды свистели и рвались повсюду. Гвоздев криком поторапливал бойцов и сам не слышал своего голоса в грохоте взрывов и выстрелов и надсадном реве танковых двигателей.

В промежутке между двумя левофланговыми «тридцатьчетверками» удалось рассмотреть боевые порядки наступавшего в лоб врага. До накатывавших по фронту «пантер» оставалось не более пятисот метров. Воздух гудел от свиста пулеметных и автоматных пуль.

– За броню! Прячьтесь за броню!.. – кричал Демьян, отмахиваясь рукой в сторону Подсевальникова.

Тот с трофейным МГ наперевес выскочил из пылевого хвоста, распушившегося вслед за «тридцатьчетверкой», и на бегу открыл огонь в сторону немцев из своего пулемета.

IX

Дурья башка, палит в молоко, а сам того и гляди схватит шальную пулю. Подбежав к нему, Гвоздев ткнул его рукой в плечо, приказав немедленно убраться под прикрытие танковой брони.

– Так там дышать нечем!.. – виновато стал оправдываться боец. Он действительно был уже покрыт с головы до ног толстым слоем пыли.

– Не спорить! – сипло отрезал Демьян. – Не подставляйся! Понял?!..

Подсевальников молча кивнул и бросился бежать вперед. Он был весь обмотан пулеметными лентами, а из вещмешка, крепко притороченного к спине, торчал запасной съемный ствол к пулемету. И патронами, и запасным стволом пулеметчик разжился в подбитой «пантере», той самой, экипаж которой покрошил Степанков.

Степа, переведенный старшим лейтенантом из ординарцев в рядовые третьего отделения, несся впереди всех, практически наступая на пятки соседней «тридцатьчетверки». Он уже успел установить визуальный контакт с командиром танка, который выглянул из открытого на башне люка и приветственно махнул бегущим, а потом продемонстрировал жестами и просигналил «Делай, как я».

В море рева и грохота Демьян уловил новую волну нараставшего шума. Оглянувшись влево, он обрадованно закричал, показывая своим товарищам рукой в ту сторону. Несколько танков и самоходок двигались по полю со стороны колхоза в их сторону, а дальше во всю ширину фланга, насколько хватало обзора, разворачивался в боевые порядки танковый батальон.

Радость Демьяна тут же померкла, когда одна из приближавшихся машин, Т-70, прямо у него на глазах превратилась в ослепительную вспышку. Броня, прошитая вражеским снарядом насквозь, вспыхнула, как кусок сухого дерева. Черный дым повалил из всех щелей и сорванного взрывом люка на башне машины.

X

Земля гудела от десятков многотонных бронированных машин, от снарядов, рвавших грунт, вздымавших его в небо, затянутое дымом и пылью. Спаренные и курсовые пулеметы злобным металлическим лаем оглашали воздух. Вражеские очереди хлестали по броне «тридцатьчетверок», рикошетили, со свистом носясь над головами штрафников.

Расстояние между танками противника стремительно сокращалось. Машины прибавили ход, стали маневрировать, пытаясь уходить от выстрелов вражеских танковых орудий, бивших прямой наводкой. Огненные вихри, взметая целые горы земли, заходили в рядах между танками.

– Не отставать!.. Не отставать!.. – доносилось справа, где на отрезке наступления второго отделения должен был находиться старший лейтенант.

Разобрать толком что-либо в неистовой круговерти невозможно. Лязг, грохот, рев снарядов и двигателей, крики раненых, матерная брань. Фигуры бойцов на миг возникали, точно призраки, из рваных лоскутов дымового занавеса и тут же ныряли в тут же возникший всполох дымного вихря.

Вот перекошенное криком чумазое лицо Степы надвинулось сбоку. Он машет рукой в сторону удаляющейся кормы танка и что-то истошно кричит. Но рот его, как в немом кино, беззвучно открывается и захлопывается, а Гвоздев из того, что он сообщил, не слышит ни звука.

– …ержать ряды!..оптюк! Не отставать!.. – скорее по губам распознает Демьян.

Он тут же дублирует команду, насколько хватает запала в легких. Но дышать тяжело. Пыль сразу набивается в глотку, и легкие начинают сипеть при каждом вдохе, словно меха простреленного пулей баяна. Школа баянистов, мать ее… Школа баянистов… Это словосочетание, возникнув в сознании, прилепливается к суматошно скачущим мыслям, как банный лист, и так и болтается в голове, звенит пустой погремушкой…

XI

Танки открыли огонь. Ведут лобовую атаку, стреляют прямой наводкой. Пока стрелки-наводчики досылают очередной бронебойный, механики-водители бросают машины короткими зигзагообразными движениями то влево, то вправо. Стрелять при таком маневре тяжело, и в момент выстрела машина выравнивает ход. Действуют слаженно, по всему видно, что в «тридцатьчетверках» опытные экипажи.

Машина, за кормой которой едва поспевает отделение Гвоздева, производит выстрел и тут же резко меняет направление, уходя влево. На штрафников, оставшихся без бронированного заслона, обрушивается пулеметный огонь сразу двух вражеских машин.

С матерной бранью Гвоздев падает на землю, следом вжимаются в перепаханный гусеницами грунт остальные. Бойцы по команде открывают огонь по бегущим вслед за «пантерами» немецким пехотинцам. До них метров триста, и они быстро приближаются. Силуэты врагов уже можно хорошо разглядеть. Они наряжены в знакомые пятнистые куртки. Эсэсовцы. Что ж, это все те же гады, которым штрафники успели надрать хвосты и в «Октябрьском», и здесь, на рубеже реки Псел.

Шквальный огонь танковых пулеметов, словно стрелка свинцовых часов, переводится со штрафников обратно на «тридцатьчетверку».

– Вперед!.. – кричит Гвоздев и, вскакивая на ноги, увлекает бойцов влево, вдогонку за танком.

Орудие одной из «пантер» ухает в сторону «тридцатьчетверки», которая в этот момент уже разворачивается вправо. Снаряд с колокольным звоном ударяется в левую грань танковой башни и рикошетит в землю, с противоположной от переменников левой стороны танкового корпуса. Взрыв взметается вверх, обдав машину землей и градом осколков. Машина берет на себя всю силу ударной волны и смертоносного металла, прикрывая бегущих за ней следом.

XII

Переменники жмутся к машине. Теперь, когда пули вражеских пулеметов и автоматов без передыху хлещут по броне, надгусеничным полкам, по самим тракам и каткам «тридцатьчетверки», уже никто не обращает внимания на пыль и вонючий дым выхлопных газов отработанного дизельного топлива.

«Тридцатьчетверка», идущая справа, озаряется яркой вспышкой пламени. Ее темный контур, с обтекаемой башней и гладким стволом орудия, проступает сквозь неясную муть серо-коричневого дыма. Танк катится еще несколько метров, потом останавливается.

Двигатели продолжают реветь, надсадно добавляют обороты. Но машина не продвигается дальше ни на метр. Не может. Видимо, вражеский снаряд угодил под днище или в одну из гусениц и повредил ходовую часть.

Люк на башне откидывается, но никто из экипажа наружу не появляется. Продолжает бить спаренный пулемет, к нему добавляется вспыхнувший в передней части борта огненный факелок «курсовика». Танк вздрагивает, с оглушительным треском выпуская из орудия струю ярко-красного пламени. Пороховая горечь разносится на несколько метров вокруг.

Наступление второго отделения стопорится. Вражеские пулеметы гвоздят броню подбитой «тридцатьчетверки», рыхлят землю по периметру, дырявят воздух вокруг машины, не давая штрафникам высунуться за край спасительной брони.

Экипаж левофланговой «тридцатьчетверки», молниеносно оценив ситуацию, начинает смещаться вправо, ознаменовав начало маневра прицельным выстрелом по «пантере», которая только что остановила соседний экипаж. Вражеская машина находится значительно правее относительно произведшей по ней выстрел «тридцатьчетверки». Русским танкистам был хорошо виден правый борт и высокие траки немецкого танка.

Снаряд 75-миллиметрового орудия по касательной ударяет в середину гусеничных траков «пантеры», буквально выдергивая кинетической силой бронебойного удара и взрывной волной несколько тяжеленных катков. Высокая гусеница словно сдувается. Траки провисают, собираются в стопку и переклиниваются по инерции движения, стопоря ход машины. Она начинает забирать вправо, разворачиваясь левым бортом к противнику.

XIII

Один за другим сразу два снаряда, выпущенные из подбитой «тридцатьчетверки» и Т-70, приближающегося с левого фланга, ударили в корпус эсэсовской машины.

Танковые орудия обеих машин выпустили подкалиберные снаряды. Они прожгли броню «пантеры», оставив аккуратные дыры, похожие на дупла в деревьях. Звука взрывов не было слышно, но многотонный корпус вздрогнул, потрясенный изнутри.

Машина продолжала крутиться на месте. Когда ее уже развернуло задом, из полученных пробоин начал валить густой черный дым, как из трубы парохода, в котором вовсю раскочегарили угольные топки.

«Тридцатьчетверка», за которой шли переменники Гвоздева, по диагонали приблизилась к сектору наступления подбитого Т-34. Потапов, скомандовав залегшим бойцам «Вперед, в атаку!», первым устремился под прикрытие танка. В этот момент с левого фланга еще ближе к штрафникам сместился экипаж Т-70.

«Тридцатьчетверка» с выведенной из строя ходовой частью продолжала вести огонь из танкового орудия и пулеметов, прикрывая справа наступление левофланговых танковых экипажей и второго и третьего отделений штрафников.

Грохот орудий смешался в один непрерывный, неумолкающий громовой раскат, испещренный молниями выстрелов и взрывов, сотрясающих землю и воздух, окатывавших с головы до ног горячей смесью порохового дыма, раскаленной пыли и прогорклой вони бензиновых и дизельных выхлопных газов.

XIV

Вой снарядов перекрывал лязг металла, бивший по ушам скрежет брони. Рев двигателей становился таким надсадным, как будто стадо взбесившихся быков в сотни, тысячи голов забивали одновременно на залитой, затопленной свежей кровью бойне.

Орудия стреляли в упор, всаживая снаряды в тяжелую бронированную сталь, разрывая ее на куски. Еще один Т-70, прошитый насквозь выстрелом танковой пушки «пантеры», сотрясло от мощного взрыва. Сдетонировавший в танке боекомплект превратил машину в сноп огня. Силой взрыва вырвало башню и подбросило вверх, а корпус раскрылся кверху лоскутами брони, подобно лепесткам страшного черного металлического цветка.

Немецкие пехотинцы выскочили из клубов дыма неожиданно, как пятнистые черти из самого пламени разверзшейся вдруг преисподней.

– Гранаты!.. Рукопашную!.. – успел крикнуть Гвоздев, нажимая на спусковой курок ППШ.

Очередь вошла в набегавший из мутного грязно-коричневого молока силуэт, и он, нырнув вниз, исчез, растворился, будто и впрямь был сотканным из дыма призраком.

Автомат бился в руках, прошивая плотным роем пуль все пространство по правую сторону от корпуса танка. Вот один из немцев коротко замахнулся на бегу. Взрыв ухнул где-то за спиной Демьяна, слева. Раздался истошный крик и следом – клокочущие звуки ярости, перемежавшиеся отборными матерными ругательствами.

Пули свистели вокруг. Кто-то сбоку глухо рычал. Противники сшиблись. И вот уже покатились по земле бесформенными грудами, в которых не было ничего человеческого, а только хищный животный храп, и рычание, и крик.

Степа сбил с ног немца, который несся прямо на Гвоздева, и тот, перепрыгнув через сцепившихся, оказался перед фашистом в надвинутой на глаза каске. Весь он был размытый, пятнистый и неумолимый, как сама смерть. Гвоздев по инерции прыжка летел на него, и ППШ увело влево, и требовались доли секунды, чтобы направить ствол на врага.

XV

Фашист стоял как вкопанный, будто ждал тут его целую вечность, чтобы взять его – Демы Гвоздева, сына своих папы и мамы, только что, вечность назад, неистово любившего свою прекрасную возлюбленную Стешу, жизнь.

В расширившихся зрачках Демьяна промелькнули все эти зримые картины, но тут же их заслонил зловещий силуэт эсэсовца, который отпечатался, словно негатив фотоснимка.

Немец держал свой «шмайсер» на весу, на уровне поясного ремня. Автомат подпрыгнул от выстрела, и ствол его разорвался с сухим треском, словно новогодняя хлопушка. Демьяну как будто железным ломом с силой ударили по ППШ, зажатому в руках. Он едва не выпустил автомат из рук.

Ладони словно ошпарило кипятком, но Гвоздев не заметил этого. Мелькнула молнией мысль, что он уже умер, но что, по какому-то высшему соизволению, ему еще дано время, чтобы вступить в схватку с призрачным немцем.

Он выставил обе руки, все так же сжимавшие ППШ, исковерканным вражеской очередью барабаном магазином вперед. Тяжелый металлический барабан пришелся в промежуток между каской фашиста и воротником его испятнанной куртки. С глухим стуком немца откинуло назад, и Гвоздев, потеряв точку опоры, рухнул на него плашмя.

Фашист не подавал признаков жизни, но Демьян еще несколько раз поднял и опустил приклад ППШ туда, где слетевшая с головы каска сначала открыла человеческое лицо, но потом эти черты стерлись, превратились в что-то нечеловеческое, безобразное.

XVI

Из фонтанов огня и дыма, на фоне рычащих и лязгающих темных танковых громадин появлялись пятнистые фигуры гитлеровцев. Демьян сполз с убитого им немца и, положив ППШ на грудь фашиста, нажал на курок. Автомат молчал. Искореженный барабан не досылал патроны. Перехватив автомат в левую руку, Демьян выхватил из правого кармана РГД и с ходу разжал непослушными пальцами усики, стопорившие чеку.

Сорвав кольцо, он метнул гранату в приближавшиеся из дымовой завесы силуэты. Потом перекинул ППШ за спину и вытянул из-под ладони фашиста ремень «шмайсера». Рука эсэсовца была окоченевшей и очень тяжелой и едва поддавалась усилиям штрафника, как будто он и мертвый всячески противился врагу.

Справа вдруг надвинулась огромная черная громадина. Сразу два ярко-красных факела неистово, с оглушающим грохотом метались на черной морде, слева от маски ствола и внизу, в левой части скошенной бронеплиты.

Лязгая гусеницами, качая длинным стволом, чудище катило всего в нескольких метрах от Гвоздева. Пулеметные очереди разлетались веером в стороны, взрывая землю. Скорее инстинктивно, чем осознанно Демьян прильнул к земле, уткнув голову в окоченевший бок поверженного им фашиста. Он чувствовал темечком, как вздрагивает немец от ударов пулеметных пуль.

Гранаты одна за другой полетели в «пантеру» с левого фланга. Одна отскочила от борта, разорвавшись на земле. Вторая рванула позади башни, прямо на броне. Осколки, отбарабанив по металлу, разлетелись в стороны, не причинив толстокожему чудищу вреда.

Слева из дыма и пыли возникла корма «тридцатьчетверки». Танк пятился, ведя огонь из пулеметов, посылая в сторону противника снаряды с промежутками, которые казались вечностью. С левой стороны корпуса и из-под гусениц тянулся черный дым.

XVII

Потапыч возник откуда-то со стороны только что прошедшей им в тыл «пантеры». Заметив Гвоздева, подскочил к нему.

– Живой?!.. – крикнул и тут же, удостоверившись, дал очередь вперед, по мелькнувшей из-за отступавшего Т-34 тени.

– Отходим!.. – закричал он, зачем-то тряся Гвоздева за плечо. – Танки отходят! У стрелков несколько «пантер» прорвались, на нашем – две… Потери!.. Приказ – отходим на исходные!..

Демьян, отстреливаясь, вскочил на ноги и отбежал под прикрытие откатывавшей задним ходом «тридцатьчетверки». Ноги споткнулись о что-то мягкое, и Гвоздев чуть не опрокинулся на спину. Немец лежал, навалившись на бойца в гимнастерке. Демьян сразу узнал Степу. Рывком скинув фашиста, Демьян схватил бойца за грудки и с силой тряхнул.

Тот открыл глаза, вернее, один глаз, левый, потому что под правым стремительной спелой сливой наливался синюшный кровоподтек.

– Живой?! – крикнул Гвоздев и тут же сам себе обрадовано ответил: – Живой! Подымайся, к черту, скорее, а то нас свои передавят…

Не давая Степанкову прийти в себя, Демьян потащил его кверху и, едва поставив на подгибающиеся ноги, нырнул под мышку и подхватил за лопатки.

– Держись, Степа, отходим!.. – кричал Демьян, вскидывая зажатый в левой руке трофейный «шмайсер». Его пистолетная рукоятка ходила ходуном в ладони, но Гвоздеву удавалось удерживать автомат, посылая короткие очереди в сторону врага.

XVIII

Черные клубы дыма из-под днища отступавшей «тридцатьчетверки» теперь валили вовсю, затягивая всю правую сторону непроглядным пологом. Слева Демьян заметил Подсевальникова. Тот залег в вырытой снарядом воронке и как ни в чем не бывало вел стрельбу из своего МГ, укрощенного и полностью подчиненного воле бойца. На подступах к огневой точке пулеметчика в неестественных позах застыло несколько трупов гитлеровцев.

– Я сам! Я сам, командир!..

Степанков уже самостоятельно твердо стоял на ногах. Сделав шаг в сторону от двигавшегося танка, он вскинул ППШ, но не выстрелил.

– Ни черта не видно, товарищ командир!.. – закричал он. – Точно так потемнело, как когда этот фриц мне своим «шмайсером» в глаз двинул. Сначала искры, а потом будто свет в башке выключили… Чик – и нету!..

Демьян, махнув рукой Степанкову, прыгнул в воронку к Подсевальникову. «Тридцатьчетверка» прошла в паре метров правее воронки, погрузив ее в непроглядный вонючий мрак.

– Товарищ Гвоздев! – обрадованно приветствовал пулеметчик командира отделения.

Лицо его было невозмутимо спокойным, как будто он находился не в самом эпицентре двух неистово сшибавшихся бронированными лбами сил, а на тренировочном учебном стрельбище.

– Отходим, Сева… Приказ! – с ходу крикнул ему Демьян.

– Эх, товарищ Гвоздев! Я только работать начал… – с легкой досадой выдохнул Подсевальников. – Четверых с ходу уложил, а здесь сменил ствол и – еще восьмеро… Сами в зачет лезут… Мечта, а не позиция.

– Сейчас наши танки отступят, и твоя мечта окажется у немца в… – выругавшись, проговорил Демьян. – Так что надо позицию менять.

XIX

У запасливого Севы помимо нескончаемого потока трофейных пулеметных лент оказалась целая связка трофейных «колотушек», аккуратно размещенных в «сидоре». По команде Гвоздева они свинтили колпачки и, дернув за шнурки взрывателей, одновременно метнули гранаты в каски фашистов, замаячившие в изодранных дымных султанах.

Взрывы брошенных гранат прозвучали среди грохота орудийных орудий, как хлопки. Демьян результатов броска не видел, выкарабкиваясь из воронки вслед за Степанковым.

Немецкие пехотинцы теснили штрафников по всей линии атаки. Те не бежали в панике сломя голову. Прикрывали друг друга, оттаскивали раненых, использовали свои и вражеские танки в качестве прикрытия.

Схватка как бы разделилась на два самодостаточных боя. Танки вели между собой ожесточенную огневую дуэль, а в рядах между ними, используя бронированные корпуса как прикрытия, остервенело дралась пехота.

В первом отделении за подбитой «тридцатьчетверкой» завязалась рукопашная схватка. С эсэсовцами плечом к плечу сошлись бойцы Пилипчука и танкисты экипажа Т-34. Исход поединка решил стрелок-наводчик, выбравшийся из люка башни с ручным «дегтярем».

В двух десятках метров позади горела вражеская «пантера», одна из двух, прорвавшихся на рубеже роты капитана Телятьева. Вражеские машины, появившиеся за спинами наступавших, встретили артиллерийские орудия. Расчет лейтенанта Денисова в упор всадил во вражескую морду 76-миллиметровый снаряд. Бронебойный угодил аккурат в уязвимое место в целом отлично защищенного переда «пантеры», под маску ствола.

XX

Машина, ошеломленная точным попаданием, остановилась. В тот же момент с левого фланга, где на огневые позиции выдвинулись СУ-122, прилетел в левую бочину вражеского танка посланный «сушкой» снаряд. Вслед за яркой вспышкой взрыва вся левая сторона «пантеры» сразу занялась огнем. Скорее всего пробило бензобаки. Пламя вдруг полыхнуло разом, окутав танк огневым шаром, который взметнулся вверх.

Вторая «пантера» продвинулась еще на несколько метров ближе к оборонительному рубежу штрафников вдоль реки. В течение этого времени она выдержала несколько прямых попаданий в лобовую часть снарядов «сорокапяток» и 57-миллиметрового ЗИСа.

Когда загорелся подбитый соседний танк, экипаж второй машины стал спешно отходить к пылающей «пантере», прикрывая свое движение пулеметным огнем. Из горящего немецкого танка выскакивали охваченные пламенем танкисты и попадали под перекрестный огонь отступавших второго и первого отделений взвода старшего лейтенанта Коптюка.

Отойдя на несколько метров, штрафники залегали и встречали наседавших эсэсовцев огнем винтовок, пулеметов, добытого в рукопашных схватках трофейного стрелкового оружия.

На левом фланге, используя в качестве укрытий воронки, сделанные танковыми гусеницами земляные отвалы, малейшие складки местности, залегли бойцы третьего отделения.

XXI

Демьян отдал приказ экономить патроны и не палить почем зря в непроглядный дым. Темп вражеского наступления резко спал. Что-то сломалось в туго натянутой пружине эсэсовского механизма. Даже на первый брошенный на поле взгляд было понятно, что помешало немцам. По всей линии наступления из конца в конец горели и дымились танки.

Были среди них и немецкие, но Гвоздеву показалось, что почти все – «тридцатьчетверки» и «семидесятки». Некоторые, выведенные из строя, оставались на ходу, одну машину Т-70 буксировал экипаж «тридцатьчетверки». У Демьяна сжалось сердце при виде боевой техники, менее чем за час превращенной в груды искореженного, горящего и тлеющего металла.

Дым, скопившийся в середине поля, стал рассеиваться, открывая глубокую перспективу картины разгрома. Немцам тоже досталось. Их машины догорали на той стороне поля. Несколько самостоятельно отходили к высоте, две – при помощи буксира. На самом краю правого фланга полыхал «тигр».

Прямо на броне пылающего танка взметнулся огненный столб взрыва. Снаряд послала одна из «сушек», и тут же, как по команде, остальные «самоходки» дали залп по отступающим к высоте машинам немцев.

Демьян не успел даже заметить, как пять самоходных артиллерийских установок развернулись в цепь за спинами штрафников, прямо в виду оборонительных траншей второго взвода. Со стороны колхоза выдвигались в поле несколько 152-миллиметровых «самоходок» и танки. Они вели беглый огонь по немецким танкам, наступавшим со стороны леса.

Под прикрытие орудийного огня «самоходок» выходили с поля боя уцелевшие танки. Экипажи перестраивались и, развернувшись, снова устремлялись вперед.

Канонада, на несколько минут утихнув, усилилась. Заработали артиллерийские орудия и минометы со стороны стрелкового полка. Демьян едва успел поймать пересохшими губами горлышко фляги и сделать глоток теплой воды.

– Приготовиться!.. В атаку-у! – долетело сквозь грохот рвущихся вражеских снарядов, посыпавшихся на штрафников и дальше, на боевые порядки «самоходок».

Ад начинался с самого начала. Поправив съехавшую на лоб каску, Гвоздев взял автомат в левую руку и утер рукавом гимнастерки губы.

– Отделение!.. В атаку!.. Впере-од!..

С криком Гвоздев оттолкнулся кулаками от земли и, распрямившись на ногах, бросил свое тело вперед, в скрежещущее стальными жерновами пекло разгоравшегося с новой силой танкового боя.

* * *

Бой на рубеже реки Псел продолжался в течение суток. Штрафники вместе с экипажами танков и «самоходок» несколько раз переходили в атаку и, встречая ожесточенное сопротивление эсэсовцев, были вынуждены отступать на исходные позиции. После многочасовой кровопролитной схватки противники остались на исходных рубежах, а поле боя усеяли остовы десятков искореженных горящих машин, десятки убитых и раненых.

После трех суток изнурительных боев, понеся большие потери, танковые дивизии СС отказались от наступательных действий в районе железнодорожной станции Прохоровка. Обескровленные эсэсовские дивизии отступили, распрощавшись с идеей овладения Прохоровкой.

Отдельный штрафной батальон под Прохоровкой проявил отвагу и мужество, отмеченные командованием армии. Безвозвратные потери личного постоянного и переменного состава составили восемьдесят шесть процентов. Старший лейтенант Федор Коптюк в ходе боя получил сильную контузию и после возвращения в батальон был назначен командиром роты вместо тяжело раненного осколком мины капитана Телятьева.

Боец переменного состава Демьян Гвоздев у реки Псел получил пулевое и осколочное ранения, был представлен на искупление и после излечения в госпитале вернулся в штрафной батальон через месяц с назначением на должность командира первого взвода второй роты вместо погибшего под Прохоровкой лейтенанта Смижевского.

Санинструктор санвзвода отдельного штрафного батальона Степанида Вольская в ходе боя на рубеже реки Псел вынесла из-под обстрела свыше тридцати бойцов. Во время минометного обстрела получила осколочное ранение и была эвакуирована в тыл. Была представлена к ордену Красной Звезды. Находилась на излечении в течение трех месяцев, после чего продолжила службу в одном из госпиталей 1-го Украинского фронта.

И Демьян Гвоздев, и Стеша Вольская пытались отыскать друг друга через полевую почту, с помощью запросов и расспросов, письменных и устных, но безуспешно. Больше они так никогда и не встретились.

Примечания

1

Обиходное армейское название противотанкового ружья (ПТР).

2

«Школа баянистов» – бытовавшая в войсках шуточная расшифровка аббревиатуры ШБ – «штрафной батальон».

Content

Роман Кожухаров
Штрафбат под Прохоровкой. Остановить «Тигры» любой ценой!

Глава 1 Первая схватка с «пантерами»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

Глава 2 Рубеж реки Псел

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

Глава 3 Бой у колхоза «Октябрьский»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XXIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

Глава 4 Залечивая раны

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

Глава 5 Не на жизнь, а на смерть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания