А. В. Владимирский

Великий Ганди. Праведник власти

Разработка дизайна серии Петра Волкова

Оформление переплета и суперобложки Юрия Щербакова

Фотографии на переплете и суперобложке: Omikron Omikron / Getty Images / Fotobank.ru;

Malgorzata Kjstryn / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Предисловие

Махатма Ганди — один из величайших мыслителей и моральных авторитетов не только Индии, но и всего человечества. Для индийцев он — настоящий святой.

Альберт Эйнштейн с искренним удивлением говорил: «Возможно, грядущие поколения вряд ли поверят, что такой человек из обыкновенной плоти и крови ходил по этой земле». А один из ближайших учеников и соратников Ганди, глава Индийского национального конгресса и первый премьер-министр независимой Индии Джавахарлал Неру утверждал: «Нет человека, способного письменно воспроизвести подлинную жизнь Ганди, если этот человек не так же велик, как сам Ганди. Поэтому нам не следует ожидать того, что мы будем располагать истинным и полностью адекватным описанием жизни этого человека. Написать биографию Ганди само по себе трудно; эта задача становится еще более сложной, поскольку его жизнь не отделима от жизни Индии на протяжении полувека или более. Тем не менее, если и существуют многочисленные попытки написать о его жизни, они могут быть успешными, проливая свет на некоторые стороны его беспримерной деятельности, а также давая другим людям определенное понимание этого незабываемого периода истории Индии».

И он же говорил о Ганди, своем близком друге: «Он был, точно мощный приток свежего воздуха, побудившего нас расправить члены… луч света, пронзивший мрак; точно вихрь, перевернувший все вверх дном, в том числе наше мышление. Он не сошел с неба; он словно возник из масс индийского народа, говорил на языке народа и постоянно обращал внимание на ужасающее положение масс».

Но тут же Неру оговаривался: «Все в нем — необыкновенный парадокс». Действительно, сила Ганди порой кажется слабостью, а то, что выглядит его достоинством, легко превращается в недостаток, но в конечном счете порой помогает конечному торжеству его идей.

Ганди считал: «Моя жизнь образует неразделимое целое: все мои действия связаны воедино. Все они проистекают из неугасимой любви к человечеству». А во вступлении к автобиографии писал: «Я поклоняюсь Богу только как Истине. Я еще не нашел его, но ищу. Я готов в своих исканиях пожертвовать всем самым дорогим для меня. Если понадобится жертва, я отдам даже жизнь, думаю, что я готов к этому. Все же до тех пор, пока я не познал эту абсолютную истину, я должен придерживаться относительной истины в своем понимании ее. Эта относительная истина должна быть моим маяком и щитом». Этой относительной истиной для Ганди была борьба за освобождение индийского народа, но только ненасильственными средствами.

Я, разумеется, не претендую на то, чтобы быть человеком, столь же великим, как Махатма Ганди. И отнюдь не собираюсь писать его полную, академическую биография, которая заняла бы добрый десяток томов. Моя задача значительно скромнее — дать представление широкому кругу читателей о жизни Ганди и о его учении, в котором воплотилась созданная им философия ненасилия (сатьяграха; в переводе с хинди — «упорство в истине»). При этом особый упор будет сделан на политической деятельности Ганди и на значение сатьяграхи в качестве главного орудия политического протеста. Применяемая Ганди тактика ненасильственного сопротивления казалась утопичной, но именно она в конечном счете привела Индию к достижению независимости, сделав слишком дорогостоящим для Великобритании сохранение колониального господства.

Всему миру запомнился его аскетический облик. Вокруг худого тела он обматывал кусок домотканой материи — кхади, носил сандалии на босу ногу, в руках посох, светлые, горящие глаза в очках, открытая улыбка доверчивого ребенка. Говорил он негромко и мягко, но это только усиливало его харизму.

В сентябре 1921 года, чтобы достичь еще большей простоты, Ганди стал носить только набедренную повязку — «костюм нищего». Его друзей это удивило и позабавило, как и лондонскую публику в 1931 году, когда, несмотря на холодную и пасмурную погоду, Ганди появился на улице в одной лишь набедренной повязке.

Рабиндранат Тагор по поводу нового одеяния Ганди писал: «Махатма Ганди появился на пороге миллионов обездоленных в Индии, одетый, как они, говоря на их собственном языке… Кто еще так же безраздельно принимал огромные массы индийского народа, как собственную плоть и кровь?.. Как только в двери Индии постучалась любовь, они распахнулись настежь. Всякая внутренняя скупость исчезла».

Ганди был абсолютно бескорыстен. Он любил путешествовать, исходил всю Индию пешком. Знал почти все языки Индии — хинди, урду, тамили, гуджарати, телугу, маратхи, бенгали и, конечно же, язык колонизаторов — английский. Спал на топчане, и очень мало, чтобы больше оставалось времени для работы.

Также и в доме у него не было ничего лишнего. Только то, что необходимо для работы и для удовлетворения самых минимальных жизненных потребностей.

Ганди был строгим вегетарианцем, не употреблял в пищу даже яиц, не пил ни молока, ни чая. Сам готовил себе пищу. У него не было слуг, хотя миллионы индийцев почли бы за счастье помочь Махатме.

Ганди стремился к тому, чтобы законами общечеловеческой морали и справедливости руководствовались люди и государства, и верил, что эта цель достижима, хотя многие полагали ее утопией.

Можно сказать, что Махатма Ганди был националистом, тем более что он основал Индийский национальный конгресс. Но национализм он понимал очень широко и был убежден, что национализм одного народа не может нанести вреда никакому другому народу. Он провозглашал: «Национализм, в моем понимании, означает, что моя страна должна обрести свободу, что, если нужно, вся моя страна должна умереть, чтобы человечество могло жить…».

Главная заслуга Ганди перед Индией и человечеством заключается в том, что он сумел добиться независимости своей страны, применяя исключительно ненасильственные методы борьбы. Если бы не Ганди, в Индии могла бы разгореться настоящая антиколониальная война, которая унесла бы многие миллионы жизней. Правда, тысячи индийцев погибли от рук британских колонизаторов в ходе подавления мирных акций гражданского неповиновения, но вины Ганди в этом, разумеется, нет, и тысячи погибших — это все же не миллионы.

Детство и юность

Индия издревле — страна каст. Мохандас Карамчанд Ганди — так звали нашего героя при рождении — происходил из семьи, принадлежавшей к торгово-ростовщической джати бания, относящейся к варне вайшьев. В Индии существует четыре главных сословия (варны) (санскр. «цвет»): брахманов (священнослужителей), кшатриев (воинов), вайшьев (торговцев, скотоводов и земледельцев) и шудр (слуг и разнорабочих). Они существовали еще за 1500 лет до н. э. В Средневековье варны сохранились, но раздробились на множество джати (каст) (порт, casta — «происхождение», изначально «чистая порода»). Поскольку последователи индуизма верят в перевоплощение, они считают, что тот, кто соблюдает правила своей касты, в будущей жизни поднимется по рождению в более высокую касту; тот же, кто нарушает эти правила, в новом перерождении опустится в более низкую касту. А каждая имеющая наименование каста делится на множество подкаст, поэтому точное число джати в современной Индии подсчитать невозможно. В последний раз сведения о числе каст и подкаст в Индии были опубликованы в 1931 году. Тогда их насчитали 3000, но это число наверняка приуменьшено.

Из касты бания выходили обычно торговцы и чиновники. Отец Мохандаса Карамчанд (Каба) Ганди был диваном (главным министром) княжества Порбандар в Гуджарате. Он не имел законченного образования, но хорошо знал индуистские традиции. В семье строго соблюдались индуистские обряды. Особой набожностью отличалась мать Ганди Путлибай. Посещение богослужений в храмах, принятие обетов, соблюдение постов, строгое вегетарианство, самоотречение, чтение священных индуистских книг — все это Ганди под влиянием матери практиковал с самого детства. Мать же могла держать несколько постов подряд. Познав однажды вкус мяса, Мохандас испытал к нему отвращение, и желания повторить эксперимент у него никогда не возникало. Он съел маленький кусок козлятины, и потом ему казалось, что живая коза стонет у него в животе. Он честно сообщил о своем поступке отцу, искренне в нем раскаиваясь, и тот его простил. Ганди дал слово больше никогда не брать в рот мяса и свое обещание сдержал.

К матери Мохандас питал особую любовь, считал ее настоящей святой. «Его голос смягчался, когда он говорил о ней, его глаза загорались любовью», — свидетельствовал один из его друзей в 1908 году, когда Ганди было уже 39 лет.

Отец Ганди отличался веротерпимостью и довольно часто принимал в своем доме мусульман. Веротерпимости он научил и сына. Родители также внушили ему, что нельзя причинять вред и насилие всему живущему на земле, что именно в этом заключается высшая добродетель.

Мохандас Карамчанд Ганди родился 2 октября 1869 года в небольшом княжестве Порбандаре, одном из сотен княжеств, расположенных в Западной Индии. Место его рождения — городок Порбандар — хоть и столица княжества, но всего лишь небольшой рыболовецкий порт в Гуджарате. Дома здесь строили из белого камня, почему Порбандар иногда называли белым городом. Большинство жителей княжества говорили по-гуджаратски. Дом Ганди стоял рядом с двумя индуистскими храмами. Семья была набожной. Отец Ганди, крупный чиновник колониальной администрации, славился прямотой и неподкупностью, что было редкостью для колониальной администрации, в значительной степени коррумпированной. Как пишет Мохандас Ганди в автобиографии, «на протяжении трех поколений, начиная с моего деда, наша семья поставляла нескольким штатам премьер-министров», славившихся честностью и принципиальностью. По словам Ганди, его отец «не получил никакого образования, а лишь приобрел большой практический опыт; в лучшем случае он доучился до пятого класса гуджаратской школы. Об истории и географии отец не имел никакого понятия». К отрицательным качествам отца Ганди относил импульсивность и вспыльчивость, а также то, что он «возможно, был склонен к плотским утехам». Каба Ганди был женат четыре раза. По всей видимости, он не отличался супружеской верностью, да и последняя жена была младше его более чем на двадцать лет.

Первые три жены рано умерли, и от них остались две дочери. Четвертая жена Путлибай родила еще одну дочь и трех сыновей, Мохандас был самым младшим ребенком. Он рос хилым, стеснительным и боязливым мальчиком, не проявлявшим, казалось, особых способностей к учебе. Но он всегда был прилежным учеником и любящим сыном.

В конце 1882 года, в возрасте 13 лет, Мохандас по настоянию отца вступил в брак со своей ровесницей Кастурбай, что для Индии было обычным возрастом вступления в брак. В данном же случае немаловажную роль играли соображения экономии. Как раз в это время старший брат Мохандаса собирался жениться, а вместе с ним и двоюродный брат. Проведя сразу три церемонии, можно было немало сэкономить.

Позднее Ганди писал, что нет «никаких моральных доводов, которыми можно было бы оправдать столь нелепые ранние браки», поскольку в этом возрасте супруги еще несамостоятельны. К счастью, Мохандас и Кастурбай полюбили друг друга, и никакие жизненные испытания не смогли их разлучить.

Свадьба была омрачена тем, что во время переезда из Раджкота, где тогда жило семейство Ганди, в Порбандар, где должна была состояться свадьба, отец упал и расшибся. Ганди вспоминал: «Мой отец держался молодцом, несмотря на свои раны, и высидел всю свадебную церемонию… Тогда я был далек от мысли, что однажды буду сурово корить его за то, что он женил меня так рано».

Мохандасу приходилось разрываться между женой-ребенком, школой, куда он продолжал ходить, и заботами об отце. Последние годы жизни Карамчанда он с любовью взял на себя обязанности сиделки. Вскоре после свадьбы младшего сына отец умер. Его смерть Мохандас переживал очень тяжело.

Находясь при больном отце, Ганди думал о жене, и думал об отце, когда был с женой. В результате столь бурной жизни он забросил учебу и остался на второй год. По признанию Ганди, он был посредственным учеником. В школе Ганди чувствовал себя не слишком уютно. Он признавался: «От малейшей неприятности у меня слезы наворачивались на глаза. Если я заслуживал — или учителю казалось, что заслуживал, — нагоняй, мне это было нестерпимо». Как-то в субботу Ганди опоздал в школу. Он оправдывался: «Я ухаживал за отцом, часов у меня не было, облачное небо ввело меня в заблуждение. Когда я пришел, все остальные уже ушли». Ему не поверили и наказали, хотя он говорил святую истинную правду. От горя мальчик заплакал и навсегда усвоил одну важную истину: «Правду надо говорить с осторожностью». Впоследствии Ганди все же добился, чтобы его освободили от посещения уроков этого сурового учителя, чтобы ухаживать за больным отцом.

У Мохандаса и Кастурбай Ганди было четверо сыновей: Харилал (1888–1948), Манилал (28 октября 1892–1956), Рамдас (1897–1969) и Девдас (1900–1957). Роды младшего сына Ганди принял сам, поскольку акушерка опоздала. Однако от старшего сына Харилала отец впоследствии отказался, поскольку тот пил, развратничал и влезал в долги. Еще в 1911 году Харилал порвал все связи с семьей, которая возражала против того, чтобы он получил высшее образование в Англии. Харилал хотел стать преуспевающим адвокатом и не принимал участия в национально-освободительном движении. Несколько раз Харилал менял религию, назло отцу обратившись в ислам, но потом вернулся к индуизму и умер от цирроза печени 18 июня 1948 года, ненамного пережив отца и успев побывать неузнанным на его похоронах. Все остальные сыновья были помощниками и последователями отца и активистами его движения за независимость Индии. Девдас стал мужем Лакши, дочери Раджаджи, одного из руководителей Индийского национального конгресса и горячего сторонника Ганди. Однако Раджаджи принадлежал к варне браминов, а межварновые браки противоречили религиозным убеждениям Ганди. Тем не менее в 1933 году он дал Девдасу разрешение на брак.

В письме своему сыну Манилалу, когда тому исполнилось 17 лет, Ганди нарисовал суровую картину своих детских лет: «Забавы, развлечения позволительны только в невинном возрасте, то есть до двенадцати лет. Как только ребенок достигает разумного возраста, он должен научиться поступать, полностью осознавая свою ответственность, и постоянно и осознанно работать над своим характером… Помню, когда я был моложе тебя, самой большой радостью для меня было ухаживать за отцом. Начиная с двенадцати лет я больше не знал забав и развлечений».

По мнению американского психоаналитика Эрика Эриксона, «сексуальность Ганди оказалась окончательно испорчена юношеской безудержностью, исчерпав его силу духовного сосредоточения». Возможно, это обстоятельство в дальнейшем привело Ганди к аскетизму.

«Плотское желание явилось позже, — вспоминал Ганди. — Я предлагаю задернуть здесь занавесу над моим стыдом». Очень скоро он стал мучить Кастурбай ревностью, которую разжигал один его друг. Впоследствии Ганди каялся: «Никогда я не забуду, никогда не прощу себе, что довел свою жену до отчаяния своими подозрениями… Каждый раз, вспоминая о тех мрачных днях сомнений и подозрений, мое безумие, жестокость моего желания наполняют меня отвращением…». Но тут «Брахмачарья предстала предо мной во всем своем блеске, и я понял, что жена не раба мужа, а подруга и опора, спутница, делящая с ним наравне радости и горести, и что она так же, как муж, вольна выбрать свою дорогу… Овладев мною, брахмачарья неудержимо подталкивала меня к женщине как матери человеческой. Она стала слишком священна для меня, чтобы быть объектом плотской любви. Таким образом, каждая женщина стала для меня сестрой или дочерью».

Однажды под влиянием друга Ганди посетил бордель, но с проституткой оказался полностью несостоятельным, поскольку, по его собственному признанию, был «поражен слепотой и немотой», так что женщина его выгнала, осыпая оскорблениями. Впоследствии Мохандас даже радовался, что был таким образом спасен от грехопадения, хотя, по его утверждению, «если судить строго с точки зрения этики, такие случаи нельзя рассматривать просто как проявление малодушия: здесь присутствовало и плотское желание, требовавшее насыщения…».

«Секрет величия Ганди заключается не в отсутствии изъянов и человеческих слабостей, а в его неустанном внутреннем поиске и сильной вовлеченности в проблемы человечества», — утверждал его соратник Нирмал Бозе. Грехи молодости за Ганди водились, но он сумел их преодолеть благодаря сильной воле.

Отец Ганди умер ночью. Торопясь к жене, Мохандас оставил присматривать за умирающим своего дядю. Но вскоре за ним пришли. Он бросился в комнату отца и увидел, что отец скончался на руках у дяди, и тот исполнил долг, который сын хотел исполнить сам. «Я понял, что если бы меня не ослепила животная страсть, я избежал бы муки оказаться вдали от отца в его последние минуты». Жена в то время была беременна, но ребенок умер вскоре после рождения. Ганди воспринял это карой за то, что пренебрег сыновьими обязанностями ради плотских утех. Как он отмечал, «мне потребовалось много времени, чтобы стряхнуть с себя цепи желания, и прежде чем победить его, мне пришлось пройти через много испытаний».

В автобиографии Ганди признавался в том, что в юности начинал курить и даже воровал у слуг мелкие монетки, чтобы купить сигарет, а затем, в раскаянии, даже думал покончить с собой, но в конце концов нашел силы превозмочь пагубную страсть.

Кастурбай была неграмотна, в школе, как и подавляющее большинство индийских женщин, не училась. Она была покорной воле мужа, как и предписывала традиция, но вместе с тем независимой и решительной, собственной волей, которую она отстаивала при внешней покорности. Ганди вспоминал, что жена стала его первым учителем по применению практики ненасилия. Он так и не смог заставить ее научиться читать и писать, даже тогда, когда Кастурбай стала известна всей стране и почитаема как жена любимого нацией Бапу (отца нации) и его верной соратницей в выполнении общенациональной миссии.

В молодости Кастурбай любила украшения и красивую одежду. В конце жизни ее спросили, жалеет ли она о том времени, когда красиво одевалась; она ответила: «Самое важное в жизни — выбрать одно направление и позабыть обо всех остальных». Так же считал и Ганди.

Замечу, что о детских годах Ганди мы узнаем почти исключительно от него самого. Однако, поскольку Ганди дал себе обет никогда не лгать, верить ему можно почти абсолютно. Хотя какие-то неосознанные ошибки памяти и могли случаться.

В среднюю школу Мохандас ходил в возрасте от 6 до 16 лет. Сначала он хотел стать врачом, но старший брат воспротивился, заявив, что представители их касты не должны заниматься вскрытием трупов, и напомнил, что отец мечтал об адвокатской карьере сына.

В 15 лет Ганди совершил кражу. Его брат взял деньги в долг, но не возвращал. Тогда Мохандас похитил кусочек золота с браслета, принадлежавшего брату. Эта кража камнем давила на его совесть, и Мохандас почувствовал потребность сознаться в своем поступке отцу. Он исповедался в письме, которое показал ему, прося прощения. Ганди вспоминал: «Он прочел все письмо до последней строчки, и слезы выступили у него на глазах, потекли по щекам, стекая на бумагу. На мгновение он закрыл глаза, чтобы подумать; потом разорвал листок. Чтобы прочесть его, он сел. Теперь он снова лег. Я тоже плакал. Я видел, что он ужасно страдает… Для меня это был живой урок ахимсы. В тот миг я видел в этом лишь отеческую любовь, но сегодня я знаю, что это была ахимса во всей ее чистоте… она преображает все, к чему прикасается. Власть ее безгранична… Я ожидал гнева, суровых слов; думал, что он будет бить себя по лбу. А увидел его необычайно миролюбивым — я уверен, что это благодаря моему полнейшему признанию…». Так он усвоил ту истину, что миролюбие сильнее гнева, что искренность и покаяние — это путь к прощению.

По словам Джавахарлала Неру, Ганди еще в молодые годы, проведенные в Гуджарате, проникся мыслью, что «ненасилие — это глубинный принцип человеческого развития», с чем сам Неру, кстати сказать, не был согласен.

Ганди впоследствии утверждал: «Для меня ненасилие — не просто философская категория, это закон и суть моей жизни…Ахимса (поведение и образ действий, при которых первым требованием является ненанесение вреда; ненасилие, распространенное в виде обета в буддизме, индуизме и джайнизме. — А.В.) — основа для поисков истины. Поиски эти тщетны, если они не строятся на ахимсе. Все мы из одного теста сделаны, все мы дети одного Творца, и Божественные силы в нас безграничны. Третировать человеческое существо — значит третировать эти Божественные силы и тем самым причинять зло не только этому существу, но и всему миру. Для меня всегда было загадкой, как могут люди считать для себя почетным унижение ближнего… В реальности нет ничего, не существует ничего, кроме истины. Вот почему сат, или истина, возможно, самое важное имя Бога… Ахимса и истина настолько тесно переплелись, что практически невозможно отделить их друг от друга. Они словно две стороны одной медали, вернее, гладкого металлического диска без отпечатка. Кто скажет, где у него реверс, а где аверс? Однако ахимса — это средство, а истина — цель».

Однако Джавахарлал был уверен, что Ганди — это не вполне человек и сделан он из другого теста, чем обычные люди: «В индийской мифологии есть множество историй о великих аскетах, которые, благодаря твердости своего жертвенного духа и накладываемых на себя покаяний, сумели воздвигнуть гору заслуг, способную потрясти устои. Кипучая энергия и внутренняя сила Ганди, а также его неистощимая духовность часто заставляли меня вспоминать об этих полубогах. Он явно был из другого теста, чем обычные люди, иной, редкой закваски. И очень часто из глубины его глаз на нас смотрела Неизвестность».

В Гуджарате было немало последователей джайнизма — религии, для которой основным обетом является ахимса. Но и в индуизме ахимса присутствует, пусть и не в виде основного обета, а Ганди всегда был правоверным индуистом.

Большое влияние в детские годы оказала на Ганди пьеса «Харишчандра» про легендарного царя, монарха солнечной династии древнеиндийской мифологии. Этот персонаж книги «Маркандейя-пурана» известен своей добродетелью и щедростью. Харишчандра отдал мудрецу Вишвамитре все свои богатства и земли. Тогда Вишвамитра потребовал, чтобы Харишчандра продал в рабство самого себя, жену и сына и отдал ему вырученные деньги. Царь выполнил и это требование. Он попал в услужение к чандале (представителю самой презренной из низших каст, «неприкасаемых», происходящих, по легенде, от отца-брахмана и матери-шудры и стоящих вне системы четырех варн)) и был послан им на кладбище красть саваны. На кладбище X. встретил свою жену, пришедшую хоронить их умершего сына, и оба они решили сжечь себя на погребальном костре. Однако осуществлению этого решения помешали боги: они явились все вместе на кладбище и объяснили X., что все случившееся с ним было задумано как испытание его благочестия. Мохандас смотрел пьесу несколько раз. Позднее он признавался: «Добиваться истины и перенести все испытания, которые выпали на долю Харишчандры, — таков был великий идеал, внушенный мне этой пьесой».

Учеба в Англии

В 18 лет Мохандас продолжил учебу в недорогом колледже в Бхавнагаре. Преподавание там велось на английском (против преподавания на языке колонизаторов Ганди будет бороться потом всю жизнь). Тогда он еще плохо знал английский, ему трудно было следить за ходом занятий, и он вскоре утратил к ним интерес. По окончании первой четверти Ганди бросил учебу и вернулся домой. Тут один брахман, друг семьи, предложил послать Мохандаса учиться в Лондон. Там он и английский как следует освоит, и получит солидное образование и солидные связи. Брахман убеждал родных Ганди: «На вашем месте я послал бы его в Англию. Сын мой, Кевалрам, говорит, что стать адвокатом там совсем нетрудно. Через три года Мохандас вернется. Расходы на жизнь в Лондоне не превысят четырех-пяти тысяч рупий. Представьте себе адвоката, вернувшегося из Лондона. Здесь, в Индии, он будет жить шикарно! По первой же просьбе он получит пост дивана, как и его отец. Я очень советую послать туда Мохандаса еще в этом году. У Кевалрама в Лондоне много друзей. Он даст рекомендательные письма к ним, и Мохандас легко там устроится».

Ганди гораздо больше привлекала медицина, которой он интересовался всю жизнь, чем юриспруденция. Но решение на семейном совете было принято в пользу адвокатской карьеры. В результате в возрасте 19 лет, в 1888 году, Мохандас Ганди действительно поехал в Лондон учиться. Но вокруг этой поездки в семействе Ганди развернулась нешуточная борьба. Необходимые пять тысяч рупий изыскал старший брат Мохандаса. А вот чтобы уговорить других родственников согласиться на поездку, потребовались нешуточные усилия. Родственникам и влиятельным друзьям семьи удалось послать Мохандаса учиться в Англию только после ожесточенных споров. Категорически против поездки был его дядя по отцовской линии, формальный глава семьи, обладавший обширными связями. Он опасался, что в Англии племянник не сможет следовать нормам и правилам индуистской религии, и с особенным недоверием относился к адвокатам. «Я не вижу разницы между их образом жизни и жизнью европейцев. Они не разборчивы в еде. У них всегда сигара во рту. В одежде они так же бесстыдны, как англичане… Все это противоречит семейным традициям». По его убеждению, правоверный индуист вообще не должен жить за пределами Индии. Лишь после того как мать взяла с Мохандаса три обета — не дотрагиваться до вина, не знать женщин и не употреблять в пищу мяса, дядя разрешил поездку.

Но тут возникла оппозиция поездке Мохандаса Ганди со стороны руководства касты бания. Шет — глава общины, находившийся в отдаленном родстве с семьей Ганди, за отказ подчиниться запрету на выезд за границу отлучил Мохандаса от касты, поскольку никогда еще «ни один из модх баниан не ездил в Англию», а посему «с нынешнего дня это дитя становится парией». Но и это не остановило юношу.

4 сентября 1888 года Ганди отплыл на пароходе из Бомбея в Англию. На землю туманного Альбиона он сошел одетый, как он думал, настоящим британцем — в белую фланелевую пару, приготовленную специально для этого случая. Ганди вспоминал: «Когда пришло время сойти на берег, я сказал себе, что белые одежды подойдут лучше всего. Поэтому я ступил на английскую землю в костюме из белой фланели. Был конец сентября, и я заметил, что лишь я один так одет». Но в белые костюмы британцы одевались только в колониях тропических областей. А в дождливой Англии публика была в темных костюмах и куталась в плащи, так что Ганди чувствовал себя белой вороной. А вот на корабле он, наоборот, одевался во все черное, заперся в каюте и старался выходить на палубу лишь тогда, когда там никого не было. Он ни с кем не общался, демонстрируя робость, удивительную для будущего кумира миллионов, умевшего убеждать в своей правоте едва ли не каждого, с кем заговаривал. Ганди питался исключительно фруктами и сластями, которые захватил с собой из Индии, так как боялся, что в Англии мясо может оказаться в любых, самых безобидных с виду блюдах.

Надо было найти себе жилье, привыкнуть к британской кухне и британским традициям. Как вспоминал Ганди, «все было чужое: народ, его обычаи и даже дома». С первого взгляда Англия ему не понравилась, но о возвращении на родину он даже не думал. Постепенно юноша освоился с новым образом жизни, и в Англии ему все больше нравилось. Ганди поступил Школу права Лондонского университета. Он изучил английский, французский и латынь, освоил юридические и естественные науки.

В то же время Ганди старался одеваться как настоящий англичанин, чтобы не чувствовать себя приниженным по сравнению с коренными британцами. Вот каким он запомнился одному из индийцев, встретивших его в Лондоне: «На нем был шелковый цилиндр, жесткий накрахмаленный воротничок, а поверх шелковой сорочки в полоску — ослепительный галстук всех цветов радуги. Костюм-тройка: пиджак, жилет, темные брюки в тонкую полоску, кожаные лаковые туфли с гетрами. Вдобавок ко всему этому — пара кожаных перчаток и трость с серебряным набалдашником».

Аскетизм Ганди шел отнюдь не от бедности. Средства позволяли ему выглядеть настоящим английским джентльменом. Опрощение и бедность стали следствием глубоких жизненных убеждений, а отнюдь не недостатка средств.

В то же время надо иметь в виду, что успех пропагандируемой Ганди сатьяграхи (ненасильственной кампании гражданского неповиновения), во многом был обеспечен тем, что подавляющее большинство индийцев, особенно в деревнях, и без всякой сатьяграхи вынуждены были жить в условиях весьма сурового аскетизма, буквально на грани голодной смерти. Поэтому их трудно было испугать тюрьмой, где порой их кормили даже лучше, чем на воле. Кроме того, доктрина индуизма учила их не бояться смерти, поскольку смерти нет, а есть лишь бесконечная череда перерождений, причем новое перерождение может оказаться счастливее прежнего. Точно так же и мусульмане, участвовавшие в сатьяграхе, не боялись смерти, поскольку верили, что праведники, погибшие за доброе дело, непременно окажутся в раю.

Отметим, что только в Индии кампания ненасильственного гражданского неповиновения имела полный успех. Это объясняется как уникальной харизматической личностью Ганди, сумевшего повести за собой миллионы, так и специфическими социальными условиями индийского субконтинента. Здесь и индусы, и мусульмане были проникнуты общинным духом и привыкли поступать так, как указывают им руководители местных общин. Поэтому в движение оказались вовлечены десятки миллионов людей по всей Индии. Кампания гражданского неповиновения могла быть успешной только при подлинно массовой, всеобщей поддержке, шла речь о бойкоте британских товаров или колониальных учреждений.

Благодаря движению вегетарианцев Ганди познакомился с трудами историка Томаса Карлейля, автора нашумевшей работы «Герои, почитание героев и героическое в истории», где герои противопоставлялись толпе в качестве основных акторов исторического процесса. Хотя Ганди впоследствии и стал одним из таких героев, он никогда не относился уничижительно к народным массам, считая себя частью народа. Он также обратил внимание на другого великого вегетарианца, Льва Толстого, труды которого он прочел уже в Южной Африке. Толстой оказал огромное влияние на Ганди, и между их учениями справедливо находили много общего.

В Лондоне Ганди встретился с Дадабхаем Наороджи, одним из основателей и первых руководителей ИНК. Тот выступал за предоставление Индии самоуправления в рамках Британской империи и утверждал, что «британские правители, стоя на часах у парадной двери Индии, уверяют мир, что защищают ее от внешних грабителей, а сами через заднюю дверь уносят то сокровище, которое сами сторожат у парадного входа». Наороджи говорил: «Мои желания и цель состоят не в том, чтобы поощрить восстание, а в том, чтобы предотвратить его и сделать связь между Англией и Индией полезной и благотворной для обеих стран, какой она несомненно может быть, но, к сожалению, еще не стала из-за дурной и несправедливой системы управления, упорно сохраняемой исполнительной властью вопреки желаниям короля, народа и парламента Англии править справедливо». Он прожил в Англии более 50 лет и стал первым индийцем, избранным в британский парламент.

Ганди, как и другие индийские студенты в Лондоне, посещал лекции Наороджи и читал издаваемый им журнал «Индия». Мохандас имел к Наороджи рекомендательное письмо, но долго не решался вручить его, робея перед патриархом индийского национального движения. Когда он все-таки пришел к Наороджи, тот его очень внимательно выслушал и пообещал: «Вы можете в любое время прийти ко мне за советом».

Ганди, оставаясь человеком, глубоко верующим в Бога, познакомился с атеистическими воззрениями руководителя английского общества «Свободомыслие», депутата парламента Чарлза Брэдлоу и проницательно заметил: «Для атеистов, вроде Брэдлоу, истина является тем же, чем для других является Бог».

Ганди познакомился и со знаменитой ирландкой Энни Безант, членом общества «Свободомыслие» и фабианского общества. В последнем она вместе с Бернардом Шоу проповедовала социалистические взгляды. Безант также была видной теософкой, правой рукой Елены Блаватской, в «Тайной доктрине» которой Индия занимала видное место. В 1893 году Безант уехала в Индию, где одно время даже возглавляла Индийский национальный конгресс.

В Лондоне Ганди прочел много религиозных книг. В частности, он впервые познакомился в английском переводе и в санскритском оригинале с памятником древнеиндийского эпоса «Бхагавадгитой», которая стала для него «непогрешимым руководством по поведению». Ганди выучил текст этой поэмы наизусть и перевел его на родной для себя гуджаратский диалект. Оттуда он почерпнул идею о том, что «надо заботиться лишь о действии, а не о его плодах», отразившуюся в том числе и в его учении о ненасилии.

Интересно, что убийца Ганди Натхурам Годзе тоже знал священный текст «Бхагавадгиты» наизусть, но из него делал вывод о том, что насилие оправдано и необходимо, если под угрозой находятся принципы индуизма.

Особенно большое впечатление на Ганди произвела книга Эдвина Арнольда «Свет Азии», где рассказывалось о жизни и учении Будды, а также английские переводы индийских священных книг, с которыми Ганди в полном объеме познакомился только сейчас. Он с увлечением прочел Новый Завет и вдохновился Нагорной проповедью Иисуса Христа. Особенно его вдохновили следующие слова: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся.

Любить нужно всех, включая врагов.

Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Будьте совершенны.

Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Матф., 5, 38–48).

В этих словах была квинтэссенция его теории ненасилия и необходимости возлюбить своих врагов.

Уже тогда Мохандас мечтал о духовном сближении Востока и Запада. Вспоминая позднее о жизни в Лондоне, Ганди говорил: «Мой неискушенный ум пытался объединить учение Гиты, „Свет Азии“ и Нагорную проповедь…».

Пытаясь стать ближе к британским студентам, Ганди брал уроки музыки и танцев, но не слишком преуспел в этих сферах. Да и уроки были дороги, а у Ганди от природы не было ни чувства ритма, ни склонности к произнесению политических речей в классическом стиле. Зато он стал активным участником движения вегетарианцев, где, по его утверждению, приобрел первый политический опыт. Его даже избрали секретарем вегетарианского общества. Ганди публиковал в журналах статьи о вегетарианской диете. Так он сумел выполнить свой обет в стране активных мясоедов и хотя бы некоторых из них сумел склонить к вегетарианству. Для Ганди переход на вегетарианскую пищу был прежде всего духовным очищением. А вот к занятиям спортом, столь популярным среди британских студентов, он так и не приобщился. Физическую форму он поддерживал длительными пешими прогулками, привычку к которым сохранил до глубокой старости.

При этом британская растительная пища Ганди не нравилась. Пресную вареную капусту и зеленый горошек он так никогда и не полюбил, оставаясь верным рису и пряной индийской кухне. Только британский хлеб ему нравился. Ганди пробовал различные диеты: ел только хлеб и фрукты, не употреблял в пищу картофель, сыр, молоко и яйца, но иногда расширял свое меню за счет некоторых из этих продуктов. Главным для Ганди было сознание того, что ради его пропитания не убивают никаких живых существ, в том числе зародышей (яйца). Он так объяснил столь строгое ограничение: «Но я был убежден, что поведение моей матери и есть то определение, которого я должен придерживаться. Поэтому, чтобы соблюсти обет, я отказался и от яиц».

Но, как признавался Ганди, в первые месяцы в Англии «все мне было чуждо — люди, манеры, сами дома».

Чтобы максимально сократить те средства, которые тратили на него родные, Ганди решил экономить во всем. «Я записывал свои расходы до последней копейки и тщательно их рассчитывал. Любая мелочь — траты на омнибус или почтовую марку, пара монеток на покупку газет — заносилась в расход, и каждый вечер перед тем как лечь спать я подводил итог. С тех пор эта привычка меня не покидала».

Главными статьями экономии стали жилье и транспорт. Ганди снял двухкомнатную квартиру неподалеку от места работы, вместо того чтобы жить в знакомой семье, где он был обязан из вежливости порой угощать того или другого ее члена, что выходило дороже, чем аренда небольшой квартиры. Мохандас писал: «Я сэкономил на расходах на транспорт и каждый день ходил пешком 12–15 километров». Привычка к дальним пешеходным прогулкам сохранилась на всю жизнь и сыграла большую роль в пропаганде Ганди своего учения.

Дальше — больше. По словам Ганди, он вообще отказался от отдельной квартиры и поселился в комнате, купил плиту и сам принялся готовить себе завтрак и ужин, состоящие из овсяных хлопьев и какао, к которым вечером добавлялось немного хлеба. Ганди стал жить так, как живут индийские бедняки, и сохранил этот образ жизни, вернувшись в Индию, приучив к нему жену и детей. (Правда, не все из детей сохранили приверженность к аскетизму, когда подросли.)

По признанию Ганди, в юности он был болезненно застенчив и боялся выступать перед аудиторией, что было столь серьезным недостатком для адвоката, что практически закрывало для него путь в эту профессию. Мохандас вспоминал, как опозорился во время своего первого выступления в обществе вегетарианцев: «О выступлении без подготовки мне нечего было и думать. Поэтому я написал свою речь, вышел на трибуну, но прочесть ее не смог. В глазах помутилось, я задрожал, хотя вся речь уместилась на одной странице. Пришлось Мазмудару прочесть ее вместо меня. Его собственное выступление было, разумеется, блестящим и было встречено аплодисментами. Мне было стыдно за себя, а на душе тяжело от сознания своей бездарности».

Конфузы случались и позднее. Ганди со стыдом вспоминал свое первое выступление в Индии в качестве адвоката: «Мой дебют состоялся в суде по мелким гражданским делам. Я выступал со стороны ответчика и должен был подвергнуть перекрестному допросу свидетелей истца. Я встал, но тут душа моя ушла в пятки, голова закружилась, и мне показалось, будто помещение суда завертелось передо мной. Я не мог задать ни одного вопроса. Судья, наверное, смеялся, а адвокаты, конечно, наслаждались зрелищем… Я стыдился самого себя и решил не брать никаких дел до тех пор, пока у меня не будет достаточно мужества, чтобы вести их».

И Ганди сумел преодолеть природную застенчивость. Он делал это двояким путем. С одной стороны, тренировался в публичных выступлениях. С другой стороны, старался излагать свои мысли как можно более сжато, чтобы речи были как можно короче. Ганди признавался: «Я взял в привычку сжимать свою мысль». Он научился изъясняться готовыми формулами и афоризмами.

Отсюда же исходит его идея о том, что порой важнее не говорить, а молчать. «Опыт подсказал мне, что молчание — один из признаков духовной дисциплины приверженца истины. Иначе говоря, истина не отделима от молчания… Моя застенчивость в действительности — мой щит и прикрытие. Она дает мне возможность расти. Она помогает мне распознавать истину».

В 1891 году, получив диплом барристера (адвоката), Ганди вернулся на родину.

Аскетизм нисколько не мешал, а скорее помогал Ганди успешно учиться и сдавать экзамены на «отлично». Он утверждал: «В моей жизни явно появилось больше истинности, и душа моя наполнилась от этого безграничной радостью».

Мать умерла, когда Ганди заканчивал учебу в Англии. Чтобы не травмировать его, пока он был на чужбине, его брат ничего ему не сообщил о семейном горе, так что Мохандас узнал скорбную весть, только когда вернулся в Индию.

«Весть о ее кончине стала для меня страшным ударом, — вспоминал Ганди. — Все самые дорогие мои надежды пошли прахом…» Однако он не предался горю и «даже сумел сдержать слезы и влился в течение жизни, как будто ничего не случилось», проявив немалое самообладание.

В Южной Африке

Но адвокатская практика Ганди в Индии — сначала в Бомбее, потом в Раджкоте — складывалась не очень удачно. Ганди пытался преподавать английский, на котором теперь говорил и писал свободно. Профессия преподавателя позволила бы ему относительно безбедно существовать и содержать семью. Но Ганди отказали под тем предлогом, что у него нет соответствующего образования.

Между тем брата Ганди обвинили в том, что он давал дурные советы властям Порбандара. По его просьбе Мохандас, хотя и без большого энтузиазма, отправился защищать его перед британским чиновником, с которым познакомился в Лондоне. Он подал прошение и просил его принять, но чиновник приказал выставить его за дверь. С индийцем британец мог позволить себе общаться на равных в Лондоне, но не в самой Индии. Когда оскорбленный Ганди попробовал дать делу ход, один родственник постарался вразумить наивного юношу: «Ты не знаешь британских чиновников. Если хочешь зарабатывать себе на жизнь и не иметь проблем, порви прошение и проглоти обиду…».

Это было первое столкновение Ганди с расовой дискриминацией и расовым предубеждением. И оно стало толчком для разработки теории борьбы с помощью ненасильственных действий. Обиду он сумел пережить и даже в дальнейшем обратил ее себе на пользу. Он признавался: «Испытанное мною потрясение изменило направление моей жизни».

Позднее Ганди говорил: «Я вовсе не утверждаю, что всякий английский чиновник — чудовище. Однако всякий чиновник работает в дьявольской системе, а потому, намеренно или нет, превращается в орудие несправедливости, лжи и репрессий». У него не было чувства ненависти к конкретному чиновнику, которого он, наоборот, призывал возлюбить. Он ненавидел колониальную систему, которой верой и правдой служили чиновники.

И тут как раз представился удобный случай круто изменить свою судьбу. Ганди пригласили помочь составить иск от фирмы «Дада Абдулла и К°», принадлежавшей уроженцу Гуджарата, мусульманскому купцу из Наталя (Южная Африка). Как вспоминал Ганди, «меня приглашали в качестве скорее служащего фирмы, чем адвоката. Но мне почему-то хотелось уехать из Индии. Кроме того, меня привлекала возможность повидать новую страну и приобрести новый опыт».

Итак, после непродолжительной и малоуспешной работы на родине молодой адвокат принял предложение индийской торговой фирмы Дады Абдуллы вести ее дела в Южной Африке. В 1893 году Ганди отправился попытать счастья в Южную Африку. Ему предложили достаточно скромный гонорар 105 фунтов стерлингов и билет первого класса на пароходе из Бомбея.

Он активно защищал права местных индийцев, с успехом представляя их интересы в судах в качестве адвоката. Здесь он впервые столкнулся с расовой дискриминацией. Хотя преуспевающий адвокат был одет как настоящий британский джентльмен, в поезде его не сажали в вагон первого класса. Ему нельзя было пользоваться дилижансом, предназначенным «только для белых», гостиницами «для белых» и даже тротуарами «для белых». Индийцам запрещалось ходить по тротуарам, и Ганди однажды спихнули на мостовую, запрещалось ездить по ночам без разрешения властей, а также путешествовать вагонами первого и второго класса, если возражали соседи по купе, и жить в отелях для европейцев. Всех индийцев в Южной Африке называли «кули» (в переводе с хинди — работник, батрак), независимо от того, какую работу они выполняли, и к Ганди белые обращались не иначе как «адвокат-кули», а к богатому индийскому купцу — «купец-кули». При всей своей природной терпимости Ганди неизменно давал вежливый, но настойчивый отпор расистам. Когда оскорбляли лично его, он не требовал наказания обидчика, но лишь пытался пробудить у него совесть. И в некоторых случаях добивался успеха.

Первый раз Ганди столкнулся с расовой дискриминацией в Южной Африке, когда Дада Абдулла, сам мусульманин, отвел его на заседание суда. Судья-европеец попросил Ганди снять индусский тюрбан, но тот отказался, вышел из зала, а потом составил протест, намереваясь опубликовать его в южноафриканской прессе.

Ганди писал прошения и петиции южноафриканским властям в защиту индийцев, работавших главным образом на плантациях и горнорудных шахтах. Трудиться им приходилось по кабальным контрактам от зари до зари и за очень маленькую зарплату. В Южной Африке они спасались от голодной смерти на родине. По некоторым оценкам, только с 1891 по 1900 года в Индии от голода умерли около 19 миллионов индийцев.

Среди индийских иммигрантов в Южной Африке были и богатые купцы, вроде Дады Абдуллы. Но подавляющее большинство индийцев здесь составляли бедняки, работавшие на шахтах и плантациях по кабальным пятилетним договорам, по истечении которых могли вернуться в Индию (переезд им оплачивали) или могли остаться в Южной Африке на положении свободных индийцев, но фактически — в полурабском состоянии работников шахт и плантаций.

Когда Ганди возмущался расовой дискриминацией индийцев, то слышал в ответ: «Только мы способны, чтобы заработать денег, сносить оскорбления, не возмущаясь… Эта страна не создана для таких людей, как вы».

Переломным стал следующий инцидент. Во время переезда из Дурбана в Преторию, где Ганди предстояло выступать в суде, он путешествовал, как обычно, первым классом. На вокзале в Питермарицбурге, столице Наталя, около девяти часов вечера в купе, где находился Ганди, вошел белый пассажир. Он был возмущен, обнаружив, что его соседом является «цветной». Ганди попросили покинуть купе, но, несмотря на приказ проводника: «Следуйте за мной, ваше место в общем вагоне!» — он категорически отказался это сделать. Тогда полиция выставила его на перрон. Дело случилось зимой, и в зале ожидания было холодно и темно. Свое пальто Ганди вместе с чемоданами оставил у начальника вокзала и всю ночь дрожал от холода.

В эту ночь на 4 апреля 1894 года, ночь унижения, Ганди решил: «Лишения, которым я подвергался, были проявлением серьезной болезни — расовых предрассудков. Я должен попытаться искоренить этот недуг насколько возможно и вынести ради этого все предстоящие лишения. Удовлетворения за обиду я должен требовать лишь постольку, поскольку это необходимо для устранения расовых предрассудков». Так родился Ганди — борец за права угнетенных и за освобождение Индии от колониального ига.

На следующий день унижения продолжились. Из Чарлзтауна в Йоханнесбург поезда не ходили, пришлось ехать дилижансом. Это путешествие Ганди запомнил на всю жизнь. «Пассажиров надо было разместить внутри дилижанса, но так как я был для них „кули“, да еще нездешний, то проводник, как называли белого, распоряжавшегося дилижансом, решил, что меня не следует сажать вместе с белыми пассажирами. В дилижансе было еще два сиденья по обе стороны от козел. Обычно проводник занимал одно из наружных мест. На этот раз он сел внутри дилижанса, а меня посадил на свое место. Я понимал, что это полнейший произвол и издевательство, но счел за лучшее промолчать. Я бы все равно не добился, чтобы меня пустили в дилижанс, а если бы я стал спорить, дилижанс ушел бы без меня. Я потерял бы еще день, и только небу известно, не повторилась ли бы эта история и на следующий день. Поэтому, как ни кипело у меня все внутри, я благоразумно уселся рядом с кучером». Но вскоре «проводнику захотелось сесть на мое место, чтобы покурить, а может быть, просто подышать свежим воздухом. Взяв у кучера кусок грязной мешковины, он разостлал его на подножке и, обращаясь ко мне, сказал: „Сами, ты сядешь здесь, а я хочу сидеть рядом с кучером“». Ганди самым решительным образом отказался. И даже заявил, что имеет полное право ехать внутри дилижанса. Дальше, по словам Ганди, события развивались следующим образом: «В то время как я с трудом выговаривал эти слова, проводник набросился на меня и надавал мне хороших затрещин, затем схватил за руку и попытался стащить вниз. Я вцепился в медные поручни козел и решил не выпускать их, даже с риском переломать руки. Пассажиры были свидетелями этой сцены — они видели, как этот человек бранил и бил меня, в то время как я не проронил ни слова».

В конце концов пассажиры, видя, как здоровяк проводник избивает тщедушного Ганди, заступились за индийца. Прибыв в Преторию, Ганди организовал собрание всех индийцев, проживающих в этом городе, чтобы обсудить их положение в Трансваале. Ганди так рассказал об этом в автобиографии: «Шет Тайиб Ходжи Хан Мухаммад занимал в Претории такое же положение, как Дада Абдулла в Натале. Ни одно общественное начинание не обходилось без него. Я познакомился с ним в первую же неделю и сказал, что намерен сблизиться со всеми индийцами в Претории».

Ганди произнес речь «О честности в делах», в которой призвал восстановить репутацию индийских купцов, убежденных, что «истина и бизнес несовместимы», и «пробудить в купцах сознание долга, которое им вдвойне необходимо». Тем самым в обществе стало бы меньше оснований для негативного восприятия индийцев. Ганди также призвал индийцев соблюдать правила гигиены, чтобы лишить европейцев оснований считать индийцев грязными, никогда не моющимися людьми. Он убеждал соотечественников, что различия между индусами, мусульманами, парсами и христианами не являются существенными для общего дела всех индийцев. Ганди предложил создать ассоциацию индийцев Южной Африки, которая будет защищать их права. Он пообещал отдать все свое время работе в этой ассоциации, которая будет официально обращаться к властям по поводу притеснений и дискриминации, которым подвергается индийская община в Южной Африке. Чтобы продемонстрировать серьезность своих планов, он предложил обучить всех желающих индийцев английскому языку, без которого в учреждениях нечего было делать.

И вот 22 мая 1894 года, в богатом доме Дады Абдуллы в Дурбане (Наталь) собрались местные индийские буржуа и интеллигенты. На этом собрании Ганди предложил по образцу Индийского национального конгресса, действовавшего в Индии с 1885 года, создать Индийский конгресс Наталя (ИКН). Он должен был содержаться на средства состоятельных индийцев из этой британской колонии.

ИКН информировал колониальную администрацию в Натале и прессу о бедственном положении индийского населения, устраивал просветительские лекции, старался улучшить санитарные условия в индийских поселках, обучал детей грамоте на родном и английском языках, занимался вопросами труда и быта «кули».

Ганди опубликовал два обращения — «Воззвание ко всем британцам Южной Африки» и «Избирательное право индийцев — призыв». Он старался привлечь внимание общественности и властей к бедственному и бесправному положению индийцев в Южной Африке. Эти обращения были изданы в виде брошюр. Либеральная часть белого общества Южной Африки их поддержала. Но основная часть белых, равно как и колониальная администрация отнеслась к обращениям Ганди весьма настороженно.

Зато в Индии к деятельности Ганди отнеслись с большим сочувствием.

В Южной Африке Ганди вполне преуспел как адвокат. Он вел процесс, где встречные иски двух крупнейших индийских купцов в Южной Африке составили огромную по тем временам сумму — 40 тысяч фунтов стерлингов. Ганди пришлось подробно изучить бухгалтерию своего клиента Абдуллы Дады и переводить документы с гуджаратского диалекта на английский. Дело Абдуллы казалось выигрышным, но процесс сильно затянулся из-за недобросовестности чиновников и оказался одинаково разорительным для обеих сторон. Ганди старался найти приемлемый компромисс и в итоге преуспел в этом, причем дело выиграл его клиент. Ганди заручился согласием Абдуллы, чтобы проигравший мог уплатить требуемую сумму в рассрочку, чтобы не разориться. «Я ничего не потерял в этом деле, — утверждал Ганди, — даже денег, и уж конечно не потерял свою душу».

Выиграв это дело, Ганди понял, что «истинная миссия служителя закона заключается в том, чтобы заполнить пропасть между противоборствующими сторонами», искать между ними согласие и компромисс. Те 20 лет, что он был адвокатом в Южной Африке, Ганди всегда старался привести дело к мировому соглашению сторон.

После выигрыша дела Абдуллы Ганди вернулся из Претории в Дурбан и намеревался отплыть в Индию. Но тут прочел газетную заметку о законопроекте, внесенном в Законодательное собрание Наталя, согласно которому индийские торговцы лишались права голоса в Натале. В то время в Натале было уже более 40 тысяч индийцев. Многие из них после истечения срока контракта остались в Натале и занимались огородничеством или нанимались на различные работы.

Законопроект должен был рассматриваться во втором чтении. Ганди спешно составил петицию, под которой за один день подписались 500 человек. Законодательное собрание ее проигнорировало, но теперь индийцы Наталя осознали себя политической силой.

Дискриминации в Южной Африке подвергались не только индийские рабочие, но и торговцы, в том числе крупные, в которых британские торговые компании видели своих конкурентов. В рамках законопроекта, так взволновавшего Ганди, правительство Наталя объявило о намерении взимать совершенно неподъемный для рядовых индийцев ежегодный налог 25 фунтов стерлингов с рабочих, которые по истечении контракта оставались в Южной Африке. Эта мера преследовала цель не допустить образования в Южной Африке постоянной и многочисленной индийской колонии. С бесправными рабочими, возвращавшимися в Индию после завершения контракта, властям Наталя и владельцам рудников и плантаций гораздо легче было иметь дело, поскольку они почти никогда организованно не боролись за свои права.

По словам Ганди, «наш особый образ жизни, простота, умение довольствоваться небольшой прибылью, равнодушие к правилам гигиены и санитарии и скупость, если речь шла о необходимости поддерживать свои дома в хорошем состоянии, — все это в сочетании с религиозными различиями раздувало пламя вражды» среди европейского населения.

Созданный Ганди Индийский конгресс Наталя приобретал все большую популярность. Индийские торговцы, рассматривая конгресс в качестве своей политической организации, финансировали его деятельность, хотя правительство Наталя по-прежнему игнорировало конгресс. По инициативе Ганди конгресс занимался не только политическими проблемами, но социальными и нравственными вопросами, повышал культурный уровень общины, учил молодежь национально мыслить.

Ганди открыл небольшую адвокатскую контору, занимаясь в основном третейским решением имущественных споров. Таким образом он содержал семью и покрывал скромные личные расходы. Ганди также занимался благотворительностью.

Два сына Ганди родились в Южной Африке. Он не стал добиваться, чтобы им позволили ходить в школу для европейцев, чтобы не иметь каких-либо привилегий по сравнению с другими индийцами. Поэтому Ганди сам занялся воспитанием и обучением сыновей. Сам Ганди не чурался любой физической работы и своих детей воспитывал в уважении к труду. Он работал акушером и фармацевтом, санитаром, печатником, ассенизатором, землекопом, плотником, пахарем и садовником.

Ганди хотел иметь «красивый дом в хорошем месте» и 300 фунтов годового дохода, что позволяло вести достойную жизнь. Два десятка купцов согласились пользоваться его услугами как адвоката и выплатили ему гонорар за год работы. Как вспоминал Ганди, «я поселился в прекрасном маленьком домике, в хорошем районе. Домик был хорошо обставлен».

Ганди подал заявку в коллегию адвокатов при Верховном суде Наталя и, несмотря на попытку адвокатов не пустить его, был принят, для чего пришлось поступиться принципами и снять тюрбан. Как объяснил Ганди, «на протяжении всей жизни именно верность истине научила меня высоко ценить прелесть компромисса».

Представляя поправку к новому законопроекту о праве голоса (первый законопроект был королевой отклонен), главный министр Наталя вынужден был подчеркнуть новое значение Индийского конгресса Наталя — органа, обладающего выдающимся руководителем, с которым приходится считаться. Ганди посоветовал индийцам новый закон. Обращение общины привело к тому, что королева не утвердила откровенно расистский закон, и хотя новый вариант тоже дискриминировал индийцев, пусть не так явно, в смягчении закона, как считал Ганди, уже была одержана важная победа.

Ганди мог приютить у себя дома прокаженного, создал группу добровольцев по борьбе с эпидемией чумы. В автобиографии «Моя жизнь» Ганди писал: «Я продолжал испытывать чувство неудовлетворенности. Мне хотелось гуманистической деятельности, и притом постоянной».

Он поступил санитаром в небольшую больницу и ежедневно по два часа ухаживал там за индийскими «кули».

Ганди начал широкую кампанию по ликвидации расовой дискриминации в Южной Африке с борьбы против закона об индийцах Наталя, который должна была утвердить королева Виктория. Тогда Ганди и его товарищи сумели собрать десять тысяч подписей, которые отправили в Лондон в Министерство по делам колоний. Прежде чем подписать, каждый должен был прочесть текст петиции и одобрить его, так что попутно Ганди учил индийцев грамоте. Он разослал тысячу экземпляров петиции в прессу и видным британским политическим деятелям.

Вице-король Индии лорд Элджин, идя навстречу обращениям Индийского конгресса Наталя, заменил 25-фунтовый налог подушным налогом 3 фунта на каждого члена семьи, что было немногим лучше, учитывая многочисленность индийских семей. Мохандас Ганди заявил, что «это был серьезный промах со стороны вице-короля, поскольку он совершенно не подумал об интересах Индии. В его обязанности совсем не входило оказывать услуги европейцам в Натале». Ведь семье индийцев из 4 человек приходилось платить налог 12 фунтов (240 шиллингов) в год, тогда как средний годовой доход индийского мужчины в Натале не превышал 168 шиллингов. Чтобы платить такой налог, необходимо было, чтобы в семье работали как минимум двое индийцев из четырех, что далеко не всегда удавалось, учитывая большое количество детей в индийских семьях.

В письме к Дадабхаи Наороджи, главе Индийского национального конгресса и члену британского парламента, Ганди просил о помощи: «Я молод и еще неопытен, могу совершить много ошибок. Ответственность, которую я возложил на себя, мне еще не по плечу… Но я единственный человек, который может заняться здесь решением этой проблемы».

В 1896 году, приехав в Индию за семьей, Ганди опубликовал работу о положении индийцев в Южной Африке. Так как она вышла в зеленой обложке, ее назвали «зеленая брошюра». Она получила благоприятный прием в Индии, но вызвала негодование среди европейцев Наталя.

В Индии Ганди впервые встретился и долго беседовал с отцами-основателями Индийского национального конгресса Ферозшахом Мехтой, Гопалом Кришной Гокхале и Балгангадхаром Тилаком. Мехта был выходцем из богатой парсийской купеческой семьи, а Гокхале и Тилак — из не очень богатых семей, хотя и принадлежавших к высшей касте брахманов. Их родители были учителями и дали детям английское образование. Мехта и Гокхале занимали влиятельные посты в английской колониальной администрации Индии, а в ИНК возглавляли его умеренное крыло, выступая за сотрудничество с англичанами и постепенное предоставление Индии статуса британского доминиона. А вот Тилак, прозванный Локаманья, что на хинди значит «уважаемый народом», возглавлял в конгрессе радикальное крыло так называемых крайних. Он призывал к свержению английской колониальной власти в Индии и к использованию, если потребуется, насильственных методов борьбы против британцев.

Все трое произвели на Ганди глубочайшее впечатление. Впоследствии он сравнивал богатого бомбейского адвоката Мехту с неприступными Гималаями, поскольку сам никогда не надеялся достичь тех успехов на судебном поприще, которые довелось достигнуть ему. Тилака Ганди сравнивал с океаном, по которому нелегко плавать, а Гокхале, с которым был наиболее близок, — со священной рекой Гангом, в которой можно искупаться и освежиться.

По признанию Ганди, как политик, Гокхале особенно ему импонировал, его идеи в наибольшей степени соответствовали его убеждениям: «Он был и остался для меня совершеннейшим человеком на политической арене… Мне казалось, что он соответствовал требованиям, которые я предъявлял к политику: чистый, как хрусталь, мягкий, как агнец, храбрый, как лев, и рыцарь во всех отношениях». Также и Гокхале, замечательный оратор и член Исполнительного совета при вице-короле Индии, увидел в молодом Ганди будущего выдающегося политика, чье мировоззрение в главном соответствовало его собственным либеральным взглядам. Он же первым подметил незаурядную харизму Ганди. В 1912 году, выступая в Бомбее, Гокхале говорил: «В Ганди заключена чудесная духовная сила, которая преображает обычных людей в героев и мучеников». Позднее на эту харизму указал и Джавахарлал Неру: «Его влияние не ограничивалось теми, кто был с ним согласен или видел в нем вождя нации. Оно распространялось и на тех, кто не соглашался с ним и критиковал его… Его слова и его поступки образуют единое целое. Что бы ни случилось, он никогда не утратит своей цельности, и его жизнь и деятельность всегда находятся в ладу друг с другом».

Ганди был уверен в том, что расовая дискриминация противоречит британским законам, и считал систему британского управления колониями несовершенной, но поддающейся улучшению. Ганди была близка британская культура и британская политическая система. Он вдохновенно исполнял британский гимн, в том числе на торжествах по случаю с празднования шестидесятилетия царствования королевы Виктории или в связи с коронованием короля Эдуарда VII императором Индии.

Ганди, выступая на собраниях и митингах в Индии, рассказывал о тяжелом положении южноафриканских индийцев. Однажды он получил от друзей из Дурбана телеграмму: «Парламент начинает работу в январе. Возвращайтесь скорее». И Ганди решил вернуться, чтобы продолжить борьбу за права индийцев Южной Африки. 28 ноября 1896 года Ганди вместе с семьей отплыл из Бомбея в южноафриканский порт Дурбан на пароходе «Курлянд».

Ганди полагал тогда, что для достижения равенства индийцам надо во всем подражать европейцам: перенять их одежду, манеры, этикет и таким образом приобщиться к цивилизации. Он был одет в английскую тройку, манишку с накрахмаленным стоячим воротничком, в элегантный и тщательно подобранный по цвету галстук. Усы, постриженные на европейский манер, и европейская же гладкая прическа с пробором придавали молодому человеку солидность. Выразительность лица подчеркивалась сильно выдающейся над подбородком пухлой губой. Взгляд его был спокоен.

Кастурбай, как и подавляющее большинство женщин в тогдашней Индии, была неграмотной. Она была одета в традиционное сари и не собиралась менять его на европейское платье. По просьбе Мохандаса она лишь сменила гуджаратское сари на сари бомбейских парсов, которое, как считалось, больше походило на одежду европейского покроя.

В декабре, в четырех днях пути до Наталя, судно попало в такой шторм, что пассажиры уже не надеялись уцелеть. Но неожиданно небо прояснилось, а шторм утих.

Некоторые члены парламента и правительства Наталя требовали, чтобы Ганди и другим пассажирам не было позволено сойти на берег. Ганди обвиняли в том, что он привез два парохода индийских колонистов (вместе с «Курляндом» в Дурбан прибыл еще один пароход из Бомбея, «Надери»), и, будучи в Индии, непочтительно отзывался о белом населении Наталя. В действительности Ганди никакой агитационной кампании по привлечению индийских иммигрантов в Южную Африку не вел. Уезжать на чужбину индийцев агитировал голод. И ничего дурного о белых жителях Наталя Ганди никогда не говорил хотя бы потому, что за свою жизнь ни о ком не сказал дурного слова.

«Курлянд» и «Надери» поставили в длительный карантин. Когда настали рождественские праздники, капитан пригласил пассажиров первого класса, в том числе Ганди, на торжественный обед. От имени пассажиров Ганди произнес приветственную речь. Он осудил насилие, лежащее, по его мнению, в основе западной цивилизации, и выразил сожаление, что насилие было воспринято и белым населением Наталя. Некоторые из присутствующих засомневались в том, что Ганди действительно придерживается позиции абсолютного ненасилия. Капитан спросил его: «Допустим, белые осуществят свои угрозы и применят насилие по отношению к индийским иммигрантам. Что вы тогда будете делать со своим принципом ненасилия?»

Ганди ответил, что он простит невежественных людей, которые думают, что с помощью насилия они устанавливают справедливость. Капитан по этому поводу лишь иронически улыбнулся.

Только через 23 дня карантина было получено разрешение войти в гавань и высадить пассажиров на берег. Глава правительства Наталя Гарри Эскомб передал через капитана, что белые ненавидят Ганди, что правительство не может гарантировать его безопасность, поэтому его жизнь находится в опасности.

Мохандас вынужден был принять некоторые меры предосторожности и сначала отправил на берег свою семью, которую никто в Натале не знал, а сам сошел с корабля позднее. Его окружила разъяренная толпа белых и стали бросать в него камни и тухлые яйца. Затем Ганди стали бить ногами и изодрали на нем одежду. Мохандас почувствовал, что теряет сознание. Он вспоминал: «Я почувствовал себя дурно и попытался опереться на ограду дома, чтобы перевести дух. Но это было невозможно. Меня продолжали избивать. Случайно мимо проходила жена старшего полицейского офицера, знавшая меня. Эта смелая женщина пробралась сквозь толпу ко мне, раскрыла свой зонтик, хотя никакого солнца уже не было, и стала между мной и толпой. Это остановило разъяренную толпу, меня невозможно было достать, не задев миссис Александер». Но какой-то юноша-индиец успел сообщить полиции о попытке линчевания популярного адвоката. Под охраной отряда полиции Ганди был доставлен в дом своего друга, где предполагал временно остановиться. Но вокруг этого дома опять собралась толпа расистов. С наступлением темноты она значительно увеличилась. Из толпы неслись злобные крики: «Дайте нам Ганди!» Чувствовалось, что живым они его отпускать не намерены. В доме появился старший офицер полиции и предложил Ганди, если тот хочет спасти свою семью, а также дом и имущество друга, немедленно бежать.

Ганди вынужден был последовать этому совету, поняв, что угроза его жизни вполне реальна. Переодевшись в форму индийского полицейского, он покинул дом через черный ход в сопровождении двух агентов сыскной полиции. Темными переулками они добрались до полицейского участка. Ганди вспоминал: «По предложению м-ра Александера я надел форму индийского полицейского, а голову обернул мадрасским шарфом так, чтобы он меня закрывал, как шлем. Один из двух сопровождавших меня агентов сыскной полиции переоделся индийским купцом и загримировался, чтобы быть похожим на индийца». Пока они уходили через черный ход, мистер Алексан-дер, отвлекая внимание толпы, распевал вместе со всеми: «Повесьте старину Ганди на дикой яблоне!»

Затем находчивый офицер объявил, что их жертве удалось улизнуть, и разрешил им удостовериться в этом самим. Люди обыскали дом и, злобно ругаясь, вынуждены были признать, что Ганди действительно исчез, так что его казнь придется отложить. Несколько дней Ганди провел под охраной. К счастью, пресса перестала обвинять его в организации индийской иммиграции в Южную Африку.

Попытка линчевать Ганди вылилась в большой скандал, который докатился до Лондона. Там заволновались, поскольку убийство популярного лидера индийской общины в Натале грозило неконтролируемым взрывом недовольства среди индийских рабочих в Южной Африке. Опасаясь дальнейшего осложнения обстановки, министр колоний Джозеф Чемберлен направил телеграмму правительству Наталя с приказом привлечь к ответственности лиц, участвовавших в нападении на Ганди.

Эскомб, который сам был причастен к организации антииндийских демонстраций, теперь вынужден был пригласить его к себе и выразить официальное сожаление о случившемся (хотя в глубине души, наверное, подумал: «Черт бы побрал этого Ганди с его агитацией!»). При этом он не постеснялся упрекнуть Ганди в том, что тот, дескать, не внял его, Эскомба, предупреждению о грозящей опасности, но пообещал: «Если вы сможете опознать виновных, я готов арестовать их и привлечь к суду. Господин Чемберлен также желал бы, чтобы я это сделал». Конечно, очень трудно себе представить, чтобы в Натале того времени действительно могли осудить белого, призывавшего линчевать индийца. Хотя, возможно, какому-то не слишком тяжелому наказанию зачинщиков все-таки подвергли бы, чтобы не раздражать Чемберлена. Только было бы очень трудно сформировать коллегию присяжных, которая вынесла бы обвинительный вердикт белому, призывавшему убить небелого.

Ганди ответил Эскомубу, что и не думал возбуждать дела, поскольку не видит в этом проку. «Я считаю, что осуждать следует не тех, кто нападал на меня. Им сказали, будто я распространял в Индии неверные сведения относительно белых в Натале и оклеветал их. Они поверили этим сообщениям, и не удивительно, что они пришли в бешенство. Осуждать надо их руководителей и, прошу прощения, вас. Вам следовало бы должным образом направлять народ, а не верить агентству „Рейтер“, сообщившему, будто я позволил себе какие-то нападки. Я не собираюсь никого привлекать к суду и уверен, что когда эти люди узнают правду, то пожалеют о своем поведении». Министр оправдывался: «Дело в том, что мне нужно ответить на телеграмму г-на Чемберлена. Должен признаться, однако, что если вы откажетесь от своего права привлечь виновных к суду, то в значительной степени поможете мне восстановить спокойствие и, кроме того, поднимете свой престиж». Но Мохандас Ганди не собирался преследовать своих врагов. Он так прокомментировал происшедшее в автобиографии: «В печати признавалась моя невиновность и осуждалось нападение толпы. Таким образом, попытка линчевать меня в конечном счете пошла на пользу мне, то есть моему делу».

Когда в Южной Африке белый парикмахер отказывался обслужить его, Ганди с горечью вспоминал, что и в Индии парикмахер-индиец ни за что на свете не будет обслуживать отверженного обществом «неприкасаемого». Как полагал Ганди, древние евреи были наказаны потому, что считали себя избранным Богом народом. Теперь за похожий грех расплачиваются и индусы, которые причисляли себя к цивилизованным арийцам, а соотечественников-«неприкасаемых» не считали за людей.

В 1899 году началась Англо-бурская война. Ее вела Британская империя против бурских (африканерских) республик — Трансвааль и Оранжевой. Африканеры — потомки голландских поселенцев в Южной Африке. После захвата Капской колонии в 1795 году англичанами бурские поселенцы вступали в конфликты с колониальными властями, а в 1835 году, после отмены рабства в Капской колонии, африканеры-буры начали Великий Трек (поход на север) и в 1842 году основали республику Наталь, которая в следующем году признала власть британской короны. В 1852 году создали Южно-Африканскую Республику (она также именовалась Трансвааль) со столицей в Претории, и в 1854 году — Оранжевое свободное государство со столицей в Блумфонтейне. Белое население Трансвааля к концу XIX века составляло примерно 125 тысяч человек, а гражданами Оранжевого Свободного государства к тому времени являлись 30 тысяч буров. В 1877 году Британия присоединила Южно-Африканскую Республику под предлогом защиты его от нападений зулусских племен, а также спасения его от банкротства. После первой Англо-бурской войны 1881 года, которую выиграли буры, Трансвааль вновь стал независимым. В 1885 году на Витватерсранде были открыты огромные залежи золота, что привело к быстрому росту таких городов, как Йоханнесбург, Трансваале, а также к притоку искателей золота, главным образом британцев. Поскольку гражданские права пришельцев, которых буры называли ойтландерами, были серьезно ограничены законами Южно-Африканской Республики, Англия объявила бурским республикам войну.

В связи с началом войны Ганди испытал большое потрясение. С одной стороны, война шла между белыми — англичанами и бурами, и для индийцев, равно как и для местного африканского населения, это была чужая война. Африканеры отличались еще более жесткой политикой по отношению к небелому населению, чем британцы. Так, когда депутация индийцев обратилась к президенту Трансвааля Паулю Крюгеру с просьбой предоставить им некоторые гражданские права, тот ответил, что они «по самому своему рождению должны находиться в рабском услужении у европейцев».

С другой стороны, война противоречила убеждениям Ганди, являясь для него абсолютно не приемлемым средством разрешения любых проблем. Он симпатизировал подвергшимся нападению бурам, но, как верноподданный британской короны, не мог высказывать эти симпатии открыто и не считал возможным уклоняться от своего долга перед британским правительством. К тому же индийцы Южной Африки все еще надеялись получить от британского правительства равные права с европейцами. «А права влекут за собой и обязанности перед государством», — провозглашал Ганди. К тому же, как полагал тогда Ганди, Индия может стать самостоятельным государством только в составе Британской империи, получив статус доминиона. Поэтому он решил встать в Англо-бурской войне на сторону Англии, надеясь, что лояльность индийцев будет вознаграждена предоставлением им дополнительных прав. Он следующим образом объяснял свое решение: «Я считал, что если я требую прав как британский гражданин, то обязан также участвовать в обороне Британской империи… Я полагал тогда, что Индия может стать независимой только в рамках Британской империи и при ее содействии».

Ганди надеялся, что независимая Индия, оставшись в составе империи, сможет избавиться от всех ее пороков, в первую очередь от расовой дискриминации и коррупции, и воспользоваться благами, которые с империей связаны, прежде всего демократическими свободами, которые будут распространены не только на белых, а на все многонациональное и многорасовое население Британской империи.

Он был готов помочь британской армии, но только при условии, что помощь не будет связана с применением насилия. Ганди сформировал и возглавил санитарный отряд, состоявший из трехсот свободных индийцев и восьмисот законтрактованных индийских рабочих. Сорок человек были командирами. Несмотря на большие потери, санитары отказались от личного оружия и во главе со своим командиром под пулями и артиллерийским огнем выносили с поля боя раненых. Ежедневно санитары пробегали с носилками до 30 км.

На войне Ганди показал себя смелым и решительным командиром, проявившим подлинный героизм и бесстрашие. Он был удостоен британской золотой медали за храбрость.

Хотя войну Ганди осуждал как аморальное средство разрешения споров, он считал, что Англо-бурская война принесла ему некоторую пользу, поскольку позволила ближе узнать основную массу индийцев Южной Африки. Как Ганди писал впоследствии, члены общины «стали сознательнее, и в их умах глубоко укоренилось убеждение, что индусы, мусульмане, христиане, тамилы, гуджаратцы и синдхи являются индийцами и детьми одной родины. Все верили, что белые загладят свою вину за нанесенные индийцам обиды».

Англо-бурская война завершилась подписанием в Претории 31 мая 1902 года мирного договора, согласно которому бурские республики были присоединены к британской Южной Африке, в 1910 году преобразованный в доминион Южно-Африканский Союз, где был установлен режим апартеида (раздельного развития рас), резко ограничивший права небелого населения страны.

Освободившись от военных обязанностей, Ганди принимает решение вернуться на родину и начать там общественно-политическую деятельность. Друзья из индийской общины Наталя заставили его поклясться, что он вернется в Южную Африку, если они попросят его о помощи.

Когда Ганди в 1901 году уезжал из Наталя, индийцы выражали ему свою любовь и осыпали щедрыми подарками. Среди них было золотое ожерелье для его жены за 50 гиней, золотые перстни с бриллиантами, золотые цепи, золотые часы, бриллианты, изумруды и прочие драгоценности. Но Ганди заявил, что возможность служения обществу — это главная награда для него, и передал все ценности в распоряжение общины, поскольку «человек, посвятивший себя служению обществу, не должен принимать дорогие подарки».

Кастурбай упрекала его: «Твое служение в равной степени и мое. Я работаю на тебя день и ночь. Разве это не служение? Ты взвалил на меня все, ты заставил меня плакать горькими слезами, превратил в рабыню!»

В Дурбане Ганди держал открытый стол, конторские служащие — христиане, индусы и мусульмане, часто жили у него как родственники, вместе с многочисленными гостями, индийцами и европейцами. Все это ложилось на Кастурбай тяжким бременем.

В Южной Африке Ганди впервые применил в качестве средства борьбы ненасильственное сопротивление (сатьяграха). Это тактика ненасильственной политической борьбы в двух формах — несотрудничества и гражданского неповиновения. Ганди стремился воздействовать на благоразумие и совесть противника посредством отказа от насилия (ахимса) и готовности переносить боль и страдания. Цель сатьяграхи — превращение соперника в союзника и друга. Ахимса основана на триединстве «правда, любовь, ненасилие». Ганди верил, что обращение к совести эффективнее, чем угрозы и насилие. Он думал, что насилие приводит лишь к увеличению насилия, ненасилие же прерывает спираль зла и делает возможным превратить врага в единомышленника. Ганди рассматривает сатьяграху как оружие не слабых, а сильных духом.

В Индии Мохандас Ганди впервые побывал на сессии Индийского национального конгресса, которая созывалась раз в год на три дня. Остальное время конгресс никакой организованной деятельностью не занимался. Работа сессии огорчила Ганди. На ней говорили длинные и пустые речи, принимали многочисленные резолюции, которые никто не собирался исполнять. Среди членов конгресса отчетливо проявлялась разобщенность по национальному, социальному и религиозному принципам. Заседания велись на непонятном для простых индийцев английском языке. Но, с другой стороны, это был единственный язык, понятный для грамотной части всех народов Индии.

В Индии Ганди продолжил адвокатскую практику в Раджкоте, а потом переехал с семьей в Бомбей. Но главным для него была теперь политическая деятельность.

Ганди встретился с руководителями ИНК Локаманьей Тилаком и Энни Безант и поселился в доме Гокхале. Лидера южноафриканских индийцев теперь старается привечать и колониальная администрация. Его приглашали на приемы, устраиваемые видными чиновниками и самим вице-королем. Ганди так суммировал впечатления от этих приемов: «Я расстроился при виде магарадж, разодетых подобно женщинам — в шелковых пижамах и ачканах, с жемчужными ожерельями на шее, браслетами на запястьях, жемчужными и бриллиантовыми подвесками на тюрбанах. А в довершение всего на поясах висели сабли с золотыми эфесами». Для Ганди вся эта мишура была не знаком королевского или княжеского достоинства, а наоборот, признаком рабства. Требование вице-королевского протокола посещать официальные приемы в украшениях, надевать которые к лицу только женщинам, унижает индийцев, говорил Ганди.

Во время поездки по Индии он видел бездушие и некомпетентность английских чиновников, свысока относившихся к индийцам. Ганди с горечью писал об одном из чиновников: «Откуда ему было знать о страданиях бедной Индии? Разве он мог понять нужды, нравы, взгляды и обычаи народа? И как мог он, привыкший оценивать вещи в золотых соверенах, начать считать на медяки? Подобно тому как слон не может мыслить по-муравьиному, даже имея самые лучшие намерения, так и англичанин бессилен мыслить понятиями индийцев, а следовательно, и устанавливать законы для них».

Только Ганди собрался по-настоящему обосноваться в Бомбее и даже арендовал помещение для своей адвокатской конторы, как неожиданно получил из Южной Африки телеграмму: «Ожидается приезд Чемберлена. Пожалуйста, возвращайтесь немедленно».

В Дурбан Ганди вернулся вовремя и заблаговременно успел составить петицию для вручения ее министру колоний Джозефу Чемберлену, своему благодетелю, в свое время спасшему его от линчевания.

В Южной Африке Чемберлену белые устроили пышный прием. Помирившиеся англичане и буры преподнесли ему 35 миллионов фунтов стерлингов для имперской казны. Поэтому трудно было ожидать, что он прислушается к голосу индийской делегации во главе с Ганди. Чемберлен заявил: «Вы знаете, что имперское правительство не обладает большой властью в самоуправляющихся колониях, но ваши жалобы представляются нам обоснованными, и я сделаю все, что смогу. Однако вы и сами должны стараться ладить с европейцами, если хотите жить среди них».

В данном случае более либеральная позиция Лондона сталкивалась с расизмом белого населения самоуправляющихся колоний, какой был Наталь.

Беседа с Чемберленом разочаровала Ганди. Министр колоний, по словам Ганди, напомнил индийцам «о праве сильного, который всегда прав, иначе говоря, о праве владеющего мечом».

Из Дурбана Чемберлен направился в Трансвааль. Здесь индийские переселенцы тоже страдали от расовой дискриминации. Они обратились к Ганди с просьбой возглавить делегацию местных индийцев к министру, подобно тому как он сделал это в Натале. Ганди попытался провести новые переговоры с Чемберленом. Но небелому было совсем непросто получить разрешение на поездку в Трансвааль. Как отмечал с горькой иронией Ганди, по окончании войн правительственные органы обычно получают особые полномочия. Англо-бурская война в этом отношении не стала исключением. В Южной Африке правительство издало декрет о сохранении мира, по которому каждый проникший на территорию Трансвааля без пропуска подлежал заключению в тюрьму. Но Ганди с помощью друзей сумел добыть такой пропуск. Однако власти в Йоханнесбурге заявили, что пропуск Ганди был выдан ошибочно и ему было бы лучше убраться подобру-поздорову, поскольку к Чемберлену его все равно не допустят. Чемберлен действительно отказался принять Ганди, заявив, что не желает всюду выслушивать одного и того же человека. Ганди был очень огорчен этим.

Некоторые индийцы упрекали Ганди в том, что, по его настоянию, община помогла англичанам в войне, а теперь последние не выполняют своих обещаний. Ганди не раскаивался в том, что служил санитаром в британской армии. Но теперь он решил переселиться в Трансвааль, где дискриминация индийцев была более жесткой, чем в Натале. В Йоханнесбурге Ганди открыл бюро и попросил принять его в адвокатскую коллегию при местном Верховном суде.

Ганди вновь решил опроститься, возможно, под влиянием взглядов Льва Толстого. Он начал стирать сам, и иной раз во время судебного заседания с воротника его рубашки отваливался крахмал. Когда английский парикмахер отказался его стричь, Ганди стал стричь себя машинкой, и теперь его волосы напоминали полотно абстракционистов, чем вызывал насмешки коллег-адвокатов и судей.

Однако вскоре Ганди решил отказаться от адвокатской практики. В Южной Африке нельзя было надеяться на то, чтобы белые присяжные осудили белого, обидевшего «цветного». И вождь индийской общины решил переквалифицироваться в журналиста и целиком посвятить себя политической деятельности, которая, однако, в понимании Ганди, непременно должна была включать решение социальных и морально-нравственных проблем.

С 1903 года Ганди начал издавать еженедельную газету «Индиан опиньон» («Индийское мнение»). «Без „Индиан опиньон“ сатьяграхи, вероятно, вообще не было бы», — отмечал Ганди в одном из писем. Именно в этой газете Ганди впервые изложил теорию ненасильственного сопротивления властям.

Под влиянием книги английского писателя Джона Рёскина «Последнему, что и первому», где автор призывал вести исключительно трудовую жизнь земледельца или ремесленника, создавая сельские коммуны единомышленников, и критиковал капитализм с позиций христианского социализма, Ганди перевел издание газеты в сельскую местность. Он купил под Дурбаном, в местечке Феникс, земельный участок и организовал там колонию, обитатели которой не только издавали газету, но обрабатывали землю и таким образом зарабатывали себе на пропитание. Позднее Мохандас Ганди окончательно пришел к убеждению о необходимости физического труда для каждого человека, поскольку только такой труд ведет к духовному оздоровлению.

Книга Рёскина буквально захватила Ганди. Британский философ писал, что области экономики и морали неразрывны, что индустриализация опустила людей до уровня машин и что деньги, все больше накапливающиеся в руках немногих, не компенсируют утраты человеческого достоинства, поскольку «происходит разделение не труда, а людей, разделение на простейшие органы, разбитые на кусочки, на крошки жизни». Любовь к труду подменяется любовью к наживе, ставшей единственной целью существования. Эти идеи делали труды Рёскина популярными среди европейских социалистов. Ганди же была близка мысль философа о том, что «постоянным результатом нашей современной погони за богатством становится ежегодная гибель от наших рук определенного числа людей». Она вполне ложилась в его теорию ненасилия.

Отвечая на вопрос своих последователей, почему великий индийский писатель Рабиндранат Тагор и подобные ему выдающиеся деятели науки и искусства должны заниматься физическим трудом, Ганди утверждал, что умственная и творческая работа занимает важнейшее место в жизни каждого человека и человечества в целом. Но при этом ни один человек не может быть освобожден от обязанности трудиться физически. «В этой связи, — вспоминал Ганди, — я хотел привести в пример жизнь Толстого и его знаменитое учение о необходимости физическим трудом добывать свой хлеб…»

Феникс Ганди рассматривал как ашрам (духовную обитель). Вместе со своим другом Альбертом Уэстом, директором типографии, он перенес в Феникс издание «Индиан опиньон». Этот участок земли 10 гектаров с живописным источником и фруктовыми деревьями был куплен всего за тысячу фунтов стерлингов. До ближайшей железнодорожной станции Феникс было четыре километра. По названию станции была названа и колония. Среди колонистов были индийцы и европейцы — новые друзья Ганди, члены единой семьи.

Говоря о русских революционерах в связи с революцией 1905 года, Ганди отмечал, что они «не ограничиваются петициями… они храбры и патриотичны, они беззаветно служат своей стране, и не удивительно, если эта страна свергнет тиранию и добьется свободы».

Ганди имел в виду прежде всего ненасильственную борьбу за свободу, призывая индийцев проявить самоотверженность и патриотизм «такого же рода».

Делая упор на ненасильственные методы борьбы, он утверждал: «Нынешнее движение в России является важнейшим уроком для нас. Русские рабочие и все другие трудящиеся объявили всеобщую забастовку и бросили работу. И царь ничего не может с ними поделать, ибо нельзя заставить народ работать силой, штыками… Мы тоже можем использовать русское средство против тирании… Наши оковы падут в тот день, когда индийцы объединятся, возлюбят свою страну и будут ставить благо родины выше личных интересов. Нынешняя власть в Индии существует потому, что есть люди, которые работают на нее. А ведь мы можем показать такую же силу, какую показал русский народ… стран Азии в частности… Если русский народ победит, то революция в России будет считаться величайшей победой, крупнейшим событием нынешнего века».

Ганди рассматривал русскую революцию как борьбу всего народа, бедных и богатых, против царского деспотизма. Народ для него был единым целым. Ганди надеялся на прозрение капиталиста и помещика, вместе с Львом Толстым мечтал о Царстве Божьем внутри каждого человека. Ганди неоднократно повторял своим сторонникам: «Скорейший путь добиться справедливости — относиться справедливо и к противной стороне».

В номере «Индиан опиньон» от 1 июля 1905 года Ганди опубликовал статью о Максиме Горьком. Он восхищался русским писателем как революционером и человеком, произведения которого «поднимают народ против тирании». Горький был для Ганди героем, который брошен в тюрьму за свое служение народу и считает тюремное заключение делом чести для всякого поборника народных прав.

В 1906 году в Натале вспыхнуло антиколониальное восстание зулусов — крупнейшего и наиболее воинственного народа Южной Африки, отказавшегося платить новый, слишком высокий налог. Ганди вновь организует индийский санитарный отряд в составе британской армии. «Зулусский „мятеж“, — вспоминал он впоследствии, — обогатил меня новым жизненным опытом и дал обильную пищу для размышлений. Бурская война раскрыла для меня ужасы войны далеко не так живо, как „мятеж“. Это, собственно, была не война, а охота за людьми». Ганди явно сочувствовал повстанцам, и ему доводилось ухаживать не только за ранеными британскими солдатами, но и за ранеными зулусами, раны которых белые врачи обрабатывать отказывались.

После зулусской войны Ганди окончательно утвердился в мысли посвятить себя душой и телом служению другим людям.

В середине 1906 года, в возрасте 37 лет, Ганди принял обет брахмачария. Он предусматривал выполнение целого ряда религиозных предписаний индуизма, отказ от владения собственностью, исключение из рациона питания продуктов животного происхождения, половое воздержание и соблюдение других запретов. Такой аскетический образ жизни, основанный на сознательном подавлении страстей и желаний, закалял волю, очищал ум и душу, позволял лучше понять неимущих и полностью посвятить себя служению своему народу. В Индии подобный образ жизни был делом обычным, и брахмачари там исстари почитают как людей благочестивых и добродетельных. Соблюдение всех строгих правил и обетов ведет человека к Брахме — к Богу, но в Южной Африке подобное было в диковинку.

Кастурбай не возражала, когда Ганди в 1906 году попросил ее согласия на то, чтобы отныне они вели целомудренную жизнь. Обет целомудрия Ганди хотел принести после рождения четвертого сына, потому что больше не хотел иметь детей. Ведь он сам их воспитывал и обучал, а теперь все его время занимало служение обществу и он не мог уделять детям столько внимания, как прежде.

Однако вскоре Ганди убедился, что для исполнения обета целомудрия нужно совладать не только с телом, но и с мыслью, поскольку «всякая чувственность уходит корнями в дух», а следовательно, «физическое воздержание не поможет, если не сопровождается настоящей отстраненностью духа». Лишь усмирив и дух, и плоть, можно было надеяться справиться с сексуальностью. А защита тела, духа и души, согласно «Бхагавадгите», ведет к истине, то есть к Богу. И только в 1906 году Ганди почувствовал, что духовно созрел для брахмачарьи.

Пища брахмачарьи должна была быть, по убеждению Ганди, «скудной, простой, непряной и по возможности сырой», состоящей из свежих фруктов и орехов. Он полностью отказался от молока, поскольку этот продукт стимулировал сексуальное желание.

В автобиографии Ганди уверял, что целомудрие самым благотворным образом сказалось на его взаимоотношениях с женой: «Я больше не слепец, не влюбленный до безумия муж и уже не наставник своей жены. Кастурбай могла бы при желании быть со мной теперь столь же нелюбезной, каким я прежде бывал с нею. Мы — испытанные друзья, и ни один из нас не рассматривает другого как объект похоти». По признанию Ганди, только благодаря целомудрию его семейная жизнь сделалась «мирной, приятной и счастливой».

22 августа 1905 года в правительственной газете Трансвааля был опубликован проект так называемого черного закона, согласно которому каждый проживающий в Трансваале индиец — мужчина, женщина или ребенок, начиная с 8-летнего возраста — должен зарегистрироваться в полиции, сообщив сведения о своем социальном статусе, оставить отпечатки пальцев и получить специальное регистрационное удостоверение. Отсутствие такого удостоверения позволяло арестовать и депортировать любого члена индийской общины. Индийцы-мусульмане не могли смириться с тем, что теперь к ним в дом в любой момент сможет войти полиция и этим чудакам придется показывать своих жен и дочерей.

Ганди прокомментировал этот законопроект весьма лаконично: «Лучше умереть, чем согласиться с подобным законом». Потом он утверждал: «События в Йоханнесбурге приняли такой оборот, что из предпринятого мною самоочищения они превратились в прелюдию к сатьяграхе». Это слово придумал один из учеников Ганди. На санскрите сат — «истина» и аграха — «твердость». Ганди также использовал термин «пассивное сопротивление».

Ганди утверждал: «В сатьяграхе — вся надежда Индии. Но что такое сатьяграха? О ней много писали, но точно так же, как нельзя полностью описать солнце даже для тысячеязыкого змея Шешага, солнце сатьяграхи нельзя описать удовлетворительным образом. Мы постоянно видим солнце и все же мало что о нем знаем…»

Ганди учил, что «условием ненасилия является возможность нанести удар. Это сознательное и намеренное сдерживание желания мести… Месть всегда стоит выше пассивного, женоподобного, бессильного подчинения, но месть — это еще и слабость». Ненасилие предполагает наличие у человека духовной силы, которую можно обрести лишь после долгого ученичества.

Ганди выводил доктрину ненасилия из опыта мировых религий. «Ненасилие в активной форме состоит… в доброжелательности по отношению ко всему сущему. Это Любовь в чистом виде. Я прочел об этом в индусском Священном Писании, в Библии и в Коране. Ненасилие — совершенное состояние. Это цель, к которой, само того не зная, стремится все человечество… Власть над собой — единственная необходимая власть. Месть — это удовлетворение, требующее сложных правил. Самообладание — это закон нашего существа. Высочайшее совершенство требует и высочайшего самообладания. Таким образом, страдание становится символом человеческого рода…»

В сатьяграхе важен не результат, а само действие, которое приближает участников кампании к истине и Богу, служит их самосовершенствованию. Ганди настаивал: «Цель бесконечно отдаляется от нас… Удовлетворение заключено в совершенном усилии, а не в достигнутой цели. Абсолютная победа — в абсолютном усилии. Для меня закон Любви — закон моего существа. Каждый раз, когда я терплю поражение, и именно из-за поражения мои усилия становятся лишь более решительными».

Таким образом, каждое новое поражение лишь приближает конечную победу. Учения такого рода находили самый живой отклик не только в Индии, но и в других азиатских странах. Россия по сути тоже была азиатской страной, почему в ней было популярно сходное учение Льва Толстого. Если европейские народы озабочены победой в войне или революции малой кровью, то азиатские народы готовы проливать своей крови гораздо больше, чем неприятельской, и идти от поражения к поражению, но к конечной победе. Поэтому, например, во Второй мировой войне Германия призвала в армию только тех, кого могла обучить, а Советский Союз — всех, кого мог мобилизовать, не заботясь об их обучении и вооружении.

И успех сатьяграхи сначала в Южной Африке, а потом в Индии — это был успех слабого против сильного, Давида против Голиафа. Борясь против колонизаторов с помощью метода ненасилия, индийцы свою слабость превратили в силу. Бороться с британской армией и полицией в Индии с помощью оружия они не могли хотя бы потому, что у них не было оружия. В британской армии (и особенно полиции в Индии) было немало индийцев, служивших под командой британских офицеров. Но это были высокооплачиваемые, по местным меркам, наемники, которые безжалостно расправлялись с участниками ненасильственных акций протеста. Рассчитывать на их участие в национально-освободительном движении не приходилось. Зато акции гражданского неповиновения, заключавшиеся в бойкоте британских товаров, колониальных учреждений и товаров, практически обесценивали британское колониальное господство. Доходы от колоний, будь то Южная Африка или Индия, падали, а расходы на поддержание колониального господства все возрастали. Ведь для подавления массовых ненасильственных акций протеста приходилось использовать все больше полицейских и солдат. Для того чтобы арестовать всех участников сатьяграхи, не хватило бы никаких тюрем. Арест только небольшой части из них не приводил к прекращению движения, а нередко даже способствовал его расширению.

Ганди искренне верил, что «закон Любви правит миром. Жизнь продолжается несмотря на смерть. Мир по-прежнему существует несмотря на непрекращающееся разрушение. Истина торжествует над заблуждением. Любовь превозмогает ненависть».

Принеся обет не убивать и отказаться от всех мирских удовольствий, строго следуя ему, Ганди получил моральное право вести за собой миллионы под флагом доктрины ненасилия, и миллионы пошли за ним.

Если бы закон вступил в силу в Трансваале, он затем был бы распространен и на другие провинции Южной Африки. В связи с этим в сентябре 1906 года в Йоханнесбурге в помещении театра «Империал» прошел митинг индийской общины. Зал был набит до отказа. Ганди предложил резолюцию: принять любое наказание, но не подчиняться черному закону. Мусульманин Хаджи Хабиб поклялся именем Бога, что никогда-никогда не подчинится этому закону. После этого выступил Ганди, заявивший, что клятва перед Богом — это клятва на всю жизнь. Он подчеркнул: «Для меня есть только один возможный путь: лучше умереть, чем покориться закону. Это маловероятно, но даже если все отступятся, оставив меня одного, я знаю, что не нарушу своей клятвы».

Собравшиеся угрожали прибегнуть к оружию, и Ганди стоило немалого труда убедить их не делать этого. Ведь черный закон предусматривал, что любой полицейский мог вторгнуться в жилище индийца и удостовериться в законности его пребывания в Трансваале. Как для мусульман, так и для индусов это было неприемлемо по религиозным причинам, так как заставило бы их показывать «чужакам» своих женщин. Многие индийцы заявляли, что даже ценой своей жизни они без колебания пристрелят на месте любого полицейского чиновника, который посмеет переступить порог женской половины их дома. Поднявшись на трибуну, Ганди предложил принять резолюцию о неподчинении черному закону, если он будет принят. Он сказал, что индийцы сами в состоянии постоять за свои права. Смысл резолюции заключается в том, что каждый, кто клянется не подчиняться черному закону, должен решить для себя, хватит ли у него внутренних сил сдержать клятву, несмотря ни на какие гонения, потерю работы, тюремное заключение, избиения, пытки, голод и даже саму смерть. Борьба может продолжаться долго, возможно, десятилетия. Ганди попросил индийцев заглянуть в свои сердца и понять, справятся ли они с тем, что их может ожидать. А за неповиновение новому закону им грозили конфискация имущества, оскорбления, тюрьма, каторжные работы, наказание кнутом, голодная смерть.

Ганди убеждал присутствующих: «Но я смело и с полной уверенностью заявляю, что если даже небольшая часть людей сохранят верность своему слову, наша борьба может завершиться только одним — победой».

Участники митинга встретили выступление Ганди восторженными аплодисментами и единодушно проголосовали за предложенную им резолюцию. Люди поклялись не подчиняться черному закону.

На страницах «Индиан опиньон» Ганди начал обсуждение вопроса, какими методами должна вестись борьба с властью. Он настаивал, что нельзя действовать по принципу «око за око», который может лишь ослепить обе стороны. Ганди предложил развернуть движение, выражавшееся в неповиновении несправедливым законам. Оно сначала называлось «пассивное сопротивление». Но слово «пассивное» Ганди не нравилось. Ведь движение было хотя и мирное, но в высшей степени активное. Пассивность, по словам Ганди, — это оружие слабого против сильного. Участниками же движения могли стать только сильные духом, неравнодушные к судьбам соотечественников, полные решимости победить и, если нужно, умереть.

Ганди объявил конкурс на лучшее название движения, в котором победил его сын Маганлал, верный последователь и помощник отца. Он предложил назвать движение термином, образованным путем соединения двух слов из языка гуджарати: сат — «истина» и аграха — «твердость, упорство». И с тех пор термин «сатьяграха», который можно перевести как «упорство в истине», стал означать применяемый Ганди метод политической борьбы и получил известность во всем мире.

Дж. Неру утверждал: «Находясь под британским господством, индийский народ испытывал прежде всего страх — всепоглощающий, угнетающий, удушающий, страх перед армией, полицией, щупальцами секретных служб, страх перед властями предержащими, страх перед законами, созданными для подавления, перед тюрьмой, страх перед риелторами, ростовщиками, страх перед безработицей, вечно подкарауливающим голодом… Именно против этого вездесущего страха поднял свой мирный и решительный голос Ганди: „Не бойтесь!“»

Можно сказать, что Ганди сделал индийцев смелыми, внушил им уверенность, что британских колонизаторов можно победить, и в конце концов привел индийский народ к победе. В этом заключалась его великая историческая роль.

По определению Дж. Неру, сатьяграха была «действенным способом привести массы в движение, в согласие с особым духом индийского народа. Ганди извлек лучшее из нас и указал врагу на его ошибку. Благодаря ему мы избавились от подавлявшего нас страха, начали смотреть людям в лицо, чего раньше никогда не делали, говорить с ними искренно и открыто. Тяжелый груз свалился с нашего духа, обретенная свобода слова и действия наполнила нас доверием и силой… Это было психологическое преображение, как будто психоаналитик исследовал прошлое пациента, обнаружил причину его комплексов и, обнажив ее перед ним, избавил его от этого груза».

Сатьяграха проявлялась в двух формах: гражданского неповиновения и ненасильственного несотрудничества. Ганди всегда готов был уладить конфликт путем переговоров. Прежде чем призвать к сатьяграхе, он в сентябре 1906 года отправился в Лондон. Трансвааль был колонией английской короны, и британское правительство могло отклонить черный закон. В Англии Ганди встретился с министром колоний лордом Элджином и министром по делам Индии Морли.

Дадабхай Наороджи организовал выступление Ганди перед группой британских парламентариев, обеспокоенных возможными неблагоприятными последствиями черного закона для интересов Англии в Южной Африке. Ганди рассказал об опасной обстановке, сложившейся в Трансваале по вине местных властей. Казалось, что доводы Ганди убедили и самого лорда Элджина. На обратном пути в Южную Африку Ганди неожиданно получил от него телеграмму, в которой говорилось, что министр не санкционирует закон Трансвааля, направленный против выходцев из Азии. Но индийцам Южной Африки рано было радоваться. По приезде в Йоханнесбург Ганди выяснил, что, отправляя телеграмму, лорд Элджин в тот же день пригласил к себе верховного комиссара Трансвааля в Лондоне и разъяснил ему, что поскольку Трансвааль — самоуправляющаяся колония, то ее правительство вправе принять этот закон без королевского одобрения, поскольку он относится к внутренней компетенции Трансвааля. Потрясенный лицемерием и двуличием британского министра, Ганди охарактеризовал его политику как плутовскую. Вождь индийцев Южной Африки предупредил премьер-министра Трансвааля бурского генерала Луиса Боту, талантливого полководца Англо-бурской войны и бывшего главнокомандующего трансваальской армией, что в случае вступления в силу черного закона индийская община начнет кампанию гражданского неповиновения и ненасильственного несотрудничества — сатьяграху. Бота ответил, что бессилен что-либо изменить и что правительство Трансвааля проявит необходимую твердость. «Что ж, проявят твердость и индийцы», — заключил Ганди.

Правительство потребовало от индийцев Трансвааля зарегистрироваться до августа 1907 года под угрозой депортации. Власти разослали индийцам официальные повестки с требованием явиться в полицию для регистрации или покинуть Трансвааль. У входа в конторы сторонники Ганди выставили пикеты из добровольцев, чтобы отговорить от регистрации тех, кто пришел регистрироваться. Пикетчики получили приказ относиться к людям, которые все-таки зарегистрируются, максимально учтиво и ни в коем случае не применять к ним насилие.

В итоге зарегистрировались только 500 человек. 28 декабря 1907 года Ганди вызвали в суд. 11 января 1908 года он организовал перед зданием магистрата в Йоханнесбурге шествие протеста, участники которого отказались подчиниться требованию властей. Ганди предстал перед судом за организацию несанкционированной демонстрации. Но он и не думал оправдываться, а прямо заявил суду, что является руководителем кампании гражданского неповиновения индийцев несправедливому закону и поэтому готов без возражений принять самый строгий приговор. Хорошо знавший Ганди по тем процессам, где он выступал в качестве адвоката, судья Дж. Джордан сочувствовал ему. Оправдать Мохандаса Ганди он не мог, но вынес ему самый мягкий из возможных приговор: два месяца тюрьмы. Тут была также цель не разжигать еще больше недовольство индийской общины.

Но очень скоро к Ганди в тюрьме присоединились другие участники сатьяграхи. Добровольцы соревновались друг с другом, чтобы попасть в тюрьму. Там собрались 155 участников кампании гражданского неповиновения. Им приходилось спать на земляном полу, кормили их весьма скудно, но их дух был крепок как никогда.

Между тем закон о принудительной регистрации индийцев превратился в клочок бумаги. Его никто не собирался соблюдать. Индийцы его игнорировали. Десятки и сотни тысяч людей невозможно посадить в тюрьму.

А те, кто все-таки оказывался в тюрьме, продолжали неповиновение властям. Глава трансваальского правительства, другой бурский генерал, Ян Христиан Смэтс, не видел иного выхода, кроме как начать переговоры с Ганди, которого доставили на встречу с ним прямо из йоханнесбургской тюрьмы. Смэтс заявил, что правительство Трансвааля готово отменить черный закон, как только индийцы согласятся добровольно в разовом порядке сообщать о себе сведения, необходимые властям для учета количества иммигрантов и иностранных рабочих. Ганди согласился на добровольной основе осуществить регистрацию членов индийской общины и прекратить кампанию гражданского неповиновения.

Но Смэтс обманул Ганди: черный закон не был отменен. Некоторые индийцы обвиняли Ганди в чрезмерной доверчивости. Один из соотечественников так избил его, что Ганди в бессознательном состоянии попал в больницу.

Произошло это при следующих обстоятельствах. Ганди стал первым индийцем, который отправился регистрироваться. Утром 10 февраля 1908 года он пошел в бюро регистрации. На повороте его поджидала группа воинственных пуштунов, в том числе Мир Алам, один из его бывших клиентов. Ганди успел только воскликнуть «Э Рама!» (О Боже!), как на него посыпался град ударов.

Если бы не вмешались прохожие, Ганди могли бы забить до смерти.

Выздоровев, Ганди опубликовал в «Индиан опиньон» статью под названием «Грязная игра», где назвал Яна Смэтса «бессердечным человеком» и призвал индийцев возобновить сатьяграху. Хотя министра тоже можно было понять. Избирали его бурские соотечественники, а не индийцы; отменив популярный среди них закон, он рисковал лишиться власти.

Адвокатская контора Ганди на углу улиц Риссик и Андерсон в Йоханнесбурге и ферма Феникс в Натале превратились в центры кампании гражданского неповиновения в Южной Африке. Вокруг Ганди сплотилась группа преданных ему помощников. Среди них были не только индийцы, но и некоторые европейцы — противники расовой дискриминации.

Тем временем индийская община предъявила генералу Смэтсу ультиматум: либо черный закон отменят, либо индийцы сожгут документы о регистрации. Закон не отменили, и две тысячи регистрационных карточек торжественно сожгли в самом большом котле, который смогли найти в Йоханнесбурге. После этого Мир Алам, освобожденный из тюрьмы, публично попросил у Ганди прощения, и тот заверил, что не держит на своего обидчика зла.

Ганди был вновь арестован и приговорен к тюремному заключению. Вторую половину 1908 и начало 1909 года он провел в тюрьмах Претории. Судебные приговоры следовали один за другим. Наряд британского джентльмена пришлось сменить на одежду для уголовных преступников в Южной Африке: для головы колпак, свободная куртка с номерным знаком заключенного и шорты, одна штанина которых черная, а другая светлая.

Однако генерал Смэтс, испытывая уважение к своему оппоненту, прислал Ганди в камеру религиозную литературу, отбирая ее по своему усмотрению. Ведь он тоже был философом и даже создателем особого философского направления — холизма, или философии целостности.

В тюрьме Ганди наконец получил возможность уйти от суеты жизни и погрузиться в философские размышления. Здесь он прочитал «Царство Божие внутри вас» и другие религиозно-эстетические статьи Льва Толстого. Они оказали столь сильное воздействие на Ганди, что он назвал великого русского писателя своим наставником и учителем.

В том же письме Ганди утверждал, что отказался от методов насильственного сопротивления именно потому, что они согласуются с «современной цивилизацией, а значит, с духом конкуренции и разрушения, неизбежно вытекающим из современной морали».

К этому времени среди индийских эмигрантов в Европе, США и Южной Африке из рук в руки распространялось открытое «Письмо к индусу», которое Толстой написал в связи с обращением к нему из Вашингтона редактора журнала «Свободный Хиндустан» индийского эмигранта Т. Даса.

Ознакомившись с материалами этого журнала, Толстой записал в дневнике: «Нехорошо. Хотят конституцию, хотят участвовать в правительстве, и только. Они добиваются права участвовать в правительстве, то есть закрепить то насилие, которое над ними совершается».

В «Письме к индусу» писатель советовал: «…Не противьтесь злу, но и сами не участвуйте во зле, в насилиях администрации, судов, сборов податей и, главное, войсках, и никто в мире не поработит вас». Позднее, в январе 1910 года, Ганди, предварительно получив разрешение от Льва Толстого, опубликовал полный текст «Письма к индусу» в «Индиан опиньон».

Учение Толстого привлекло Ганди своим идеализмом, аскетизмом, проповедью непротивления злу насилием, убеждением, что все материальное — ничто, ностальгией по поводу утраченных вечных начал нравственности, неприятием научно-технического прогресса, культом простого уклада жизни, возвращению к «естественному человеку» Руссо. Но в отличие от Толстого, который был только религиозным философом-проповедником, Ганди был в первую очередь политиком, добивавшимся освобождения своего народа.

Как и Толстой, Ганди был религиозным реформатором. Оставаясь правоверным индуистом, он, однако, не признавал за индуизмом исключительной роли и полагал, что не все в этой религии совершенно. Он говорил: «Я не сделаю себе фетиша даже из самой религии и никакого зла не извиню во имя ее… У меня нет желания увлечь кого-нибудь за собой, если я не понят его разумом. Я сам отрекусь от божественности древнейших шастр (священных книг индусов. — А.В.), если они не убедят меня в своей истинности».

Джавахарлал Неру писал: «Ганди утверждает, что понимает дух индуизма и отвергает любое писание, любую практику, не согласующуюся с его идеалистической интерпретацией, называя их вставками или позднейшими добавлениями… Поэтому на практике он свободно говорит на тот лад, какой ему вздумается, меняется и приспосабливается, развивает свою философию жизни и действия, подчиняясь лишь собственной концепции высшего нравственного закона».

Для Ганди религия стала одним из важных средств политики. Он утверждал: «Моя преданность истине привела меня в сферу политики; без малейшего колебания и вместе с тем со всей смиренностью я могу сказать, что тот, кто утверждает, будто религия не имеет ничего общего с политикой, не знает, что такое религия». В то же время, в декабре 1947 года, в последние недели своей жизни, Ганди пришел к убеждению, что «религия — личное дело каждого. Ее не следует смешивать с политикой и общественной жизнью». Он все больше опасался прихода в политику религиозных фанатиков, которые как раз тогда спровоцировали массовое кровопролитие в его родной Индии.

Ганди признавался: «Говорят, что я святой, губящий себя политикой. На самом деле я политик, который изо всех сил старается быть святым».

Он исходил из того, что любое несоответствие между словом и делом — это лазейка для лжи. Малейшее расхождение между убеждениями и поступками людей создает условия для ошибок и бедствий в жизни общества. В этом, как считал Ганди, заложена первопричина разложения общества и раздвоения личности. Он искал формулу душевного состояния индивидуума и общества в целом, которая могла бы гармонично соединить веру с поступками, образ мысли с действиями, декларации правительств с политической практикой, конституции государств с реальной жизнью людей и деятельностью властей. Ганди искал правду истинного гуманизма и всеобщей любви к человеку.

Тех индийцев, которые торговали без разрешения, отправляли в тюрьму. И богатые люди, купцы или адвокаты, в рамках сатьяграхи превращались в мелких торговцев-разносчиков и очень быстро оказывались в тюрьме, поскольку их приговаривали к исправительным работам. Нарушить запрет на пересечение границы Трансвааля было еще одним способом угодить за решетку. Первую акцию по пересечении границы возглавили образованные индийцы, говорившие по-английски, в том числе сын Ганди Харилал. Их арестовали в небольшом городке Фольксрусте, который с тех пор стал одним из символов кампании гражданского неповиновения. В октябре 1908 года в тюрьму отправился и сам Ганди. В первую ночь, находясь, по его словам, «в обществе дикарей, негодяев, убийц, воров, развратников», Ганди читал «Бхагавадгиту». От повседневного труда у него болела спина, ладони покрылись мозолями. Но он с воодушевлением готовил для заключенных вместе с ним индийцев овсянку без сахара, которую они столь же радостно съедали.

По утверждению Ганди, тюрьма оказалась вполне приличным местом, поскольку «истинный путь к счастью — попасть в тюрьму и терпеть страдания и лишения ради своей страны и своей религии».

В 1909 году Ганди снова посадили. Вскоре после этого он вступил в переписку с Толстым, отметившим в дневнике: «…От индуса и книга, и письмо, выражающие понимание всех недостатков европейской цивилизации, даже всей негодности ее».

Выйдя из заключения, Ганди снова отправился в Англию, где пробыл с июля по ноябрь 1909 года. В письме от 30 октября 1909 года бывшему губернатору Мадраса и бывшему вице-королю Индии лорду Артуру Амптхиллу, отстаивавшему права индийцев в Южной Африке, Ганди советовал: «Мне кажется, британский народ одержим своим коммерческим эгоизмом. Зло заключено не в людях, а в самой системе, поскольку Индия еще больше страдает от того, что ее эксплуатируют в интересах иностранных капиталистов. По моему смиренному мнению, чтобы победить это зло, Англии следует отойти от современной цивилизации, зараженной этим эгоистическим и материалистическим духом». В том же письме Ганди отмечал глубоко укоренившуюся среди индийцев ненависть к британским властям и о том, что призывы к насильственному свержению британского господства становятся все более популярными в Индии. Несправедливой системе правления, по убеждению Ганди, народ должен оказать ненасильственное сопротивление с целью установления новой формы государственного устройства. Эти идеи Ганди высказал также в работе «Хинд сварадж» («Самоуправление Индии»), в которой впервые систематически изложил свою социально-политическую программу.

Прибывшие в Англию прежде Ганди Бота и Смэтс вели с английским правительством переговоры о создании единого доминиона на юге Африки — Южно-Африканского Союза. Ганди был против этого, понимая, что создание доминиона укрепит позиции расистов и увековечит господство европейцев в Южной Африке. Он постарался торпедировать миссию Боты и Смэтса. Ганди встречался с министрами, членами парламента и редакторами газет, пытаясь повлиять на общественное мнение в Англии в благоприятном для индийцев направлении. Собеседники Ганди обещали попробовать убедить Боту и Смэтса учитывать интересы южноафриканских индийцев. В итоге бесед Ганди с новым британским министром колоний лордом Крю последний письменно уведомил индийского лидера, что «м-р Смэтс посчитал невозможным принять требования азиатов о том, чтобы они были уравнены с европейцами в иммиграционных и других правах».

Во время этой поездки в Англию Ганди много встречался с представителями местной индийской общины. Он утверждал, что патриотизм для него означает благоденствие всего народа. Он упрекал британских и индийских капиталистов в том, что «рабочие бомбейских фабрик превращены в рабов». В книге «Хинд сварадж» он писал: «Непохоже, чтобы те, кто обогащается за счет фабрик, оказались лучше, чем другие богачи. Глупо думать, что индийский Рокфеллер будет лучше американского Рокфеллера».

Разочаровавшись в западной демократии, Ганди говорил соотечественникам в Лондоне: «То, что вы считаете матерью парламентов, очень похоже на бесплодную женщину и проститутку».

В книге «Хинд сварадж» Ганди проповедовал отказ от современной цивилизации и от использования насилия народа против государственного насилия, отстаивал ненасильственные методы гражданского сопротивления. Британские власти запретили распространение книги. Вместе с большим письмом Ганди послал свою книгу в Ясную Поляну Льву Толстому. Последний, назвав Ганди другом и братом, 8 мая 1910 года ответил ему: «Я прочел вашу книгу с большим интересом, так как я думаю, что вопрос, который вы в ней обсуждаете — пассивное сопротивление, — вопрос величайшей важности не только для Индии, но и для всего человечества».

Вернувшись в Южную Африку, Ганди вместе с соратниками создал недалеко от Йоханнесбурга трудовую общину, аналогичную той, что была в Фениксе под Дурбаном, и назвал ее именем Льва Толстого. Дело в том, что депортации и суровые наказания участников сатьяграхи возмутили общественное мнение как в Индии, так и во всей империи, включая Британские острова, что соответствовало планам Ганди. Но фонды ассоциации были истощены, все сложнее становилось содержать газету и бюро в Йоханнесбурге и в Лондоне. Поэтому Ганди решил, что оказывать помощь семьям заключенных в тюрьму участников сатьяграхи будет проще, если поселить членов семей на кооперативной ферме. Феникс находился слишком далеко от Йоханнесбурга (30 часов езды на поезде) и для этой цели подходил плохо.

Тут Ганди помог архитектор Герман Калленбах, богатый немецкий еврей, подружившийся с ним на почве интереса к буддизму. Вскоре они стали друзьями неразлейвода, и после первой тюремной отсидки Ганди некоторое время жил у Калленбаха. Привыкший к роскоши архитектор признал Ганди своим учителем и, как и он, опростился. Ганди вспоминал: «Калленбах — человек с сильными чувствами, открытой душой, простотой ребенка… Мы вели довольно суровую жизнь… Нашей целью было вести жизнь беднейших людей…»

Теперь Калленбах купил ферму имени Толстого, которая находилась всего в 34 километрах от Йоханнесбурга, и подарил ее сатьяграхам. Путь пешком от фермы до Йоханнесбурга и обратно Ганди легко проходил за день.

«Ферма Толстого представляла собой семью, — вспоминал впоследствии Ганди, — где я был вместо отца и в меру своих сил нес ответственность за обучение молодежи». Всю работу на ферме выполняли ее обитатели. Они шили для себя одежду и обувь, обрабатывали землю, готовили пищу, убирали нечистоты. Слуг не было, как не было и разделения по профессиям. Ганди установил железное правило: не требовать ни от кого того, чего не делаешь сам. На ферме Ганди сам пек хлеб, писал книгу о здоровом образе жизни и под руководством Калленбаха учился столярному и сапожному делу. Ни стульев, ни кроватей не было, спали под открытым небом, у каждого была подушка и по два одеяла, ели по минимуму. После такой спартанской жизни Ганди и его соратников трудно было запугать даже самой суровой тюрьмой.

На ферме Толстого Ганди разработал план проведения новой кампании гражданского неповиновения в Южной Африке.

Тем временем он получил от Толстого письмо, датированное 7 сентября 1910 года, в котором писал, что получил газету «Индиан опиньон» и был рад узнать все об участниках движения гражданского неповиновения. Лев Николаевич признавался: «…Ваша деятельность в Трансваале, как нам кажется, на конце света есть дело самое центральное, самое важное из всех дел, какие делаются теперь в мире и участие в котором неизбежно примут не только народы христианского мира, но всякого мира…

В признании христианства, хотя бы и в той извращенной форме, в которой оно исповедуется среди христианских народов, и в признании вместе с этим необходимости войск и вооружения для убийства в самых огромных размерах на войнах заключается такое явное, вопиющее противоречие, что оно неизбежно должно рано или поздно, вероятно очень рано, обнаружиться и уничтожить или признание христианской религии, которая необходима для поддержания власти, или существование войска и всякого поддерживаемого им насилия, которое для власти не менее необходимо».

В 1912 году в Южную Африку приехал депутат британского парламента Гокхале. Ему устроили торжественную встречу и расстелили красную ковровую дорожку, как делали при приезде министров и членов британской королевской семьи. Гокхале заверили, что черный закон будет отменен, равно как и налог в три фунта для законтрактованных рабочих. Но как только Гокхале покинул Южную Африку, генерал Смэтс заявил, что налог будет сохранен.

В 1913 году Верховный суд Капской провинции объявил, что законными будут считаться только браки, заключенные по христианскому обряду, а все остальные будут признаны недействительными. Индуски, парски, мусульманки становились бесправными сожительницами. Такое не могли спокойно вынести ни сами женщины, ни их многочисленная мужская родня. Теперь индийские женщины с большой охотой присоединились к проводимой Ганди кампании гражданского неповиновения. Сатьяграха превратилась в подлинно народное движение. Но трудность, с которой столкнулся Ганди, состояла в том, что, с одной стороны, надо было удержать движение в его рамках, не допуская стихии и хаоса, а с другой — сохранить ясную главную цель, не поддаваясь соблазну решать с помощью сатьяграхи все существующие проблемы, и тем более проблемы, касающиеся лишь отдельных социальных групп. Ганди понимал, что для успеха кампании нужен четкий нравственный ориентир. Ведь рисковать жизнью можно только ради определенной и понятной цели, и одну великую цель нельзя раздробить на десятки малых, иначе кампания провалится и эффективность сатьяграхи окажется под вопросом.

Вождь сатьяграхи уже успел воспитать преданных помощников, с помощью которых удерживал кампанию в предписанных им рамках.

Ганди готовил проведение сатьяграхи, которая должна была охватить все провинции только что созданного доминиона Южно-Африканского Союза, и прежде всего Трансвааль и Наталь. В каждом номере «Индиан опиньон» появлялась его статья с призывом к гражданскому неповиновению. Две группы «сестер» — «Сестры Феникса» (в том числе жена Ганди) и «Сестры Толстого» — проникли без разрешения в Трансвааль и в Наталь. Прежде чем их задержали, «сестры» от имени Ганди убедили шахтеров из Ньюкасла в Натале начать забастовку. В нее включились сотни, а потом тысячи индийцев. В послании рабочим Ганди призвал их бастовать до полного удовлетворения своих требований. Забастовка с каждым днем разрасталась. На пике в ней участвовали более 20 тысяч горняков, она охватывала все новые города и провинции. В мирных демонстрациях протестах принимали участие тысячи индийских женщин. Правительство применило против бастующих оружие; несколько горняков были расстреляны на месте. Тюрьмы не вмещали арестованных.

Когда индийских женщин-агитаторов арестовали и посадили в тюрьму вместе с уголовниками, эта новость вызвала возмущение мировой общественности, а забастовка шахтеров расширилась. Ганди отправился к бастующим. Когда владельцы шахт перекрыли воду в домах забастовщиков, Ганди посоветовал им уйти из жилищ, захватив с собой лишь одеяла. Ганди приютила чета Лазарус, христиан из Мадраса. Маленький садик у их дома превратился в место паломничества забастовщиков. Пять тысяч рабочих спали под открытым небом, благо погода позволяла, и питались рисом, который предоставили местные индийские купцы.

Но долго так продолжаться не могло, и Ганди предложил всем желающим переселиться в тюрьму в Трансваале. До границы было 58 километров, то есть два дня пути. Ганди описал суровый тюремный быт и предложил тем, кто не чувствует себя в силах вынести тюремное заключение, вернуться на работу в шахты. Но малодушных не нашлось. Наоборот, к маршу к трансваальской границе, начатому Ганди 28 октября 1913 года, присоединялись новые шахтеры. Это был марш протеста против запрета для индийцев пересекать границу между Наталем и Трансваалем. Нарушителей ждало тюремное заключение и депортация.

Ганди внушал участникам марша, что вести себя следует мирно. Если даже их будут оскорблять или бить, нельзя на это отвечать насилием. Следует позволить арестовать себя, не сопротивляясь полиции. Каждый из рабочих получил скудный паек хлеба и сахара на дорогу. Еду распределял лично Ганди, чтобы не допустить беспорядков. «Паломники под предводительством Ганди образуют живописную армию, — отмечала „Санди пост“. — Вот они перед нами — худые, доведенные до крайности, с ногами, как палки, но глядя, как они, полуголодные, идут вперед, сознаешь их силу». Ганди возглавил длинную колонну людей, готовых лучше умереть, чем покориться расистским законам. Начали поход две тысячи рабочих, женщины и дети. В дальнейшем к ним присоединялись новые участники. Посланные на границу Трансвааля войска и полиция не решились применить оружие. Правительства ЮАС и Трансвааля оказались в замешательстве и не знали, что делать. За четыре дня похода Ганди арестовывали три раза, но каждый раз власти, опасаясь роста волнений, отпускали его под залог. Но и без вождя марш не прекращался. В Бальфуре полиция хотела насильно посадить шахтеров в поезд, чтобы депортировать их в Наталь. Но друг Ганди Генри Полак, которому тот передал руководство маршем, сумел убедить паломников сесть в поезд.

Чтобы заставить шахтеров работать, правительство Наталя фактически ввело на шахтах чрезвычайное положение. Белые рабочие стали выполнять роль надсмотрщиков, а индийцы должны были трудиться на положении каторжников, не имеющих никаких прав. Однако индийские шахтеры отказались спускаться в забой. Их приговорили к наказанию кнутом, что вызвало возмущение индийской и британской общественности и новые забастовки на севере Наталя.

Ганди вместе с Полаком и Калленбахом сидел в тюрьме. Он подметал двор. Потом Ганди перевели в одиночку в Преторию. Бастовали уже 50 тысяч индийцев, несколько тысяч забастовщиков бросили в тюрьму.

Забеспокоились не только в Южной Африке, но в Лондоне и в Дели. Вице-король Индии лорд Хардинг заявил представителям индийской общественности: «Индийским участникам сопротивления в Африке сочувствует вся Индия и те, кто, как и я, не будучи индийцами, любят ваш народ». По требованию вице-короля была назначена комиссия по расследованию фактов жестокого обращения с индийцами в Южной Африке. Выводы комиссии, несмотря на то что в ней не было ни одного представителя индийской общины, оказались в пользу индийцев; в конечном счете их главные требования были удовлетворены.

В поддержку Ганди выступили многие известные личности по всему миру, в том числе Бернард Шоу, Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Ромен Роллан. Мировое общественное мнение было на стороне Ганди и его движения ненасильственного сопротивления. В Лондоне забеспокоились, наконец-то осознав масштаб проблемы. Английское правительство боялось, что аналогичные акции протеста могут распространиться на Индию и на другие британские колонии, и решило умиротворить протестующих индийцев Южной Африки. Да и само южноафриканское правительство начало понимать, что нельзя без конца держать в тюрьмах тысячи индийцев. Шахтовладельцы тоже роптали, поскольку терпели убытки от непрекращающихся забастовок горняков-индийцев. Британское правительство оказало давление на Боту и Смэтса, чтобы вынудить вождей буров к компромиссу с Ганди.

Смэтс включил в состав правительственной комиссии для ведения переговоров с Ганди завзятых расистов. Но теперь Ганди был куда опытнее, чем в 1908 году. И за ним стояло более ста тысяч индийцев Южной Африки. Незадолго до начала переговоров Ганди в очередной раз вышел из тюрьмы и, обращаясь к собравшимся на митинг индийцам в Дурбане, спросил, готовы ли они пойти под пули солдат, но отстоять свои права; готовы ли они разделить участь тех, кто уже отдал в борьбе свои жизни. И услышал в ответ многократно повторенное тысячеголосое «Да!»

Сначала Ганди попросил вывести из состава правительственной комиссии расистов, известных своей жестокой расправой с индийцами. Смэтсу пришлось уступить.

Переговоры длились четыре недели. Ганди держался уверенно и спокойно, отвергая неприемлемые или двусмысленно сформулированные статьи будущего соглашения.

Наконец 30 июня 1914 года Ганди и Смэтс было подписали соглашение, которое предусматривало аннулирование подушного налога на индийцев и отмену наиболее вопиющих расистских законов. Апартеид остался официальной политикой Южно-Африканского Союза, но соглашение Смэтс — Ганди было выдающейся политической победой индийской общины Южной Африки и ее лидера Мохандаса Ганди. Его двадцатилетняя деятельность по защите прав местных индийцев снискала ему международную славу.

Хотя полная свобода проживания, передвижения, торговли и собственности для индийцев разрешены не были и сам Ганди считал нереалистичным в тот момент добиваться столь широких прав, удалось заставить власти отменить одиозный трехфунтовый налог и узаконить индусские, мусульманские и парсийские браки.

Ганди писал о движении гражданского неповиновения в «Индиан опиньон»: «Эта сила, приняв всемирный размах, перевернет социальные идеалы, уничтожит деспотии и нарастающий милитаризм, под игом которого гнутся и стонут народы Запада и который грозит захлестнуть народы Востока».

В знак успешного завершения переговоров Ганди, не потерявший чувства юмора, подарил Смэтсу сандалии, сделанные им самим на ферме Толстого. Именно в такую обувь были обуты участники марша Наталь — Трансвааль.

Много лет спустя, в 1939 году, к 70-летию Ганди, генерал вернул ему сандалии в качестве дружеского жеста. В поздравлении Смэтс писал: «Должен откровенно признать, что его деятельность стала для меня тяжелым испытанием. Ганди… разработал новую технологию. Его метод заключался в намеренном нарушении закона и организации массового движения… Огромное число индийцев должны были сесть в тюрьму за противозаконное поведение, и сам Ганди добился — к чему, без сомнения, и стремился — периода покоя и отдыха в тюрьме. Для него все разворачивалось согласно его плану. Я же, гарант закона и правопорядка, оказался в ужасном положении, когда приходится соблюдать относительно непопулярный закон, даже если в конце концов придется потерпеть полное поражение в момент отмены этого закона».

А по поводу пары сандалий глава южноафриканского правительства с юмором заметил, что носил их каждое лето, хотя и не чувствовал себя достойным пойти по стопам «столь великого человека».

Оценивая итоги южноафриканской сатьяграхи, Ганди писал: «Победа могла быть достигнута только с помощью горняков». Теперь он хотел применить южноафриканский опыт в родной Индии.

18 июля 1914 года Ганди отплыл из Южной Африки и вернулся на родину, сделав остановку в Лондоне. С ним были Кастурбай и Калленбах.

Снова в Индии

Прежде чем навсегда покинуть Южную Африку и вернуться на родину, Ганди отправился в очередную поездку в Англию. Там его застало начало Первой мировой войны. Осуждая войну, Ганди, как подданный Британской империи, считал своим долгом не оставлять Англию в час испытания.

Когда пароход с Ганди пересекал Ла-Манш, стало известно о вступлении Англии в войну. Судно едва прошло между минными полями, которые были заложены вдоль всего пролива. 6 августа 1914 года оно вошло в порт и военно-морскую базу Саутхемптон. Англия к тому времени воевала уже два дня.

Среди индийских эмигрантов в Германии, Франции, США, Канаде, Англии, а также в самой Индии среди лидеров национального движения шли горячие споры о том, какую занять позицию в начавшейся войне, чтобы добиться свободы для своей родины. Немало индийских патриотов готовы были сотрудничать с правительствами центральных держав, воевавших с Англией, прежде всего с Германией и Оттоманской империей. Они создали в Берлине Комитет индийской независимости и издали манифест, объявивший войну Англии. На территории Афганистана было создано временное правительство Индии в эмиграции.

Но большинство деятелей национально-освободительного движения, включая Ганди, считали необходимым поддержать в войне Англию и, таким образом, убедить Лондон в необходимости предоставить Индии статус доминиона.

По своим убеждениям Ганди был противником войны, и, выступая в ней на стороне Англии, по его признанию, «всей душой стремился к тому, чтобы освободить от войны себя, свой народ и весь мир». Как и в Англобурской войне, Ганди собирался сформировать санитарный отряд. Осуществить этот замысел помешала болезнь, и Ганди вернулся в Индию. Позднее он осудил свое решение поступить на британскую военную службу. «Тот, кто добровольно пошел на службу в шайку разбойников возчиком или сторожем, чтобы охранять их добро, когда они идут на промысел, или же сделался их сиделкой, чтобы ухаживать за ними, когда они ранены, в той же мере виновен в разбое, как и сами разбойники. Совершенно так же тот, кто ограничивается уходом за ранеными в бою, в равной мере не может уйти от ответственности за войну».

Ганди, первоначально полагавший, что британская система правления поддается улучшению, позднее пришел к выводу о ее полной неприемлемости. Но в начале Первой мировой войны он еще верил в Британию и британские ценности. Британское правительство обещало Индии статус доминиона и представительство в имперских органах власти. Премьер-министр Англии Дэвид Ллойд Джордж в конце 1916 года согласился на участие представителя Индии в работе военного кабинета и имперской конференции.

9 января 1915 года Ганди прибыл в Бомбей. Ступив на родную землю, он был счастлив. В Бомбее его встречал Гокхале, специально приехавший из Пуны. Когда Ганди и его жене Кастурбай в Мадрасе устроили торжественную встречу, он, отвечая на приветственный адрес, сказал: «Если хотя бы десятая часть тех слов, которые содержатся в этом адресе, нами заслужена, то какими же словами вы намереваетесь охарактеризовать тех, кто пожертвовал своей жизнью и поэтому не может продолжить свою деятельность на благо ваших многострадальных соотечественников в Южной Африке? Какими словами вы собираетесь охарактеризовать Начапана и Нараянасвами — семнадцати— или восемнадцатилетних юношей, которые, воодушевляясь своей бесхитростной верой, перенесли все испытания, все страдания и оскорбления во имя чести своей отчизны? Какими словами вы собираетесь охарактеризовать Валлиамму, прелестную шестнадцатилетнюю девушку, которую выпустили из тюрьмы в Марицбурге только тогда, когда от нее остались кожа да кости и она уже горела в лихорадке, от которой скончалась месяц спустя? Вы говорите, что я вдохновитель этих великих мужчин и женщин, но я не могу согласиться с этим. Это они, простые, искренние люди, которые действовали, воодушевленные своей верой, не ожидая никакой награды, — это они вдохновили меня и дали мне возможность достичь того, чего я достиг… Это они заслужили тот венец, который вы хотите возложить на нас…»

Соотечественники устроили в честь Ганди грандиозный банкет. Среди его участников, облаченных в модные европейские костюмы, Ганди, по его собственному признанию, выглядел неотесанной деревенщиной. Ведь он был одет в дхоти — прямоугольную полосу хлопчатобумажной ткани длиной 2–5 м, обертываемую вокруг ног и бедер с пропусканием одного конца между ног. Участники банкета произносили в адрес Ганди заздравные речи на английском языке, хотя большинство из них были, как и он, гуджаратцами.

Ганди, увешанный гирляндами цветов, выступил с ответным словом на гуджарати.

Гокхале предложил Ганди вступить в основанное им общество «Слуги Индии», куда входили интеллигенты и общественные деятели, но попросил в период годового испытательного срока не выступать публично на политические темы. Ганди легко согласился, поскольку, прежде чем перейти к активным действиям, хотел осмотреться в Индии, где не был много лет. Но впереди его летела легенда о его подвигах в Южной Африке.

Джавахарлал Неру утверждал: «Уважение масс было вызвано в большей степени его достоинствами, чем официальным статусом. Традиция предписывала уважать образованность и доброту… Сегодня, во времена, когда деньги властелин всего, влияние этой традиции очень ощутимо, вот почему Гандиджи, хотя он не является брахманом, может стать высшим главой Индии и прикоснуться к сердцам миллионов людей, не применяя силы, не занимая официальный пост и не владея богатством».

Гокхале также сообщил Ганди, что с ним хотел встретиться губернатор провинции Бомбей лорд Уиллингдон. На встрече Уиллингдон попросил Ганди дать обещание не предпринимать политических шагов без предварительного совета с ним. Губернатор обещал принять его без всяких формальностей и в любое время. Ганди ответил губернатору, что ему легко дать обещание советоваться с ним, поскольку он придерживается правила прежде всего понять точку зрения другой стороны и по возможности придти с ней к соглашению.

Вскоре Ганди появился во дворце по своей инициативе, чтобы рассказать губернатору о грубом произволе железнодорожных и таможенных чиновников в отношении индийцев — пассажиров третьего класса и просил принять меры против расовой дискриминации. Уиллингдон ответил, что вину за эти беспорядки несут власти в Дели, столице Индии.

Присутствовавший при беседе секретарь бомбейского правительства поинтересовался, не является ли угрозой высказанное им намерение прибегнуть в случае бездействия властей к кампании гражданского неповиновения (сатьяграхе), и предупредил, что сильное правительство не уступит угрозам.

«Это не угроза, — ответил Ганди, — а воспитание народа. Моя обязанность — указать народу все законные средства борьбы с обидчиками. Нация, которая стремится к независимости, должна знать все пути и способы достижения свободы. Обычно в качестве последнего средства прибегают к насилию. Сатьяграха, напротив, представляет собой абсолютно ненасильственный метод борьбы. Моя обязанность — разъяснять населению, как этим методом пользоваться. Не сомневаюсь, что британское правительство — правительство сильное, но не сомневаюсь также и в том, что сатьяграха — в высшей степени действенное средство».

Секретарь и губернатор по этому поводу были настроены весьма скептически, но вскоре их скептицизм развеялся, как дым.

Некоторое время после возвращения в Индию Ганди по приглашению Гокхале гостил у него в Пуне. Казалось, между этими двумя людьми не было ничего общего, что могло бы их объединить. Один был преуспевающим профессором, ведущим зажиточный образ жизни, другой — мыслителем-аскетом. Но их роднили общие взгляды на мирное развитие освободительного движения в Индии и стремление к независимости Индии.

Профессор Гокхале понял, что Ганди умеет повести за собой простых людей и подчинить их своей воле. Он ценил в Ганди умение дозировать энергию масс, не допуская переход к насильственным действиям. Гокхале считал, что только Ганди в состоянии установить связь индийской элиты с народом, которой ей так недоставало. Профессор, однако, опасался, что с годами взгляды Ганди могут стать радикальнее, о чем, по мнению Гокхале, свидетельствовала и книга Ганди «Хинд сварадж», которую он оценил как «поспешный плод незрелой мысли». Поэтому Гокхале, желая поближе присмотреться к своему другу, посоветовал ему в течение первого года не организовывать политических кампаний, а жить «с широко открытыми глазами, но с закрытым ртом».

Ганди изложил наставнику план основать в Гуджарате ашрам (обитель) и, поселившись там, посвятить себя служению родине. Одобрив этот план, Гокхале обещал найти ему финансовую поддержку. Он представил Ганди членам умеренного общества «Слуги Индии», которые могли дать необходимые средства, но они не нашли с Ганди общий язык, и он не стал вступать в общество.

Еще находясь в Южной Африке, Ганди обратил внимание на волнения в Махараштре, Западная Индия, возглавляемые Локаманьей Тилаком. Его арестовали и приговорили 22 июля 1908 года к 6 годам каторжных работ. Тогда более 100 тысяч жителей Бомбея провели шестидневную всеобщую политическую стачку. Правда, путем репрессий и реформ британским властям удалось сбить революционный подъем 1906–1907 годов в Индии.

После непродолжительного пребывания в Раджкоте для встречи с родственниками Ганди направился в Шантиникетон — «обители спокойствия», к Рабиндранату Тагору, великому поэту Индии, лауреату Нобелевской премии. Тот предоставил колонистам из Феникса, прибывшим с Ганди из Южной Африки, отдельное помещение. Ганди приехал туда к ним в вагоне третьего класса, чтобы послушать, что говорит простой народ. В ашраме он преподавал его обитателям искусство готовить и подбирать пищу для здоровья тела и духа.

Тагор принял Ганди как самого близкого человека и назвал его «махатмой». С тех пор это имя прочно закрепилось за ним, несмотря на все протесты Ганди против собственного культа. Титул «махатма» означает «великая душа», причем сам Ганди этого титула не принял, считая себя недостойным его.

Тагор познакомил Ганди с народным университетом в Шантиникетоне, который создал на свои средства, продемонстрировал большую библиотеку, лаборатории, опытные поля и мастерские. Ганди быстро нашел общий язык с преподавателями и студентами. С разрешения Тагора он попытался передать им навыки самообслуживания и опыт совместного ведения хозяйства.

У Тагора Ганди застала печальная весть о смерти Гокхале, последовавшей 19 февраля 1915 года. Ему пришлось срочно покинуть Шантиникетон. Проводив своего покровителя и наставника в последний путь, Ганди отправился в Гуджарат.

25 мая 1915 года под Ахмадабадом Ганди основал обитель, которую назвал «Сатьяграха ашрам». Название ашрама свидетельствовало о том, что мысль о проведении кампании гражданского неповиновения против британцев в Индии все больше завладевала Ганди. Сначала в ашраме поселились 25 человек, живших по особому уставу, где главным были самопожертвование и личная скромность. Ганди считал, что национальный лидер, решивший участвовать в сатьяграхе, не должен ставить себе в заслугу служение народу и требовать за это почет, поскольку «служение без скромности есть эгоизм и самомнение».

Когда Ганди принял в число равноправных обитателей ашрама семью «неприкасаемых», он, с точки зрения правоверных индуистов, совершил страшное святотатство. Религиозные чувства руководителей индуистской общины были оскорблены. Они с возмущением отвернулись от Ганди: ведь он покушался на святое святых — на кастовый строй. Точно так же руководство Русской православной церкви осудило Льва Толстого за его «новое христианство». Теперь Ганди уравнял в правах презренных мусорщиков с людьми из высших каст, знать с чернью. Ни один политический деятель тогдашней Индии не решился на столь смелый шаг, опасаясь быть проклятым своими сторонниками. Это под силу было только Ганди с его непререкаемым моральным авторитетом.

Из-за случая с семьей «неприкасаемых» многие спонсоры отказались далее финансировать ашрам. Положение спас один текстильный фабрикант, который потом стал другом Ганди. Он внес сумму, которой хватило на год существования, а потом страсти улеглись.

В вопросе о «неприкасаемых» Ганди и не думал отступать. Он заявил: «Если мне докажут, что постыдная система „неприкасаемых“ присуща индуистской религии, то я открыто восстану против самого индуизма». Здесь проявился подлинный гуманизм Ганди, равно как и его политическое чутье. «Я бы скорее предпочел, чтобы меня изрезали на куски, — утверждал он, — чем не признавать своих братьев из отверженных сословий… Я не желаю возрождаться, но если мне это суждено, я желал бы возродиться среди отверженных, дабы разделять их позор и посвятить свой труд их освобождению».

Ганди стал агитировать против употребления в пищу не только мяса, но и молока, ибо оно вырабатывается в организме священной для индусов коровы.

Весьма интересна в этом отношении первая встреча Ганди в 1915 году с видным индийским философом Сарвепалли Радхакришнаном, будущим президентом независимой Индии.

— Не пейте молока — это квинтэссенция говядины, — убеждал его Ганди.

Но Радхакришнана остроумно возразил:

— В таком случае мы все каннибалы, так как пьем материнское молоко, которое суть квинтэссенция человеческого мяса.

Тогда Ганди почти безоговорочно осуждал современную цивилизацию. В частности, он не признавал медицину как науку и заявил Радхакришнане:

— Тысячи людей рождаются в джунглях и обходятся без всякой медицинской помощи.

Радхакришнан возразил:

— Но в джунглях и умирают тысячи. Радхакришнан тоже осуждал современную западную цивилизацию, утверждая, что она чересчур материалистична и ей недостает духовности. Но он никогда не отрицал науку.

4 февраля 1916 года Ганди был приглашен теософкой Энни Безант, с которой познакомился еще во время учебы в Лондоне, на открытие основанного ей индусского университета в Бенаресе. Безант только что основала новое движение за автономию Индию — Лигу самоуправления Индии, к которому хотела привлечь Ганди. В зале сидели не только студенты, но и махараджи-меценаты в драгоценностях пандиты (высокообразованные специалисты по индийской классической литературе) в пиджаках, а также адвокаты, врачи, крупные торговцы. Ганди выступил с речью, где заявил: «Индии не видать спасения, пока вы не снимете эти украшения и не отдадите их на хранение индийскому народу… Не может быть истинной автономии, если мы забираем у крестьян — или позволяем забирать другим — плоды их труда. Наше спасение в руках фермера. Ни адвокаты, ни врачи, ни богатые собственники его не добьются…». А еще Ганди посетовал, что ему стыдно, что приходится обращаться к соотечественникам на чужом — английском — языке. Магараджам и другим представителям индийской элиты речь Ганди сильно не понравилось, а в движение Энни Безант он вступать не стал.

Министр по делам Индии в британском правительстве Эдвин Монтегю так писал о Ганди в своем дневнике в 1917 году: «Он одевается, как „кули“, отказывается от всякой карьеры лично для себя, живет практически без средств, это чистой воды фантазер». Но очень скоро британским властям пришлось самым серьезным образом воспринимать этого «фантазера».

Один из лидеров ИНК, Тилак, незадолго до своей смерти объявил Ганди своим преемником. По этому поводу Ромен Ролан писал: «Что было бы, если бы преждевременная смерть не унесла Тилака в августе 1920 года? Ганди, преклонявшийся перед высокой властью его гения, глубоко расходился с ним в политическом методе, и бесспорно, что если бы Тилак остался в живых, Ганди сохранил бы лишь религиозное руководство восстанием. Каким бы мог быть порыв индийского народа под этим двойным предводительством! Ничто не смогло бы устоять против него, ибо в руках у Тилака были вожжи дела, а у Ганди — внутренние силы его. Но судьба поступила иначе, и можно сожалеть об этом и ради Индии, и ради самого Ганди… Он бы без колебания предоставил Тилаку управление общей массой народа… И на этот раз она могла бы принадлежать Тилаку… Он был демократом от рождения и решительным политиком, без оглядки на религиозные требования. Тилак говорил, что политика не для богомольных людей».

Мнение Ролана далеко не бесспорно. Именно Ганди, а не Тилак, был способен объединить действительно всех индийцев. Тилак, пользовавшийся популярностью только среди радикального крыла сторонников ИНК, вряд ли подошел бы на роль объединителя всех классов и слоев индийского общества. К тому же освободительное движение в Индии вряд ли могло быть в то время чисто светским и не могло обойтись без религиозного вождя, каким был Ганди.

Ганди, как и Тилак, опирался на народ. Но он опасался потерять на каком-то этапе борьбы контроль за массами и стремился любой ценой удержать протест в его мирных формах, тогда как Тилак не отвергал и насильственные методы борьбы. Ганди преследовал кошмар братоубийственной резни толпы, вышедшей из повиновения вождям, массовых убийств, хаоса и разрушений. Это могло бы быть лишь на руку колониальной администрации, которые антибританские выступления индийцев неоднократно с успехом превращали во внутренний межобщинный конфликт.

Между прочим, на первых порах в Индийском национальном конгрессе Ганди поручили собирать средства для Фонда свараджа имени Тилака, чем он занимался весьма успешно, а также написать новый устав. И именно благодаря разработанному Ганди уставу конгресс из аморфной ассоциации превратился в хорошо структурированную организацию с четко построенной властной вертикалью, дееспособными исполнительными органами, широкой массовой базой, с множеством местных и региональных комитетов. Ганди признавался: «Я горжусь этим уставом… Взвалив на себя такую ответственность, я по-настоящему начал свою политическую деятельность в Индийском национальном конгрессе». Теперь ИНК перестал быть организацией крупной буржуазии, среднего класса и интеллигенции. В его ряды стали массово вливаться крестьяне и рабочие, появилась возможность работать с этими наиболее многочисленными классами индийского общества.

Новые лидеры конгресса, происходившие из зажиточных крестьян, следуя примеру Ганди, демонстрировали стойкость и религиозное самопожертвование, что привлекало к ним симпатии масс. По словам Дж. Неру, «Ганди как будто околдовал все эти классы, группы людей, увлек за собой и соединил в одну пеструю толпу, которая боролась за одну и ту же цель».

По очень точному определению советского историка А. В. Горева, «Ганди — богослов по натуре и политик по необходимости». Религиозная и политическая составляющая в его натуре были неразрывны. Можно сказать, что он был религиозным политиком и политическим религиозным философом одновременно.

Ганди признавался: «Если бы я был уверен, что найду Бога в пещере в Гималаях, я немедленно отправился бы туда. Но я знаю, что его нет нигде, кроме сердца человеческого».

Тилак утверждал, что в политике все дозволено. Для Ганди подобный принцип, которым руководствовались и вожди большевиков в России, был категорически неприемлем. В отличие от Тилака, он готов был пожертвовать освобождением родины, лишь бы не допустить насилия и кровопролития. Политическая практика Ганди — это использование исключительно ненасильственных средств для достижения главной цели — освобождения Индии от иностранного гнета. И эта практика, как мы увидим, оказалась чрезвычайно эффективной. Но залогом успеха, безусловно, была способность Ганди увлечь за собой массы.

К моменту возвращения Ганди обстановка в Индии казалась довольно мрачной. Как вспоминал Джавахарлал Неру, «люди в нашей стране были сломлены, и неумолимая, неизбывная эксплуатация усиливала нашу нищету, подрывала жизненные силы. Мы были обломками нации. Но что мы могли сделать, чтобы повернуть вспять этот разрушительный процесс? Мы чувствовали себя беззащитными в когтях всемогущего чудовища; наши мышцы были парализованы, умы пребывали в оцепенении».

Именно Ганди оказался тем демиургом, который сумел собрать из осколков целую индийскую нацию и мобилизовать ее на борьбу против колониального гнета. Наверное, из философов он был самым успешным политиком, поставившим свое философское учение на службу конкретным политическим целям. И именно как великий политик и великий (во всех смыслах) человек, он вошел в историю.

Ганди с семьей и последователями совершил паломничество в священный индуистский город Хардвар («ворота к Богу») у подножия Гималаев. Согласно индуистской легенде, Харидвар является одним из четырех мест в Индии, куда упали капли переносимого Гарудой, ездовой птицей бога Вишну, нектара бессмертия, полученного при пахтании океана нектара девами и асурами, божественными существами. Сначала Ганди отправился пароходом в Рангун, потом поездом в Калькутту, а из Калькутты в Хардвар в вагоне третьего класса. Путь был тяжел. Ганди вспоминал: «Переезд из Калькутты в Хардвар был особенно мучителен. Временами в вагонах не было света. В Сахаранпуре некоторых из нас перевели в товарные вагоны, а других — в вагоны для скота, над нами не было крыш, и, сидя на раскаленном железном полу, мы буквально изжарились под ярким полуденным солнцем».

В Хардваре собрались более полутора миллиона паломников. Здесь Ганди предложил обитателям своего ашрама выступить в роли ассенизаторов, чтобы тем самым уподобиться «неприкасаемым» и ощутить свое родство с ними. Сам же Гандии, по его словам, сидел в палатке, будучи объектом поклонения своих поклонников, и вел религиозные и иные дискуссии с многочисленными паломниками. «Поэтому у меня не было ни одной свободной минуты. Жаждущие даршана (лицезрения учителя; это род религиозного поклонения в индуизме. — А.В.) следовали за мной даже в купальню гхат и не оставляли в покое во время еды».

Ганди много ездил по стране. Он посетил Карачи, Калькутту, Лахор, Аллахабад, Бенарес, Дели, Канпур, Мадрас, десятки других, более мелких городов и сотни отдаленных, забытых богом деревень. Он вспоминал: «По пятам за мной всегда следовали агенты тайной полиции. Сыщики то и дело приставали ко мне на станциях, спрашивая билет и записывая его номер».

Везде Ганди видел запуганных и покорных крестьян, изможденных рабочих, охваченных чувством безысходности интеллигентов. Покорность и апатия, порожденные столетиями колониального господства, глубоко проникали в психологию индийского народа и его вождей. Это явление Дж. Неру сравнивал с болезнью, «которая, разрушая ткань легких, убивает медленно, но верно». Неру признавался: «Иногда нам казалось, что лучше бы болезнь протекала быстрее и более открыто, подобно холере или бубонной чуме; но эти мысли были преходящи, ибо авантюризм ни к чему не приводит, а заговоры при серьезном заболевании не приносят пользы…

И вот тогда пришел Ганди. Он был подобен струе свежего воздуха, заставившей нас расправить плечи и глубоко вздохнуть; подобно лучу света, он прорезал мрак, и пелена спала с наших глаз; подобно вихрю, он все всколыхнул, и в первую очередь человеческое мышление. Ганди не снизошел сверху; казалось, он вышел из миллионных масс индийцев, он говорил их языком и уделял им и их ужасающему положению все внимание».

Как подчеркивал Дж. Неру, Ганди действительно «представлял крестьянские массы Индии; он был выражением сознательной или бессознательной воли миллионов этих людей. Но он не только их представлял, он стал символом народных масс».

Богатым соотечественникам Ганди советовал: «Слезайте со спин крестьян и рабочих, все вы, живущие их эксплуатацией, уничтожьте систему, порождающую эту нищету и эти страдания». Многие руководители ИНК не соглашались с Ганди, но они уже не могли игнорировать его идеи, которые быстро распространялись в народе. Росла популярность Ганди и среди рядовых членов ИНК.

В начале 1917 года Ганди провел свои первые сатьяграхи в Индии, выбрав для начала небольшие по площади и населению районы Индии. Его метод ненасильственной политической борьбы был еще раз проверен на практике и показал свою действенность.

В Чампаране, округе на северо-западе провинции Бихар, у подножия Гималаев, англичане владели обширными плантациями индиго. Но на мировом рынке индиго вытесняли дешевые искусственные красители. Поэтому плантаторы, чтобы удешевить производство, повышали плату для крестьян-арендаторов, зачастую обрекая их семьи на голодную смерть. На сессии конгресса, проходившей в Лакхнау, к Ганди подошел крестьянин по имени Раджкумар Шукла из Чампарана Никто из лидеров конгресса не хотел его выслушать и помочь местным крестьянам, рассуждая примерно так: «Чем, собственно говоря, земледельцы в Чампаране живут хуже миллионов других индийских крестьян?»

А вот Ганди история крестьян Чампарана задела за живое. И он отправился в Бихар. Ганди встретился с представителями местной администрации, с правительственным комиссаром округа, с судьями, с плантаторами, с самим губернатором и с тысячами крестьян. Из деревни в деревню он передвигался на слонах и лошадях, а чаще всего пешком. Повсюду в бамбуковых хижинах крестьян он видел страшную нищету. «Ознакомившись с делами, — вспоминал Ганди, — я пришел к выводу, что нужно совершенно отказаться от обращения в суд. От этого толку мало. Там, где крестьянин так угнетен и запуган, суд бесполезен». Ганди призвал крестьян не выполнять кабальные условия аренды.

Раджкопумар, один из многочисленных мелких арендаторов, страдал от действовавшего в Бихаре закона тинкатии, согласно которому арендаторы должны были отводить три двадцатых части площади обрабатываемой земли под растения индиго, тогда как вся прибыль от продажа красителя индиго уходила к землевладельцам — плантаторам-англичанам. И он решил, что только Ганди может спасти чампаранских крестьян от голодной смерти. Раджкопумар преследовал Ганди буквально по пятам и в конце концов уговорил его приехать в Чампаран.

Ганди взял с собой команду молодых образованных юристов, подчинявшихся ему беспрекословно. Во время поездки в Чампаран все они во главе с Ганди были обязаны жить в тех же условиях, в каких живут бедные крестьяне. Ганди собрал информацию от заинтересованных лиц, для чего ему и его товарищам пришлось изъездить весь округ Чампаран. Ганди побывал в самых глухих селениях. В результате были собраны тысячи свидетельств о незаконных действиях плантаторов и властей.

Власти приказали Ганди покинуть Чампаран. А когда он отказался уехать, его арестовали. На суде Ганди заявил: «Я пренебрег предписанием не из-за отсутствия уважения к законной власти, а во имя подчинения высшему закону нашего бытия — голосу совести».

То же самое написал Ганди в телеграмме вице-королю Индии. Тот, опасаясь массовых выступлений в защиту Ганди по всей стране в случае его осуждения, приказал прекратить слушание дела. Губернатор провинции разрешил Ганди остаться в Чампаране. «Состоялся, — отмечал Ганди, — первый урок гражданского неповиновения». Опасаясь беспорядков, правительство Индии отменило распоряжения на местах и позволило Ганди свободно продолжать свое расследование, а потом включило его в созданную комиссию.

Собрав показания восьми тысяч крестьян, Ганди произнес на заседании комиссии превосходную речь против закона тинкатии. Закон был отменен. Плантаторы проиграли. Слух о том, что у бедняков появился настоящий заступник и вождь, облетел всю Индию. Ганди стал фигурой общенационального масштаба. Вот как пишет французская исследовательница Кристин Жордис о положении Ганди после успешной кампании в Чампаране: «Политические лидеры, оттесненные на задний план, сочли его поведение опасным, а стиль действий — неуместным. Но молодежь, которой, наоборот, хотелось целиком отдаться какому-либо делу, восторженно пошла за этим паломником истины, который одевался, как бедняк».

Плантаторы продолжали кампанию против Ганди, но им пришлось уступить организованному сопротивлению крестьян и снизить арендную плату. Правительство Индии вынуждено было принять закон об отмене существовавшей на плантациях индиго кабальной системы аренды земель.

Из Чампарана Ганди переехал в Ахмадабад, ближе к своему ашраму. Еще в Бихаре он получил известие, что рабочие ахмадабадских текстильных фабрик готовятся к забастовке, требуя повышения зарплаты. И Ганди стал одним из руководителей забастовки. Сначала Ганди надеялся покончить дело миром. Ведь Амбалал Сарабхаи, крупнейший ахмадабадский бизнесмен и глава известного рода, финансово поддержавший ашрам после приема туда семьи «неприкасаемых» и с тех пор друживший с Махатмой, был одной из сторон конфликта и одним из ярых противником повышения зарплаты рабочим. Его сестра Анасуйя, напротив, поддерживала забастовщиков. Ганди убедил обе стороны передать дело в суд. Но судебное разбирательство было сорвано фабрикантами. Тогда-то по совету Ганди и началась забастовка.

Ежедневно, сидя во время ритуального собрания под большим баньяновым деревом на берегу Сабармати, Ганди призывал бастующих к терпению и выдержке, напоминая, что они поклялись избегать насильственных действий. Время шло, фабриканты не сдавались, а у рабочих, которым не платили жалованья, заканчивалось продовольствие. Забастовка вот-вот могла прекратиться. И тогда в знак солидарности с забастовщиками Ганди объявил голодовку протеста, обязавшись не принимать пищу вплоть до заключения трудового договора. Чтобы помочь рабочим, он временно взял их на работу в ашрам, где они укладывали фундамент ткацкой школы. Голодовка для Ганди была не шантажом по отношению к фабрикантам, а средством укрепления морального духа участников забастовки. На 21-й день забастовки и через три дня после начатой Ганди голодовки владельцы фабрик капитулировали и подписали соглашение с бастующими. По этому поводу была организована бесплатная раздача сладостей. К толпам изголодавшихся рабочих присоединились тысячи городских нищих. В создавшейся давке большая часть сладостей была втоптана в землю. С чувством стыда наблюдал Ганди за этой сценой. Он так ее прокомментировал: «Отчаянная борьба за хлеб лишает людей всякого чувства приличия и самоуважения. А филантропы вместо того, чтобы обеспечить людей работой, которая даст им хлеб, швыряют им милостыню».

Далее Ганди отправился в округ Кхеда, под Ахмадабадом. Там из-за неурожая крестьяне были не в состоянии платить налоги. Ганди призвал их отказаться от уплаты налогов. Чиновники в счет недоимок стали продавать крестьянский скот, забирать их утварь, посуду, накладывать арест на урожай на корню. Благодаря усилиям Ганди о событиях в Кхеде узнала вся Индия.

«Сатьяграха в Кхеде знаменует собой пробуждение крестьян Гуджарата, — писал Ганди, — начало их настоящего политического воспитания». Благодаря событиям в Кхеде руководство ИНК обратило внимание на крестьянское движение как на важную политическую силу. Властям пришлось уступить. «Полученный урок, — утверждал Ганди, — навсегда запечатлелся в общественном сознании: спасение народа зависит от него самого, от его готовности страдать и жертвовать собой».

Все эти события происходили в 1918 году, когда Англия и ее союзники вели решающие сражения с центральными державами. Ганди не намеревался подрывать британские военные усилия. Он надеялся, что с концом войны Индия в награду за помощь Британской империи получит статус доминиона и что «расовые различия отойдут в прошлое». Ганди считал, «что нельзя извлекать выгоду из трудностей, переживаемых Англией», и агитировал добровольцев записываться в британскую армию, но на должности, не связанные с насилием. Однако Первая мировая война не принесла Индии свободы. А связанные с ней эпидемии холеры, чумы и оспы унесли миллионы жизней.

Ганди написал вице-королю Индии письмо, где утверждал, что стремление к независимости охватило всех индийцев. По его словам, Индия готова пойти на дальнейшие жертвы для победы в войне. Ганди напомнил о своей роли в Чампаране и Кхеде, где население не проклинает правительство, а поддерживает его. В заключение письма он признался: «Я пишу об этом потому, что люблю английский народ и хочу пробудить в каждом индийце чувство лояльности по отношению к англичанам».

В 1918 году под влиянием революции в России сессия конгресса впервые приняла резолюцию с требованием национального самоопределения для Индии.

Русскую революцию 1917 года и приход к власти большевиков во главе с Лениным Ганди расценил неоднозначно. С одной стороны, он симпатизировал свержению царского деспотизма. Но с другой стороны, ему претила приверженность лидеров большевиков к насилию. Тилак придерживался иной точки зрения. 29 января 1918 года Тилак в своей газете «Кесари» писал: «Ленин является поборником мира… Он разошелся с Керенским именно из-за того, что тот хотел руководить правительством в России на основе компромисса с имущими классами. Ленин же и думать не хочет о каких-либо отношениях с этими классами. По мнению Ленина, эти имущие классы воюющих сторон занимают опасные и исключительно эгоистические позиции. Они выступают против интересов простых людей всех стран. Именно эти классы развязали войну в то время, как трудящиеся искренне стремятся к миру… В конечном счете, рабочая партия во главе с Лениным свергла правительство Керенского и взяла власть в свои руки».

Ганди не столь однозначно оценивал Ленина. Тем не менее в 1928 году индийский вождь говорил: «…Как бы там ни было, нельзя отрицать того факта, что за большевистскими идеалами стоит самая настоящая самоотверженность бесчисленного количества мужчин и женщин, которые отдали во имя этих идеалов все, что у них было. Идеал, освященный жертвами такого выдающегося человека, как Ленин, не может пропасть даром. Благородный пример их самоотверженности будет прославлен в веках и будет делать этот идеал все более чистым и прекрасным».

Также Дж. Неру утверждал: «Я не сомневаюсь, что советская революция намного продвинула вперед человеческое общество и зажгла яркое пламя, которое невозможно потушить. Она заложила фундамент той новой цивилизации, к которой может двигаться мир».

Вице-король Индии издал указ, запрещающий коммунистическую пропаганду в стране. Лорд Челмсфорд обратился к лидерам Индийского национального конгресса с призывом прекратить антиправительственные выступления и оказать ему помощь в борьбе против «большевистской угрозы». Ганди этот призыв отверг, заявив: «Я ничего не имею против русских, которые сделали великие дела ради пролетариата». Позднее он признавался: «Я никогда не верил в большевистскую угрозу. Да и почему какое-либо правительство Индии должно бояться русской большевистской или какой бы то ни было другой опасности?»

Британское правительство решило созвать в Дели в апреле 1918 года, после выхода России из войны и в момент нового германского наступления во Франции, «военную конференцию», пригласив на нее индийских национальных лидеров, чтобы заручиться их поддержкой и провести в Индии мобилизацию материальных средств и людских ресурсов для достижения победы в войне. Ведь после выхода России из войны положение англо-французских войск на Западном фронте стало очень тяжелым. Вся надежда была на скорое прибытие американских подкреплений да на дополнительные усилия со стороны доминионов и колоний.

Вице-король Челмсфорд очень просил Ганди участвовать в конференции, что должно было способствовать успеху ее работы. Теплые личные отношения, установившиеся у него с Ганди, позволяли рассчитывать на его согласие, но это оказалось делом непростым. Отказ участвовать в конференции Ганди мотивировал тем, что туда не были приглашены Тилак, Безант и братья Али.

Братья Мухаммед и Шаукат Али возглавили халифатское движение в Индии — в поддержку халифа, верховного религиозного главы мусульман, которым тогда являлся турецкий султан. Индийские мусульмане активно выступили против раздела Отоманской империи и за сохранение ее независимости. Возникшее на религиозной основе халифатское движение вскоре приняло антиколониальный характер.

Являясь наряду с МА. Джинной основателями крупнейшей мусульманской политической партии Индии — Мусульманской лиги (МЛ), братья Али открыто призывали соотечественников к изгнанию англичан из Индии. Их отправили в тюрьму. Но еще до ареста братьев Али Ганди успел познакомиться с ними и считал братьев настоящими патриотами Индии. Он вел с ними переписку и добивался их освобождения.

Ганди был последовательным поборником индусско-мусульманского единства. Правоверный индус, он делал все, чтобы «постичь дух мусульманства», установить с руководителями исламского освободительного движения дружественные отношения. Ганди поддерживал справедливые требования угнетенных мусульман. Он верил, что «индийская культура не является в целом ни индусской, ни исламской, ни какой другой. Это сплав из них всех».

24 ноября 1919 года Ганди обратился к индусам и к мусульманам с призывом бойкотировать иностранные товары и принести обет свадеши — поддержки национального кустарного производства. Таким образом Ганди надеялся достичь экономической независимости от Британской империи.

Махатма Ганди отправился в Дели с твердым намерением встретиться с вице-королем и поддержать требования мусульман. Он написал лорду Челмсфорду письмо, и тот сразу дал ему аудиенцию. Вице-король уговаривал Ганди не отказываться от участия в конференции, обещая, что английское правительство с пониманием относится к халифатскому движению и не намерено унижать религиозные чувства мусульманского населения.

Но тут для участия Ганди в конференции возникло еще одно препятствие: в революционной России были опубликованы тайные договоры царской России со странами Антанты, предусматривающие раздел Оттоманской империи, и в английскую прессу попали сообщения относительно секретных соглашений между Англией и другими странами Антанты насчет раздела турецкого наследства. Ганди просил вице-короля разъяснить, насколько эти сведения соответствуют действительности. Вице-король сослался на собственную неосведомленность и заявил: «Я сам читал в английских газетах о тайных договорах. Смею вас уверить, что знаю не более того, что сообщалось в газетах. Вы же, конечно, имеете представление об „утках“, которых так много появляется в печати. Неужели, лишь основываясь на газетной заметке, вы откажетесь помочь империи в такой критический момент? По окончании войны можете предъявить какие угодно моральные требования и бросить нам любой вызов, но, пожалуйста, после войны, а не теперь».

Для Ганди было очень важно в политическом отношении предать гласности джентльменское соглашение с вице-королем и тем самым обнародовать обещания британского правительства. «Я понимал, — вспоминал Ганди, — что… обязан был объяснить, как и почему я принял участие в конференции, и четко изложить, чего народ ждет от правительства». Ганди добился согласия лорда Челмсфорда на опубликование своего открытого письма к нему, что стало условием его участия в конференции.

На конференции Ганди вместо развернутой речи произнес лишь одну фразу о том, что он с полной ответственностью просит поддержать резолюцию о вербовке новых рекрутов. Причем сказал он это не на английском, а на хинди, что вызвало недовольство представителей английских властей, зато привело в восторг индийцев. Ведь это был первый случай, когда индиец говорил с британцами в присутствии вице-короля на языке своего народа. «Какая трагедия для страны, — возмущается Ганди, — что ее язык объявлен табу на заседаниях, происходящих в этой же стране, в работе, имеющей непосредственное отношение к этой стране, и что речь, произнесенная на хинди случайным лицом вроде меня, может даже вызвать поздравления!.. До какого положения мы низведены!»

Ганди немедленно опубликовал открытое письмо вице-королю. «Как Вам известно, после долгих размышлений я вынужден был сообщить Вашему Превосходительству, что не смогу участвовать в работе конференции… Однако после аудиенции, которой Вы меня удостоили, я решил принять участие в ней хотя бы из глубокого уважения к Вам. Одной и, пожалуй, основной причиной моего отказа от участия в конференции было то, что Локаманья Тилак, Энни Безант и братья Али, которых я считаю одними из наиболее влиятельных руководителей общественного мнения, не были приглашены на конференцию. Я по-прежнему считаю, что это было грубейшей ошибкой… Осмелюсь заметить, никакое правительство не может позволить себе игнорировать таких лидеров, которые представляют широкие народные массы, как в данном случае, даже если их взгляды будут совершенно иными».

Далее Ганди отмечал, что индийцы считают своим долгом в час опасности оказать поддержку империи и что исполнение этого долга дает им право требовать предоставления Индии статуса доминиона как можно скорее. «Мы должны понять, что, служа делу спасения империи, мы тем самым обеспечиваем себе самоуправление». Касаясь намерений метрополии пополнить свой военный бюджет за счет Индии, Ганди отмечает: «Мои откровенные беседы с крестьянами убедили меня, что Индия уже дала в имперскую казну больше, чем могла».

«И еще одно, о чем я не хочу умолчать, — писал Ганди лорду Челмсфорду. — Вы обратились к нам с призывом забыть о внутренних раздорах. Если это обращение предполагает нашу терпимость в отношении тирании и злоупотреблений чиновников, то здесь я бессилен. Всеми силами я буду оказывать активное противодействие организованной тирании… В Чампаране своим противодействием вековой тирании я показал, что есть пределы и британской власти. В Кхеде крестьяне, проклинавшие правительство, теперь понимают, что они, а не правительство, являются силой тогда, когда они готовы страдать во имя справедливости. Говоря себе, что правительство должно быть правительством для народа, население допускает организованное и почтительное неповиновение там, где имеет место несправедливость. Поэтому моя деятельность в Чампаране и Кхеде — это мой непосредственный, определенный и особый вклад в войну».

Махатма Ганди неразрывно связывал положение в Индии с внешней политикой Англии. «И наконец мне хотелось бы, — заключил он свое письмо, — чтобы Вы попросили министров Его Величества дать твердую гарантию в отношении мусульманских государств. Я уверен, что Вы знаете, как глубоко заинтересован в этом каждый мусульманин. И хотя я индус, я не могу относиться безразлично к их делу. Их горести должны стать нашими горестями. Безопасность империи коренится в честном уважении и справедливом удовлетворении требований Индии — предоставлении ей самоуправления…»

Вождь угнетенных

В связи с Первой мировой войной Ганди утверждал: «Европа не может быть, названа христианской. Она поклоняется мамоне… Те, кто открыл закон ненасилия в море насилия, были несравненно гениальнее Ньютона. Они были и более великими воинами, нежели Веллингтон. Зная, как пользоваться оружием, владея им, они поняли его бесполезность». Ганди разъяснял, что «ненасилие вовсе не означает смиренного подчинения воле злоумышленника. Это скорее противопоставление всех душевных сил обиженного злой воле тирана. Ненасилие — не удел трусости, оно всегда проявление героизма. В то же время использование ненасилия требует от человека гораздо большего искусства, нежели оно необходимо фехтовальщику со шпагой. Человек, владеющий методом ненасилия, способен бросить вызов всему могуществу несправедливой империи и отстоять свою честь и достоинство».

Противники ненасилия возражали Ганди, что ненасилие может быть приемлемо для одного человека, желающего уподобиться Иисусу Христу, но оно вряд ли приемлемо для целого народа, а также в отношениях между государствами. Ведь в истории человечества было столько войн, в войны — это массовое организованное насилие одних государств над другими.

Ганди соглашался, что с незапамятных времен возникают постыдные для человечества войны. Но ведь история фиксирует лишь войны, тогда как многочисленные свидетельства о жизни народов в мире, согласии и дружбе проходят мимо внимания историков и летописцев. История, как считал Ганди, отражает лишь события, связанные с нарушением всеобщего закона ненасилия, присущего человеку и обществу. «Сила духа и нравственность человека, — утверждал Ганди, — будучи естественным даром природы, не являются предметом истории». Он соглашался, что заключенное в человеке зло нередко берет верх, но это не отменяет закон ненасилия, в котором гармонично соединены любовь и истина. «Жизнь не смогла бы торжествовать над смертью, если бы в ней не главенствовал этот закон. Жизнь являет собой вечный триумф над могилами. Мнение, будто закон ненасилия достаточно хорош для индивидуумов, но не для широких масс людей, для всего человечества, является самой большой и горькой ошибкой», — утверждал Ганди.

Победа Антанты в Первой мировой войне породила в Индии надежды на скорое освобождение. Усилились разговоры о конституционных реформах, которые предоставили бы Индии широкое самоуправление. И как раз в этот момент, в 1919 году, Ганди вернулся к активной политической деятельности, почувствовав, что настает его час.

В годы Первой мировой войны сблизились две враждебные индийские общины — индусская и мусульманская. Их главные политические организации, Индийский национальный конгресс и Мусульманская лига, позднее ставшие непримиримыми врагами, подписали соглашение о совместной борьбе против Англии с целью добиться от нее статуса доминиона для Индии. Дело в том, что индийские мусульмане чтили турецкого султана как халифа, своего духовного главу, а Османская империя воевала с Британской империей.

После победы Лондон в оплату своих векселей, выданных Индии во время войны, пригласил ее представителей присутствовать в составе английской делегации на Версальской мирной конференции. Индийский национальный конгресс решил направить в Версаль Ганди. Однако он не проявил к этой конференции никакого интереса и отказался от поездки. Махатма понимал, что в Версале он будет играть чисто декоративную роль, так как Индия не имеет возможности проводить самостоятельную внешнюю политику и влиять на решения конференции.

Пользуясь положением державы-победительницы, Англия настояла на том, чтобы Индия вошла в число первоначальных полноправных членов — учредителей Лиги Наций. Решение это было принято вопреки Уставу Лиги, согласно которому ее членами могли быть только независимые государства. Но это был чисто демонстративный, пропагандистский жест, ни на йоту не прибавивший Индии самостоятельности.

Министр по делам Индии Монтегю и вице-король Челмсфорд подготовили доклад о британской политике в Индии, на основании которого в 1919 году был принят закон об управлении Индией. Этим законом предусматривалось небольшое увеличение числа избирателей в центральную и провинциальные законодательные ассамблеи Индии с 1 до 3 % взрослого населения. Индийцам предоставлялись места в исполнительных советах при вице-короле и губернаторах провинций для занятия постов министров здравоохранения, просвещения и некоторых других второстепенных должностей колониальной администрации. Англичане полностью контролировали финансы, армию и полицию. Новый закон вводил избирательную систему по религиозным куриям и, таким образом, способствовал противопоставлению индусов и мусульман. Правда, в то же время это был единственный способ обеспечить представительство мусульман, которые в подавляющем большинстве провинций Индии составляли меньшинство, а также представительство индусов в тех провинциях, где преобладали мусульмане. Закон, расширяя права богатых, был рассчитан на их отрыв от освободительного движения.

В том же 1919 году вступил в силу закон Роулетта, названный так по имени его автора — британского судьи. Он предусматривал усиление уголовного наказания за антиправительственную деятельность. Полиция наделялась правом подвергать аресту и тюремному заключению и судить за закрытыми дверями всех подозреваемых в революционной деятельности.

Перед тем как начались баталии вокруг законопроекта Роулетта, Ганди тяжело болел дизентерией и был при смерти, даже приготовил последнее послание членам ашрама. Но его спас доктор, обложивший его льдом и заставивший в нарушение обета пить козье молоко. А окончательно вернула его к жизни возможность участвовать в борьбе против очередного дискриминационного закона. «Если бы я не был прикован к постели, то один вышел бы на бой, ожидая, что другие вскоре последуют моему примеру», — признавался Ганди. Он созвал собрание в ашраме и составил клятву сатьяграхи.

Еще до вступления закона Роулетта в силу Ганди писал письма вице-королю, призывая его не давать своего согласия на несправедливый законопроект. Но вице-король так и не внял призывам Ганди.

И тот решил: раз уговоры не помогают, нужны активные и организованные действия. Ганди основал «Сатьяграха сабху» («Союз сатьяграхов»), члены которого поклялись, несмотря на угрозу тюремного заключения, не повиноваться несправедливому закону.

Ганди, еще не оправившийся после болезни, начал поездки по стране. Он находился в Мадрасе, когда закон Роулетта вступил в силу. Он долго думал, как отменить закон, пока не заснул. А утром его осенило. Надо призвать всю Индию к харталу (всеобщей забастовке) в знак протеста против дискриминационного закона. Должна быть прекращена любая экономическая деятельность. Все время должно посвящаться посты и молитвам. Ганди считал, что «борьба наша — священна, и нужно начать борьбу с акта самоочищения».

Ганди сам удивился, насколько массово откликнулись индийцы на его призыв. «Кто может сказать, как все это произошло? Вся Индия — от края до края, все города и села — все провели в назначенный день полный хартал. Это было великолепное зрелище!» В Дели хартал провели 30 марта, в Бомбее — 6 апреля.

Ганди вспоминал, что в Дели «полиция преградила путь процессии хартала, направлявшейся к железнодорожной станции, и открыла по ней огонь. Были раненые и убитые. По Дели прокатилась волна репрессий». Он сам участвовал в хартале в Бомбее. Задолго до восхода солнца толпа собралась на пляже в Чоупати, где каждый совершил ритуальное омовение. Ганди объяснил, что ошибка, из-за которой события в Дели приняли трагический оборот, заключалась в том, что участники хартала отказались разойтись и оказывали сопротивление при аресте, тогда как арест и был целью акции. Ганди призвал участников сатьяграхи к дисциплине и самоконтролю, чтобы ни в коем случае не отвечать насилием на насилие.

Вечером началась акция гражданского неповиновения. Во время нее на улицах продавали запрещенную литературу, в частности сделанное Ганди переложение на гуджарати книги Рёскина «Последнему, что и первому» и манифест «Хинд сварадж». Также раздавали нелегальную газету «Сатьяграха». Все книги были распроданы, хотя их покупка, равно как и продажа, карались тюремным заключением.

8 апреля Ганди выехал в Дели. Больше всего его беспокоили группы радикалов среди участников сатьяграхи и репрессии властей. Однако по пути в столицу Индии Махатму арестовали и отправили обратно в Бомбей. Там его встретила толпа поклонников. Когда они шли с вокзала, то наткнулись на полицейский кордон, подкрепленный армейской кавалерией. Полицейские и военные атаковали толпу. Далее, по словам Ганди, события развивались так: «Вскоре ряды процессии смешались, возник полнейший беспорядок. Народ обратился в бегство. Некоторые были сбиты с ног и раздавлены, другие сильно изувечены. Выбраться из бурлящего скопления человеческих тел было невозможно. Уланы, не глядя, пробивались через толпу. Не думаю, что они отдавали себе отчет в своих действиях. Зрелище было страшное. Пешие и конные смешались в диком беспорядке».

В Ахмадабаде тоже вспыхнули беспорядки, хотя Ганди их там как раз не планировал. «Уверяю вас, что вам не удастся удержать народ под своим контролем, — заявил Ганди полицейский комиссар Гриффит. — Он очень быстро усвоит вашу проповедь неповиновения законам, но не поймет необходимости сохранять спокойствие. Лично я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, но народ вас не поймет. Он будет следовать лишь своим инстинктам».

Ганди возразил: «В этом я не согласен с вами. Наш народ по природе противник насилия, он миролюбив».

Однако миролюбие индийцев в Ахмадабаде было поставлено под вопрос. Здесь убили правительственного чиновника, начались стычки с полицией и погибли до 50 человек, по большей части индийцев. Ганди был потрясен и попросил разрешения провести собрание в ашраме Сабармати. Взяв вину на себя, он держал трехдневный пост и на время приостановил сатьяграху 18 апреля.

Ганди понял, что обратился к народу с призывом к мирному гражданскому неповиновению слишком рано, если даже люди из его ближайшего окружения не всегда строго следовали принципу ненасилия и непротивления репрессивным действиям властей. «Если даже среди тех, с которыми я работал и которых считал вполне подготовленными к ненасилию и самопожертвованию, нашлись люди, которые не смогли воздержаться от насилия, то ясно, что сатьяграха по всей Индии пока невозможна». Махатма признался, что допустил ошибку — «огромную, как Гималаи».

Многие сторонники Ганди оказались разочарованы, поскольку считали, что массовая сатьяграха никогда не осуществится, если оставить требование о неуклонном следовании принципу ненасилия. Но Ганди продолжал убеждать их, что главное — это следить за тем, чтобы народное движение не вылилось в беспорядочное насилие. Если эта цель будет достигнута, то никакие репрессии властям уже не помогут. Сейчас власти показали свою жестокость и запаниковали, продемонстрировав на самом деле не силу, а страх.

Властям же Ганди доказал, что способен организовать и в случае необходимости почти мгновенно остановить массовое движение протеста. Он опять завоевал всеиндийскую популярность.

Власти применили силу. Полиция и войска получили приказ разгонять демонстрации и митинги, не останавливаясь перед применением оружия. Они начали атаковать демонстрантов в Дели, Ахмадабаде, Амритсаре, Лахоре, Бомбее. В Пенджабе было введено военное положение, границы провинции были закрыты. Ганди пытался проникнуть туда, но его арестовали и под охраной вернули в Бомбей. Там Ганди видел, как отряды конной полиции давили лошадьми стариков, женщин, детей, и был потрясен.

Полицейский автомобиль доставил Ганди в резиденцию комиссара Бомбея Гриффита, находившуюся в плотном кольце солдат и полицейских. Ганди выразил комиссару свое возмущение жестокой расправой с демонстрантами. Тот резко ответил ему: «Увидев, что толпа не поддается на уговоры, я вынужден был отдать приказ конной полиции разогнать собравшихся».

«Но, — возразил Ганди, — вы ведь знали, какими будут последствия. Лошади топтали людей. Не было никакой необходимости высылать так много конных полицейских».

«Не вам судить об этом, — раздраженно заметил Гриффит. — Мы, полицейские офицеры, хорошо знаем, какое влияние на народ имеет ваше учение. И если вовремя не принять жестких мер, мы не останемся хозяевами положения. Вам не удастся удержать народ под своим контролем. Народ хорошо усвоит вашу проповедь неповиновения законам, но не поймет необходимости сохранять спокойствие».

Но Ганди уверял Гриффита, что индийский народ по природе миролюбив и противник насилия.

«Предположим, вы убедитесь, что народ не понимает вашего учения. Что вы тогда станете делать?» — поинтересовался комиссар.

«Если бы я в этом убедился, — ответил Ганди, — я бы приостановил кампанию гражданского неповиновения».

«Очень скоро вы поймете, что народ не воспринимает вашего учения. Знаете ли вы, что делается в Ахмадабаде? А что было в Амритсаре? Предупреждаю, что ответственность за эти беспорядки ложится на вас», — предупредил Гриффит.

В Ахмадабаде в результате беспорядков, спровоцированных действиями полиции, были убиты сержант и правительственный чиновник. В Амритсаре руководители хартала Китчлу и Сатьяпала 10 апреля были арестованы по обвинению в антиправительственной агитации. Разбушевавшаяся толпа протестующих поджигала дома, рвала телеграфные провода, избила нескольких европейцев. Чтобы выразить протест против ареста и высылки их из Амритсара, тысячи индийцев направились к городскому магистрату. Демонстрацию встретили солдаты. Завязалась потасовка. И с той и с другой стороны были убитые и раненые. Во время столкновения была легко ранена английская миссионерка Шервуд. В Амритсар вошли войска под командованием полковника Реджинальда Дайера, временно получившего звание бригадного генерала. Генерал тотчас запретил всякие собрания, но большинство жителей об этом распоряжении не знали. 13 апреля 1919 год, в Новый год по индуистскому календарю, на городской площади Джаллианвала Багх собрались 20 тысяч горожан и жителей близлежащих деревень, чтобы отпраздновать праздник Байсакхи, поэтому было много женщин и детей. Начался митинг. Выступающие требовали отмены закона Роулетта и освобождения из-под стражи Китчлу и Сатьяпалы. Внезапно в парк вошли войска под командованием генерала Дайера и разместились на возвышенности, примерно в полутора сотнях метров от толпы. Без предупреждения они открыли огонь. Согласно британским официальным данным, за десять минут было сделано 1650 выстрелов. Погибли 379 человек и 1137 были ранены. По данным ИНК, погибло около тысячи человек и около 2000 было ранено. Независимые исследователи насчитывали более 1000 убитых и более 1200 раненых, а британский хирург Смит из Амритсара насчитал до 1800 погибших. Сразу после бойни Дайер под страхом смерти запретил жителям города выходить из своих домов. На следующий день, 14 апреля, Дайер обратился к индийцам на языке урду, который знал не хуже английского. «Люди, вы хорошо знаете, что я сипай (военнослужащий индийской армии. — А.В.) и солдат. Вы хотите войны или мира? Если вы хотите войны, правительство к этому готово, а если вы хотите мира, вы должны исполнять мои приказы и открыть все свои магазины, иначе я буду стрелять. Для меня нет разницы, где находится поле боя, во Франции или в Амритсаре. Я человек военный и предпочитаю идти прямым путем. Если вы хотите войны, говорите громко. А если необходимо добиться мира, мой приказ открыть все магазины немедленно. Вы ведете разговоры против правительства, и люди, получившие образование в Германии и Бенгалии, говорят о мятеже. Я доложу все это правительству. Соблюдайте мои приказы. Ничего иного я не желаю. Я на военной службе более 30 лет. Я очень хорошо понимаю индийских сипаев и сикхов. Вы должны выполнять мои приказы и соблюдать мир. Иначе магазины будут открыты солдатами силой. Вы должны сообщать обо всех „бадамашах“ (непокорных), я их буду расстреливать. Соблюдайте мои приказы и откройте магазины. Говорите громко, если вы хотите войны. Вы совершили очень плохой поступок, убив англичанку (хотя на самом деле миссис Шервуд была только ранена и осталась жива. — А.В.). Возмездие падет на вас и ваших детей».

Генерал-солдафон умел разговаривать с индийцами только на языке пуль. Во время комендантского часа, действовавшего с 19 по 25 апреля с 6 утра до 8 вечера, на улице, где было совершено нападение на миссис Шервуд, выходить можно было, только проползая 180 метров под колючей проволокой. На улицу не допускались ни врачи, ни разносчики продуктов.

Ганди попытался незамедлительно выехать в Пенджаб и добивался разрешения у вице-короля, но власти и слышать не хотели об этом. По словам Ганди, в Пенджабе «лидеры были арестованы, провинция объявлена на военном положении. Царил полнейший произвол. Везде были созданы специальные трибуналы, которые стали, однако, не судами справедливости, а судами деспотической воли… В Амритсаре ни в чем неповинных мужчин и женщин заставляли, как червей, ползать на животе». Это попрание человеческого достоинства возмущало Ганди не меньше, чем пролитая кровь. Он тяжело переживал трагические последствия кампании гражданского неповиновения. Каждый индиец, говорил он, вступивший на путь неповиновения властям, должен быть морально готовы к смерти. Его гораздо больше угнетало ответное насилие со стороны возмущенного народа. Ганди публично признал, что совершил ошибку, «огромную, как Гималаи», поскольку народ оказался морально не готов к столь широкой кампании ненасильственного сопротивления властям.

В течение нескольких месяцев британское правительство пыталось скрыть от мировой общественности масштабы амритсарской бойни — индийского «Кровавого воскресенья». Затем была назначена специальная комиссия по расследованию причин беспорядков под руководством лорда Хантера, но руководители ИНК не верили в объективность комиссии и бойкотировали ее работу; Ганди вместе с несколькими известными адвокатами, в том числе с Мотилалом Неру, отцом будущего первого премьер-министра независимой Индии Джавахарлала Неру, конгресс поручил провести независимое расследование. Ганди собрал свидетельства о невообразимых жестокостях, открывая для себя «тиранию правительства и деспотичный произвол чиновников». Амритсарская бойня поколебала его прежнюю веру в то, что самостоятельная Индия может успешно существовать в составе Британской империи. Особенно его потрясло то, что дикая расправа произошла в провинции Пенджаб, откуда в британскую армию было завербовано наибольшее количество солдат, особенно сикхов. Ганди также удивился, что жители Пенджаба «не подняли головы» и сатьягарха не охватила всю провинцию. Возможно, дело было в том, что большинство жителей Пенджаба составляли сикхи и мусульмане, которые больше привыкли отвечать насилием на насилие и были не очень восприимчивы к мирной кампании гражданского неповиновения. Вину чиновников, на которых лежала ответственность за эти ужасы, комиссия признала, но никакой реальной ответственности они не понесли. А против генерала Дайера вообще не было выдвинуто никаких судебных обвинений, хотя его действия и были признаны «серьезной ошибкой», поскольку не было налицо мятежа, который требовал столь суровых средств для его подавления. Его отозвали из Пенджаба, где он родился и где теперь действовал на народ, как красная тряпка на быка, и уволили из армии без права восстановления. Постоянного звания бригадного генерала он так и не получил.

Члены комиссии все же вынуждены были отметить в своем докладе: «Мы не сомневаемся, что он (генерал Дайер. — А.В.) сумел произвести очень сильное впечатление, но совсем не то, на которое рассчитывал. Убийства на Джаллианвала Багх вызвали новые выступления… и широкое возмущение по всей стране».

Ганди призвал бойкотировать правительственную комиссию и начать самостоятельное расследование амритсарских событий Индийским национальным конгрессом. Он продолжал добиваться у вице-короля разрешения на поездку в Пенджаб, но тот все медлил. Наконец, Ганди во главе группы конгрессистов, в которую вошли также Мотилал и Джавахарлал Неру, выехал в Амритсар. Материалы расследования, осуществленного конгрессистами в Пенджабе, стали свидетельством армейского беззакония и произвола колониальных чиновников. Характерно, что все учиненные ими насилия были совершены в провинции, которая в Первой мировой войне поставила Великобритании наибольшее число солдат, прежде всего сикхов, из которых до сих пор формируются наиболее боеспособные части индийской армии. Но и местные индусы и мусульмане тоже были неробкого десятка. Воинственный дух пенджабцев не очень сочетался с кампанией гражданского неповиновения.

Действия Дайера в Англии многие поддержали. Редьярд Киплинг назвал его «человеком, который спас Индию». В Англии, куда переехал Дайер, консервативная газета «Морнинг пост» пожертвовала ему огромную сумму 26 тысяч фунтов стерлингов. Сам Дайер утверждал, что «думал преподать им хороший урок» и что «сила — единственное, что уважают азиаты». Однако божья кара все-таки настигла амритсарского палача. Последние годы жизни он был парализован и почти лишился речи.

Сквозь трагедию Амритсара Ганди увидел, однако, и ободрившее его обстоятельство: индусы и мусульмане отбросили религиозные распри и кровью скрепили свое братство. Реджинальд Дайер умер в 1927 году в возрасте 62 лет. Говорят, будто его последними словами на смертном одре были: «Многие люди, знакомые с условиями в Амритсаре, говорят, что я действовал правильно. Но столь же многие люди говорят, что я был неправ. Я хочу только умереть и узнать от Создателя, прав был я или неправ».

Символом сатьяграхи в Индии стала чаркха — традиционная индийская прялка. Ганди призвал индийцев обеспечивать себя всем необходимым и бойкотировать английские товары, в том числе одежду и ткани. Он сам сел за прялку и сшил себе одежду и обувь. Таким образом, индийцы отказывались от сотрудничества с британской колониальной властью и покупали только индийские товары, гораздо худшие по качеству, и сжигали английские ткани, которые когда-то купили.

По этому поводу Дж. Неру писал: «Ручной ткацкий станок и ручная прялка, породившие бесчисленную армию прядильщиков и ткачей, были главными стержнями в структуре индийского общества. С незапамятных времен Европа получала великолепные ткани — продукт индийского труда — и посылала взамен свои драгоценные металлы, снабжая, таким образом, материалом местного золотых дел мастера, этого необходимого члена индийского общества… Британский завоеватель уничтожил индийский ручной ткацкий станок и разрушил ручную прялку. Англия сначала вытеснила индийские хлопчатобумажные изделия с европейских рынков, затем приступила к ввозу в Индостан пряжи и кончила тем, что стала наводнять родину хлопчатобумажных изделий хлопчатобумажными товарами… „Клочок земли, которым обладала каждая крестьянская семья, был слишком мал, чтобы ее прокормить. Угроза бедности и жизни впроголодь сохранялась даже в лучшие годы. И часто наступал голод, ужасные болезни быстро распространялись, убивая миллионы людей… Крестьяне шли к баниа (деревенскому ростовщику)… их долги росли, как снежный ком, всякая надежда когда-нибудь выплатить их улетучивалась; жизнь становилась слишком тяжким бременем, чтобы влачить ее дальше. Таковы были условия жизни огромного большинства индийского населения под британским владычеством в XIX веке“».

Ситуация не изменилась и в начале XX века. Британское правительство давало работу британским ткачам и ткачихам и обеспечивало высокие прибыли владельцам текстильных фабрик на Британских островах. Текстиль был одним из основных статей британского экспорта и обеспечивал значительные налоговые поступления в казну. Но в то же время миллионы индийских ткачей разорялись и обрекались на голодную смерть. А вслед за ними обрекались на разорение индийские ювелиры, которым больше не поступало европейское золото.

Во время Первой мировой войны индийская промышленность испытала подъем благодаря военным заказам. Увеличилось производство джутовых тканей и текстиля, чугуна и стали. Тем не менее индийские рабочие, численность которых постоянно росла, продолжали влачить полунищенское существование, тогда как индийская буржуазия богатела вместе с британской. Дж. Неру вспоминал, что рабочие ютились в «отвратительных трущобах без окон, без света, без водопровода… Помню, как посетил несколько этих окраин, где жили рабочие. Каждый раз я выходил из их домов, задыхаясь, с трудом переводя дух, ошеломленный, переполненный ужасом и гневом». Все условия для социального взрыва были налицо. Ганди, как и Неру, это чувствовал, но очень хотел, чтобы протесты ни в коем случае не вылились в насилие, а протекали в мирной форме сатьяграхи.

Разъезжая по Индии, Ганди выступал в городах и селах перед толпами людей, которые скандировали: «Да здравствует Гандиджи!»

На древней земле тамилов в Негапатаме Ганди произнес речь перед тысячами рабочих. Он признался, что его жизнь прошла среди людей труда и он хорошо знает их проблемы. Рабочие и крестьяне составляют подавляющее большинство жителей Индии, и от них зависит ее будущее. Рабочие должны занять достойное место среди других классов общества. На Западе общество раздирается насилием из-за конфликта между трудом и капиталом, а в Индии должно быть налажено их мирное и плодотворное сотрудничество.

Ганди стал руководителем первой общеиндийской политической кампании. Предложенный им ненасильственный метод борьбы за национальную независимость наилучшим образом устраивал все классы и слои индийского общества. Здесь смирение соединялось с героической непокорностью. Каждому предоставлялась возможность выразить протест против колонизаторов либо в одиночку, либо организованно, но главное — без насилия и покушения на чьи-то права. И борьба должна продолжаться до тех пор, пока незаконно владеющие этими правами не раскаются или окажутся уже не в состоянии управлять вышедшим из повиновения народом.

С особым энтузиазмом восприняла призыв Ганди молодежь. Молодые индийцы заявляли о непризнании закона Роулетта и отправлялись в тюрьмы для того, чтобы принять страдания во имя родины и свободы. Молодой адвокат из Аллахабада Джавахарлал Неру, вернувшийся из Англии после окончания Кэмбриджа, с восторгом писал о начатой Ганди кампании гражданского неповиновения: «Наконец-то появился выход из тупика, найден метод прямого, открытого и, возможно, эффективного воздействия на власть!»

Но его отец Мотилал Неру, один из основателей ИНК, считал сумасбродством сознательно навлекать на себя репрессии властей и безропотно переносить страдания как укор злу и политической несправедливости. Тем не менее Неру-старший решил познакомиться с Ганди, о котором уже говорила вся Индия, и пригласил его к себе в Аллахабад.

Мотилал Неру был англофилом и патриотом Индии. Преуспевающий адвокат жил широко, и свой дом, настоящий дворец, он назвал «Ананд бхаван» («Обитель радости»). Махатма Ганди был полной противоположностью Неру-старшего.

Мотилал Неру поинтересовался: «Стало быть, по вашему убеждению, ненасилие — это универсальный ключ к индийской свободе?»

«Да, ненасилие способно остановить и сокрушить любую силу, а при необходимости парализовать мощь британской империи».

Неру удивился: «Ненасилие как бездействие, непротивление злу, покорность. Простите, Гандиджи, так надо понимать движение сатьяграхов?»

«Нет, я понимаю это совсем иначе, уважаемый господин Неру, — вежливо ответил Ганди. — Ненасилие требует противопоставления грубой, аморальной и несправедливой силе угнетателя всех духовных и интеллектуальных резервов отдельного человека или целой нации. Согласитесь, что сознательное принятие на себя страдания или даже смерти за торжество истины совсем не означает покорности злу или бездействия».

«Об этом я читал у русского графа Толстого… Только дела в России пошли совсем не по Толстому».

«Да, — согласился Ганди. — Но это еще не доказывает, что ненасилие обанкротилось. Виноват не принцип, а люди, не воспользовавшиеся им… Большевики ставят себе благородную цель — мир. Однако насильственными средствами им не достичь желанного мира ни у себя дома, ни с другими странами».

«Униженные и оскорбленные индийцы имеют право на бунт, — возразил Неру-старший. — Хотя я, как вы знаете, не сторонник радикалов в конгрессе, в том числе Тилака. Но, как индиец, я понимаю и уважаю Тилака и не понимаю вас, призывающего индийцев добровольно заключать себя в тюрьмы колонизаторов».

Ганди доказывал свое: «Ненасилие — это бунт, но он проявляется не на кулаках и в кровавых погромах, а стоической непокорностью души и воли человека поступкам злодея или несправедливого государства со всей его машиной управления — армией, полицией, тюрьмами. Такого человека не испугает тюрьма. Представьте себе: власти, боясь вас, желают упрятать вас в тюрьму, наказать. А здесь вы сами идете в тюрьму, и таких тысячи, десятки тысяч людей. Власти смущены, и вы непременно одержите победу, возвысив свое достоинство и в то же время не унизив и не нанеся ущерба своему противнику».

Ганди охотно объяснил: «В своей жизни я отказался от владения какой-либо собственностью. Это мое личное убеждение, и оно не связано с принципом ненасилия. Должен, однако, сказать вам, что ненасилие в состоянии полностью защитить вашу честь и достоинство, но оно не всегда способно отстоять право того или иного человека на владение землей или движимым имуществом. По своей нравственной природе ненасилие не обязано вставать на защиту права собственности, нажитой нечестно или путем аморальных поступков. Но добропорядочные землевладельцы, промышленники, другие состоятельные и образованные люди выступают опекунами народа, и воспринятое им ненасилие создаст ту необходимую социальную гармонию в нашем обществе, которой нам так недостает».

Разговор затянулся надолго, и собеседники остались довольны друг другом. Махатма Ганди был рад, что ему удалось найти общий язык с одним из самых авторитетных вождей ИНК. Ганди удалось привлечь на свою сторону Махадева Десаи, Валлабхаи Пателя, Раджендра Прасада. Мотилал Неру тоже остался доволен: он уяснил позицию Ганди, понял, что он может повести за собой народ, и убедился, что Ганди не анархист.

А в дальнейшем Мотилал Неру, признавая правоту учения Ганди, отказался от престижной и доходной должности адвоката и прежней роскоши, говорил: «Какое падение, друзья мои! Но на самом деле я никогда еще не наслаждался жизнью лучшим образом».

Ганди заинтересовался и молодым Неру как перспективным будущим вождем конгресса. Прощаясь со старшим Неру, Ганди подошел к Джавахарлалу и, ласково положив руку ему на плечо, посоветовал не опережать событий и не предпринимать ничего такого, что могло бы огорчить отца. Отныне он стал самым близким другом семьи Неру.

Под воздействием Ганди Джавахарлал Неру навсегда отказался от адвокатской карьеры, бросил курить, отказался от европейского платья, стал вегетарианцем, начал изучать древние литературные памятники индуизма. Он так описал свои впечатления от Ганди: «Несмотря на невыразительные черты, набедренную повязку и наготу, в нем было что-то царственное, требовавшее повиновения… Его спокойные и серьезные глаза с цепким взглядом проникали в самую вашу душу; его голос, четкий и ясный, пробирал, доходил до самого сердца и переворачивал внутренности… Начинали действовать чары, магнетизм…»

В конце ноября 1919 года в Дели состоялась конференция халифатского движения мусульман Индии. И впервые в истории страны Ганди, индус по религии, был избран ее председателем. Для него единство мусульман и индусов открывало путь к созданию в Индостане свободного светского государства. Ганди упрекал своих единоверцев-индусов в том, что они слишком мало делают для того, чтобы ослабить религиозную нетерпимость. Он с досадой вспоминал, что нередко индусы, проходя мимо мечети, нарушали священную тишину, распевая песни. А мусульмане же зло шутили над индусами по поводу запрета употреблять в пищу говядину. Это провоцировало ссоры и стычки, а порой и убийства. Англичанам индусско-мусульманская вражда казалась вечной. Призыв Ганди к индусско-мусульманскому братству привел к тому, что халифатское движение влилось в Индийский национальный конгресс.

В конце 1919 года в многострадальном Амритсаре состоялась очередная сессия конгресса. Незадолго до этого король Англии призвал индийцев содействовать имперским властям в осуществлении нового закона об управлении Индией. Была объявлена амнистия для политических заключенных.

Многие руководители конгресса прибыли в Амритсар прямо из тюрем. Среди них были братья Али, Тилак, Мотилал и Джавахарлал Неру, Безант, другие видные лидеры ИНК. Для них Ганди был вожаком народных масс и человеком несгибаемой воли. Но консервативная часть руководства еще не была готова воспринять его учение и не видела в нем главы конгресса. Но только с приходом Ганди ИНК превратился в массовую политическую партию.

В работе сессии участвовал и вождь Мусульманской лиги Мухаммед Али Джинна. И хотя союз конгресса и лиги кажется прочным, Джинна соперничает с братьями Али. Его не устраивала вторая роль в лиге, и он подал в отставку со всех руководящих постов, будучи несогласен с проводимой Ганди кампанией гражданского неповиновения. Кстати сказать, Джинна не был столь уж правоверным мусульманином, поскольку употреблял в пищу свинину и пил алкоголь.

Сессия с энтузиазмом приняла предложенную Ганди резолюцию о сооружении памятника жертвам амритсарского расстрела. По всей Индии прошла кампания по сбору средств на памятник. Ганди возглавил комиссию, которая должна была выработать новый Устав Индийского национального конгресса. По настоянию Ганди в комиссию вошел и Тилак.

Ганди при содействии друзей начал в Ахмадабаде издание газеты «Янг Индиа» («Молодая Индия»). Ее основной целью было воспитание и подготовка народа к проведению кампании гражданского неповиновения и пропаганда принципов ненасилия.

Ганди искал общественный механизм, с помощью которого миллионы голодных индийцев могли бы минимально обеспечивать свои жизненные потребности самостоятельно, без участия в системе производства и распределения, относящейся к колониальным властям. В этом он усматривал основу успеха в проведении широкой кампании гражданского неповиновения. Ганди поддержал движение свадеши — массовый бойкот английских товаров и требование развивать национальную промышленность. Оно возникло еще в 1905 году как форма протеста на решение вице-короля Керзона осуществить раздел Бенгалии по религиозному принципу и вскоре приобрело всеиндийский характер.

Ганди вдохнул в движение свадеши новую жизнь. Он призвал индийцев носить одежду исключительно из тканей ручного производства. Обитель Ганди на реке Сабармати стала центром возрождения ручного прядения, которое с поразительной быстротой распространилось по всей стране. По образцу старых делались новые прялки. Казалось, все население Индии поголовно село за прялки. Изображение прялки, по предложению Ганди, стало символом независимости на знамени конгресса. А членов конгресса можно было узнать по головному убору топи — белой шапочке типа пилотки, сделанной из той же домашней ткани кхади.

Призыв Ганди использовать ткани отечественного производства означал программу конкретного действия для сотен миллионов индийцев. Программа производства кхади и возврат к старым ремеслам были рассчитаны на примирение труда и капитала, на мирное разрешение социальных проблем общества, на ненасильственное освобождение народа от колониальной эксплуатации.

Социальные эксперименты Ганди часто становились формой политической борьбы трудящихся против иностранных угнетателей. Мечта Ганди о национальном объединении на основе социального компромисса, принципа сарводайя — всеобщего возрождения путем морального исправления богатых — оказалась утопией. Богатые в подавляющем большинстве не спешили делиться с бедными своими богатствами. Однако Ганди, глубоко страдая, но будучи одержим идеей о добром начале во всяком человеке, продолжал начатое дело.

Ганди обладал даром заражать своей идеей других. В каждого, кто общался с ним, он вселял мысль об их нужности обществу и веру в их способности служить возрождению своей страны. К сожалению, он не мог «заразить добром» всех жителей Индии.

К 1920 году влияние Ганди в конгрессе значительно возросло. За ним стояла не зависимая от конгресса организация — Союз сатьяграхов. Успешная кампания по бойкоту законопроекта Роулетта и союз Ганди с руководством халифатского движения усиливали его позиции. Ганди поддержал Абул Калам Азад, который до знакомства с Ганди и вступления в ИНК был связан с бенгальскими террористами и в борьбе с колонизаторами готов был идти на самые крайние меры. Он издавал газету «Альхиляль» («Полумесяц»). С 1912 года Азад вместе с братьями Али возглавлял халифатское движение. А теперь он стал сподвижником Ганди и воспринял учение о ненасильственной борьбе.

18 мая 1920 года Ганди, Азад и Тилак встретились в Дели и обсудили план дальнейших действий по поддержке халифатского движения, которое набирало все большую силу, причем в нем участвовали не только мусульмане. Халифатское движение в умах многих индусов ассоциировалось с призывом выступать против англичан, а не в защиту турецкого султана.

В то же время было решено, что Ганди возглавит делегацию к вице-королю и изложит ему требование индийских мусульман о том, чтобы Англия и другие страны-победительницы не навязывали несправедливого и позорного мира Турции.

Вице-король принял делегацию Ганди и заявил, что Англия, насколько это будет возможным, учтет интересы Турции, но посоветовал индийским мусульманам «принять неотвратимое» в отношении Оттоманской империи.

Тогда 30 июня 1920 года на конференции мусульман в Аллахабаде Ганди, Шаукат Али и Азад провели решение о несотрудничестве с английскими властями в Индии. В открытом письме вице-королю Ганди писал: «Я посоветовал моим друзьям-мусульманам отказаться от поддержки правительства Вашего Превосходительства и рекомендовал индусам присоединиться к ним».

Вице-король в ответном письме назвал призыв Ганди к несотрудничеству с правительством «самым глупым из всех глупых планов».

Тилак заявил, что на предстоящей сессии ИНК он поддержит призыв Ганди, но в ночь на 31 июля 1920 года умер от сердечного приступа. Потрясенный его смертью, Ганди воскликнул: «Нет уже моей самой надежной опоры!» Позднее он вспоминал: «Я особенно сильно почувствовал, какой утратой для нас была смерть Локаманьи. Я был глубоко убежден, что, будь он жив, он благословил бы меня в моих начинаниях. Но если бы даже он выступил против, я усмотрел бы в этом милость и совет себе. У нас бывали разногласия, но они никогда не портили наших отношений. Поэтому я всегда думал, что связь между нами нерасторжима… Движение несотрудничества в то время было в полном разгаре, и я с нетерпением ожидал от Локаманьи одобрения и поддержки. Какова была бы его позиция на последней стадии несотрудничества, можно только гадать, а это бесполезно. Одно несомненно: смерть его оставила зияющую пустоту».

1 августа 1920 года Ганди вместе с письмом к вице-королю вернул свои награды, которых он был удостоен английским правительством за участие в войнах в Южной Африке. Он писал: «Я не могу сохранять ни уважения, ни любви к правительству, которое совершает одну несправедливость за другой, отстаивая свою безнравственность». В этот же день на местной конференции ИНК в Гуджарате Ганди дал сигнал к началу развертывания по всей стране кампании несотрудничества с правительством.

Возражение правой оппозиции в ИНК во главе с видным конгрессистом М. М. Малавией, что провинциальная конференция не вправе принимать подобного рода решения раньше, чем его примет сессия конгресса, не возымело действия. Призыв Ганди услышан народом. Руководство ИНК созвало внеочередную сессию, которая прошла в Калькутте с 4 по 9 сентября 1920 года.

Ганди подготовил проект резолюции о прогрессивном ненасильственном несотрудничестве. Он старался ставить задачи, в выполнении которых был уверен. Борьба была важна для него не только достижением цели, но и использованием правильных методов ее достижения. Ганди считал, что надо идти от малого к большому, через незначительное к главному, через конкретное и обыденное к высокой политике, к вопросу о независимости и власти. Порой Ганди шел на компромисс как с радикально настроенным левым крылом конгресса, так и с консервативным крылом, стремясь примирить их и сохранить единство ИНК, но при этом оставаясь независимым и от тех, и от других.

В своем проекте резолюции Ганди предложил объявить кампанию несотрудничества не только в знак протеста против репрессий властей в Пенджабе, но и для проявления солидарности с мусульманами. Против такой постановки вопроса выступили многие делегаты сессии, в том числе и Мотилал Неру, который настаивал на включении в резолюцию требования о сварадже, то есть о предоставлении Индии самоуправления. Ганди согласился внести это изменение, и резолюция была принята. Правда, мало кто верил, что самоуправление достижимо в ближайшем будущем. Да и Ганди рассматривал получение Индией самоуправления как далекую перспективу, но согласился с Мотилалом Неру, что поправка о сварадже будет иметь воспитательное значение для масс.

По мнению Ганди, первыми в кампанию несотрудничества должны были вступить те, от кого зависело формирование общественного мнения, кто занимал должности в колониальной администрации и имел почетные звания, заседал в законодательных советах и судах, служил в армии, полиции и административном аппарате.

«Данная сессия конгресса, — говорилось в резолюции, — придерживается мнения, что у народа Индии есть только один путь — одобрить и принять политику прогрессивного ненасильственного несотрудничества на весь период, пока упомянутые несправедливости не будут устранены и пока не будет установлен сварадж».

Далее отмечалось, что на данной стадии развития движения желательно идти лишь на минимальный риск и по возможности не прибегать к крайним мерам. На этом этапе движения конгресс настоятельно рекомендовал: отказаться от должностей и почетных званий и уйти в отставку с постов в местных органах; отказаться от посещения правительственных приемов и от присутствия на официальных церемониях, устраиваемых правительственными чиновниками или в их честь; перестать посылать детей в английские школы и колледжи, постепенно перейти к бойкоту английских судов; военнослужащим, чиновникам и трудящимся отказываться от записи в рекруты; баллотирующимся на выборах в законодательные советы снять свои кандидатуры, а избирателям отказаться от голосования за любого кандидата, который, невзирая на рекомендацию конгресса, стал бы баллотироваться на выборах; бойкотировать иностранные товары.

Начинать, по мнению Ганди, надо было с бойкота британских школ и вместо них отдавать детей в национальные индийские школы; затем начать бойкот судов, улаживая все свои споры мирным путем, без судебного посредничества, а уж потом приступить к бойкоту иностранных товаров и местных Законодательных собраний.

На заключительном этапе предлагалось не платить налоги и не служить в полиции и армии (уже служившие там индийцы должны были дезертировать).

Залогом успеха могла быть только массовость кампании гражданского неповиновения в расчете, что колониальные власти не смогут расстрелять и бросить в тюрьмы миллионы ее участников.

Неру так характеризовал выдвинутую Ганди программу и ее влияние на массы: «Эта программа полностью отличалась от того, что до сих пор предпринимал Индийский национальный конгресс; по правде говоря, она была новинкой и для всего мира, ибо сатьяграха в Южной Африке действовала в ограниченном пространстве». Ветераны конгресса колебались. Но самые молодые конгрессисты, равно как и простые индийцы, были воодушевлены. Ганди их почти загипнотизировал, и криками «Махатма Ганди, ки джай!» они приветствовали новую ненасильственную библию несотрудничества. Мусульмане были такими же восторженными, как и все прочие… Вскоре воодушевление масс и первые успехи движения привлекли к нему и «стариков» из ИНК…

Ганди утверждал: «Капиталисты не имеют ни достоинства, ни силы по сравнению с рабочими. Этими качествами обладают простые люди… Англичане не завладели Индией, мы сами им отдали ее. Они находятся в Индии не благодаря своей силе, а потому, что мы позволяем им быть здесь». Ганди задавал риторические вопросы: «Кто сделал столь могущественной английскую Ост-Индскую компанию? Кто помогал английским купцам? Кто соблазнился их серебром?» И утверждал: «Она (Ост-Индская компания. — А.В.) принимала нашу помощь и увеличивала число товарных складов. Для их охраны она держала армию, которую мы также использовали… Индусы и мусульмане были тогда друг с другом на ножах. Это также благоприятствовало компании, и, таким образом, мы сами создали условия, которые обеспечили компании контроль над Индией».

Ганди был уверен, что необходимо раз и навсегда отказаться от сотрудничества с колонизаторами, и тогда их армия и флот будут бессильны что-либо сделать.

Британцев Ганди причислял к нации купцов, стремящихся любой ценой превратить весь мир в рынок для своих товаров и в сферу приложения своих капиталов. Он даже грустно пошутил, вспомнив слова президента Трансвааля Крюгера, который однажды сказал, что на Луне нет золота, поскольку, если бы оно там было, англичане давно захватили бы Луну.

Ганди никогда и ни перед кем не скрывал своего отрицательного отношения к капитализму и накоплению денег, но пользовался доверием и пониманием не только у простых людей, но и у людей весьма состоятельных. Крупнейшие индийские миллионеры Бирла и Тата, которых сегодня назвали бы миллиардерами, были его друзьями. Ганди искренне полагал, что творимое ими зло не их личная вина (сами по себе они хорошие люди), а следствие той беды, которую принесла в Индию западная цивилизация. Но поскольку они в наибольшей степени являются носителями зла, то им надлежит первыми подать пример и освободиться от влияния Запада и добиться независимости Индии. Низведенные до положения забитых рабов рабочие, крестьяне, миллионы отверженных хариджан (божьих детей) являются жертвами этого зла, и их надо повести к свободе.

Вот что писал Ганди 22 сентября 1921 года в «Янг Индиа»: «По-моему, рабочие и ремесленники Индии еще не достигли того уровня национального самосознания, который необходим для проведения забастовки солидарности. Это наша вина. Мы, люди, посвятившие себя служению нации, до последнего времени не изучали нужд и стремлений этих классов и не заботились о том, чтобы разъяснять им политическую обстановку. До сих пор мы считаем, что лишь те, кто окончил полный курс средней школы и колледж, пригодны для служения делу нации.

Поэтому вряд ли следует ожидать, чтобы рабочие и ремесленники сразу же поняли интересы, выходящие за рамки их непосредственных потребностей, и пожертвовали собой ради них. Мы не должны использовать их в политических или каких-либо иных целях. Самое лучшее, что мы можем на данном этапе дать им и в то же время получить от них, — это научить их быть полезными себе, помочь им понять свои обязанности и права и научить добиваться удовлетворения справедливых требований. Только тогда, и не ранее, они будут подготовлены для деятельности политической, деятельности на благо нации, деятельности гуманной».

А три месяца спустя, 31 декабря, он утверждал в той же газете: «Как только было решено прекратить сотрудничество с системой, следует отвергнуть все… Благодетельные учреждения английского правительства — словно змея из басни, увенчанная короной из самоцветов, но источающая яд из своих клыков».

Однако к представителям этой системы, чиновникам, Ганди не испытывал ненависти. Он видел в них обычных людей, с которыми можно поддерживать хорошие отношения, поскольку всегда остается надежда привлечь их на свою сторону, объяснив, что репрессии и насилие со стороны британских властей приносят только вред, поскольку порождают ответное насилие.

Но даже эта умеренная программа Ганди казалась слишком радикальной многим либералам. Они не хотели быть втянутыми в прямые действия против властей и хотели только совершенствовать существующую систему управления Индией в сотрудничестве с англичанами. Их пугали беспорядки, разрушающие мечты о лучшем будущем, к которому эволюционный прогресс должен привести Индию, как он привел к нему наиболее развитые страны Европы. Этих люди считали Ганди безответственным подстрекателем и бунтарем. Они считали, что Ганди рождает бурю, в которой погибнет внутренний мир в стране, погибнет закон и порядок.

Даже индийские патриоты, особенно из числа творческой интеллигенции, верящие в прогресс человечества, далеко не все восприняли предложенную Ганди кампанию несотрудничества с англичанами, его отрицание им западной цивилизации и призывы вернуться к древним ремеслам, восстановить былую самобытность индийской культуры и национальных традиций.

Против Ганди выступил и Рабиндранат Тагор. Как и Ганди, Тагор, возмущенный амритсарским расстрелом, публично отказался от дарованного ему английской короной рыцарского звания. Он утверждал: «Цивилизация, движимая ненормальным аппетитом, должна поглощать множество жертв, чтобы выжить; и эти жертвы обнаружатся в тех частях света, где человечина недорога. Счастье народов Африки и Азии принесено в жертву, чтобы поставлять капризной моде бесконечную череду почтенных отбросов… То, что на Западе называют демократией… похоже на слона, предназначенного исключительно для прогулок и забав самых ловких и самых богатых».

Но для Тагора неприемлемым было отрицание культуры Запада, на которой он был воспитан. Тагор верил в то, что развитие личности человека может быть осуществлено лишь в великой гармонии всех народов. Его как просветителя пугало несотрудничество, распространяемое даже на бойкот английских учебных заведений, произведений искусства, современных европейских духовных и материальных ценностей. В то же время в чем-то Тагор соглашался с Ганди, когда заявлял: «Я не против прогресса, но если из любви к нему цивилизация должна продать свою душу, я предпочитаю оставаться в первобытном состоянии».

Тагор, по-прежнему высоко оценивая душевные качества и религиозно-моральные устремления Ганди, сокрушался, что ему, Махатме, после смерти Локаманьи Тилака выпал злой жребий заменить его и погрузиться в большую политику. «Нам необходимо обладать всем тем моральным напряжением, — писал Тагор 7 сентября 1920 года, — которое проявляется в жизни Ганди и которое отличает его от остального мира… То, что столь драгоценное сокровище брошено в утлое судно политики, в бесконечные волны возмущений и взаимных упреков, — великое несчастье для нашей страны, назначение которой в том, чтобы возвращать своим душевным пламенем жизнь мертвым… Расточение наших духовных ценностей в авантюрах, которые с точки зрения истинной нравственности дурны, — возмутительно. Преступно претворять моральную силу — вслепую…»

Тагор видел в индуизме только позитивное начало, гармонию всего сущего. Ганди же был убежден, что неприятие зла не менее важно, чем позитивная деятельность, поскольку «Индия забыла, как произносится слово „нет!“ Прежде чем сеять — надо корчевать».

Нобелевский лауреат выступал за соединение культур Востока и Запада и создал у себя в Шантиникетоне «всемирный университет». Он хотел учиться у Запада. «Современность принадлежит Западу, — утверждал Тагор. — …Мы — Восток, мы должны у него просветиться… Конечно, плохо, что мы давно уже оторваны от свой собственной культуры и что поэтому западная культура стоит у нас не на должном месте… Но говорить, что не следует поддерживать с ней отношения, — значит принимать худший вид провинциализма… Задача современности — всемирность. Ни один народ не может ступить шага, отмежевавшись от другого. Или спастись всем вместе, или вместе погибнуть».

Ганди возражал Тагору: «Для меня любовь к родине соединена с любовью к человечеству. Я патриот оттого, что я человек и человечен. Я не исключение. Желая служить Индии, я не причиню зла ни Англии, ни Германии. Империализму нет места в моей жизни… Патриот уже не патриот, если он равнодушен к человечеству». Ганди не причислял себя к воинствующим националистам. «Я хочу, — отвечал он Тагору, — чтобы ветер культуры всех стран как можно свободнее веял у моего дома. Но я не хочу, чтобы он сбил меня с ног. Я не хочу жить в домах других людей, как незваный гость, как нищий или раб».

Тагор верил в добрые намерения самого Ганди, но не доверял массе его последователей-гандистов. Возвратившись в Индию после длительного пребывания в Европе, поэт был потрясен духом восставшего народа. От привычного смирения не осталось и следа. Народ был готов слепо, по единому жесту идти за Ганди, не рассуждая и не думая о последствиях. Тагору казалось, что учение Ганди умственно поработило людей, сковало их внутреннюю свободу, а Ганди, сам того не желая, превратился в кумира. Тагор боялся, что фанатики разрушат все мосты, связывавшие Индию с остальным миром.

Ганди и в этом возражал Тагору. Свадеши, по его мнению, являлся средством достижения экономической самостоятельности Индии, а «несотрудничество направлено не против Запада в целом, а только против материализованной цивилизации и эксплуатации… Индия должна научиться жить, прежде чем научится умирать за человечество».

Ганди мечтал со временем наладить равноправное и взаимовыгодное сотрудничество со всеми странами, в том числе с Англией. Он говорил, что «уйдет с поля битвы, если почувствует ненависть к англичанам». Махатма учил любить тех, против кого борешься, но не мириться с пороками. Ему возражали, что эта формула хороша для проповеди в храмах, но не для крестьянских полей и заводских цехов.

В августе 1921 года в Бомбее Ганди присутствовал при сожжении огромных тюков дорогих английских тканей и написал в статье «Этика разрушения» о благотворном «перемещении народного гнева с людей на предметы».

Тагор боялся, что постоянное напоминание о несправедливостях, причиненных Индии Англией, отравит народное сознание ядом буйства и тогда с народом не совладает и сам Ганди, каким бы ни было его нравственное превосходство. Тагор считал, что как бы ни был велик Ганди, он обладал силой лишь одного человека; руками одного человека, каким бы огромным влиянием он ни пользовался в стране, индийский народ не удержать. Вождь должен объединить свои усилия со знанием и опытом всей нации, сотрудничеством миллионов с государственными мужами.

Полемика между Ганди и Тагором выплеснулась на страницы печати. 1 октября 1921 году в «Модерн ревью» Тагор опубликовал статью «Зов истины», в которой критиковал вождей за их умственный деспотизм. Но Ганди поэт посвятил хвалебную оду.

Говоря о подъеме национально-освободительного движения в Индии 1907–1908 годах, Тагор подчеркнул, что тогдашние политические лидеры Индии имели лишь книжную мечту о свободе. Теперь же «явился Махатма Ганди. Он побывал на пороге множества нищенских хижин в одежде нищего. Он говорил с бедняком на его родном языке. Тут, наконец, была истина, а не книжная цитата. Данное ему имя Махатмы — его истинное имя. Кто еще не почувствовал, что все люди Индии одной с ним крови и плоти?.. Как только истинная любовь встала у дверей Индии, дверь эта широко раскрылась…»

Однако дальше наступило горькое разочарование. По словам Тагора, «какая-то внешняя сила двигала каждым и заставляла всех говорить в один голос и впрягаться в одну повозку. Повсюду я услышал, что и культуру, и разум необходимо запереть, а самим закабалиться в слепом подчинении… Так легко раздавить внутреннюю свободу человека во имя свободы внешней!»

13 октября Ганди опубликовал в «Янг Индиа» ответ Тагору. Назвав поэта великим часовым, Ганди поблагодарил его за то, что тот стоит на страже, оберегая Индию от опасностей.

Ганди согласился с Тагором насчет важности свободы выбора для человека. «Слепое подчинение часто унизительней насилия, произведенного кнутом тирана». Он обращается к разуму, а не только к чувству. Если страна прибегла к бойкоту иностранных товаров и ручному ткачеству, то не из-за одного отчаяния, но и после долгого размышления. «Тагор говорит о терпении, — утверждал Ганди, — но довольствуется своим пением. Теперь война. Пусть поэт отложит лиру. Он будет петь позже. Когда дом в огне, каждый хватается за ведро воды… Когда окружающие меня люди умирают с голоду из-за отсутствия пищи, единственно, что мне позволено, это накормить голодных… Индия — дом в огне… Индия умирает с голоду, ибо она лишена работы, которая ей может дать пищу… С каждым днем Индия становится все обездоленней. Кровь уже почти не струится по ее жилам. Если мы не решимся на что-нибудь, то она погибнет… Кто питается не трудясь, тот равен ворам…

Голод толкает Индию к прялке… Поэт живет в завтрашнем дне и хотел бы от нас того же. Нашему восхищенному взору он преподносит прекрасную картину птиц, поющих ранним утром хвалебные гимны и порхающих в небе. Птицы эти сыты».

Ганди считал невозможным облегчить страдания голодающих, услаждая их слух райским пением. Людям надо дать заработок, чтобы они могли насытиться.

«Но спрашивают: почему же и мне, которому не надо работать, чтобы быть сытым, тоже надо прясть? — задает риторический вопрос Ганди. — Потому что я ем то, что мне не принадлежит. Я живу трудами моих соотечественников. Проследите путь тех денег, что приходят в ваш карман, и вы увидите, что я говорю правду!.. Необходимо прясть! Пусть каждый прядет! Пусть Тагор прядет, как и все! Пусть сожжет свое заграничное платье!.. В этом задача нашего времени. Завтрашним днем мы займемся после».

Ромен Роллан, внимательно следивший из далекой Франции за полемикой Ганди и Тагора, разделял некоторые опасения последнего. Французский писатель утверждал: «Бесспорно, в человеческой борьбе дисциплина есть долг каждого. Но несчастие состоит в том, что те, кто обязан за ней следить, — приближенные вождя — суть нередко люди узкого ума; и для себя, и для других они средства делают целью. Правило их прельщает именно своей узостью, ибо они находятся сами на узком пути».

Некоторые сторонники Ганди доходили до отрицания всего неиндийского. А ведь Ганди не считал себя теоретиком или философом, а только практиком, осуществляющим социальный эксперимент в масштабе Индии.

Расходясь в частностях, Ганди и Тагор никогда не враждовали. Предсказывая духовное возрождение Индии и размышляя о принесенных индийским народом жертвах во имя свободы, Тагор утверждал, что «у Запада непоколебимая вера в силу материальных богатств. Поэтому как бы он ни кричал о мире и разоружении, его кровожадность от этого не уменьшится». Ганди тоже хотел доказать миру, что сила народного духа сильнее силы подавления. Он верил, что миссия Индии и человечества в целом заключается в том, чтобы следовать истине, которая не только сделает возможным разоружение, но и преобразует это разоружение в огромную созидательную силу. В этом Ганди видел божественное предназначение человека.

«О Тагор, о Ганди, реки Индии, подобные Инду и Гангу, — страстно призывал Ромен Роллан, — обнимите в двойном объятии Восток и Запад; первый из вас — полный величественного света, второй — трагического героизма, оба вы струитесь от Создателя к земле, изборожденной плугом насилия; бросьте в нее его семя!»

В Европе моральные и духовные ценности, проповедуемые Ганди, сравнивали с учениями Будды, Христа, Сократа и Толстого. Американский священник Холмс в книге «Мой Ганди» прямо отождествил его с Христом.

Такие сопоставления только раздражали Ганди, не устававшего повторять, что он такой же человек, как и все. «Я считаю себя смиренным тружеником, смиренным рабом Индии и человечества, — утверждал Ганди. — Я не предлагаю новых истин… Я бросаю новый свет на многие старые истины…»

Широко известно и личное отвращение Ганди к власти, на которую он никогда не претендовал, не собираясь быть ни генерал-губернатором, ни президентом Индии, ни главой индийского правительства. Он неизменно отказывался от каких-либо государственных постов.

В то время в Индии еще не было коммунистической партии, хотя часть индийских эмигрантов восприняла марксизм и поддерживала связь с Коминтерном. Среди них был М. Н. Рой, один из первых индийских марксистов. Он утверждал, что «как религиозный и культурнический возрожденец, Ганди неизбежно должен был быть реакционером в социальном отношении, как бы революционно он ни выглядел политически». Рой был догматиком, отводя решающую роль в революции индийскому пролетариату и коммунистической партии, хотя в Индии к началу 20-х годов не было еще ни пролетариата (в европейском смысле этого слова), ни партии, которая могла бы опереться на его поддержку.

Ленин же рассматривал и Тилака, и Ганди как мелкобуржуазных союзников коммунистов. В 1920 году, отвечая на послание индийских патриотов, вождь большевиков приветствовал «тесный союз мусульманских и немусульманских элементов», что совпадало с позицией Ганди.

После кровавого подавления сипайского восстания 1857–1859 годов в течение многих десятилетий ситуация казалась безвыходной, а британская колониальная власть — незыблемой. Робкие протесты и петиции, к которым прибегал конгресс до прихода в него Ганди, не меняли положения.

В разобщенной на многие касты, национальности и религии Индии путь вооруженной борьбы, казалось, исключался. Невооруженный народ не мог противостоять армии колонизаторов. Любое вооруженное выступление индийцев было бы легко подавлено и вызвало бы дополнительные репрессии. К тому же Ганди хорошо знал мирную психологию крестьян, не умевших обращаться с оружием и не желавших брать его в руки.

Когда Ганди руководил сатьяграхой в Южной Африке, один британский чиновник сказал ему: «Я иногда хочу, чтобы вы прибегли к насилию, подобно английским забастовщикам. Тогда нам сразу стало бы ясно, как поступить с вами». А вот как реагировать на мирные протесты, власть не знала. Расстрел в Амритсаре показал, что подавление их силой с сотнями и тысячами жертв лишь провоцирует новые протесты и вызывает крайне негативную реакцию в мире, отчего страдает британский престиж.

Ганди считал, что в Индии сложилась обстановка, аналогичная той, что была в Южной Африке, когда правительству было легче расправиться с вооруженным выступлением, чем с мирным всенародным бойкотом всей системы колониального правления.

Тактика индивидуального террора также не оправдала себя. Ганди решительно отвергал терроризм как метод политической борьбы. Стихийно возникавшие выступления протеста крестьян и рабочих на местах также не могли сокрушить колониальную администрацию, полицию и армию. У восставших не было ни оружия, ни организованности.

В этих условиях программа ненасильственного несотрудничества пришлась как нельзя кстати. Она оказалась действенным способом давления на правительство, которое не могло эффективно работать без сотрудничества с самими индийцами. Отказ населения страны от сотрудничества с правительственными учреждениями, бойкоты, неповиновение законам, неуплата государственных налогов подрывали структуру управления, вели к падению авторитета власти. «Сатьяграха являлась ярко выраженной, хотя и ненасильственной формой сопротивления тому, что считалось злом, — писал Джавахарлал Неру. — Фактически ее следует считать мирным восстанием, высокоцивилизованным методом войны, угрожающим при этом стабильности государства. Она стала эффективным способом пробуждения широких масс к действию, методом, который отвечал особенностям психического склада индийского народа». А поскольку кампания гражданского неповиновения была массовой, репрессии оказались бесполезными. Бедняков тюрьма не страшила, терять им было нечего, да и в Индии не хватало тюрем, чтобы посадить туда десятки тысяч протестующих.

Перед началом кампании гражданского неповиновения в 1920 году Ганди опубликовал статью, озаглавленную «Доктрина меча», где утверждал: «Я считаю, что ненасилие несравненно выше насилия и что способность прощать благороднее стремления наказывать… Милосердие украшает солдата. Однако воздержание от насилия является прощением лишь тогда, когда есть сила для наказания. Оно бессмысленно, когда его симулирует беспомощное существо. Но я не считаю Индию беспомощной, я не считаю себя беспомощным существом».

Ненасилие не означает покорного подчинения воле злодея; оно есть противопоставление всех духовных сил народа враждебной ему власти. Ганди предупреждает, что «метод мирного несотрудничества „может потерпеть неудачу, не встретив надлежащего отклика. Тогда возникает действительная опасность. Благородные люди, неспособные далее мириться с национальным унижением, захотят излить свое возмущение. Они прибегнут к насилию. По моему убеждению, они погибнут, не избавив ни себя, ни свою родину от обид. Если Индия последует доктрине меча, она может одержать временную победу. Но тогда Индия перестанет быть гордостью моего сердца. Я предан Индии потому, что я обязан ей всем. Я абсолютно уверен, что ей предназначена особая миссия в мире“».

Как признавался Джавахарлал Неру, «для нас и для всего Национального конгресса в целом ненасильственный метод не был и не мог быть религией, непогрешимым вероучением или догмой. Он мог быть лишь политикой и методом, сулящим определенные результаты, и по этим результатам в конечном итоге и надлежало судить о нем. Отдельные лица могли превращать его в религию или в несокрушимое вероучение, но ни одна политическая организация, пока она оставалась политической организацией, не могла поступить таким образом».

Ганди объявил колонизаторам народную войну, но войну невооруженную. Он верил, что горе и страдания миллионов есть один из видов энергии народа, что если эту энергию направить в одно русло, то ни штыки, ни пули, ни виселицы не смогут с ней совладать.

Под давлением организованных Ганди кампаний гражданского неповиновения Лондон торопился осуществить реформы Монтегю — Челмсфорда и провести выборы в Законодательные собрания в Индии и тем самым воспрепятствовать Ганди осуществить свою программу несотрудничества. Но те индийцы, которые согласились баллотироваться в Законодательные собрания, были подвергнуты бойкоту со стороны соотечественников. Часть из них покинули ИНК и создали партию либералов, ориентированную на сотрудничество с британской администрацией, но эта партия по сути никого не представляла.

В 1920 году развивалось рабочее движение. Прошли всеобщие забастовки в Бомбее, Джамшедпуре и других промышленных центрах. На многолюдном митинге, состоявшемся в мае 1920 года в Бомбее, был основан Всеиндийский конгресс профсоюзов (ВИКП). Участники митинга осудили практику произвольного назначения властями представителей индийских рабочих на Международную конференцию труда в Женеву. Ганди отстаивал право рабочих иметь собственные организации и избранных ими представителей для защиты своих интересов. Но он предостерегал рабочих против насильственных действий и проповедовал идею «совладения» предприятий капиталистами и рабочими, поскольку «рабочие — не слуги, а совладельцы… Труд сам по себе является реальным капиталом, поскольку он — источник всех богатств».

Для индийских рабочих, работавших по 12–16 часов в сутки и не имевших никаких гражданских прав, предложения Ганди об урегулировании трудовых конфликтов с помощью арбитража были большим шагом вперед.

Влияние идей Ганди в индийском рабочем движении того времени было преобладающим. Экономическая борьба рабочих все теснее увязывалась с проводимой им кампанией гражданского неповиновения.

Члены конгресса, следуя примеру Ганди, отправились в деревни, чтобы создать там местные организации ИНК.

На очередной сессии конгресса в Нагпуре, состоявшейся в декабре 1920 года, политическая линия Ганди была закреплена окончательно принятием разработанного им устава. Гандизм стал официальной идеологией ИНК. Ладжпат Рай и Дешбандху Дас, находившиеся на предыдущей сессии в оппозиции к Ганди, теперь поддержали программу несотрудничества. Руководители конгресса пришли к выводу о неприемлемости для Индии ни политики реформ, ни политики насилия. Верх взяла предложенная Ганди тактика активного ненасильственного сопротивления. С этого момента и до самой своей смерти в январе 1948 года Ганди, периодически покидая руководящие посты и уходя «в тень», имел решающее влияние на проводимую конгрессом политику, и все ключевые решения принимались ИНК только с его одобрения.

По признанию Дж. Неру, «у нас всегда было такое чувство, что, хотя мы мыслим более логично, Ганди знает Индию гораздо лучше нас… Несмотря на свои крестьянские представления, это был прирожденный бунтарь, революционер, желавший глубинных потрясений, и никакой страх перед последствиями не мог его остановить».

И многие представители элиты последовали за Ганди, отрекшись от роскоши, богатств, наград и должностей.

Основная дискуссия на сессии развернулась по вопросу о путях достижения Индией свараджа — самоуправления или независимости. Понятие «сварадж» толковалось по-разному. Малавия и Джинна настаивали на том, чтобы целью ИНК стало получение Индией самоуправления в рамках Британской империи. Но по настоянию Ганди конгресс ставил задачу добиться независимости Индии в рамках Британской империи, если это будет возможным, или вне империи, если возникнет такая необходимость.

Сессия приняла специальную резолюцию об индусско-мусульманском единстве. Но руководитель Мусульманской лиги Джинна решил выйти из состава конгресса. Его уход расстроил Ганди. По словам Джавахарлала Неру, Джинна «вышел из конгресса не из-за разногласий между индусами и мусульманами, а потому, что не мог приспособиться к новой и более передовой идеологии, а в еще большей мере потому, что ему неприятны были толпы оборванных людей, говоривших на языке хинди, которые хлынули в конгресс. Он считал, что политика — это более высокая материя, которой надлежит заниматься в законодательной палате или узкой комиссии». Тогда, благодаря усилиям Ганди, раскола между религиозными общинами не произошло. Но его выход из конгресса в будущем ничего хорошего не сулил. У Джинны было немало сторонников. Ганди понимал, что Джинна был политической фигурой, с влиянием которой нельзя не считаться.

Махатма представил на рассмотрение нагпурской сессии конгресса новый устав партии, превращающий ИНК в политическую организацию, имеющую ячейки по всей стране. Теперь между сессиями должны были функционировать более широкий всеиндийский комитет и узкий рабочий комитет. В провинциях создавались местные отделения ИНК.

Благодаря этим мерам число членов скоро достигло 10 миллионов человек. Из молодежи были созданы отряды волонтеров-добровольцев. Корпус волонтеров численностью 150 тысяч человек стал настоящей опорой конгресса. В рамках кампании несотрудничества волонтеры организовали демонстрации, митинги, разъясняли населению решения конгресса.

Как верно отметил Дж. Неру, хотя Ганди и не был крестьянином, он представлял в первую очередь именно крестьян. «Человек могучего ума и широких взглядов; очень человечный, но при этом аскет, который научился владеть своими страстями и эмоциями, сублимировать их и направлять в русло духовности; наделенной поразительной личностью, он притягивал людей, как магнит… Все это выходит далеко за рамки крестьянской натуры… Но несмотря на все, это был великий крестьянин, человек, по-крестьянски смотревший на происходящее в этом мире, который был и по-крестьянски слеп к некоторым аспектам жизни». Здесь Неру имел в виду неприятие Ганди многих сторон цивилизации, непосредственно не связанных с сельской жизнью, в частности науки, современных технических средств и многого из городского образа жизни.

Кампания гражданского неповиновения быстро распространилась по стране. Сначала англичане не воспринимали кампанию Ганди всерьез, но вскоре британские компании в Индии стали нести огромные убытки, а чиновники стали чувствовать дискомфорт от того, что индийцы их в упор не замечали. Даже на визит в Индию наследного принца Уэльского местные жители не обратили внимания, встретив его пустыми улицами.

Ганди призывал к сознательному нарушению несправедливых законов. Он так сформулировал основные принципы сатьягархи: «Придерживаться истины, силы истины, силы любви, силы души». В результате будут достигнуты «триумф истины, победа истины, победа правды силами души и любви».

Ганди проповедовал гражданское неповиновение, которое подразумевает сознательное нарушение противоречащих морали законов, в особенности отказ платить налоги, что провоцирует наказание (арест, заключение в тюрьму) за нарушение несправедливого закона, и безропотно переносится. При этом к полицейским надо относиться дружелюбно и вежливо не пытаться ни в коей мере их провоцировать.

Ганди проповедовал отказ от всяких соглашений и контактов с несправедливой властью. Он разрешал приверженцам сатьяграхи сотрудничать с правительственными чиновниками там, где есть возможность позитивного результата, так как у них нет ненависти к представителям власти. Они настроены дружелюбно к своим противникам. Через сотрудничество с ними в том, что не является недостойным, надо убедить противника отказаться от плохих, недостойных поступков. Борец сатьяграхи должен легко переносить страдания без желания отомстить за них.

Некоторые формы несотрудничества Ганди советовал применять с осторожностью, так как они могли вызвать репрессии со стороны правительства. К ним относились отказ от титулов, званий и наград, присвоенных правительством; уход с государственной службы, из полиции и армии; бойкот судов, школ и административных учреждений с одновременным созданием альтернативных структур; отказ от приобретения и использования английских товаров, в первую очередь текстиля.

На следующем этапе предполагалось отказаться от уплаты налогов. Невозможность неповиновения налоговому законодательству на ранних стадиях движения Ганди объяснял неготовностью масс. «Я утверждаю, — говорил Ганди в декабре 1920 года, — что народные массы не готовы к прекращению уплаты налогов. Они еще недостаточно себя контролируют и могут склониться к насилию. Если бы я мог быть уверенным в ненасилии с их стороны, я сегодня же попросил бы их прекратить выплаты и не тратил бы время на что-то другое».

Ганди считал, что истинный приверженец сатьяграхи должен быть если не идеальным человеком, то по крайней мере должен стремиться приближаться к идеалу.

Дать обет, согласно Ганди, — это признак силы, а не слабости. Обет требует любой ценой делать то, что должно быть сделано. Говорящий, что он сделал бы что-либо «насколько возможно», — обнаруживает свою слабость. Делать «насколько возможно» означает поддаться первому искушению облегчить свою задачу.

Первые четыре обета сатьяграхи: истина, ненасилие или любовь, целомудрие, отказ от собственности.

Кроме того, приверженцам сатьяграхи рекомендовалось проявлять мужество, храбрость, умеренность (в том числе в еде) и не воровать.

Ганди также проповедовал необходимость трудиться, равноправие религий, нормальное отношение к «неприкасаемым» (представителям самой низшей касты) и необходимость самодисциплины.

Ганди утверждал: «Нельзя ограничиваться положением „насколько это возможно“, когда речь идет о неприкасаемости. Если неприкасаемость должна быть изгнана, она должна быть изгнана полностью и из храма, и из всех других сфер жизни». Он добивался прекращения дискриминации «неприкасаемых» с помощью законов и доказывал, что институт неприкасаемости противоречит индусскому принципу единобытия. Ганди был убежден, что изначально всем людям, независимо от их расовой, кастовой, этнической и религиозно-общинной принадлежности, присуща врожденная божественная природа. Мыслитель стал называть «неприкасаемых» хариджанами (детьми божьими).

Ганди собственным примером боролся с дискриминацией «неприкасаемых»: он допускал хариджанов в свой ашрам (обитель), разделял с ними трапезу, ездил в вагонах третьего класса, объявлял в защиту их прав голодовки. Но он не признавал каких-либо особых прав и привилегий хариджан в общественной жизни, призванных компенсировать их прежнее угнетенное положение. Ганди отрицал необходимости бороться за резервацию квот для «неприкасаемых» в учреждениях, учебных заведениях и законодательных органах. Он был против любого обособления «неприкасаемых» в обществе.

Широкую огласку получили глубокие разногласия между Ганди и лидером «неприкасаемых» доктором Амбедкаром по поводу предоставления последним полного равноправия с представителями других каст. Ганди очень уважал своего оппонента, но считал, что радикальные взгляды Амбедкара приведут к расколу индийского общества. Голодовка, которую объявил Ганди в 1932 году, заставила Амбедкара пойти на уступки, но они так и не смогли объединиться.

По инициативе Ганди индийцы бойкотировали британские товары и учреждения и демонстративно нарушали ряд законов. Были созданы организации «Чарка Сангх» и «Хариджан Севак Сангх». Но коренного изменения положения «неприкасаемых» Ганди не смог и тяжело переживал это. Но то, что первая Конституция Индии официально запретила дискриминацию «неприкасаемых», было огромной заслугой Ганди.

Ганди утверждал: «Служение без радости не помогает ни тому, кто служит, ни тому, кому служат. Но все другие удовольствия и обладание чем бы то ни было превращаются в ничто в сравнении со служением, ставшим радостью».

В 1921 году Ганди возглавил Индийский национальный конгресс, который покинул в 1934 году. Принцип ненасилия был принят конгрессом применительно к борьбе за свободу Индии. Но ИНК не распространял его на случай обороны от внешней агрессии.

За возбуждение недовольства в индийской армии братья Али в 1921 году были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Ганди встречался с вице-королем Редингом, занявшим этот пост в апреле, и безуспешно пытался добиться их освобождения. Конгресс наделил Ганди чрезвычайными полномочиями в партии, а народ признал его своим вождем.

После знакомства с Ганди вице-король писал сыну: «В его внешности не было ничего такого, что хоть чем-нибудь могло поразить. Он пришел в дхоти и шапочке, связанной на ручном домашнем станке, босой, с голыми ногами, и мое первое впечатление от встречи с ним, когда его ввели в помещение, было таким, что ничто не могло привлечь моего внимания к нему, и встреть я его на улице, я прошел бы мимо не оглянувшись. Другое дело, когда он говорит. Он прямолинеен, выражает свои мысли на отличном английском, тщательно взвешивая слова.

Нет никаких сомнений: он искренен во всем, о чем говорит; осторожен при обсуждении политических вопросов… Почти на грани фанатизма верит в то, что ненасилие и любовь приведут Индию к независимости и дадут возможность ей противостоять британскому правительству. Его религиозные и моральные взгляды вызывают восхищение… хотя, признаться, мне трудно понять, как их можно практически применить в политике».

Вместе с другими руководителями ИНК — индусами и мусульманами — Ганди опубликовал манифест с требованием предоставить всем жителям Индии право на свободу слова, собраний, митингов. В манифесте утверждалось, что Англия привела Индию к нравственному и экономическому упадку, к политическому рабству; долг индийцев — отказаться служить империи.

Рабочий комитет ИНК в Бомбее 5 октября 1921 года принял воззвание о том, что действия любого индийца, пытающегося поступить на правительственную службу или остаться на ней, необходимо рассматривать как противоречащие достоинству и интересам нации.

Тогда же рабочий комитет разработал некоторые принципы внешней политики конгресса, месяц спустя отраженные в резолюции Всеиндийского комитета конгресса. Там отмечалось, что народ Индии не имеет никаких враждебных замыслов против соседних государств. Резолюция содержала призыв ко всем странам проявить добрую волю в отношении индийского народа, не предпринимать ничего, что шло бы вразрез с его интересами, и воздерживаться от заключения договоров с Британской империей. Одновременно конгресс заверял, что после получения Индией независимости ее внешняя политика будет основываться на уважении законных прав и интересов всех стран.

В конце 1921 года Национальный конгресс принял решение бойкотировать все торжества, связанные с предстоящим визитом в Индию наследника британской короны принца Уэльского. В ответ правительство объявило вне закона организацию волонтеров конгресса.

17 ноября принц Уэльский высадился в Бомбее. Ганди объявил в этот день в городе массовый хартал. Группа высокопоставленных индийцев, не подчинившихся призыву конгресса о бойкоте визита и принявших участие во встрече принца, была избита разъяренной толпой. Некоторые богатые дома были разгромлены. В ходе возникших беспорядков и столкновений с полицией 58 человек были убиты, а 381 — ранен.

Ганди был потрясен и поспешил в Бомбей, чтобы предотвратить эскалацию насилия. Он предупредил бомбейцев, что приостановит кампанию несотрудничества, если насилие не прекратится, и объявил голодовку, которую держал пять дней, пока беспорядки не прекратились. Теперь все ограничивалось мирными шествиями и демонстрациями. Правительство было напугано дисциплинированностью народа, следующего призывам Ганди и решениям ИНК по всей Индии.

Выяснилось, что аресты молодых волонтеров — мера бесполезная, поскольку места арестованных занимают тысячи новых.

Дешбандху Дас, один из видных конгрессистов, обратился к населению Бенгалии с горячим призывом: «Я чувствую наручники, сковывающие мои руки, и тяжесть железных кандалов на моем теле. Я испытываю страдания заключенного. Вся Индия — это огромная тюрьма. Работа конгресса должна продолжаться. Какое имеет значение, жив я или мертв?»

Везде принца Уэльского встречали вымершие города, тогда как еще до Первой мировой войны членов британской королевской семьи встречали восторженные толпы. Никаких верноподданнических чувств индийцы теперь не проявляли. Даже представители индийской элиты — раджи, магараджи, навабы, крупные торговцы, помещики — и те боялись открыто приветствовать наследника престола.

Вот что писал о Ганди Джавахарлал Неру: «Несмотря на его маловыразительные черты, несмотря на его полуприкрытую наготу, он обладал каким-то царственным величием, внушающим окружающим невольное почтение… Кроткий и скромный, он в то же время обладал внутренней силой и властностью; он знал это и временами прибегал к повелительному тону, издавал приказы, которым нельзя было не повиноваться. Его спокойные, глубокие глаза овладевали вами и осторожно заглядывали вам в душу, а голос, звонкий и чистый, проникал в самое сердце, рождая там взволнованный отклик. Состояла его аудитория из одного человека или из тысячи — все они испытывали на себе обаяние и магнетизм этого человека, и каждый ощущал внутреннюю связь с оратором. К этому ощущению разум имел мало отношения, хотя Ганди обращался и к разуму. Однако сознание и рассудок явно играли во всем этом второстепенную роль. Он овладевал аудиторией не с помощью красноречия или гипноза вкрадчивых фраз. Он говорил всегда просто и по существу, без лишних слов. На слушателей действовала абсолютная искренность этого человека, сама его личность; казалось, в нем сокрыты неисчерпаемые источники внутренней силы. Быть может, созданию соответствующей атмосферы содействовали предания, сложившиеся вокруг его имени. Незнакомый с ними посторонний человек, чуждый всему окружающему, по всей вероятности, не поддался бы этим чарам или, во всяком случае, поддался бы им не в такой мере. И все же одним из самых замечательных свойств Ганди всегда была… его способность завоевывать на свою сторону или по крайней мере обезоруживать своих противников».

Кампания несотрудничества продолжалась, распространяясь на самые отдаленные уголки Индии. В декабре 1921 года в Ахмадабаде прошла очередная сессия ИНК. Многие лидеры конгресса уже были в тюрьме. Ходили слухи о предстоящем аресте Ганди.

Конгресс наделил Махатму всей полнотой партийной власти, включая право назначить себе преемника в случае ареста. Он не мог только заключить мир с правительством без согласия рабочего комитета ИНК. Некоторые предлагали перейти к более решительным мерам. Ганди предостерег конгресс о возможной вспышке насилия и предложил провести хорошо организованную кампанию гражданского неповиновения сначала в одной провинции, а затем, воспитывая массы в духе неуклонного соблюдения принципов сатьяграхи, распространить кампанию на всю Индию. Начать было решено с округа Бардоли, где, как считал Ганди, население лучше всего подготовлено для кампании гражданского сопротивления. В статье, опубликованной в «Янг Индиа» 15 декабря 1921 года, он писал: «Лорд Рединг должен понять, что участники кампании несотрудничества находятся в состоянии войны с правительством. Они призвали народ к восстанию против него».

Дж. Неру вспоминал: «Действием в национальном масштабе… Ганди пытался превратить индийцев из робкой массы, лишенной моральных сил и надежд, притесняемой и угнетаемой властями, в народ, который уважает и верит сам в себя, противится тирании и способен действовать и жертвовать собой ради дела. Он помог им задуматься об экономических и политических вопросах; каждый поселок, каждый рынок гудел от разговоров и споров о новых идеях, все были полны надежд».

Власти пытались остановить протест. За декабрь 1921 — январь 1922 года в тюрьмы было брошено около 30 тысяч человек. Многих активистов конгресса подвергли порке. Была усилена цензура и запрещены собрания. 1 февраля 1922 года Ганди письмом предупредил вице-короля о том, что начнет кампанию гражданского неповиновения в округе Бардоли, а потом и по всей стране, если в течение недели правительство не дарует индийцам основные демократические свободы. Он писал, что у лорда Рединга есть выбор между «массовой акцией гражданского неповиновения и отказом от незаконных репрессий против законных действий народа». На это вице-король ответил, что на самом деле у него есть выбор только между отсутствием законов с соответствующими печальными последствиями и «соблюдением принципов, лежащих в основе любого цивилизованного правления».

Тем временем 5 февраля в местечке Чаури Чаура полиция открыла огонь по демонстрантам. Встретив сопротивление, полицейские укрылись в казарме. Но возмущенная толпа подожгла ее, и полицейские погибли в огне.

Ганди скорбел об этой трагедии, поскольку его призывы к ненасилию, к тому, чтобы не отвечать насилием на насилие со стороны властей, оказались тщетными. Он не может вести народ к свободе путем ответа на насилия властей насилиями против них. Ганди еще раз убедился, что народ еще не готов для ведения ненасильственной войны против колонизаторов.

16 февраля 1922 года Махатма в «Янг Индиа» покаялся в своих заблуждениях и ошибках и приостановил кампанию гражданского неповиновения. Ганди писал: «Лучше тысячу раз показаться отступником от истины в глазах света, чем поступиться собственной правдой». Взяв на себя ответственность за убийства в Чаури Чаура, Ганди объявил пятидневную голодовку.

Некоторые члены ИНК были недовольны, но повиновалась. Ганди признавался своим товарищам: «Меня пугает большинство. Я дошел до того, что мне стало противно слепое обожание толпы. Я бы тверже чувствовал под ногами почву, если бы толпа плевала на меня…».

Ганди понял, что многие его соратники восприняли метод ненасильственной борьбы как временную меру, а не как незыблемый принцип. Таким людям он рекомендовал, если они неспособны выдержать насилие со стороны правительства, честно обратиться к ответному насилию, но не участвовать в этом случае в ненасильственных акциях. Но правительство сознательно провоцирует беспорядки, чтобы иметь повод навести порядок твердой рукой.

Ганди писал Неру: «Если бы мы не остановились, уверяю вас, мы вели бы не ненасильственную борьбу, а по большей части борьбу насильственную». Позднее Неру признал: «Почти не вызывает сомнений, что если бы движение тогда продолжилось, вспышки насилия возникали бы все чаще. Правительство топило бы их в крови, наступило бы царство террора…»

Ганди часто принимал решения, полагаясь не на разум, а на интуицию, предугадывая скрытые тенденции в развитии массового движения. В письме к Джавахарлалу Неру Махатма выражал надежду, что недоумение, возмущение и даже гнев многих его соратников, вызванные его действиями, неизбежно сменятся «полным пониманием сложившейся ситуации». Ноябрьские события в Бомбее и трагический инцидент в Чаури Чаура доказали, что участники сатьяграхи нарушают принципы ненасилия, выходя из-под контроля своих руководителей. Чтобы не скомпрометировать идеалы сатьяграхи, кампанию несотрудничества надо было прекратить. «Движение отклонилось от верного пути. Мы должны вернуться на исходные позиции и снова двинуться вперед».

Неру признал правоту и прозорливость Ганди. «Благодаря долгой и тесной связи с массами он словно приобрел, как это часто бывает с великими народными вождями, шестое чувство; он чувствовал массы, угадывал их поступки, их возможности. Повинуясь своему инстинкту, он соответствующим образом менял свои поступки, а потом пытался облечь свое решение в покровы логики для ошеломленных и разъяренных коллег». И ведь, заметим, при этом никогда не ошибался. Будущее всегда доказывало, что он был прав и что только такой поворот в политике обеспечивал конечный успех индийского освободительного движения.

Ганди вернулся в ашрам Сабармати. Почти все самые близкие соратники по конгрессу находились в тюрьмах. Британский министр иностранных дел Эдвин Монтегю настаивал на немедленном предании Ганди суду, поскольку угроза расширения беспорядков миновала. Но лорд Рединг не решался на этот шаг, говоря, что, находясь на свободе, Ганди менее опасен, чем в тюрьме.

Индийской общественности стало известно о содержании телеграммы лорда Биркенхэда и Монтегю правительству Индии, где говорилось: «Если бы существование нашего королевства было поставлено на карту, если бы британскому правительству было запрещено выполнять свои обязательства по отношению к Индии, то Индии пришлось бы безуспешно тягаться с самым решительным в мире народом, который на это ответил бы со всей надлежащей суровостью».

В ответ Ганди написал статью, где утверждал: «Никаких уступок королевству, пока британский лев потрясает перед нашим лицом окровавленной лапой… Пора британскому народу дать себе отчет, что борьба, начатая в 1920 году, — борьба до конца, хотя бы она длилась месяц, год, месяцы или годы».

В другой статье Ганди потребовал преобразования Британской империи в федерацию свободных и равноправных государств, каждое из которых имело бы право выйти из «почетного и дружественного союза». Иначе вся энергия «самого решительного в мире народа» будет истрачена в бесполезной попытке подавить пробудившийся в Индии дух свободы, который уже никому и никогда не удастся сломить. В ответ британский парламент потребовал суда над Ганди.

В декларации 2 марта 1922 года Ганди утверждал: «Каждый раз, когда народ будет совершать оплошности, я буду в них каяться. Единственный тиран, которого я признаю в этом мире, — тонкий неслышный голос внутри нас. И даже если мне придется остаться в меньшинстве, сведенном к одному человеку, у меня хватит мужества остаться в этом отчаянном меньшинстве… Правительство разжигает насилие своими неразумными поступками. Можно подумать, что оно стремится к тому, чтобы вся страна погрязла в убийствах, пожарах и грабежах, чтобы утверждать, что лишь оно способно с ними сладить… Может ли намеренное ненасилие родиться из вынужденного ненасилия слабых? Не затеял ли я пустое дело?.. А вдруг, когда разразится ярость, никто не уцелеет? Если каждый поднимет руку на своего ближнего, к чему тогда мне будет поститься до самой смерти после такого несчастья? Если вы неспособны на ненасилие, открыто примите насилие! Но только не лицемерьте!»

Вечером 10 марта 1922 года Ганди был арестован, а уже 18 марта начался процесс над ним в суде Ахмадабада. Здание, в котором проходил суд над Ганди, охранялось войсками, а близлежащие улицы патрулировали наряды пешей и конной полиции.

Судья Брумсфилд предъявил Ганди обвинение в том, что он вызывал среди населения страны ненависть и презрение к законному правительству посредством своих статей. Особый гнев вызвала его статья, явившаяся ответом на телеграмму лорда-канцлера и будущего министра по делам Индии виконта Биркенхеда и Монтегю, который в тот момент занимал этот пост. Они утверждали: «Если существование нашей империи поставлено под вопрос… если кто-то воображает, что мы намерены уйти из Индии, Индии придется сражаться без малейших шансов на успех с самым решительным народом в мире, ответ которого будет адекватно суров».

В связи с этим Ганди писал в статье, появившейся в «Янг Индиа» 23 февраля 1922 года: «Никаких компромиссов с империей, пока британский лев потрясает перед нашим лицом своими кровавыми когтями». Он заявил, что миллионы индийцев, на которых англичане смотрят как на тщедушных поедателей риса, полны решимости сами решать свою судьбу и обойдутся без британского руководства и оружия, поскольку «еще ни одна империя, опьяненная властью и грабежом более слабых народов, долго не просуществовала… Сражение, начавшееся в 1920 году, будет продолжаться до конца — месяц, год, месяцы или годы…».

Ганди отказался от защиты. Он признал себя виновным и взял на себя ответственность как руководитель кампании гражданского неповиновения за все проявления насилия, но заявил, что искренне стремился избежать связанных с этим трагических последствий.

В письменном заявлении суду Махатма подчеркнул, что его долг перед индийским и английским обществом — объяснить, как он из верноподданного и сторонника сотрудничества с правительством превратился в противника британских властей. «Моя общественная деятельность началась в 1893 году в Южной Африке. Мое первое соприкосновение с британскими властями в этой стране было не самым удачным. Я обнаружил, что как человек и как индиец не имею никаких прав. Более того, я обнаружил, что не имею никаких прав как человек именно потому, что я индиец…»

Тогда, по словам Ганди, он думал, что дурное обращение с индийцами было лишь упущением со стороны хорошей по своей природе системы, и боролся, как он думал, с «перегибами» на местах. Но после амритскарского расстрела он пришел к выводу, что любые реформы, предлагаемые британскими властями, способны погубить Индию, которая голодает и разоряется. Поэтому несотрудничество с преступным режимом — это долг каждого индийца.

Ганди не просил для себя снисхождения, а наоборот, требовал назначить ему самое суровое наказание за то, «что считается по закону тяжким преступлением, а мне кажется первоочередным гражданским долгом». И если судья уверен, что служит справедливой системе, то он просто обязан вынести подсудимому самый жестокий приговор.

Он полностью согласился с обвинением в том, что должен был предусмотреть последствия своих действий., но, если бы был свободен, снова сделал бы то же самое. Выбор был между тем, чтобы либо подчиниться ненавистному политическому строю, либо допустить риск проявления насилия со стороны возмущенного народа. Ганди предпочел второе и готов нести за это любое, даже самое строгое наказание.

На суде Ганди заявил, что полностью утратил веру в правительство, когда оно ввело драконовский закон Роулетта, направленный на то, чтобы лишить народ всякой свободы. «Я почувствовал себя призванным возглавить активную агитацию против этого закона, — утверждал он. — Затем последовали ужасы в Пенджабе, начавшиеся бойней на площади Джаллианвала Багх и достигшие апогея в приказах о ползании, публичных порках и других неописуемых унижениях. Я понял также, что обязательство относительно целостности Турции и святых мест ислама, взятое премьер-министром перед мусульманами Индии, не было выполнено. Но несмотря на предчувствия и серьезные предостережения друзей, на сессии конгресса в Амритсаре в 1919 году я боролся за сотрудничество и претворение в жизнь реформ Монтегю — Челмсфорда, надеясь, что премьер-министр выполнит обещание, данное мусульманам Индии, о том, что пенджабская рана будет залечена что реформы, сколь бы недостаточными и неудовлетворительными они ни были, обозначат новую эру надежды в Индии. Но все эти надежды рухнули. Обещания никто не собирался выполнять. Преступления в Пенджабе пытались оправдать, а большинство виновных не только остались безнаказанными, но продолжали служить, некоторые продолжали получать пособия из индийского бюджета, а часть даже были награждены. Я понял, что реформы не только не означали перемену, но были лишь способом дальнейшего выкачивания из Индии ее богатств и сохранения ее угнетенного положения… Разоруженная Индия не имеет сил сопротивляться агрессору, даже если бы она захотела вступить с ним в военный конфликт…

Правительство, поставленное законом в Британской Индии, служит целям эксплуатации народа. Никакая софистика, никакие фокусы с цифрами не могут скрыть того, что во многих деревнях можно видеть обтянутые кожей скелеты…

Эффективная система террора и организованной демонстрации силы, на одной стороне, и лишение всякой способности отмщения или самообороны — на другой, обессилили народ и вызвали в нем привычку к притворству. Эта ужасная привычка прибавилась к невежеству и самообману администраторов. Статья 124-А, на основании которой меня обвиняют, является, вероятно, наиболее яркой статьей индийского Уголовного кодекса, применяемой для подавления свободы граждан. Лояльность нельзя создавать и регулировать законом… Я познакомился с некоторыми делами, прошедшими по этой статье, и знаю, что самые достойные сыны нашей родины были осуждены по этой статье. Поэтому обвинения по этой статье я считаю для себя большой честью…»

Ганди далее сказал: «Я считаю добродетелью быть нелояльным по отношению к правительству, которое причинило Индии больше вреда, чем все предшествующие ему». Обращаясь к судьям, он заявил: «Ненасилие подразумевает добровольное подчинение наказанию за несотрудничество со злом. Поэтому я нахожусь здесь, чтобы навлечь на себя самое тяжкое наказание и с радостью подчиниться ему. Это наказание может быть наложено на меня за то, что, согласно закону, является умышленным преступлением и что представляется мне высшим долгом гражданина. Единственный путь, открытый для вас, судей и заседателей, заключается в следующем: или уйти в отставку и тем самым отмежеваться от зла, если вы понимаете, что закон, осуществлять который вы призваны, является злом и что в действительности я невиновен; или наложить на меня самое суровое наказание, если вы верите, что правительство и закон, которым вы служите, благотворны для народа этой страны и что, следовательно, моя деятельность вредит общему благу».

Таким образом, Ганди признал, что он разуверился в возможности путем лояльного сотрудничества с правительством и осуществления реформ добиться независимости для Индии в рамках Британской империи. А ведь еще в апреле 1915 года Ганди заявил: «Я открыл, что у Британской империи есть некоторые идеалы, которые я полюбил и главным из которых является свобода для каждого подданного этой империи развивать, как он хочет, свои возможности, энергию, представления о чести и все, что допускает его совесть».

Растерянный судья Брумсфилд хотя втайне и сочувствовал подсудимому, после его выступления был лишен возможности вынести ему мягкий приговор, поскольку теперь такой приговор выглядел бы как согласие с тезисом о несправедливости правовой системы Британской империи. Он заявил Ганди: «Вынести справедливый приговор, возможно, — самая трудная задача для судьи в этой стране. Нельзя отрицать тот факт, что вы принадлежите к иной категории людей, отличной от тех, кого мне пришлось и еще придется судить. Нельзя забыть о том, чем вы являетесь для миллионов людей — великим вождем и патриотом. Но даже ваши политические противники считают вас человеком высоких идеалов, благородным, даже святым».

Судья также заметил Ганди, что он сам сделал свое освобождение невозможным и что двенадцать лет назад за аналогичную деятельность Тилак был осужден на шесть лет тюрьмы строгого режима. Брумсфилд вынес Ганди точно такой же приговор, но выразил надежду, что правительство пожелает сократить этот срок. Подсудимый был горд сравнением его с легендарным героем Индии, перед которым Махатма преклонялся.

Когда Ганди вели в тюрьму, он сказал с улыбкой: «Мы должны расширить ворота тюрем и входить туда, как новобрачный входит в спальню в брачную ночь».

Кастурбай в течение всего процесса находилась в зале суда. Она всегда была опорой горячо любимому мужу. Но к ней, как и ко всем своим родным, он был строг и взыскателен гораздо больше, чем к посторонним людям.

Ганди поместили в ахмадабадскую тюрьму, но вскоре заключили в одиночную камеру тюрьмы близ Пуны, славившейся своими строгими порядками.

Друг Франца Кафки Густав Яноух свидетельствовал, как великий писатель отреагировал на приговор великому вождю индийских народных масс: «Франц Кафка сказал мне: „Совершенно очевидно, что теперь движение Ганди победит. Посадив Ганди в тюрьму, они лишь придадут его партии гораздо больший импульс. Ибо без мучеников любое движение вырождается в клуб по интересам, объединяющий людей, бессовестно спекулирующих на своем успехе. Река превращается в лужу, где загнивают все идеи о будущем. Ибо идеи, как, впрочем, и все в этом мире, что имеет надличностную ценность, живут лишь за счет личных жертв“».

Поначалу тюремные власти запрещали Ганди даже работать на его ручной прялке, читать книги и спать на открытом воздухе в тюремном дворике. Узник покорно выполнял все предписания. В шутку он именовал тюрьму «гостиницей его величества короля Англии» и говорил, что счастлив тому, что может спокойно предаться размышлениям.

Поскольку за приговором Ганди не последовало массовых демонстраций (к которым Махатма и не призывал), лорд Рединг ошибочно решил, что тот утратил популярность в народе.

Позднее узнику разрешили читать религиозную литературу и подселили к нему какого-то африканца, не знавшего ни английского, ни какого-либо из индийских языков. Ганди научился объясняться с ним на пальцах, а когда сокамерника ужалил скорпион, Махатма, не задумываясь, высосал из его раны смертельно опасный яд.

Примитивный, лишенный каких-либо удобств тюремный быт нисколько не угнетал Ганди. Он и так долгие годы сознательно лишал себя всех удобств, поскольку был убежденным стоиком и аскетом. Скудное тюремное питание (вареный горох, пресная лепешка, овощи) было вполне достаточный для его рациона. Камера Ганди всегда была безукоризненно чиста, и в этом он подавал пример другим заключенным. Мылом, поскольку оно сварено из жира животных, он не пользовался, но был всегда чист и опрятен. И брился он лезвием по сухой коже.

В дальнейшем вице-король разрешил Ганди общаться с одним из земляков-гуджаратцев и надиктовать ему книгу «Мой опыт в поисках истины». В 1922–1924 годах он работал над этой книгой в тюрьме Йервада. Во вступлении к ней он утверждал: «Мои искания в сфере политики известны не только Индии, но в какой-то степени всему цивилизованному миру. Для меня они не представляют большой ценности. Еще меньшую ценность имеет для меня звание махатмы, которое я получил благодаря этим исканиям… Чем больше я размышляю и оглядываюсь на пройденный путь, тем яснее ощущаю свою ограниченность…

Я прошу, чтобы никто не считал советы, разбросанные по страницам последующих глав, непререкаемыми… Я надеюсь познакомить читателя со своими ошибками и заблуждениями. Моя задача — описать свои искания в области сатьяграхи, а вовсе не рассказывать о том, какой я хороший».

Ганди был абсолютно лишен тщеславия, не считал себя великим человеком, а свой путь к истине «уникальным». «Будучи убежден, что возможное для одного — возможно для всех, я не держу в тайне свои искания… Я далек от мысли претендовать на окончательность или непогрешимость своих выводов. Единственное, на что я претендую, так это то, что мне они представляются абсолютно правильными и для данного момента окончательными. Будь это иначе, я не положил бы их в основу своей деятельности. Но на каждом шагу я либо принимал, либо отвергал их и поступал соответствующим образом».

Живой и гибкий образ мышления Ганди был неизменно облачен в религиозную форму. «Я поклоняюсь Богу только как истине. Я еще не нашел ее, но ищу… Но пока я не познал абсолютную истину, я должен придерживаться относительной истины в своем понимании ее».

Книга Ганди была переведена на десятки языков мира. В 1934 году в переводе на русский язык под названием «Моя жизнь» она была издана в СССР. В книге Ганди пытался соединить личное с общественным, индивидуума с государством, нацию с остальным миром. Ганди верил, что мир можно сберечь проявлением доброй воли народов и с помощью массовых антивоенных выступлений.

Ганди был глубоко убежден, что вооруженной силой нельзя изменить мир к лучшему. Оружием не победить ни низменные страсти людей, ни их возвышенные идеалы. Но если люди не сумеют овладеть средствами сатьяграхи, то им придется прибегнуть к оружию.

«Автобиография» написана простым и ясным языком, в жанре исповеди. Ганди ничего не таит от читателя, обнажая даже самые интимные стороны своей жизни.

Прежняя лояльность к британской короне, мечты о справедливом политическом и экономическом сотрудничестве метрополии с ее владениями в рамках империи навсегда уходят в прошлое. Ганди больше не верит в добровольный, счастливый и процветающий союз Англии и Индии. Он признается: «Вся ситуация теперь изменилась для меня. Мои глаза открылись. Опыт сделал меня мудрее. Я рассматриваю существующую систему правления как очень плохую, и чтобы покончить с ней или исправить ее, понадобятся очень серьезные усилия всей нации. Сама по себе она не улучшится. То, что я все еще верю в честные намерения многих английских чиновников, нисколько не помогает мне, потому что они так же слепы и так же заблуждаются, как когда-то я сам. Я не могу испытывать никакой гордости, называя империю своей или себя ее полноправным гражданином. Напротив, я полностью осознал, что я пария, „неприкасаемый“ империи. Я должен постоянно молиться о ее коренном преобразовании или полном уничтожении».

А ведь еще несколькими годами ранее Ганди не допускал и мысли о разрыве Индии с Англией. Теперь же он полностью разошелся в этом вопросе со «старой гвардией» конгресса, в том числе с Энни Безант, которая выступала за ограниченную самостоятельность Индии в рамках неделимой Британской империи, в лучшем случае — на правах самоуправляющегося доминиона.

Пока Ганди сидел в тюрьме, в ИНК усилились разброд и шатания. Некоторые его члены, сломленные репрессиями, отошли от борьбы. Усилились позиции фракций, которые выступали за соглашение с колониальными властями. С другой стороны, вера в политику несотрудничества с правительством была во многом подорвана актами насилия, которые она породила.

Обострились и противоречия между индусами и мусульманами. Лорд Рединг полагал, что с гандистским движением покончено. Но очень скоро стало понятно, насколько он ошибался.

Неудавшаяся кампания гражданского неповиновения усилила разочарование в методах Ганди и в левом крыле ИНК, которое возглавили молодые индийские патриоты Джавахарлал Неру и Субхас Чандра Бос. Критиковали Ганди и только нарождавшиеся индийские марксисты.

Такие влиятельные конгрессисты, как М. Неру, Ч. Р. Дас, В. Дж. Патель, и ранее сомневались в правильности избранной Ганди тактики бойкота Законодательных собраний, учрежденных английской правительственной реформой 1919 года. Им казалось, что участие в законодательных органах открывало широкие возможности воздействия на правительство, чтобы вынудить его даровать Индии демократическую конституцию. Они соглашались с Ганди в том, что Законодательные собрания не могут полностью выражать волю индийского народа, так как британское правительство в Индии оставалось неподотчетно центральной законодательной ассамблее, а большинство членов верхней палаты (государственного совета) назначалось правительством, равно как и почти треть членов нижней палаты ассамблеи. Вице-король по-прежнему обладал в стране верховной властью: ему принадлежало право введения в действие или отклонения любого закона независимо от решения ассамблеи. Английские губернаторы провинций единолично управляли финансами и имели право вето в местных Законодательных собраниях. Но после поражения кампании несотрудничества Мотилал Неру и Ч. Р. Дас решили использовать Законодательные собрания как легальные трибуны для оказания давления на правительство.

В июне 1922 года в Лакхнау состоялось совещание Всеиндийского комитета конгресса. Назначенная им специальная комиссия должна была определить, готова ли страна к проведению широкой кампании неповиновения, и сделала вывод, что не готова. Это играло на руку тем, кто требовал перемен в политике конгресса, ревизии установок Ганди.

В декабре 1922 года на очередной сессии ИНК произошел фактический раскол партии. Значительное число конгрессистов осталось верным Ганди и настаивало на продолжении политики несотрудничества с правительством и бойкота Законодательных собраний.

Тогда президент ИНК Ч. Р. Дас, оказавшись в меньшинстве, вместе с Мотилалом Неру создал свараджистскую партию (партию независимости). Ее члены собирались баллотироваться в Законодательные собрания, чтобы подтачивать устои колониальной политики и добиваться предоставления Индии конституции и прав доминиона.

Джавахарлал Неру не одобрил действий отца, поддержавшего свараджистов, и остался в ИНК. Сторонник свараджистов В. Дж. Патель, оправдываясь, говорил, что «их вхождение в законодательные органы будет подобно проникновению во вражескую крепость с целью одержать над неприятелем победу». А его брат Валлабхаи Патель, оставаясь лояльным к Ганди, возражал, что бастионы колонизаторов расположены не в Законодательных собраниях, а в армейских казармах и в полицейских участках, и правительство может спокойно оставаться у власти еще 100 лет и без Законодательных собраний.

В конце концов между сторонниками Ганди и свараджистами было достигнуто нечто вроде джентльменского соглашения — не мешать каждой группировке идти избранным ею путем, оставаясь при этом в конгрессе. Гандисты решили исподволь, без лишнего шума готовить всеиндийскую кампанию гражданского неповиновения на апрель 1923 года. Обстановка в стране складывалась, однако, не в их пользу. Число конгрессистских волонтеров катастрофически падало. Их осталось лишь 8 тысяч человек на всю страну. Без Ганди кампанию гражданского неповиновения было не провести. А политический вес свараджистов возрастал.

Только что вышедший из тюрьмы Мухаммед Али неожиданно высказался в поддержку свараджистов, сказав, что, по его мнению, Махатма, будь он на свободе, предоставил бы конгрессу возможность внести в программу несотрудничества необходимые коррективы. На самом деле Ганди по-прежнему был против сотрудничества с правительством.

Джавахарлал Неру писал об этом трудном периоде, что, сохранив веру в Ганди как в руководителя, он начал более критически относиться к некоторым его установкам и взглядам. Ни одна из существующих в ИНК основных групп — ни сторонники участия в Законодательных собраниях, ни противники ревизии политической линии Ганди — не привлекала Джавахарлала Неру. Первая, как он считал, откровенно сворачивала в сторону реформизма; представители второй, объявляя себя горячими последователями Махатмы, на самом деле «подобно большинству учеников великих людей, придавали больше значения букве учения, нежели его духу. В них не было активного начала, и на практике большинство из них были безобидными и благочестивыми социал-реформистами». Единственным преимуществом гандистов было их стремление поддерживать связь с крестьянскими массами; свараджисты же всецело были поглощены парламентской тактикой, живого общения с народом они избегали. Многие просто хотели получить теплые местечки на государственной службе. Мотилал Неру, узнав о корыстных мотивах и политически интригах свараджистов, пригрозил «отсечь больную ветвь».

В конгрессе сложилось центристское руководство, которое могло существовать, лишь маневрируя между двумя основными фракциями. В декабре 1923 года в Коконаде, на юге Индии, состоялась очередная сессия ИНК. Председательствовал Мухаммед Али. Он уговорил Джавахарлала Неру занять пост секретаря Исполнительного комитета конгресса. Али и молодой Неру неплохо сработались. Тяжелый характер Али отталкивал людей, тогда как Неру, наоборот, противников умел обращать в своих сторонников. Оба безоговорочно соглашались с Ганди в том, что главная опасность для освободительного движения заключалась в общинно-кастовой замкнутости и религиозной нетерпимости. Поэтому конгресс должен остаться единой партией. И важнее всего не допустить разделения его членов по религиозной принадлежности. С этой задачей новые лидеры ИНК в отсутствие Ганди в целом справились.

Однако Али, как воинствующий мусульманин, прилагал огромные усилия, чтобы не навязывать коллегам идею о превосходстве ислама над другими религиями. Пробыв год на посту председателя ИНК, он стал постепенно отходить от конгресса. Это было с огорчением встречено Ганди, который возлагал на Али большие надежды в создании индусско-мусульманского политического единства. Вопреки усилиям конгресса английским властям удалось в некоторых районах Индии разжечь индусско-мусульманские распри. Повсюду в провинциях одна за другой стали возникать религиозные партии.

В начале 1924 года у Ганди случился острый приступ гнойного аппендицита, и его жизнь оказалась в опасности. 12 января 1924 года заключенного спешно перевезли из тюрьмы Еравда в больницу Пуны. Нужна была срочная операция. Врачи и власти боялись, что в случае неудачной операции и смерти Ганди возмущение вспыхнет по всей Индии. Председатель ИНК Мохаммед Али призвал всех индийцев молиться за выздоровление Ганди. По всей стране раздавались требования об его освобождении.

Ганди, рядом с которым были друзья, в том числе глава общества «Слуги Индии» Шринивас Састри, оставался спокоен. За несколько минут до операции он, понимая сложность положения британских врачей, превозмогая боль, надиктовал и подписал заявление, призванное снять ответственность за исход операции с хирурга полковника Маддока и его ассистентов. В самый критический момент, когда Махатма лежал на операционном столе, погасло электричество, и Маддок, обливаясь потом, продолжил операцию при свечах. Утренние газеты 13 января 1924 года сообщили, что операция прошла благополучно и самочувствие больного удовлетворительное.

Центральное и бомбейское Законодательные собрания под влиянием заседавших в них свараджистов и либералов одобрили официальное обращение к представителям верховной власти в Индии с просьбой о досрочном освобождении Ганди из тюрьмы. Губернатор Бомбея сэр Лесли Вилсон отклонил просьбу. Но вице-король, опасаясь, что Ганди может умереть в тюрьме, ее удовлетворил. Главным аргументом в освобождении Ганди было то, что его смерть в тюрьме может вызвать всеиндийское восстание.

Ганди протестовал, заявляя, что болезнь не является законным основанием для досрочного освобождения. Но стражу у дверей больничной палаты убирают, и 4 февраля 1924 года Ганди объявили, что он свободен. Обратно в тюрьму его уже не примут.

Крайне истощенный, очень слабый после перенесенной тяжелой операции, Ганди отправляется в Джуху, местечко на побережье близ Бомбея. Туда к нему собрались деятели конгресса и других политических партий. Приехали в Джуху отец и сын Неру. Старший Неру, приложивший вместе с либералами немало усилий, чтобы добиться освобождения Ганди, теперь хотел заручиться его поддержкой. Но к свараджистам Ганди по-прежнему относился отрицательно и не пошел на компромисс.

Джавахарлал Неру также вернулся из Джухи несколько разочарованным. Он хотел получить от вождя ясные указания о путях и формах дальнейшей борьбы, чтобы скорее привести страну к независимости. Но Ганди не знал дороги к скорому достижению свободы. Он решил отложить на время применение тактики массовой сатьяграхи и выдвинул конструктивную программу действий.

Ганди призвал ограничиваться малым: поощрением ручных ремесел, в первую очередь ручного прядения; борьбой против дискриминации «неприкасаемых»; пропагандой индусско-мусульманского единства и проведением ограниченных по числу участников пробных кампаний гражданского неповиновения. Надо было сорвать усилия британских властей, направленные на раскол национального движения, и сохранить его массовую базу, в том числе городские средние слои, ремесленников и буржуазию. Требовалось воспитать и психологически подготовить население страны для решительного выступления против колонизаторов в будущем. На вопрос, когда наступит это будущее для ненасильственного, мирного свержения колониальной власти, Махатма говорил: «Я не пророк и не гадалка. Поживем — увидим. Сейчас же давайте трудиться, не хныкая и не забегая вперед».

Между тем проблема взаимоотношений мусульман и индусов все больше выходила на первый план. В 1924 году новый глава Турции Мустафа Кемаль ликвидировал халифат. Исчез символ, который освящал союз мусульман и индуистов против Британской империи. Прежняя вражда между двумя общинами разгорелась с новой силой. Между индусами и мусульманами все чаще возникали кровопролитные столкновения.

На имперской конференции в Лондоне один из лидеров либеральной партии, Тедж Бахадур Сапру, заявил: «Я горжусь тем, что именно моя страна делает империю великой». А Шринивас Састри был назначен имперским послом. И это в то время, возмущался Джавахарлал Неру, когда «империя могла обращаться с нашими соотечественниками, как с циновкой для вытирания ног…».

Свараджисты, руководимые Неру-старшим и Ч. Р. Дасом, продолжали активную деятельность в Законодательных собраниях. В некоторых провинциях им удалось провалить правительственные бюджеты; они принимали резолюции, требовавшие созыва конференции круглого стола для обсуждения условий предоставления независимости Индии.

Выйдя из тюрьмы, Ганди понял, что политическая обстановка в Индии изменилась. Прекрасно умея оценивать соотношение сил, он подписал договор с М. Неру и Ч. Р. Дасом, пойдя на определенные уступки сторонникам легальных методов борьбы и вызвав разочарование своих ортодоксальных приверженцев.

Но губернаторы в провинциях и вице-король в Дели утверждали отвергнутые Законодательными собраниями бюджеты и не обращали внимания на неугодные им резолюции. Прислушаться к ним могли заставить только массовые протесты. Поэтому конгресс не мог ограничиваться только деятельностью в Законодательных собраниях.

В середине 1924 года в Ахмадабаде прошло заседание рабочего комитета конгресса. Ганди потребовал, чтобы условием для приема в конгресс стало обязательное собственноручное прядение. Это предложение Ганди вызвало сопротивление со стороны свараджистов. Больше всего возмущались Мотилал Неру и Дешбандху Дас, которые в знак протеста покинули заседание. Ганди пришлось отступить. Согласившись с тем, чтобы собственноручное прядение было признано лишь одним из возможных условий приема в члены конгресса наряду с уплатой вступительного взноса, Ганди посчитал разумным сделать уступку свараджистам и по вопросу их участия в Законодательных собраниях. Всеми силами он стремился избежать раскола конгресса. В декабре 1924 года Ганди заключил со свараджистами пакт Ганди — Неру — Даса. Из рабочего комитета ИНК были выведены сторонники Ганди Раджагопалачария, В. Патель и другие.

В правительственных кругах решили, что М. Неру и Ч. Р. Дас оттеснили Ганди и стали играть главную роль в национальном движении. Вице-король Рединг доносил в Лондон: «Ганди теперь следует за Дасом и Неру, хотя они прилагают максимум усилий, чтобы создать у него самого и его сторонников впечатление, что он — один из лидеров (если не глава) конгресса».

Но на самом деле никакого отчуждения между Ганди и Неру-старшим не было. В предисловии к книге «Течение мысли», содержащей избранные места из произведений Ганди, Мотилал Неру писал: «Мне приходилось слышать о святых и сверхчеловеках, но я никогда не имел удовольствия с ними встречаться и должен признаться, что отношусь скептически к факту их существования. Я верю в людей и в дела рук человеческих. Высказывания, собранные в этом томе, принадлежат человеку и являются его творением. Они говорят о двух великих свойствах человеческой природы — Вере и Силе…».

Мотилал Неру не считал Ганди святым, но восхищался им как человеком, умеющим держать слово, и политическим лидером с непреклонным духом и верой в конечную победу. Ганди же ценил в Неру-старшем приверженность идеалам свободы, деловитость и неиссякаемую энергию, его способность жертвовать личным для блага народа.

В июне 1925 года умер Дешбандху Дас, один из лидеров свараджистской партии в Бенгалии и ближайший соратник Мотилала Неру. Ганди скорбел об утрате.

Начиная с 1924 года и в течение последующих трех-четырех лет Ганди переживал тяжелый период раздумий, поисков, сомнений. Основной принцип борьбы за свободу оставался для него непререкаемым — это сатьяграха. Однако надо было выбрать момент для всеиндийского мирного восстания. Ганди волновала углублявшаяся индусско-мусульманская разобщенность. Ганди ездил по стране, всматриваясь в лица людей, наблюдая их поступки, изучая настроения.

Ганди все больше убеждался, что его конструктивная программа сама по себе не принесет желаемого результата без активных действий масс. «В конечном итоге те, кто вел активную политическую жизнь в старой манере, видимо, не могут теперь сидеть сложа руки, пока мечтатель, подобный мне, не наметит действенную программу, основываясь на безобидной игрушке, подобной той, какой является прялка».

На первый план все больше выходили противоречия между индусами и мусульманами. Именно межобщинную рознь Ганди теперь считал главной угрозой освободительному движению. На страницах «Янг Индиа» он утверждал, что вражда между двумя общинами никогда не приняла бы ужасных насильственных форм, если бы люди действительно постигли его метод ненасилия, который открывает путь не только к освобождению страны, но и к межобщинному миру.

Однако призывы Ганди не были услышаны. В стране то там, то здесь вспыхивали религиозно-общинные погромы. В сентябре 1924 года в Кохоте мусульманами были вырезаны 155 индусов. Все индусское население было вынуждено покинуть город.

«Неужели мои усилия пробудить энергию народа, мои призывы к ненасилию и правде обратились во зло и кровавые погромы?» — сокрушался Ганди. Узнав о событиях в Кохоте, он объявил 21-дневную голодовку, которую провел в доме Мухаммеда Али. Известие об этом всколыхнуло страну: вождь готов отдать свою жизнь в знак примирения общин.

Политические деятели и руководители различных религиозных общин собрались в Дели на специальную конференцию единства. В ней участвовали 300 делегатов, в их числе Энни Безант, братья Али, видный конгрессист М. М. Малавия, митрополит Индии Весткотт Конференция обратилась к индийцам с призывом соблюдать принцип свободы совести и вероисповедания, осудила насилие, религиозную рознь и нетерпимость и призвала общины к проявлению доброй воли, к согласию и братству. Через 21 день Ганди прекратил голодовку.

По окончании голодовки, 8 октября 1924 года, в присутствии собравшихся в доме Али руководителей индусских, мусульманских и христианских общин Махатма заявил: «Разбитые головы не могут объединить сердца людей».

Лорд Беркенхед в связи с религиозными погромами писал вице-королю Редингу: «…Мы, и только мы, можем играть в этом (в религиозных распрях. — А.В.) роль дирижеров». Но Ганди не хотел мириться с таким положением вещей. Он снова пошел в народ, чтобы доказать, что индусы и мусульмане — братья, сыны одной родины, которая может быть свободной лишь при условии их совместных действий.

Ганди как будто отошел от активной политической деятельности. Он заявил: «Я буду трудиться над созданием Индии, в которой самые бедные будут чувствовать себя дома, в своей стране, где они смогут сказать свое слово, где больше не будет ни высших, ни низших классов, Индии, где все общины будут жить в совершенной гармонии… В этой Индии больше не будет места проклятию, каким является положение „неприкасаемого“, пьянству и наркомании… Женщины будут пользоваться такими же правами, что и мужчины… Вот о какой Индии я мечтаю». Теперь в ашраме он обдумывал, как воплотить в жизнь этот социалистический идеал. Ганди также писал автобиографию и очерк «Сатьяграхой в Южной Африке».

Тем временем в ИНК наметился раскол по религиозному принципу. Мусульмане-конгрессисты объединились в группу Мусульманская националистическая партия. Индуистские деятели Мадан Мохан Малавия и Лала Ладжпат Рай создали внутри ИНК свою группу, которая сотрудничала с индуистской партией «Хинду махасабха».

Традиционно лидеры национально-освободительного движения Индии, включая Ганди, чтобы обрести широкую поддержку народа, использовали наиболее доступную для него мораль и этику индуизма. Они противопоставляли духовное наследие индийцев всей системе колониального угнетения. Перед Ганди, как общенациональным лидером, стояла труднейшая задача — объединить усилия миллионов индусов и мусульман в едином освободительном движении, убедить их, что, несмотря на религиозные различия, они составляют единую индийскую нацию, и у них одна родина.

Ганди временно отошел от непосредственного руководства конгрессом. Прежде чем добиваться независимости, необходимо, как он считал, добиться прочного индусско-мусульманского единства. Но уже через год Ганди заявил, что «индусско-мусульманская дружба в условиях присутствия англичан — третьей стороны — почти невозможна». Поэтому религиозного мира можно будет добиться лишь после достижения Индией независимости.

После долгих странствований Махатма Ганди неизменно возвращался в свою обитель. Вместе с правоверными индуистами из обеспеченных семей здесь жили и «неприкасаемые», нередко гостили видные английские ученые-индологи и общественные деятели. В ашраме находили приют и некоторые европейцы — молодые люди, разочаровавшиеся в западной цивилизации и искавшие душевного покоя в далекой таинственной Индии. Много лет жила и работала в ашраме мисс Слейд, дочь английского адмирала сэра Эдмунда Слейда. Сюда за советом к Махатме тянулись правдоискатели. К Ганди приезжали журналисты и писатели.

В ноябре 1925 года Ганди неожиданно объявил 7-дневную голодовку. Его соратники недоумевали, поскольку видимого повода для такой акции не было. И тогда Ганди объяснил: «Общественности придется смириться с моими постами и больше не тревожиться. Они — часть меня самого. Как я не могу обойтись, например, без глаз, так не могу жить и без постов».

В декабре 1925 года Ганди, измученный голодовкой, добился избрания председателем конгресса своей подруги и ученицы поэтессы Сароджини Найду, которую называли «бенгальским соловьем», и решил удалиться в свой ашрам, чтобы в течение года не заниматься политикой.

К активной деятельности он вернулся только в декабре 1926 года и стал разъезжать по стране, проводя до семи митингов в день. Нередко Ганди лишь поднимал вверх левую руку. Это был важный символический жест, поскольку каждому пальцу соответствовала одна из следующих целей: «равенство для „неприкасаемых“», «прядение на кхади», «отказ от алкоголя и опиума», «союз индусов и мусульман», «равенство для женщин». Запястье же, соединявшее кисть руки с остальным телом, символизировало ненасилие. Иногда, не имея сил говорить, Ганди лишь молча сидел перед участниками митинга, которых порой собиралось до 200 тысяч человек, и молча молился вместе с ними. Тогда Махатма соединял ладони и благословлял толпу, а потом уходил.

Столь напряженного ритма Ганди долго не выдержал. Врач диагностировал легкий сердечный приступ и предписал соблюдать покой.

Дети Ганди рано покинули родной дом. Одна Кастурбай оставалась рядом со своим любимым мужем, который отказался от всех материальных благ, владения собственным имуществом и деньгами. Дети не понимали отца и не хотели воздерживаться от земных радостей. Особенно был обижен на отца старший сын Харилал.

Махатма любил своих детей и воспитывал их, делая упор на свободный труд, но только до достижения ими шестнадцати лет. Далее, как он считал, дети должны жить самостоятельно и сами зарабатывать себе на жизнь.

Харилал завел торговое дело и перешел в ислам, но правоверным мусульманином так и не стал: злоупотреблял алкоголем и имел связи с женщинами легкого поведения. Не было у него и таланта бизнесмена, так что его фирма вскоре обанкротилась. Кастурбай писала сыну: «Я не знаю, что сказать тебе. Я многие годы прошу тебя следить за своим поведением, а оно становится все более вызывающим. Подумай о страдании, которое ты приносишь своим пожилым родителям на закате их жизни. Твой отец никому не жалуется, но я-то знаю, как разбито его сердце… Будучи нашим сыном, ты ведешь себя в отношении нас, как враг. Мне рассказывали, что во время своих недавних похождений ты насмехался над своим великим отцом и осуждал его… Ты не понимаешь, что, причиняя ему зло, ты только компрометируешь себя…».

Ганди не терпел частной благотворительности, полагая, что любой человек должен сам трудиться и самостоятельно добывать свой хлеб. Он никогда не подавал милостыни нищим или служителям храмов. Ганди объявлял для себя особые дни молчания, когда предавался раздумьям.

Ганди стремился духовно перевоспитать всех индийцев, завоевать их сердца.

С согласия Ганди свараджисты в ходе избирательной кампании в Законодательные органы выступили от имени ИНК. На сессии конгресса в Канпуре, состоявшейся в 1925 году, деятельность свараджистов была объявлена основной формой конгрессистской работы. Но добиться каких-либо уступок у колониальной администрации свараджистам не удалось, как и предполагал Ганди, и на выборах 1926 года они потерпели поражение.

В течение пяти лет, пока Ганди не занимался непосредственно политической деятельностью, он основал Всеиндийскую ассоциацию ручного прядения, объединившую десятки тысяч человек по всей стране. Ассоциация не только пропагандировала ручную прялку, но и снабжала прядильщиков сырьем и развернула сотни торговых центров по продаже готовой продукции, так что британские компании несли ощутимые убытки.

Ганди сам собирал средства в фонды кхади, обойдя чуть не всю Индию. В ашраме Сабармати постоянно делали прялки, причем иной раз спрос превышал предложение. На страницах «Янг Индиа» печатались списки ткачей-передовиков с указанием, сколько метров ткани они выпряли за определенный период. Теперь на заседаниях конгресса делегаты пряли. По примеру Ганди члены ИНК все стали носить одежду кхади — «ливрею свободы», как назвал ее Джавахарлал Неру.

Ручная прялка была в центре экономической и социальной программы Ганди. С ее помощью он надеялся добиться процветания и равенства крестьян, привить им правила гигиены, справиться с эпидемиями и добиться нравственного совершенствования индийцев.

Одна из учениц Ганди вспоминала: «Этот мягкий человек может быть ужасно жестким, особенно с теми, кто дорог ему больше всех. И чем дороже ему человек, тем больше он с него требует. Он стремится контролировать не только слова и поступки таких людей, но и их мысли. Именно к дурным мыслям он наиболее безжалостен. Им даже не нужно сознаваться в дурных намерениях, Ганди читает их, вырывает эти мысли из глубины их души еще до того, как они заговорят. Все боятся, но все любят его».

В 1925 году не без участия Ганди на сессии ИНК в Канпуре была принята резолюция о создании при Всеиндийском комитете конгресса иностранного департамента, призванного защищать интересы индийцев за рубежом и разъяснять позиции конгресса.

Ганди подчеркивал, отвергая призывы немедленно начать бороться с социальным неравенством в Индии: «Сегодня мы не можем бороться с двумя врагами. Давайте поборем одного, а тогда будет легко, если нужно, побороть другого врага, взращенного в нашей собственной стране».

Пытаясь объяснить лидерам левого крыла ИНК, почему он в столь тяжкое для родины время не уделяет должного внимания аграрному вопросу и решению его в пользу крестьян, Ганди заявил: «Я сознательно не писал много о земледельцах, потому что я знаю, что сейчас мы ничего не можем для них сделать. До тех пор, пока бразды правления не находятся в руках представителей земледельцев… улучшить условия их труда почти невозможно».

Главный враг для Ганди — британский колониализм. 1 апреля 1928 года он писал Джавахарлалу Неру: «Я придерживаюсь одного мнения с вами, что когда-нибудь нам придется начать движение без богатых людей, без образованных классов, которые формируют общественное мнение. Но это время еще не настало».

Когда Ганди спросили, не следует ли вместо пропаганды ручного прядения проводить кампанию против феодальной эксплуатации в деревне, он ответил отрицательно, поскольку в случае проведения такой кампании «в нужный час народ по всей Индии не смог бы выступить во имя общего дела в борьбе за сварадж».

В 1926 году в Индии примерно 200 профсоюзов объединяли более 300 тысяч рабочих, в среднем по полторы тысячи рабочих на профсоюз. Многие профсоюзы вошли во Всеиндийский конгресс профсоюзов, связанный с ИНК.

В канун 1926 года в Канпуре прошла первая конференция индийских коммунистов, на которой была основана Коммунистическая партия Индии (КПИ). Под влиянием коммунистов и радикально настроенных конгрессистов на съездах ВИКП были приняты резолюции против использования полиции для подавления забастовок, за предоставление рабочим избирательных прав, против дискриминации «неприкасаемых» и расовой дискриминации. Они совпадали с требованиями Ганди.

Джавахарлал Неру, руководя иностранным департаментом ИНК, неоднократно встречался с Махатмой Ганди и советовался с ним по поводу своей поездки в Европу, чтобы познакомиться с международными делами и установить контакты с друзьями Индии за рубежом. Ганди одобрил этот план и даже снабдил Неру рекомендательным письмом к Ромену Роллану, с которым он поддерживал переписку. Представляя Неру, Ганди писал Ромену Роллану: «Один из моих самых дорогих соратников и друзей».

В Европе Неру познакомился с руководителями антиимпериалистической лиги Анри Барбюсом, Роменом Ролланом, Сун Цинлин (вдовой выдающегося китайского революционера-демократа Сунь Ятсена), индийским эмигрантом коммунистом Вирендранатхом Чаттопадхайей, участвовал в подготовке антиколониального конгресса в Брюсселе. В письмах к отцу, Ганди и другим руководителям ИНК Неру заключал: «Совершенно очевидно, что конгресс в Брюсселе будет весьма авторитетным форумом, и было бы крайне желательным направить на него представителей Индийского национального конгресса: в конечном счете, самым устрашающим империализмом в наши дни является английский, тот, который господствует в Индии».

Но Ганди не разделял энтузиазма Неру-младшего и не возлагал больших надежд на лигу, поскольку, по его мнению, конгресс в Брюсселе мог внушить индийцам опасную мысль «искать свое спасение, ориентируясь на внешние силы и на помощь из-за рубежа, вместо того чтобы добиваться этого посредством наращивания собственных сил внутри страны». Скептическое отношение Ганди к информации Неру объяснялось также тем, что в работе брюссельского конгресса принимала участие делегация английских лейбористов, которые обещали с приходом к власти предоставить Индии независимость. Ганди, в отличие от других руководителей ИНК, считал, что лейбористы, сформировав свое правительство, будут проводить прежнюю имперскую политику. Но независимость Индия действительно получила тогда, когда у власти были лейбористы.

Тем не менее Неру был уполномочен представлять ИНК на конгрессе угнетенных народов в Брюсселе. Там он заявил: «Я хочу, чтобы вы осознали, что задача освобождения Индии — не только национальная проблема. Она непосредственно затрагивает большое число других стран и косвенно отражается на обстановке во всем мире. Мы не можем дольше терпеть сложившееся положение не только из-за того, что свобода — это хорошо, а рабство — плохо; для нас и для нашей страны это вопрос жизни и смерти. В равной мере такое же положение нетерпимо и для вас».

Неру, вопреки мнению Ганди, обрушился на представителей имущих классов. «Мы должны рассматривать индийских князей и крупных землевладельцев как пособников английского правительства в проводимой им политике в Индии. Они не хотят свободы для Индии из-за того, что это означало бы свободу крестьян от эксплуатации… Мы часто наблюдаем отвратительный союз английских капиталистов с капиталистами индийскими». Выступление Неру обеспокоило Ганди, опасавшегося, что оно может спровоцировать всплеск насилия и тем самым подорвать морально-политическую основу сатьяграхи.

Ганди опасался, что Неру-младший попал под влияние коммунистов, но тот опроверг эти подозрения, заявив, что «для Англии все, кто выступает против эксплуатации других народов, — большевики». Неру также сделал вывод о том, что Советский Союз — «друг всех угнетенных народов, и у Индии есть все основания к тому, чтобы развивать с ним дружественные отношения».

Ганди не возражал против идеи Неру-младшего о тесном союзе всех угнетенных народов в борьбе против колониализма. Но его настораживали заявления о необходимости переустройства общества на социалистических принципах. Неру-старший был того же мнения, что и Гаанди, и решил выехать к сыну в Европу. Беседы с Джавахарлалом убедили отца, что сын остался верен политической платформе ИНК.

В ноябре 1927 года по приглашению Всесоюзного общества культурных связей с зарубежными странами отец и сын Неру прибыли в СССР, чтобы принять участие в праздновании десятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. Они встретились с Председателем ЦИК СССР М. И. Калининым и наркомом иностранных дел Г. В. Чичериным, присутствовали на открытии Всемирного конгресса друзей СССР. Но Сталин их так и не принял.

Представители правого фланга ИНК упрекали Джавахарлала Неру в том, что он перешел в лагерь марксистов. Об этом же сообщала и британская полиция в Индии. Но Неру-младший не считал себя марксистом. Он лишь критиковал некоторые, на его взгляд, утопические установки Ганди. Он, в частности, под влиянием советской пропаганды заявлял, что «насилие в России, каким бы плохим оно ни являлось, было направлено на создание нового строя, основанного на мире и подлинной свободе для масс» и что «при отсутствии социальной свободы и социалистического строя общества и государства ни страна, ни человеческая личность не могли развиваться свободно». Ганди же был гораздо более скептически настроен по отношению будто бы наблюдающегося в СССР расцвета свободы, поскольку был убежден, что свобода не может быть подлинной, если ради нее большевики пролили реки крови своих врагов.

«Я буду бороться за такую Индию, — говорил Ганди, — где беднейшие люди будут чувствовать, что это действительно их страна, в строительстве которой они будут иметь решающий голос, за Индию, где все общины будут жить в полном согласии…» Однако этого следовало добиваться только ненасильственными методами. Тот социализм, к которому стремился Ганди, по его словам, должен был быть «чист, как кристалл. Поэтому он требует и кристально чистых средств для его достижения… Поэтому только истинные, ненасильственные и чистосердечные социалисты будут способны установить социалистическое общество в Индии и во всем мире».

В течение 1927 года Ганди много ездил по стране, побывал в деревнях Бенгалии, Карнатака и Бихара, в Бомбее и в Калькутте, выступал на митингах. Из-за постоянных перегрузок и недосыпания здоровье его резко ухудшилось: начались головокружения, ослабло зрение. Махадев Десаи, друг Ганди, 27 марта 1927 года телеграфировал товарищам по партии: «Бапу (отец. — А.В.) едва избежал паралича. Кровяное давление продолжает расти. Врачи объясняют это перегрузкой в работе и нервным истощением. Они предписывают полный покой и настаивают на отмене всех запланированных мероприятий, по крайней мере в жаркие месяцы…»

Ганди вынужден был уехать в Майсор, известный своим умеренным климатом. За месяц он восстановил силы и продолжил поездки.

К концу 1927 года внутриполитическая обстановка в Индии обострилась. Британский парламент назначил комиссию во главе с сэром Джоном Саймоном, которая должна была разработать проект нового закона об управлении Индией и решить вопрос, стоит ли расширять полномочия представительных учреждений в стране. В комиссию не был включен ни один индиец, что вызвало возмущение в Индии. Еще до официального объявления английского парламента о создании комиссии Саймона новый вице-король Индии, один из лидеров консерваторов барон лорд Ирвин (в последующем — виконт лорд Галифакс), сменивший в апреле 1926 года лорда Рединга, пригласил на аудиенцию группу индийских политиков во главе с Ганди. Обратившись к Ганди, он сообщил о комиссии Саймона, в которой не было ни одного индийца. Ганди осведомился: «И это все?..» Получив утвердительный ответ, Ганди покинул дворец. В Индии Саймон был встречен черными флагами и закрытыми дверями. Ганди решил, что пришла пора действовать.

В декабре 1927 года в Мадрасе собралась очередная сессия ИНК. Вернувшийся из Европы Джавахарлал Неру требовал решительных действий и был поддержан многими делегатами. Ганди тоже присутствовал на сессии. Представители различных политических течений пытались заручиться его поддержкой. Но Ганди не вмешивался в дебаты. На заседаниях ИНК он не выступал с критикой Неру. Он не поддержал только предложение Неру о присоединении ИНК к антиимпериалистической лиге, с вождем согласились большинство делегатов.

Но Ганди одобрил резолюции, выражавшие протест против использования Англией индийских войск в Китае, Месопотамии и Персии. «Конгресс шлет самые теплые приветствия народу Китая и заверения в полной симпатии к его борьбе за свое освобождение, — говорилось в этой резолюции. — конгресс требует, чтобы все индийские войска и полицейские силы, находящиеся в Китае, были незамедлительно отозваны, и заявляет, что в будущем ни один индиец не должен выезжать в Китай в качестве представителя английского правительства, воевать или действовать против китайцев, которые, как считает конгресс, являются товарищами индийцев в их общей борьбе против империализма. Одновременно конгресс требует вывода индийских войск, полиции и консульских отрядов охраны из Месопотамии и Персии, а также с территории всех британских колоний и иностранных государств, где бы они ни находились».

Мадрасская сессия ИНК приняла специальную резолюцию против колониальных войн, которые Англия грозила развязать против соседних с Индией стран. «Эти приготовления к войне не только рассчитаны на укрепление твердыни британского империализма в Индии с тем, чтобы душить все ее стремления к свободе, но и призваны ускорить глобальную войну, в ходе которой будет предпринята попытка снова сделать Индию орудием в руках иностранных империалистов». В резолюции подчеркивалось, что у народа Индии нет спорных вопросов со своими соседями и он желает жить с ними в мире. Конгресс заявил, что «в случае развязывания английским правительством каких-либо военных авантюр и попыток вовлечь в них Индию индийский народ будет считать своим долгом не принимать участия ни в одной из империалистических войн».

Ганди получил приглашение от китайского гоминьдана посетить Китай и принял его, заявив: «Мои симпатии на стороне Китая. Я хотел бы помочь ему». Но развитие событий в Индии не позволило ему съездить в Китай.

Мадрасская сессия почти единогласно приняла предложенную Неру резолюцию о предоставлении Индии полной независимости. По этому поводу Ганди с горькой иронией писал в «Янг Индиа»: «Конгресс только ставит себя в смешное положение, принимая из года в год резолюции такого характера, когда он знает, что не способен их осуществить». Вскоре выяснилось, что большинство умеренных конгрессистов понимали под полной независимостью предоставление Индии статуса доминиона Британской империи. В тот момент это еще не означало полной независимости, но всего через несколько лет, после принятия 1 декабря 1931 года британским парламентом Вестминстерского статута, доминионы фактически превратились в независимые государства, лишь формально связанные с британской короной. Доминионы получили полную самостоятельность во внутренних и внешних делах и равноправие с Соединенным Королевством. Законы Великобритании не могли больше распространяться на доминионы без их согласия. Отменялось также положение, согласно которому закон доминиона считался недействительным, если он противоречил законам Великобритании.

Ганди был разочарован итогами мадрасской сессии. Его беспокоило отсутствие единства в рядах ИНК и преждевременные, как он считал, попытки сдвинуть конгресс влево, в чем он винил Джавахарлала Неру.

Ганди нуждался в таких активных лидерах, каким был Неру-младший, и он одобрил предложение избрать Неру генеральным секретарем конгресса. Но все же Ганди писал своему ученику: «Вы слишком торопитесь. Вам необходимо время на то, чтобы подумать, привыкнуть к обстановке в Индии…». Неру возразил Ганди: «Наши идеалы сильно расходятся». Он упрекнул вождя в нерешительности и слабом руководстве движением.

Ганди огорчился. «Разногласия между вами и мной, как мне кажется, стали столь глубокими и существенными, что, по-видимому, лишают нас общей платформы. Я не могу скрыть от вас печали, что теряю товарища, такого жизнестойкого, преданного, способного и честного, каким вы были всегда. Однако товарищество должно быть принесено в жертву ради цели».

Ганди предложил Неру обнародовать их разногласия на страницах «Янг Индиа». «Я предлагаю вам достойным образом развернуть свое знамя. Напишите мне письмо для печати и изложите в нем свою позицию. Я опубликую его в „Янг Индиа“ и сопровожу коротким ответом». И тут Неру отступил. Он не допускал мысли о разрыве с учителем, да и политические последствия такого разрыва для ИНК могли быть роковыми. Неру ответил примирительно: «Незначительные разногласия по некоторым вопросам не следует распространять на другие области. Разве я не являюсь вашим учеником в политике, хотя, пожалуй, заблудшим и не очень примерным?»

Ганди в свою очередь предоставил Неру определенную свободу действий и закрыл глаза на то, что тот вместе с Субхасом Чандра Босом фактически основал новую политическую партию — Лигу независимости Индии (ЛНИ). Неру было разрешено участвовать в лиге, при условии что он будет придерживаться принципа ненасилия.

Близкие к семье Неру люди говорили, что Ганди лучше родного отца ощутил глубокое одиночество и идеализм молодого Неру, равно как и его желанием действовать. Ганди нравились люди мягкие и сомневающиеся. Ганди был способен привлечь в ИНК молодежь и обладал многими качествами, которых недоставало Ганди, например верой в науку и осознанием, что в политике неизбежно приходится идти на моральные компромиссы.

Сотрудничество и дружба Ганди с Неру продолжались до трагической гибели Махатмы. Оба они не сомневались в бескорыстии друг друга, поэтому дружили. Для победы индийскому национальному движению были равно необходимы как Махатма Ганди, так и Джавахарлал Неру. Ганди оставался идейным вождем конгресса, отцом нации, тогда как Неру был политическим руководителем ИНК и основателем индийской государственности.

Левое крыло конгресса во главе с Дж. Неру и С. Ч. Босом начало широкую пропагандистскую кампанию за предоставление Индии полной независимости с выходом из состава Британской империи. А Мотилал Неру работал над созывом межпартийной конференции, которая должна была выработать основные принципы будущей конституции Индии.

Джавахарлалу Неру, как генеральный секретарь ИНК, участвовал в обеих кампаниях, хотя и говорил о бесполезности разработки «бумажной конституции», считая главным захват власти. Он предложил, чтобы будущая конституция провозгласила Индию демократической республикой, что привело к ссоре с отцом и не было принято большинством, которым обладали умеренные конгрессисты.

Ганди старался примирить отца и сына Неру и все больше симпатизировал Джавахарлалу. На межпартийной конференции в Лакхнау тот пытался добиться компромисса, чтобы вопрос о независимости остался открытым.

Ганди считал конференцию бесполезным делом. Больше надежд он возлагал на бойкот комиссии Саймона, удерживая при этом массы от насилия.

Комиссия Саймона прибыла в Бомбей 3 февраля 1928 года. Ганди объявил этот день всеиндийским харталом — днем траура и мирных протестных демонстраций. Люди откликнулись на призыв вождя. На пути следования членов комиссии миллионы индийцев с черными флагами заполняли железнодорожные станции, улицы и площади городов, скандируя: «Саймон, убирайся домой!»

Индийцы не поддавались на провокации и не отвечали насилием на массовые избиения со стороны полицейских. В Лахоре английский офицер жестоко избил возглавлявшего мирную демонстрацию одного из лидеров конгресса, Лала Ладжпат Рая. От полученных травм Рай через несколько дней скончался.

В Лакхнау демонстрацией руководил Неру. На привокзальную площадь к прибытию поезда с комиссией Саймона собрались тысячи горожан. Власти решили силой разогнать толпу. Конные полицейские натолкнулись на стену людей и стали давить их. Пешие полицейские орудовали длинными палками-латхи. «Я думал о том, — вспоминал Неру, — как легко стащить с лошади полицейского офицера и сесть самому в седло, но долгая тренировка и дисциплина сделали свое дело: я ограничивался тем, что защищал руками лицо от ударов. К тому же я прекрасно понимал, что всякое агрессивное действие с нашей стороны повлекло бы ужасную трагедию и множество людей было бы расстреляно на месте». Мужество и организованность, проявленные в Лакхнау, воодушевили всю Индию. «Примите мою любовь к вам, — писал Джавахарлалу Неру Махатма Ганди. — Да сохранит вас Бог на многие грядущие годы и изберет своим орудием в избавлении Индии от ига».

Вице-король Ирвин 22 февраля 1928 года заявил: «Независимо от того, хотят индийцы сотрудничать или не хотят, работа комиссии Саймона будет продолжена».

Именно в Бардоли, где в 1922 году кампания гражданского неповиновения была прервана из-за убийства полицейских толпой, Ганди решил возобновить сатьяграху 12 февраля 1928 года.

В связи с экономическим кризисом цены на пшеницу упали вдвое, на джут — в два-три раза. Власти резко подняли земельный налог, стараясь переложить тяготы кризиса на крестьян-арендаторов. В ответ Ганди призвал земледельцев округа Бардоли начать сатьяграху и отказаться от уплаты налогов. Против правительственного решения увеличить налог на 22 % выступили 87 тысяч крестьянских хозяйств. Ганди понял, что пора возвращаться к массовым акциям. Он опять руководил движением в Бардоли, ежедневно публикуя статьи в «Янг Индиа» и выступая на митингах. Для помощи крестьянам в Бардоли приехал близкий соратник вождя Валлабхаи Патель, профессиональный адвокат, являвшийся тогда мэром Ахмадабада.

Опять сборщики налогов отбирали скот, конфисковывали на корню урожай, забирали за долги имущество и землю. Следуя призывам Ганди, крестьяне не сопротивлялись насилию. «Практически весь округ Бардоли, — писал в „Янг Индиа“ Ганди, — скоро станет собственностью правительства, и тогда оно может облагать налогом свое дорогое приобретение хоть в тысячу раз выше прежнего. Люди Бардоли, если они смелы духом, не будут хуже оттого, что их лишают собственности. Они потеряют принадлежащее им имущество, но сохранят то, что должно быть самым ценным, — свое достоинство. Того, кто имеет отважное сердце и трудовые руки, не испугать отчуждением имущества». Сотни земледельцев бросили в тюрьму, но крестьяне не отступали.

В поддержку бардолийских земледельцев по инициативе Ганди конгресс 12 июня 1928 года провел «день Бардоли». Он пешком обошел весь округ. Однако Ганди пока отказывался распространить сатьяграху на всю Индию, считая, что подходящий момент еще не настал. Он утверждал: «Предел, за которой последует всеобщая сатьяграха, будет установлен способностью всех индийцев сразу идти на самопожертвование и страдания».

Митинги и демонстрации солидарности могли перерасти в общенациональную сатьяграху. Власть предпочла пойти на уступки и 6 августа сдалась. Из тюрем выпустили крестьян; скот, другое имущество и земельные участки вернули, грабительский налог отменили.

8 апреля 1928 года в зале заседаний центральной законодательной ассамблеи в Дели во время обсуждения закона о безопасности взорвались бомбы. Никто не пострадал. Самодельные бомбы взорвали юные патриоты Бхагат Сингх и Батукешвара Датт, надеясь, что взрывы станут сигналом к народному восстанию. Их казнили. В знак солидарности с мучениками молодые люди объявляли голодовки протеста. Но власти получили еще один повод для введения в действие закона о безопасности.

Ганди осудил бессмысленную акцию Сингха и Датта. Но вину он возложил не только на них, но и на власти. Ганди утверждал, что террор можно было предотвратить путем «великодушного и своевременного признания требований нации. Однако это не что иное, как надежда на чудо. Для правительства такой поступок означал бы изменение не только проводимой им политики, но и своей сущности. Обозримое будущее не сулит никаких надежд на такие перемены».

Как считал Ганди, для достижения независимости нужно, чтобы «Англия осуществляла не империалистическое высокомерное маневрирование, направленное на завоевание мирового господства, а искренне стремилась бы служить общим интересам человечества».

В конце 1928 года очередная сессия ИНК прошла в Калькутте под председательством Мотилала Неру. Перед ее началом председатель ИНК Мотилал Неру встретился с Ганди. Глава конгресса был обеспокоен тем, что делегаты фактически разделились на две фракции. Молодежь, ведомая Джавахарлалом Неру и Субхасом Чандрой Босом, все больше попадала под влияние марксизма и, завоевывая все более сильные позиции в руководстве конгресса, требовала записать в программу в качестве цели достижение полной независимости. Умеренные же во главе с Мотилалом Неру предлагали ограничиться требованием для Индии статуса доминиона.

Ганди, как всегда, не примкнул ни к одной из фракций. Он предложил компромиссное решение, которое примирило отца и сына Неру. Доклад Мотилала Неру о конституции, предлагавшей бороться за статус доминиона, был одобрен, но если к концу 1929 года этот статус не будет предоставлен, конгресс будет добиваться полной независимости и начнет всеиндийскую кампанию гражданского неповиновения. Все понимали, что никто в Лондоне не собирается предоставлять Индии статус доминиона в ускоренном порядке, так что новая сатьяграха становилась неизбежной.

«Настоящий конгресс, — говорилось в одной из резолюций, — исходя из того, что борьба индийского народа за свободу является частью общей мировой борьбы против империализма и его деятельности, считает желательным развитие связей Индии с другими странами и народами, которые также находятся под гнетом империализма и намерены противостоять этому…» Сессия призвала к созыву первой паназиатской конференции в Индии.

Ганди возобновил путешествия по стране. Дж. Неру вспоминал: «В 1929 году он отправился в Соединенные провинции проповедовать кхади. Я сопровождал его при случае по несколько дней и, хотя уже сталкивался с подобным, не мог не поражаться огромности толп, которые он привлекал. Человеческий рой напоминал тучи саранчи. Пока мы ехали на машине по сельской местности, мы видели на расстоянии нескольких километров толпы от десяти до двадцати пяти тысяч человек, а на главное собрание дня порой являлось более ста тысяч». В те времена никакой звукоусилительной аппаратуры, кроме рупоров, не было, и сотни тысяч индийцев, собиравшихся к его приезду, разумеется, не могли его услышать. Его слушали, а потом рассказывали другим только те, кто находился в первых рядах. Но, по словам Неру, для миллионов индийцев, пришедших на встречу с Махатмой, главным было не услышать, а увидеть живого бога. Поэтому на таких встречах Ганди не был особенно красноречив. Неру утверждал: «Он произносил краткую речь, чтобы попусту не тратить силы. Иначе он не смог бы жить в таком ритме час за часом, день за днем».

Такие поездки были изнурительны для Ганди. Ему приходилось выступать по три-четыре раза в день, ночлег каждый раз в новом месте, обширная переписка, которую он не прекращал и во время хождений в народ, статьи, которые он писал в дороге, бесчисленные беседы с крестьянами и горожанами, которые хотели с ним посоветоваться и которым он давал советы на все случаи жизни.

В марте 1929 года в Калькутте Ганди устроил большой костер. Он так объяснил его цель: «Надеюсь, что дубинки сотен тысяч полицейских не смогут потушить костры, которые мы зажгли в тот день в парке Шраддхананд. Ибо огонь дхармы неугасим. Вспыхнув в сердце человека, он будет продолжать гореть, даже если тело уже мертво». Это была подготовка к сатьяграхе.

Тем временем после массового локаута на фабриках Бомбея началась всеобщая забастовка текстильщиков, продолжавшаяся с апреля по октябрь 1928 года. Предприниматели вынуждены были отступить. «Гирни камгар», в котором видную роль играли коммунисты, был официально признан профсоюзом текстильщиков. Властям пришлось отказаться от преследования руководителей забастовки.

Но в марте 1929 года правительство арестовало 31 профсоюзного лидера и инициировало мирутский процесс против руководителей профсоюза «Гирни камгар» и профсоюзных лидеров Бенгалии, Пенджаба и Соединенных провинций. ИНК создал комитет защиты обвиняемых. Ганди говорил, что правительство продемонстрировало «свои кровавые когти, которые в обыденных условиях скрывало под кожей». Он утверждал, что цель этих репрессий — «не столько убить коммунизм, сколько установить террор», т. е. запугать всех участников индийского освободительного движения.

Ганди игнорировал миссию Саймона. Вице-король Ирвин начал понимать, что в такой огромной стране изолировать и наказать десятки миллионов участников кампании гражданского неповиновения невозможно. Ирвин заявил в своей декларации о подготовке конституции, по которой Индии будет дарован статус доминиона. Ганди и умеренное крыло конгрессистов приветствовали это решение.

Лорд Ирвин предложил британскому правительству созвать конференции круглого стола с участием английского правительства, представителей политических партий и религиозных общин Британской Индии, а также правителей самостоятельных княжеств Индии, которых насчитывалось более шестисот. Он понял, что комиссия Саймона полностью провалилась, и решил действовать самостоятельно. Правда, в это время в Англии у власти было лейбористское правительство. Но, не имея большинства в парламенте, оно вынуждено было опираться на поддержку либеральной партии, что делало лейбористов более сговорчивыми.

Министр иностранных дел Бенн и другие члены Кабинета одобрили план Ирвина. Однако либералы — бывший премьер-министр Ллойд Джордж и бывший вице-король Индии Рединг — отнеслись к нему прохладно, опасаясь, что на переговорах с индийцами придется делать слишком большие уступки.

Возвратившись в Индию, Ирвин 31 октября 1929 года опубликовал чрезвычайное сообщение о решении английского правительства созвать в Лондоне конференцию круглого стола. Он утверждал, что «естественным исходом индийского конституционного развития… является достижение ею статуса доминиона». Вице-король пытался сорвать кампанию гражданского неповиновения, которая могла начаться уже через два месяца.

В тот же день лидер Мусульманской лиги Джинна и руководители индийских либералов подписали совместный документ, в котором приветствовали «новый подход» Англии к решению индийской проблемы. 1 ноября совещались лидеры конгресса. Декларацию Ирвина они оценили как вынужденную уступку правительства. Махатма Ганди, Мотилал Неру, Патель, Безант, Джавахарлал Неру и другие подписали манифест. В нем приветствовались усилия английского правительства, но также содержались требования, удовлетворение которых рассматривалось как условие проведения конференции круглого стола. Лидеры ИНК требовали прекращения репрессий, освобождения политических заключенных, преобладающего представительства на конференции членов ИНК и официального заявления, что цель конференции — разработка для Индии конституции доминиона.

Декларация Ирвина и ее принятие политическими силами в Индии вызвали скандал в британском парламенте. Лорд Ирвин был обвинен в мягкотелости. Под нажимом либералов лейбористское правительство дезавуировало заявление Ирвина. Вице-король вынужден был разъяснить свою декларацию в том смысле, что вопрос о предоставлении Индии статуса доминиона еще не стоит на повестке дня.

Лондонская «Тайме» писала в эти дни: «Для каждого из нас без сомнения ясно одно — по сравнению с условиями, существующими в Канаде, Новой Зеландии и в других странах, известных как британские доминионы, обстановка в Индии отличается в самой своей основе, а не в частностях. Поэтому будущее самоуправление Индии должно найти некую более подходящую форму, и на данной стадии по этой причине слово „доминион“ следует вовсе исключить из употребления».

Ганди получил приглашение приехать в Англию. Но он отказался покидать страну в критический момент, когда подходил срок калькуттского ультиматума. Лорд Ирвин 23 декабря 1929 года устроил в Нью-Дели прием-чаепитие, на который пригласил Ганди. Во встрече кроме Ганди участвовали Джинна, Сапри, Мотилал Неру и Патель. Индийских участников встречи интересовал только один вопрос — готов ли Ирвин гарантировать, что на конференции в общих чертах будет оговорена конституция, предоставляющая Индии статус доминиона с правом в дальнейшем при необходимости отделиться от империи. Но барон Ирвин, зная настроения в британском парламенте, не мог дать гарантии такого рода.

Ганди так прокомментировал эту встречу: «Лед не может быть растоплен во время неофициального чаепития. По моему мнению, до тех пор, пока не готовы обе стороны, невозможно достичь никакого прогресса или результата. Мы знаем, что мы не готовы. Англия не пойдет навстречу Индии, чтобы удовлетворить ее желания, до тех пор, пока Англия не будет вынуждена сделать это».

Тем временем в Индии с благословения Ганди полыхали костры с английскими товарами. Теперь даже умеренные националисты не питали иллюзий по поводу намерений британского правительства.

Перед очередной сессией ИНК в Лахоре в конце 1929 года, почти все руководители высказались за избрание Махатмы Ганди председателем партии. Но на заседании Всеиндийского комитета конгресса в Лакхнау он неожиданно для всех отказался стать председателем ИНК, предложив избрать вместо себя сорокалетнего Джавахарлала Неру, который, по словам Ганди, был «кристально чист, неподдельно искренен» и вообще являл собой тип «рыцаря без страха и упрека». Только в Неру-младшем Ганди видел своего политического преемника. Но, в отличие от своего духовного наставника, который искренне верил в Бога и не доверял науке, Джавахарл был светским человеком, конечно, верующим, но резко разделявшим для себя сферы разума и религии, к которой, по его мнению, всегда примешивались «толика волшебства и слепая доверчивость». Неру-младший утверждал свою приверженность к прогрессу, основанному на научном знании. Это, однако, никогда не мешало его близкой дружбе с Ганди, с которым Джавахарлал ощущал духовное родство.

Для правого крыла ИНК Неру-младший был слишком революционен. Но Ганди настоял на своем. Он утверждал, что Неру «обладает не только решительностью и смелостью воина, но и благоразумием государственного деятеля, он чист, как кристалл; его честность выше всяких подозрений. Нация под его руководством будет в безопасности». В критический период борьбы за независимость Ганди видел именно Джавахарлала Неру, решительного противника уступок властям, во главе конгресса. Ганди всегда был готов к допустимым компромиссам в политике, тогда как Неру осуждал их. Ганди никогда не уклонялся от встреч с вице-королями, Неру же считал бесполезным вести с ними переговоры.

В канун лахорской сессии, как мы помним, Ганди вместе с лидерами консервативных партий встретился с лордом Ирвином, пытаясь достичь компромисса, но неудачно. Исчерпав все мирные средства для достижения соглашения, Ганди решил начать новую массовую кампанию гражданского неповиновения.

«Соляной поход»

В конце декабря 1929 года в Лахоре сессия конгресса собралась в условиях начавшегося мирового экономического кризиса. Многие индийцы разорялось и лишались источников для существования. Конгресс не мог не прислушаться к голосу умиравших от голода крестьян.

«В течение последних пятнадцати лет Индия имела великого вождя, — писал Джавахарлал Неру, — который снискал любовь и обожание миллионов индийцев и, казалось, во многих случаях диктовал ей свою волю. Он играл виднейшую роль в истории ее последних лет, и все же важнее, чем он, был сам народ, который, представлялось, слепо подчинялся его велениям. Народ был главным действующим лицом, а за его спиной стояли, подталкивая его, великие исторические силы, которые подготавливали его к восприятию призывов своего вождя. Если бы не эта историческая обстановка и политические и социальные силы, никакие вожди или агитаторы не могли бы заставить народ действовать. Главным достоинством Ганди как вождя было то, что он ощущал пульс народа и знал, когда созревали условия для развития движения и действия».

Даже Мотилал Неру теперь согласился с Ганди, заявив: «В Индии нет конституции, так же как нет подлинной власти закона, ибо законы в форме всевозможных указов и тому подобных предписаний появляются у нас внезапно, как кролик из шляпы фокусника, по воле какого-нибудь лица или диктаторской группы».

Жители Лахора восторженно приветствовали Ганди и других лидеров конгресса. После поднятия трехцветного флага конгресса выступил председатель ИНК Джавахарлала Неру. «Я социалист и республиканец и не верю в королей и князей или в порядок, который устанавливают нынешние промышленные магнаты, обладающие большей властью над судьбами людей, чем короли старого времени, и чьи методы являются такими же хищническими». По его словам, после завоевания индийским народом власти необходимо будет выработать свой, национальный путь к социализму, который поможет ликвидировать нищету и социальное неравенство.

Неру объяснил делегатам, что конгресс избрал ненасильственные методы борьбы по чисто техническим причинам, поскольку «Конгресс не располагает материальной базой и подготовленными кадрами для осуществления организованного насилия, а случаи индивидуального насилия были проявлением безнадежного отчаяния. Если конгресс или нация когда-нибудь в будущем придут к выводу, что методы насилия избавят нас от рабства, то я не сомневаюсь в том, что конгресс одобрит их. Насилие — плохо, но рабство и того хуже». Ганди ему не возражал, хотя эта мысль полностью противоречила его убеждениям.

За пять минут до наступления нового 1930 года слово было предоставлено Махатме. Он сразу же предложил принять резолюцию: «Конгресс во исполнение решения, принятого на сессии в Калькутте в прошлом году, заявляет, что слово „сварадж“ будет отныне означать полную независимость, и надеется, что все конгрессисты приложат энергичные усилия для достижения Индией полной независимости».

Под возгласы «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Гандиджи!» — делегаты почти единогласно поддержали резолюцию.

После лахорской сессии Мотилал Неру обратился ко всем свараджистам — членам Законодательных собраний — с рекомендацией покинуть свои посты и отныне строго осуществлять политику несотрудничества с правительством. Свараджистская фракция фактически перестала существовать.

Рабиндранат Тагор посетил Ганди в ашраме 18 января 1930 года. К этому времени Махатма еще не принял решения. Он признался поэту: «Я думаю об этом денно и нощно и не вижу никакого просвета в окружающем мраке, поскольку в воздухе витает дух насилия».

Просветлением для Ганди должно было стать решение действовать. И очень скоро оно было принято.

Уже 27 февраля в «Янг Индиа» появилась программная статья Ганди «Когда меня арестуют». Вождь движения вполне предвидел, как будут развиваться события. В статье он дал подробный анализ всех несправедливостей и несуразностей, содержащихся в законе о соли. В следующей статье Ганди описал санкции, предусмотренные данным законом. Доходы от соли, пусть и не слишком большие, правительство извлекало из труда бедняков и продукта, поставляемого самой природой. Ведь соль в изобилии встречается на любом побережье Индии. Ганди решил демонстративно нарушить этот закон, организовав марш к морю и символически выпарив там толику соли. Тем самым была бы нарушена правительственная монополия на производство и продажу соли. Это была акция огромного символического значения, что и доказали последующие события. Однако сразу понять значение того, что предлагал Ганди, было трудно, и далеко не все в конгрессе поняли его замысел с самого начала. Солеварни и соляные копи находились далеко на побережье; как проводить там кампанию гражданского неповиновения, активисты ИНК не знали. Дж. Неру вспоминал: «Внезапно простое слово „соль“ превратилось в волшебное заклинание, наполнилось таинственной силой. Повести наступление на налог на соль, нарушить закон о соли. Мы были поражены и не вполне различали связь между борьбой за национальную независимость и таким обыденным продуктом, как соль». Не понимал Неру и провозглашенных Ганди одиннадцати пунктов — списка социальных и политических реформ, важных самих по себе, но не имевших прямого отношения к достижению независимости.

Первым шагом к проведению кампании несотрудничества стало решение конгресса объявить 26 января Днем независимости Индии. Конгресс призвал народ провести в этот день по всей стране митинги, на которых принести клятву до конца бороться за освобождение Индии от колониального господства. 26 января митинги и демонстрации охватили всю страну. На них звучала клятва, текст которой был подготовлен конгрессом: «Мы должны готовиться к борьбе путем прекращения, насколько это возможно, всех видов добровольного сотрудничества с английским правительством, а также должны готовиться к движению гражданского неповиновения, включая неуплату налогов. Мы убеждены, что стоит только прекратить добровольную помощь и выплату налогов, не прибегая к насилию даже в случае провокации, как с этим бесчеловечным режимом будет покончено».

Ганди хотел избрать такую форму гражданского неповиновения, которая была бы понятна любому неграмотному крестьянину, и такой метод мирного сопротивления, который был бы приемлем для всех индийцев.

Английская монополия на производство и продажу некоторых жизненно необходимых продуктов, в том числе соли, больно ударяла по индийцам, особенно по беднейшим слоям населения. И Ганди решил начать сатьяграху с повсеместного нарушения закона о соляной монополии. Он объявил о своем намерении лично возглавить отряд сатьяграхов и повести его из ашрама на реке Сабармати в Данди — к побережью, где выпарить из морской воды символическую щепотку соли.

Другие руководители конгресса не сразу оценили гениальность замысла. Для Джавахарлала Неру покушение на соляную монополию казалось слишком мелкой акцией, но он, не сомневаясь в мудрости учителя, решил последовать его замыслу. Британские власти вначале не воспринимали затею с солью всерьез.

Но Ганди прекрасно сознавал значение своего призыва. Демонстрация всенародного неповиновения на примере конкретных действий должна была дисциплинировать народ, убедить его в том, что организованное неподчинение даже в самом малом уже парализует власти, делает их неспособными выполнять несправедливые законы. Соляная сатьяграха должна была дать простейший опыт ненасильственного движения. В случае успеха планировалось расширить кампанию, чтобы парализовать государственную машину и экономику колонизаторов посредством неуплаты налогов, бойкота судов и государственных учреждений, пароходных и страховых компаний, торговых фирм и т. д.

Крошечный городок Данди неподалеку от Джалалпура, находящийся в 450 километрах от ашрама Сабармати, откуда должны были выступить Ганди и его паломники, должен был стать символом освобождения Индии.

Ашрам Ганди превратился в штаб полководца безоружной армии. Махатма спал не более четырех часов в сутки. И вдруг 30 января 1930 года неожиданно для всех он опубликовал в «Янг Индиа» обращение к вице-королю, где заявил, что готов отложить сатьяграху, если правительство удовлетворит требования из 11 пунктов, в частности сократит земельный налог, ликвидирует монополию на соль, уменьшит расходы на военную и гражданскую администрацию, освободит из тюрем всех политических заключенных и осуществит ряд других требований. «Дорогой друг, — написал Ганди лорду Ирвину. — Я ни за что на свете не причиню зла живому существу, тем более человеку, даже если он сильно виноват передо мной и моими близкими… Поэтому я не хочу причинить ничего дурного ни одному англичанину или повредить его законным интересам в Индии… Я считаю, что британское владычество — проклятие; но я не думаю, что англичане хуже любого другого народа на земле».

Ганди критиковал Англию за то, что она «довела до нищеты немую массу индийцев системой нарастающей эксплуатации, совершенно разорительной для народа гражданской и военной администрацией, которую страна больше не в силах выносить. Политически она обратила нас в рабство. Она разрушила основы нашей культуры. Своей политикой лишения нас всех прав она разложила нас морально… Британская система словно создана с единственной целью — задавить бедняков до смерти».

Ганди пенял вице-королю на то, что налогом обложена даже соль, которая необходима беднякам еще больше, чем богачам, и как раз бедняки платят за нее больше всех. Он напомнил лорду Ирвину, что его жалованье как члена британской администрации более чем в пять тысяч раз превосходит средний доход индийца. Ганди при этом подчеркнул, что вовсе не хочет обидеть вице-короля, которого глубоко уважает, и знает, что лорд на самом деле не нуждается в столь большом жалованье. Но система, при которой происходят такие различия в уровне доходов, следует безоговорочно ликвидировать, поскольку столь же высокие доходы имеют все британские чиновники, тогда как индийцы прозябают в нищете.

Закончил свое письмо к вице-королю Ганди следующими словами: «Я намеренно использую это слово — преображение. Ибо моя цель — преобразить британский народ ненасилием и открыть ему глаза на то, как он виноват перед нами. Я не хочу навредить вашему народу. Я хочу послужить ему, как желаю служить своему собственному».

Неру и другие представители левого крыла возражали Ганди, утверждая, что половинчатыми реформами не завоюешь независимость Индии. Ганди признавал резонность этих доводов, но считал, что должен выполнить свой нравственный долг и перед началом сатьяграхи попытаться добиться компромисса. Впрочем, он был уверен, что правительство ни за что не выполнит его требования и отказ вице-короля придаст больше сплоченности участникам «соляного бунта». Массы, столкнувшиеся с открытым пренебрежением к их интересам, получат моральное право выступить против несправедливой власти с чистой совестью.

Вице-король, как и ожидалось, отклонил требования Ганди. Лорд Ирвин не удостоил ответом Ганди, поручив это сделать своему секретарю, который написал: «Его превосходительство с сожалением узнал о замышляемой вами кампании, которая неизбежно приведет к нарушению законности и социального мира». Получив такой ответ, Ганди в сердцах сказал: «На коленях я вымаливал кусок хлеба и вместо него получил камень».

Начало «соляного похода» было назначено на 12 марта 1930 года. Накануне Ганди собрал своих учеников на последнюю молитву. «За нами сила, — убеждал он. — Я молюсь о битве, которая начнется завтра». С ними пошли 78 сатьяграхов, которые должны были возглавить поход. В походе следовало молиться, прясть, вести дневник и противостоять полицейским и солдатам, большинство из которых составляли те же индийцы, одетые в британские мундиры и возглавляемые британскими офицерами.

Предстояло пройти 450 км. Друзья известили Ганди, что в ашраме постоянно находится агент тайной полиции. Улыбнувшись, Ганди распорядился отнестись к агенту со всем гостеприимством — поить, кормить, предоставить ночлег и снабдить полной информацией о планах сатьяграхов.

В самый канун похода Ганди послал еще одно письмо вице-королю: «Дорогой друг, прежде чем начать кампанию гражданского неповиновения и пойти на риск, которого я избегал все эти годы, я был бы рад, если бы мне удалось повлиять на вас и найти выход из создавшегося положения». Но ответа не получил.

Перед началом похода Ганди разослал по разным провинциям других лидеров конгресса и группы сатьяграхов, чтобы они были готовы в любой момент начать всеиндийскую кампанию гражданского неповиновения. Джавахарлал Неру отправлялся в Аллахабад. Он вспоминал, как, попрощавшись со своими товарищами по Центральному комитету, ибо никто не знал, когда они увидятся вновь, да и увидятся ли вообще, они с отцом пошли к Ганди. «Мы увидели, как он удаляется к ближней стоянке на берегу моря во главе своих соратников. Таким я его и запомнил: с посохом в руке, шагающим впереди кучки людей твердым спокойным шагом, неумолимым. Это было трогательное зрелище…»

Ганди утверждал, что он не враг англичан и не считает их порочнее других людей, хотя британское господство стало проклятием для Индии. Он сожалел о том, что занятая правительством позиция разрушила появившиеся надежды на положительные политические сдвиги в связи с предполагаемой конференцией круглого стола. Отказ вице-короля и английского правительства дать индийцам гарантии благожелательно обсудить на конференции вопрос о предоставлении Индии статуса доминиона возмутил всю Индию. Он обращал внимание вице-короля на то, что «если Индии надлежит выжить как нации, если медленное вымирание ее населения от голода должно быть остановлено, необходимо принять меры с целью безотлагательного изменения существующего положения». А когда противостоят две силы, словесные увещевания бесполезны, «Индия должна развернуть достаточно мощную (ненасильственную) силу, чтобы освободиться от объятий смерти».

Ганди верил, что дело возрождения его родины оправдывает любой риск и завершится конечной победой, так как индийцы, сознательно идя на жертвы, «растопят каменное сердце» англичан.

В день участники «соляного похода» проходили по 20 километров. Крестьяне встречали паломников очень дружелюбно, поливали дороги водой и посыпали листьями, чтобы им легче было идти, становились на колени вдоль дороги и молились, а паломники агитировали крестьян в подходящий момент нарушать закон о соли. Дома в деревнях были украшены цветами. Марш к морю походил на праздник.

Во время похода Ганди вставал в четыре утра, читал молитву, выступал перед крестьянами, работал за прялкой, писал статьи и отвечал на письма. В каждой деревне он публично обещал, что не вернется в ашрам, пока не отменят налог на соль.

Уже после гибели Ганди Дж. Неру вспоминал: «Мне на память приходят многочисленные образы этого человека с улыбкой во взоре, но вместе с тем исполненного неизбывной грусти. Но их все заслоняет один, самый значительный — тот, каким я его увидел, с посохом в руке, когда он отправлялся в Данди, во время „соляного марша“ 1930 года. Он был паломником, ищущим истины, спокойным, умиротворенным, решительным и бесстрашным; и его поиск и странствования продолжатся при любых обстоятельствах».

«Соляной поход» стал апогеем общественной и политической деятельности Ганди.

5 апреля, когда Ганди пришел в Данди, отряд из 79 человек превратился в армию из нескольких тысяч человек. Всю ночь на 6 апреля ученики молились, а утром вслед за Ганди пошли к морю. Махатма окунулся, чтобы очиститься, вернулся на берег и собрал немного соли, принесенной волнами. Тем самым он нарушил закон, согласно которому индийцы не могли использовать естественные отложения соли на морском берегу. По этому сигналу тысячи индийцев по всей стране, находившиеся вблизи океана, тоже взяли по щепотке соли. Соль везли вглубь Индии и выпаривали в кастрюлях, на верандах домов. Бродячие торговцы продавали ее повсюду. Кампания бойкота английских товаров развернулась по всей Индии с новой силой.

Итак, 6 апреля, в первый день национальной недели, которая ежегодно отмечалась индийскими патриотами в память первой сатьяграхи 1919 года, Ганди при огромном стечении народа совершил церемониал выпаривания соли на берегу моря. Это был сигнал к началу новой сатьяграхи. Миллионы людей по всей Индии стали добывать соль кустарным способом. Гражданское неповиновение быстро распространялось на другие области. Колониальная администрация была парализована. Торговля английскими товарами почти полностью прекратилась, иностранные фирмы и банки были закрыты.

Дж. Неру вспоминал: «По всей стране, в городах и селах, главная тема дня — как добывают соль; мы изыскивали для этого самые причудливые способы. Поскольку никто хорошенько не разбирался в этом вопросе, мы разузнавали о нем все, печатали листовки с рецептами и собирали всякого рода сосуды; в конце концов мы сумели получить довольно малопривлекательный продукт, который показывали с торжествующим видом и зачастую продавали с аукциона по сногсшибательным ценам… Мы испытывали чувство смущения и стыда от того, что сомневались в эффективности этого метода, когда его предложил Ганди».

По мере того как вся страна следила за «соляным походом» сатьяграхов, росло неповиновение властям. Небывалой популярности похода способствовало то, что в газетах — как в Индии, так и в Англии — ежедневно появлялись репортажами и фотографии его участников. С неизменным посохом в руке Ганди шел во главе все возрастающей колонны людей. Весь мир ждал, чем все это кончится. Шло великое паломничество людей к святыням свободы. Слово «соль» стало символом сопротивления колонизаторам.

Пока Ганди приближался к морю, в Аллахабаде состоялось заседание Всеиндийского комитета конгресса. Было решено наделить председателя конгресса широкими полномочиями и правом в случае невозможности созвать членов комитета в условиях чрезвычайного положения действовать от имени комитета единолично. Такие же права получили и председатели провинциальных организаций конгресса.

Такой «диктатор» в случае ареста мог по своему выбору назначить преемника. Эти крайние меры должны были лишить власти возможности обезглавить конгресс в условиях начинавшейся мирной войны.

Решение конгресса о «диктаторах» критиковала либеральная пресса Англии и Индии. Утверждалось, что руководители ИНК «низко пали, отвергнув демократию и встав на путь установления диктатуры». В ответ Джавахарлал Неру писал: «Вряд ли можно было представить себе более бесстыдное лицемерие. Перед нами была Индия, управлявшаяся насильственными методами абсолютной диктатуры, действовавшей с помощью чрезвычайных указов, подавлявшей всякие гражданские свободы, и тем не менее наши правители вели елейные разговоры о демократии».

Вице-король не ожидал, что безобидный с виду «соляной марш» станет катализатором гражданского неповиновения. Лорд Ирвин издавал указы, которые оставались пустыми бумажками, поскольку на них не обращали внимания.

Ганди неустанно призывал народ к дисциплине, организованности, к священным и мирным жертвам во имя Индии. О нем говорили, что он «способен создавать героев из глины».

Ирвин уже жалел, что так бездумно и резко отверг советы Ганди найти взаимоприемлемый выход из создавшегося положения. Возможно, вице-король и готов был принять требования Ганди, но не мог сделать это из-за непримиримой позиции Лондона, настаивавшего немедленно покончить со «смутой» в Индии.

Но глава британской тайной полиции, побывавший в эти дни в Бомбее, доносил правительству: «Конгресс пользуется повсеместной поддержкой в этом городе. Его волонтеры и пикетчики получают от населения бесплатную пищу. Конгресс подорвал всю деловую жизнь. Многие бизнесмены выражают решимость продолжать свое участие в движении, не останавливаясь при этом даже перед угрозой разорения. Короче говоря, конгресс управляет положением дел, инициатива целиком находится в его руках».

Вице-король подписал несколько декретов, наделявших исполнительные органы чрезвычайными полномочиями. Начались повальные аресты членов конгресса, разгон и избиение мирных демонстрантов, улицы патрулировали войска и полиция.

Но волна национализма захватила буквально всех индийцев. Сотни тысяч индийских лавочников, владельцев мастерских, мелких и даже крупных фабрик финансировали кампанию гражданского неповиновения. Служащие покидали свои места в администрации. Мотилал Неру по совету Ганди оставил адвокатскую практику и передал свой дом в Аллахабаде в собственность конгресса. Этот дом был превращен в больницу для раненых участников демонстраций.

В апреле-мае 1930 года было арестовано более 60 тысяч конгрессистов, в том числе почти все руководители партии, включая отца и сына Неру. Но Ганди арестовывать опасались. «Правительство озадачено и находится в тупике, — говорил Махатма. — Оно считает опасным оставлять мятежника на свободе и опасным арестовывать его». Кампания несотрудничества нарастала. Вместо арестованных лидеров появлялись сотни новых.

Ганди гордился мужеством индийцев и тем, что идея ненасилия овладела умами людей. Люди безропотно шли в тюрьмы, с улыбкой принимали на себя тяжелые удары полицейских латхи (длинных палок с металлическими набалдашниками), жертвовали своим имуществом и общественным положением.

В конце концов вице-король пошел на арест Ганди, на чем настаивал Лондон. В ночь на 5 мая 1930 года наряд полиции из 30 человек окружил хижину, где находился Ганди. Комиссар полиции осветил фонарем лицо безмятежно спавшего Махатмы. Улыбнувшись, Ганди попросил время на сборы. Он привел себя в порядок, не торопясь собрал в мешок свои вещи и под мелодию популярного индийского гимна, который он попросил исполнить обитателей ашрама, отправился в арестантский автомобиль.

Ганди писал, что в тюрьме был по-настоящему счастлив, поскольку впервые за долгое время смог отдохнуть.

На основании закона о превентивном заключении, относящегося к первой четверти XVIII века, он был заключен в тюрьму в Йерваде. На этот раз власти предпочли обойтись без судебного процесса.

Перед арестом Ганди санкционировал захват солеварни в Дхарсане, что должно было дать новый импульс кампании гражданского неповиновения. 21 мая две с половиной тысячи добровольцев во главе с Сароджини Найду и Манилалом Ганди атаковали соляные склады. То, что произошло дальше, описал известный британский журналист Уэбб Миллер. «В полнейшей тишине люди Ганди подошли и остановились в сотне метров от забора. Колонна специально отобранных людей вышла из толпы, перебралась через рвы и приблизилась к колючей проволоке».

Когда полиция приказала им отойти назад, эти люди пошли вперед. Далее, по словам Миллера, «внезапно, по условному знаку несколько десятков полицейских из числа местных индийцев набросились на участников марша, шедших впереди, и стали бить их по головам стальными дубинками. Никто из демонстрантов даже не поднял руки, чтобы отвести удар. Они валились, как кегли. С того места, где я стоял, я слышал тошнотворный звук дубинок, бьющих по беззащитным головам. Толпа ожидавших демонстрантов стонала и задерживала дыхание, вздрагивая от каждого удара. Раненые падали во все стороны, без сознания или корчась от боли, с проломленными черепами и плечами… Выжившие, не ломая строй, продолжали молча и упорно идти вперед, пока и их не сбивали с ног… Они шли ровным шагом, с поднятой головой, не подбадривая себя музыкой или возгласами, не имея ни малейшей возможности избегнуть серьезных увечий или смерти. Полиция ринулась вперед и систематически и автоматически крушила вторую колонну. Не было ни сражения, ни борьбы; демонстранты просто шли, а их избивали и убивали…»

Взбешенные полицейские били сидящих, не сопротивляющихся мужчин ногами в живот и в пах. Избиения продолжались несколько дней. На смену арестованным мужчинам приходили женщины, с которыми обращались столь же жестоко, избивая их палками-латхи, но они вели себя столь же спокойно и мужественно, как и мужчины.

Ганди, обращаясь к женщинам, заявил: «Женщины — лучший символ человечности. Они обладают всеми добродетелями сатьяграхов, что преисполнило нас веры в себя».

Джавахарлал Неру также счел, что «самым выдающимся событием года стало замечательное пробуждение индийской женщины. Те, кто не видел своими глазами, как сотни из них сняли с головы платок и, оставив защиту своего очага, вышли на улицу и рыночную площадь, чтобы сражаться рядом со своими братьями, которым они могли служить примером, вряд ли поверили бы в это».

Участие в движении женщин значительно увеличило ресурсы сатьяграхи. Да и полицейским все-таки труднее было избивать и убивать женщин, чем мужчин.

В «Манчестер гардиан» от 17 мая 1930 года Рабиндранат Тагор провозгласил: «Европа окончательно утратила свой авторитет в Азии. В мире она больше не считается поборником справедливости и носителем возвышенных принципов, но защитником господства белой расы, эксплуататором людей, живущих вне ее пределов. Для Европы это стало крупным моральным поражением… Азия теперь может смотреть на Европу сверху вниз, тогда как раньше смотрела на нее снизу вверх».

Арест Ганди вызвал взрыв народного негодования. Начался всеиндийский хартал — всеобщая забастовка. Бастовали рабочие текстильных и джутовых фабрик, железнодорожники, металлисты; закрыли свои лавки мелкие торговцы, не функционировали почта и телеграф, не работали учреждения, прекратились занятия в учебных заведениях. В Шолапуре спровоцированная полицейскими репрессиями толпа сожгла шесть полицейских участков. В результате двадцать пять индийцев были убиты на месте и сто человек ранены. Полиция прибегла к расстрелу демонстраций в Калькутте, Пешаваре, в других городах и сельских районах страны.

В том же Пешаваре два взвода солдат, побросав оружие, стали брататься с демонстрантами. Несколько раз солдаты отказывались стрелять в демонстрантов. Казалось, что гандистский принцип ненасилия начал распространяться на армию, но тут Ганди вдруг публично осудил солдат, присоединившихся к народу, за нарушение ими присяги. Получалось, что он не допускал насилия большинства населения страны над меньшинством эксплуататоров, но терпимо относился к насилию колонизаторов над народом. Власти осудили непокорных военнослужащих по законам военного времени к длительным срокам каторжных работ.

На севере Индии, особенно со стороны мусульманской части населения, имели место стычки с полицией, в результате которых погибли несколько полицейских. Был совершен налет на арсенал в Читтагонге, где завязался настоящий бой с армией и полицией с применением стрелкового оружия и гранат. А в апреле 1929 года революционер Багхат Сингх метнул бомбу в здании Законодательного собрания в Нью-Дели. Его и его соратников приговорили к повешению. Конечно, эти неконтролируемые вспышки насилия беспокоили Ганди. Он осудил насильственное сопротивление полицейским, но останавливать сатьяграху по всей стране не стал.

Репрессии против участников кампании гражданского неповиновения и арест Ганди вызвали протесты демократической общественности мире. Лорд Ирвин, оправдывая свои действия, выступил с большой речью в законодательной ассамблее Индии, где заявил: «По моему мнению и по мнению моего правительства, налицо преднамеренная попытка оказать давление на законную власть посредством массового действия, и оно должно рассматриваться как опасное, неконституционное, подрывное движение. Массовое движение, даже когда вдохновители планируют его как ненасильственное, представляет не что иное, как применение силы в особой форме, а когда его открыто признаваемая цель — сделать невозможной деятельность правительства, последнее обязано или сопротивляться, или отказаться от своих полномочий. До тех пор, пока участники гражданского неповиновения упорствуют, мы должны бороться с ними всеми силами».

Продукция текстильных фабрик Соединенного Королевства сжигалась на кострах в Индии, в результате чего экспорт английских тканей сократился до одной трети. Лорд Брентфорд прямо заявил: «Мы завоевали Индию не ради индийцев. Мы завоевали Индию как рынок сбыта для английских товаров. Мы завоевали Индию мечом и мечом же должны удерживать». Но теперь как раз экономическое значение Индии для британской короны было поставлено под сомнение, поскольку британские компании терпели убытки, а расходы на поддержание репрессивного аппарата в Индии приходилось увеличивать.

Лейбористское правительство Рамсея Макдональда попыталось умиротворить Индию, проведя переговоры с представителями национальной буржуазии, с либералами, князьями и религиозно-общинными деятелями, в первую очередь с мусульманскими лидерами. Наконец-то был обнародован доклад комиссии Саймона. Выводы и предложения комиссии не шли дальше закона об управлении Индией 1919 года, который совершенно не устраивал ИНК.

В Лондоне прошел первый раунд конференции круглого стола. «Индийские делегаты на конференции круглого стола нашли много общего с английским правительством, — с возмущением отмечал Джавахарлал Неру. — Это относится не только к явным реакционерам и религиозно-общинным деятелям, но даже к тем, кто называл себя прогрессивными и националистически настроенными людьми. Национализм казался нам весьма растяжимым понятием, если он включал как тех, кто шел в тюрьму во имя борьбы за свободу, так и тех, кто жал руки нашим тюремщикам и вместе с ними обсуждал общую политику».

Закрывая 19 декабря 1930 года первый раунд конференции, премьер-министр Макдональд призвал к всеобщему братству и выразил надежду, что представители ИНК пересмотрят гандистскую позицию несотрудничества и примут участие во втором раунде конференции. Уинстон Черчилль и другие представители консервативной оппозиции утверждали, что проведение переговоров без участия в них конгресса — пустое дело, так как правительство само выбирает для себя переговорщиков, которые готовы принять его правила игры, в то время как представители реальной оппозиции оказываются за пределами переговоров и в любом случае не будут связаны соглашениями, которые могут быть достигнуты в ходе конференции круглого стола.

Лорд Ирвин попытался помириться с конгрессом. Выступая в центральной законодательной ассамблее Индии, он заявил о твердом намерении правительства продолжать процесс выработки конституционных реформ, о которых можно было бы в общей форме договориться на англо-индийской встрече в Лондоне. Однако по существу вопрос о реформах будет решаться британским парламентом, а не конференцией круглого стола, подчеркнул вице-король.

По поручению Ирвина представители индийской либеральной партии Т. Б. Сапру и М. Р. Джаякару посетили содержащихся в заключении Ганди, Джавахарлала и Мотилала Неру, чтобы договориться с ними об условиях прекращения кампании гражданского неповиновения. Но лидеры конгресса отвергали любые предварительные условия своего освобождения.

Ирвин так отозвался о высоких морально-политических качествах Ганди: «Духовная сила побуждает господина Ганди не считаться с жертвой, как бы велика она ни была, ради того дела, в которое он верит, и ради той Индии, которую он любит». Вице-король осознал, что духовной властью над народом обладает конгресс и в первую очередь — лично Махатма Ганди. 25 января 1931 года Ирвин издал указ об освобождении из тюрьмы Ганди и еще тридцати членов рабочего комитета ИНК, отменил запрет на конгрессистские организации. Правительство Макдональда и вице-король рассчитывали найти с Ганди взаимоприемлемый компромисс. Ирвин пытался убедить Ганди, будто желает вместе с ними уберечь Индию от ужасов насилия, а народ — от новых бедствий.

Среди противников англо-индийских переговоров главную роль играл Черчилль. Он создал в парламенте группу консерваторов «Лига защиты Индии». Финансировали деятельность лиги индийские магараджи. Черчилль поставил в парламенте вопрос о недоверии правительству Макдональда в связи с его «разрушительной политикой реформ» в Индии. Но большинство парламентариев высказались за решение индийской проблемы путем некоторой либерализации существующей там системы правления. Управлять Индией старыми методами становилось все труднее.

Первая встреча освобожденных лидеров в Аллахабаде на заседании рабочего комитета ИНК была омрачена смертью Мотилала Неру. Ганди стоял у ног умиравшего друга. Тот отдал Индии свой незаурядный ум и опыт, боролся со всей страстью, пожертвовав личным и семейным благополучием ради свободы Индии. Друзья долго молчали. Затем Махатма тихо сказал: «Если вы переживете этот кризис болезни, мы обязательно завоюем независимость для Индии».

«Нет, — ответил Мотилал, — мой конец близок. Мне уже не придется увидеть родину свободной. Но я знаю, что вы на пороге победы и скоро Индия освободится от рабства».

Вице-король, заключивший тяжелобольного Мотилала Неру в тюрьму, теперь выразил вдове покойного лицемерное «искреннее соболезнование».

О минутах безутешного горя, которое переживала семья, Джавахарлал Неру писал: «Больше всего помогло моей матери и всем нам пережить этот кризис в нашей жизни присутствие Гандиджи, которое действовало на нас успокаивающе и целительно». Эти печальные дни Ганди провел с семьей Неру.

После церемонии похорон Мотилала Неру, чье тело было кремировано на берегу священного Ганга, Ганди приехал в Дели.

В день смерти Мотилала Неру в Аллахабад также прибыла группа участников конференции круглого стола. Ее представитель от Индии Састри уверял Ганди, что индийские либералы всегда выступали за сотрудничество с конгрессом, ибо они тоже стремятся к освобождению Индии. Им удалось убедить Ганди начать с лордом Ирвином «прямые и честные переговоры».

Переговоры между Ганди и вице-королем начались 17 февраля 1931 года. Ганди вел с ним непринужденную беседу.

Лорд Ирвин предложил гостю чашку чая. «Спасибо», — сказал Ганди и достал из свертка бумажный пакетик с солью. Улыбаясь, он добавил: «Я брошу щепотку соли в свой чай, чтобы напомнить об известном бостонском чаепитии». Соль в Индии, как в свое время чай в Америке, стала символом протеста против колониальной политики Англии. Ирвин в ответ тоже улыбнулся.

Эта встреча вчерашнего узника с вице-королем возмутила Черчилля, оскорбленного «отвратительным и унизительным зрелищем, когда этот полуобнаженный смутьян-факир поднимался по ступенькам дворца, чтобы вести переговоры на равных с представителем короля-императора». Но с «полуголым факиром» приходилось считаться, поскольку одно его слово или жест приводили в движение десятки миллионов индийцев.

Барон Ирвин же воспринял это свидание с Ганди как «глубоко драматичную личную встречу между вице-королем и индийским лидером».

Ганди оставался невозмутимым, не реагирую на брань и оскорбления в свой адрес (а ее в британских газетах было немало). Он считал очень опасным в образе Англии видеть исключительно врага. Такой подход делал бы невозможным принятие компромиссных или переходных решений. Ганди не хотел допустить, чтобы стремление Индии к независимости превратилось в слепую ненависть к английскому народу.

Ирвин постарался добиться от Ганди согласия на участие конгресса во втором раунде конференции круглого стола в Лондоне. Согласиться на это индийскому вождю было непросто, тем более что месяцем ранее рабочий комитет конгресса подтвердил свое негативное отношение к лондонской конференции. Но с другой стороны, Ганди чувствовал, что кампания гражданского неповиновения идет на спад, так как массы устали.

Ганди затягивал переговоры и, объявляя дни молчания, размышлял о судьбах движения и о том, как может повлиять на него компромисс с Ирвином. И все больше склонялся к необходимости ехать в Лондон. В случае провала конференции, что почти наверняка произойдет, индийцы убедятся, что все средства достижения компромисса исчерпаны и что остается только проведение сатьяграхи в национальном масштабе.

Рискуя вызвать раздражение Лондона, Ирвин все же пошел на некоторые уступки Ганди. А вот Джавахарлал Неру высказывался против соглашения с Ирвином. Другие руководители конгресса готовы были принять любое решение Ганди, доверяя его опыту и интуиции.

4 марта 1931 года было подписано соглашение, которое стало известно как пакт Ганди — Ирвина. Кое-кто в ИНК заговорил о капитуляции Ганди. В Лондоне же видели в соглашении свою победу. Но просчитались.

Ирвин добился отмены бойкота колониальной администрации. Конгрессистам, однако, было теперь позволено вести среди населения пропаганду за независимость страны, разрешались также мирное пикетирование и демонстрации. Была объявлена всеобщая амнистия политических заключенных, отменена монополия на соль, а конгресс был признан официальной политической партией. Вопроса об участии представителей ИНК в работе конференции круглого стола подлежал дополнительному обсуждению, но чувствовалось, что Ганди склонен принять приглашение участвовать в конференции.

Для Джавахарлала Неру заключение соглашения стало трагедией. «Разве для этого наш народ в течение года проявлял такое мужество? — с горечью спрашивал он. — Неужели этим должны были кончиться наши славные слова и дела? А как же быть с резолюцией конгресса о независимости, с клятвой, данной 26 января и столь часто повторяемой?» Как вспоминал Неру, на душе у него было пусто.

Ганди знал, что возможности вице-короля ограничены, поскольку основные политические решения принимаются в Лондоне. Он говорил: «Я молю Бога, чтобы дружба, к которой стремится такой договор, стала постоянной». Важным итогом Махатма считал то, что сохранил за собой и конгрессом право в любой момент возобновить кампанию несотрудничества. Соглашение с Ирвином Ганди рассматривал только как временное урегулирование. Подписывая соглашение с Ганди, колониальные власти тем самым признавали легальность освободительного движения. Находившийся в это время в Индии и неоднократно встречавшийся с Ганди корреспондент американской газеты «Чикаго трибюн» Уильям Ширер отметил: «Отныне вопрос стоял не о том, пожелают ли англичане предоставить Индии независимость, а о том, как и когда они это сделают».

Выступая после подписания делийского пакта на многочисленных пресс-конференциях и давая интервью, Ганди подчеркивал, что конгресс будет отстаивать право Индии на полную независимость, добиваться «пурна свараджа». Когда Ширер спросил Ганди, считает ли он достигнутое своей победой, тот ответил: «Невозможно и не умно говорить, какая из сторон одержала победу в результате мирных переговоров. Если и имеется какая-то победа, то я должен сказать, что она принадлежит обеим сторонам. Индийский национальный конгресс не вымаливал победы. У конгресса есть ясная цель — независимость, ни о какой победе не может быть и речи, пока эта цель не будет достигнута». Ганди вновь посетил лорда Ирвина и заявил, что если конгресс пошлет своего представителя на конференцию круглого стола в Лондон, то лишь для того, чтобы поставить вопрос о независимости.

Разветвленная по всей стране организация конгресса выполнила новую установку своего вождя. Кампания гражданского неповиновения так же внезапно утихла, как и началась. Никто из конгрессистов не рискнул не подчиниться Ганди.

Очередная сессия конгресса прошла 31 марта 1931 года в Карачи. Председательствовал на сессии Валлабхаи Патель, но, как всегда, решающую роль играл Махатма. Без его участия и решающего слова не обсуждался ни один вопрос.

Делийский пакт был одобрен подавляющим большинством голосов. Его поддержал и Джавахарлал Неру. Взвесив все «за» и «против» соглашения, он решил, что к февралю 1931 года правительство было готово потопить в крови участников сатьяграхи. Но власти предпочли урегулирование путем соглашения вместо новых кровавых побоищ.

В Карачи была впервые принята резолюция об экономической политике конгресса, призывавшая к национализации основных отраслей промышленности, облегчению участи эксплуатируемых и ограничению доходов богатых. В связи с этой резолюцией правительственные газеты начали распространять слухи о том, что она была куплена «красным золотом Москвы». Высмеивая эти спекуляции, Неру утверждал, что «это отнюдь не был социализм, и капиталистическое государство легко могло бы принять почти все содержащееся в этой резолюции». При этом он заметил, что если бы коммунисты ознакомились с ней, то несомненно заявили бы, что «она представляет собой типичный продукт буржуазно-реформистского мышления». Отверг Неру и идею о том, что между ним и Ганди была заключена сделка, а экономическая резолюция стала платой за одобрение Неру делийского пакта. «Мысль о том, что я мог бы предъявить Ганди ультиматум или торговаться с ним, кажется мне чудовищной. Мы можем приноравливаться друг к другу или можем расходиться по какому-либо конкретному вопросу, но в наших взаимоотношениях никогда не может быть базарных методов».

Единственным делегатом ИНК на второй раунд конференции круглого стола стал Ганди. Он должен был во всеуслышание заявить о позиции конгресса. Если же англичане все-таки начнут рассматривать требование о предоставлении Индии независимости, то Ганди срочно должен будет вызвать в Лондон других руководителей конгресса. Но надежд на такой поворот событий практически не было.

В апреле 1931 года новым вице-королем Индии стал лорд Уиллингдон. Прежде он был губернатором провинции Бомбей, а затем генерал-губернатором Канады. Он был известен как жесткий администратор и мрачный человек.

Ирвин пригласил Ганди в Бомбей на церемонию передачи власти. Уиллингдон встретил Ганди не слишком тепло, но пригласил его перед отъездом на конференцию в Лондон посетить летнюю резиденцию вице-короля в Симле. Ганди ответил, что будет настаивать на предоставлении Индии полной независимости и что иное решение конгресс не удовлетворит.

Ганди боялся, что в любую минуту на смену перемирию может придти новое противостояние. Поэтому он боялся ехать в Лондон. И только тогда, когда поезд с делегатами от других политических партий, индийских общин и княжеств уже отправился из Дели в Бомбей, Ганди дал окончательное согласие на поездку.

Вице-королю пришлось выделить для Ганди отдельный поезд и приостановить железнодорожное движение от Дели до Бомбея, чтобы Махатма успел на пароход «Мултана», который отплыл в Лондон в конце августа 1931 года в Лондон. Ганди любил морские путешествия, будучи уверен, что они благотворно действуют на здоровье. Целыми днями он сидел на дощатом полу палубы и вел беседы с пассажирами. Европейцев интересовало его понимание Бога. «Мой Бог находится не наверху. Он должен быть познан на земле, — разъяснял Махатма. — Не следует думать о потустороннем мире. Если мы сможем выполнить свой долг здесь, потустороннее само позаботится о себе. Истина — вот мой единственный Бог».

29 августа Ганди взошел на борт корабля «Раджпутана». Его сопровождали Махадев Десай, Пьярелал Найяр, ученик и биограф, и; Дж. Д. Бирла, богатый промышленник, тоже являвшийся учеником Ганди, а также Сароджини Найду и Маделин Слейд, англичанка из богатой и знатной семьи, принявшая от Ганди новое имя Мирабаи. Всем им надлежало опекать Махатму и помогать ему преодолеть трудности европейского быта. Жизнерадостность Сароджини еще больше оттеняла аскетизм Ганди. А Мирабаи без колебаний заявляла изумленным корреспондентам, что, проведя в Индии шесть лет и найдя счастье, не собирается возвращаться домой. «Моя прошлая жизнь в Англии мертва и уже похоронена. Пусть так и будет. Я не имела желания ехать в Лондон и совершаю это путешествие исключительно по просьбе Гандиджи». Ходили слухи, что Мирабаи влюблена в Ганди и ревнует его к другим женщинам. Но не исключено, что влечение Мирабаи к Махатме было чисто духовным. Ромен Роллан утверждал: «Она принесла окончательные обеты в его присутствии. Она купается в счастье… Зная Ганди, приняв его веру, она нашла свой истинный путь».

Мирабаи писала Ромену Роллану 12 ноября 1925 года: «Ах, отец мой, я даже не могла себе представить, насколько он божествен. Я ожидала Пророка, а обрела Ангела».

Ганди пытался урезонить ее от столь пылкого поклонения: «Зачем столь остро желать быть рядом со мной? Для чего прикасаться или целовать мои ноги, которые однажды будут холодны, как смерть? Тело — ничто. Истина, которую я представляю собой, перед вами… Зачем так отчаянно зависеть от меня? Зачем делать все, лишь бы угодить мне? Почему не помимо меня и даже не вопреки мне? Я не устанавливаю никаких пределов для вашей свободы, кроме тех, на которые вы сами согласились. Разбейте кумира, если можете и хотите…»

Маделин-Мирабаи думала, что в последний раз навестит свою мать леди Слейд и навсегда вернется в Индию. Впрочем, в 1959 году Мирабаи Слейд еще раз побывала в Англии, чтобы потом переселиться в Австрию, в страну любимого ей Бетховена, и провести в Вене последние 22 года своей долгой жизни. Она скончалась в 1982 году в возрасте 89 лет.

Для многих поступок Мирабаи казался непостижимым: дочь потомственных аристократов, отказавшись от всех благ обеспеченной беззаботной жизни, целиком посвятила себя служению Индии, ее вождю. Такое у многих не укладывалось в сознании; молодая женщина, вместо того чтобы наслаждаться светскими радостями, блистать в изысканных салонах Лондона, вела тихую аскетичную жизнь в индийской глинобитной хижине, почитая за счастье ухаживать за чужеземным старцем. Другое дело — Энни Безант, профессиональный политик, славе и яркой жизни которой могла бы позавидовать любая европейская женщина. Авторитетом она могла соперничать со многими индийскими лидерами.

Надо сказать, что Ганди решительно осуждал собственный культ. Он не раз говорил: «Я счастлив, когда люди следуют за моими идеями, а не когда они идут за мной… Я не хочу быть объектом поклонения, на который обращена слепая вера, но я хочу верности моим идеям».

Но поклонники все равно боготворили Ганди. А гонды, одно из племен Центральной Индии, создало его культ. Сам Ганди сурово осудил этот предрассудок, но ничего поделать не мог.

В этой поездке Ганди сопровождал его личный секретарь Махадев Десаи, человек удивительной трудоспособности. Он был просто незаменимым помощником Ганди. Уже на пути в Лондон, начиная с Марселя, наступили бешеные по своему ритму дни. Во Франции Ганди ожидали сотни телеграмм и писем, его непрерывно требовали к телефону, корреспонденты газет не давали ему покоя, в городской ратуше в его честь устраивался большой прием, на котором он должен был выступить с речью.

В Лондон Ганди со своей свитой прибыл 12 сентября. В Европе он сразу обрел популярность. На фотографиях тех дней Ганди беззубо улыбается, одет в набедренную повязку, в сандалии и большое белое покрывало, наброшенное на плечи. Вместо того чтобы остановиться в гостинице, он решил жить в Ист-Энде, среди бедняков, у Мюриэл Лестер, которая когда-то была у него в ашраме.

В нем видели проповедника ненасилия и борца за свободу Индии. В Англии Ганди также устроили необыкновенно теплый прием. Все газеты на первых полосах объявили о прибытии Махатмы. Его снимки стали главным сюжетом фотохроники. Предложение поселиться в одном из дворцов или в дорогой гостинице Ганди отверг.

Ганди несколько раз пересекал Индию вдоль и поперек на поезде, на машине или пешком.

Через 45 лет после своего первого посещения Англии Ганди был уже человеком с мировым именем. Люди узнавали и приветствовали его, почтительно уступая ему дорогу.

В Англии бастовали докеры и шахтеры. Правительство из-за кризиса было вынуждено отказаться от золотого стандарта фунта стерлингов, что привело к его резкой девальвации. Из-за этого значительно упала и индийская рупия, жестко привязанная к британскому фунту.

Премьер-министр Макдональд из-за того, что его Кабинет перестали поддерживать часть лейбористов и либералов, вынужден был создать национальное правительство, в которое вошли четверо лейбористов, четверо консерваторов и двое либералов. Лейбористское большинство в палате общин английского парламента объявило Макдональда предателем, что грозило скорыми досрочными выборами. В этих условиях конференция круглого стола потеряла смысл, так как британское правительство не в состоянии было принимать какие-либо принципиальные решения по Индии; Ганди это прекрасно понимал. Но трибуну конференции и свое пребывание в Англии он рассчитывал использовать для разъяснения позиции ИНК.

Конференция круглого стола открылась в большом зале Сент-Джеймсского дворца. Приветствовали конференцию премьер-министр Макдональд и председательствовавший на ней лорд-канцлер Санкэй.

После представителей Индии, которых устраивало сохранение колониального статуса, выступил Ганди. «Индия до сего времени удерживается мечом. Я не сомневаюсь в способности Великобритании и далее удерживать Индию в подчинении при помощи меча. Однако задумайтесь, что лучше — порабощенная, но восставшая Индия или Индия как уважаемый партнер Великобритании, готовая разделить с ней невзгоды и, сплотившись, встретить общую беду. Такая Индия, если потребуется, по своему свободному волеизъявлению сможет вести с Англией совместную борьбу не за эксплуатацию какой-либо из наций или каких-либо людей, а, как это и должно быть, за благополучие всего человечества».

Присутствовавший на конференции Уильям Ширер записал в дневнике, что Ганди «вовсе не святой, а искуснейший политик, хорошо знающий, чего и как следует добиваться в острой политической борьбе. Многие великие политики не всегда могут так умело использовать открывающиеся перед ними возможности из-за неумения, например, совладать с разыгравшимися нервами или, скажем, из-за неспособности превозмочь усталость. Ганди же владеет собой в совершенстве».

Ганди заявил, что члены ИНК не согласятся на меньшее, чем на предоставление Индии полной независимости, включая полный контроль над Вооруженными силами и полицией, самостоятельное ведение международных дел и распоряжение финансами страны. Он заявил: «Было время, когда я гордился своей принадлежностью к Британии. Но вот уже много лет я не признаю британского подданства. Я хочу быть не подданным империи, а гражданином содружества наций, которое основывалось бы на справедливом сотрудничестве, но не на превосходстве одной нации над другой».

Махатма подчеркнул, что Индия не пойдет ни на какое соглашение и отвергнет любую конституцию, если ей не будет предоставлено право выйти из Британского содружества, когда она этого пожелает, что, однако, не означает, что Индия непременно воспользуется им.

Некоторые индийские делегаты обещали британскому правительству, что Индия не будет предъявлять Англии финансовых претензий. Ганди придерживался на сей счет иного мнения: «Этот вопрос должен быть поднят уже сейчас. Ведь народ Индии голодает, экономика страны разрушена». По мнению Ганди, произвольно распоряжаясь индийскими финансами, Англия истратила миллиардные суммы на содержание своих войск и ведение завоевательных войн. Поэтому Индия вправе требовать компенсации.

В отличие от других индийских делегатов, Ганди отказался давать клятву на верность британской короне. Он предложил британскому правительству честно «раскрыть свои карты за столом переговоров», и тогда он решит, стоит ли приносить клятву верности. По залу прошел гул возмущения. Но Ганди попытался достичь хотя бы видимого единства индийских делегатов. Разобщенность соотечественников его угнетала.

Исходу деятельности конференции круглого стола правительство Макдональда придавало исключительно важное значение. Верноподданнические чувства части индийской элиты внушали надежды на успех. Но всю игру портил Ганди. Без согласия Ганди и конгресса любые проекты нового федерального устройства и расширения самоуправления Индии были бессмысленны.

Министр по делам Индии Самуэль Хор сделал вывод: «Ганди своего согласия на изменение существующего статус-кво при наличии разногласий между общинами никогда не даст: не такой он простачок, как некоторые представляют его себе… Однако если мы хотим продемонстрировать миру свою добрую волю в отношении Индии и успокоить лояльные к Британии силы в этой стране, надо на конференции принять заявление, в котором говорилось бы, что целью британского правительства является создание всеиндийской федерации. И то, как воспримет это заявление Ганди, большого значения иметь не будет… Любые политические издержки конференции должны быть списаны за счет неуступчивости и негибкой позиции Ганди».

Но Макдональду очень хотелось, чтобы конференция приняла согласованную резолюцию, но составленную в самых общих выражениях, чтобы британское правительство не взяло на себя конкретных обязательств.

Ганди между тем написал Макдональду письмо: «Мне понятны те трудности, которые стоят на пути окончательного решения общинной проблемы на данном этапе. Поэтому я предлагаю руководствоваться временным и предварительным урегулированием общинного вопроса. Думаю, что до тех пор, пока не будет достигнуто приемлемое соглашение, самым практичным подходом к этой проблеме было бы оставить ее в том состоянии, как она есть, на основе уже существующих правовых положений. Если премьер-министр заявит, что временно, вплоть до выработки будущего соглашения, политика правительства по общинному вопросу будет основываться на действующем законодательстве, то я буду приветствовать такое заявление и окажу ему свою поддержку».

Теперь Ганди нельзя было обвинить в умышленном срыве конференции, поскольку он был готов к компромиссу по самому острому вопросу — по межобщинным отношениям.

Британский Кабинет решил в заключительном заявлении премьер-министра по итогам конференции подчеркнуть, что правительство Великобритании продолжит свои усилия по созданию всеиндийской федерации «особого рода, и если индийцы сделают невозможным ее претворение в жизнь, ответственность за это целиком ляжет на индийскую сторону, а правительство Соединенного Королевства будет считать свои обязательства выполненными».

Ганди встречался с представителями религиозных общин, пойдя на значительные уступки делегатам от индийских общин, в частности от мусульман. Он пытался убедить лидера «неприкасаемых» доктора Амбедкара в том, что миллионы отверженных индийцев могут завоевать социальные и имущественные права вместе со всем индийским народом, а не идя по пути еще большей изоляции общины «неприкасаемых».

На все деловые свидания Ганди ходил пешком, что помогало поддерживать хорошую физическую форму и сохранять бодрость духа.

Тем временем британские консерваторы пригласили индийских мусульман — участников конференции на беседу в Вестминстерский дворец и старались убедить их, что будущее мусульманской общины зависит от того, будут ли они поддерживать британское господство в Индии. Иначе индусское большинство их подавит.

Ганди тоже был приглашен выступить перед членами парламента. Он был удивлен, насколько парламентарии плохо знают историю британского завоевания Индии и современное положение дел в стране. Он отвергал утверждения Черчилля, будто индийцы не способны управлять своей страной. Заявление Ганди о том, что Индия завоюет независимость еще при его жизни, независимо от того, захочет этого Англия или нет, вызвало обвинения его в «легкомысленном подходе» к сложной проблеме, которая, по мнению одного из парламентариев, «вряд ли будет решена до конца века».

Ганди, выступая в парламенте, вдруг попросил у присутствующих перерыва на несколько минут. Он покинул зал и в сопровождении Сароджини Найду и Маделин Слейд проследовал по коридору. Найдя подходящее место, он снял сандалии, сел на корточки и прочел молитву. Потом Махатма вернулся в зал и продолжал отвечать на вопросы.

Король Великобритании Георг V дал аудиенцию Ганди, пригласив его на чашку чая. Индийский вождь пришел в дхоти и сандалиях. Перед визитом в Букингемский дворец кто-то предложил Ганди свой шелковый плащ со словами: «Прикройте вашу наготу». Махатма, улыбнувшись, ответил: «На короле столько одежд, что нам хватит на двоих».

Оставив конференцию, Ганди уехал на три дня в Ланкашир к безработным текстильщикам. Официальные лица предупреждили Ганди, что рабочие крайне озлоблены на него за организацию бойкота английских тканей в Индии и что они не могут гарантировать его безопасность. Но он заметил, что найдет общий язык с английскими рабочими, которым как никому другому понятна горестная участь их индийских братьев.

Дарвин, один из центров текстильной промышленности, встретил Ганди гостеприимно. На кирпичной стене фабрики висел плакат со словами «Мы дружески приветствуем Ганди, так как мы понимаем, что будущее Ланкашира и Индии зависит от мира и сотрудничества».

Махатма был доволен: английские рабочие его понимают правильно. «Безработица всегда и для всех тяжела, — заявил Ганди на митинге текстильщиков, — и моя жизнь посвящена тому, чтобы ликвидировать ее. Но я не могу сделать это без сотрудничества Англии и Индии как свободных и равноправных партнеров». Ведь торговля не может процветать, если одна страна эксплуатирует другую. Ганди объяснил, что вынужден был призвать к бойкоту английских товаров в Индии, потому что дискриминационная политика британского правительства разоряет его страну, вызывает голод и смерть миллионов индийцев. Он сочувствует английским рабочим, но пока не может отменить бойкота их продукции в Индии. Индийские рабочие вследствие колониального гнета живут еще хуже и еще больше страдают из-за безработицы. Ганди призвал рабочих и промышленников Ланкашира повлиять на правительство, чтобы оно предоставило Индии независимость. Свободная Индия будет гораздо лучшим торговым партнером Англии, чем была колониальная Индия.

Он говорил британским рабочим: «У вас три миллиона безработных, а у нас почти триста миллионов, причем шесть месяцев в году. Вы получаете пособие по безработице 70 шиллингов, а у нас среднемесячный доход составляет 7,6 шиллинга».

Ганди был поражен устаревшим оборудованием ланкаширских фабрик, даже более устаревшим, чем на индийских фабриках. Поэтому, полагал Ганди, британскому текстилю трудно конкурировать на мировом рынке.

Конференция круглого стола продолжалась с 7 сентября по 1 декабря 1931 года, но так и не выработала согласованное решение. Британский парламент был распущен, предстояли новые выборы. Вину за провал работы конференции британское правительство попыталось возложить на Ганди. Лорд Бивербрук в статье «Банкротство Ганди», помещенной в консервативной газете «Санди экспресс», утверждал: «Ганди в Англии не поняли. Получив рекламу, которой могла бы позавидовать любая кинозвезда, он, однако, потерпел полное поражение в деле решения проблем Индии. Тем не менее он достиг очень многого: ему уже на второй-третий день удалось расколоть конференцию и растерять остаток своего престижа». Редактор «Обсервер» Дж. Л. Гарвин назвал требование Ганди о предоставлении Индии независимости несбыточным сном. «Если позиции Великобритании в Индии когда-либо будут ослаблены, — предостерегал он, — то там наступит еще большая анархия, чем в Китае».

Перед тем как покинуть Лондон, Ганди сделал заявление: «Я говорю с глубокой горечью и оскорбленным чувством. Однако моя неудача вовсе не означает моего полного поражения. Такого слова в моем словаре не существует». Больше всего, по признанию Махатмы, его расстроили религиозно-общинные разногласия индийских делегатов. Но он не терял оптимизма. «У меня нет ни тени сомнения, что айсберг общинных распрей растопится в лучах солнца свободы».

Конференция завершилась полным провалом. «Это было пестрое собрание. Большинство делегатов представляли лишь самих себя… — утверждал Джавахарлал Неру. — Вполне естественно, что на этом сборище представителей привилегированных кругов — империалистических, феодальных, финансовых, промышленных, религиозных, общинных — руководство делегацией Британской Индии обычно выпадало на долю Ага Хана, который в известной степени воплощал все их интересы. Тесно связанный на протяжении жизни целого поколения с английским империализмом и английским правящим классом, живя главным образом в Англии, он вполне мог оценить и представлять интересы и точку зрения наших правителей… Вся ирония заключалась в том, что считалось, будто он представляет Индию».

Тем временем министр по делам Индии представил Кабинету записку о том, что обстановка в Бенгалии ухудшается с каждым днем. «Террористическая кампания направлена против всех официальных лиц. Опасности подвергаются, например, служащие по сбору налога во время исполнения ими своего долга». Губернатор Бенгалии прислал телеграмму с просьбой задержать возвращение из отпуска начальника бенгальской полиции сэра Чарльза Тегарта, поскольку иначе он обязательно будет убит.

Английский Кабинет единодушно одобрил предложение губернатора Бенгалии о немедленном введении в силу чрезвычайных мер. По всей Бенгалии учреждались особые трибуналы, которые могли действовать вне существующего законодательства и судебных процедур. Лицам, подозреваемым в подготовке террористических актов, могли выноситься смертные приговоры.

Обстановка в Бенгалии заставила Ганди поторопиться с возвращением на родину, хотя он и задержался на несколько дней в Европе, посетив Францию, Швейцарию и Италию.

Ганди опасался новой мировой войны. Он заявлял встречавшим его европейцам: «Мир смертельно болен от жажды крови. Мир ищет выхода из этой беды. Я смею думать, что уникальный метод Индии — ненасилие — может указать странам выход из ужасов войны».

Долгая и сердечная беседа состоялся у Ганди с Роменом Ролланом в Швейцарии. «Бог — не какая-то личность, — разъяснял Махатма свой взгляд на Бога писателю-атеисту. — Бог — это наш внутренний принцип. Вот почему я говорю, что Истина и есть Бог».

В Риме Ганди встретился с Муссолини и имел с ним вполне сердечный разговор. Итальянский диктатор дал в честь Ганди прием в Палаццо Венеция и пригласил его пожить несколько дней на вилле Торлониа. Ганди вел на поводке козла, которого повсюду возил с собой. Он похвалил Муссолини как человека с самыми добрыми помыслами, который по мере своих сил и возможностей стремится выполнить миссию, возложенную на него Богом. Ганди заявил Муссолини, что не сомневается в том, что доживет до освобождения Индии и увидит это великое событие собственными глазами. Муссолини в свою очередь говорил своей жене Рашель, что Ганди — святой и гений, уникальный дар которого заключается в том, что он сумел использовать доброту как оружие. Он считал, что Ганди — один из немногих в мире, кто знает, как обращаться с англичанами, и если Индия завоюет свободу, она будет обязана этим Ганди.

Муссолини для Ганди, безусловно, был добрым человеком, более добрым, чем те британские министры, с которыми Ганди беседовал неизменно благожелательно. Ведь дуче, по крайней мере, не был властелином Индии.

Ганди попросил аудиенции у папы римского, но тот отказал ему, как иноверцу. Махатма посетил Ватикан как паломник и восторгался великолепием собора Святого Петра, Сикстинской капеллой, скульптурами и фресками. Но признался, что в искусстве разбирается слабо. Он помнил о крови и поте людей, трудом которых создавались архитектурные шедевры, в том числе высшее достижение индийского зодчества — беломраморный Тадж-Махал. Больше всего Ганди ценил естественную красоту природы, и в этом он был солидарен с Львом Толстым.

В Бомбей Ганди прибыл 28 декабря 1931 года. Его встречали многотысячные толпы, возникали стихийные митинги. Власти привели военных в боевую готовность, выслали усиленные полицейские наряды.

«Я вернулся с пустыми руками. Но я не поступился честью своей страны», — честно признался Ганди. Но это признание вызвало не разочарование, а всплеск энтузиазма. Индийцы были готовы к борьбе.

Но индийские либералы стали распускать слухи о заговоре в конгрессе против Ганди, которого будто бы хотят изгнать из ИНК. Правда, повторяя этот слух, английский журналист Г. Болтон справедливо заметил, что, «изгнав Ганди, конгресс, по всей вероятности, изгнал бы половину своих членов». И разумеется, никто не собирался изгонять Ганди из конгресса. Независимо от того, возглавлял Ганди ИНК или нет, он всегда решающим образом влиял на его деятельность. Авторитет Ганди в партии всегда оставался непоколебимым. Именно он по своему усмотрению выдвигал председателей и генеральных секретарей конгресса. Его мнение и слово, как идейного вождя, значили больше, чем решения руководящих органов. Хотя в конгрессе были левые, правые и центристские фракции, никто из лидеров конгресса, даже не разделявших многие взгляды Ганди, не мог рискнуть интриговать против него.

«Бестолков Ганди или нет — об этом пусть судят наши друзья-либералы, — утверждал Джавахарлал Неру. — Проводимая им политика порой метафизична и трудна для понимания. Но он настоящий человек действия, мужественный человек, всегда выполняющий свои обязательства. Если „бестолковость“ дает столь значительные практические результаты, то ее стоит сравнить с „практической политикой“, которая начинается и кончается в Кабинете и в избранных кругах. Конечно, миллионы его последователей были „бестолковыми“ в том смысле, что они ничего не знали о политике и конституциях. Они думали лишь о своих материальных нуждах, о пище, крове, одежде и земле».

Джавахарлал Неру и другие сподвижники Ганди, спешившие повидать его после поездки в Европу, были арестованы еще по дороге в Бомбей.

Лорд Уиллингдон попробовал ужесточить политику в Индии и наказать зачинщиков беспорядков, игнорируя предупреждения своих министров о том, что сатьяграха не может быть подавлена с помощью армии и полиции и способна парализовать как работу государственных органов, так и экономическую жизнь страны. «Разве юродивое ненасилие — орудие блаженных пророков — может соперничать с решительным действием солдата, для которого венец всякой морали — выполнение приказа?» — задавался риторическим вопросом вице-король. Некоторые чиновники возражали, что кампания гражданского неповиновения — это специфическая форма принуждения, используемая миллионами подданных против неугодного им государства, но Уиллингдон не прислушался к разумным советам. В Бенгалии, в Северо-Западном пограничном районе и в Соединенных провинциях было введено чрезвычайное положение. Вице-король заявил о своем намерении покончить с конгрессом.

Ганди пытался получить аудиенцию у лорда Уиллингдона, но не преуспел в этом. На смену либерализма лорда Ирвина пришли карательные акции в виде расстрелов демонстрантов и публичных порок непокорных. «Правительство бесстыдно нарушило Делийский пакт, — заявил Ганди. — Нация должна ответить на этот вызов». Он поддержал решение рабочего комитета конгресса возобновить кампанию гражданского неповиновения и призывал свободные народы мира и их правительства проявить солидарность с индийским народом.

4 января 1932 года, в три часа утра, чтобы не провоцировать массовых беспорядков, Ганди арестовали и отправили в тюрьму. Губернатор Бомбея сэр Фредерик предлагал депортировать Ганди на Андаманские острова или в Аден, но вице-король на такое не решился, опасаясь взрыва народного возмущения в стране. Ганди пошутил, что совсем недавно был гостем короля Англии в Букингемском дворце и пил с ним ароматные цветочные чаи, собранные на плантациях Индии, а теперь стал гостем вице-короля в центральной тюрьме близ Пуны. В тюрьме Ганди посетил министр внутренних дел бомбейского правительства Томас, пытавшийся уговорить его хотя бы частично одобрить новую конституцию Индии. «Почему бы вам не принять на сегодняшний день половину булки?» — осведомился министр. Ганди ответил: «Может быть, я и сделал бы это, будь это хлебом, а не камнем».

Были также арестованы все члены рабочего комитета конгресса. Аресты осуществлялись в рождественские праздники, и Ганди иронизировал по этому поводу: «Я воспринимаю их (аресты. — А.В.) как рождественские подарки от лорда Уиллингдона, нашего вице-короля, истинного христианина».

Уиллингдон верил, что Восток говорит о ненасилии, но понимает только силу. Поэтому он предоставил полиции неограниченные полномочия. По всей Индии было объявлено осадное положение.

13 января 1932 года Кабинет министров в Лондоне обсудил обстановку в Индии. Министр по делам Индии сэр Самуэль Хор был обеспокоен возможными последствиями массовых арестов. В тюрьмах оказалось слишком много, по его словам, «незначительных людей», не представляющих реальной угрозы. Крайние меры могут вызвать обратный эффект. Хор объяснил, что для ареста Ганди был применен вердикт аж 1818 года, известный как указ «о достаточных основаниях», т. е. фактически о превентивном аресте на усмотрение властей. Узнику, по словам министра, были созданы улучшенные условия содержания. Ему разрешены свидания. Однако Ганди было четко разъяснено, что в случае если он при встрече со своими друзьями будет склонять их к неподчинению властям, дальнейшие встречи будут запрещены.

Выступая в парламенте, Самуэль Хор от имени правительства заявил: «Я признаю, что одобренные нами указы весьма крутые и суровые. Они охватывают почти все стороны индийской жизни». Он добавил, что хотя «собаки и лают, караван продолжает идти своим путем». Но «собакам», как иронизировал Джавахарлал Неру, лаять было затруднительно: они были в тюрьмах и в намордниках.

За решеткой оказались 90 тысяч членов ИНК. Конгресс и примыкавшие к нему рабочие, крестьянские, женские и молодежные организации были объявлены неконституционными. Была введена цензура. В прессе нельзя было упоминать фамилии арестованного или осужденного.

Британская пресса обвиняла конгресс в насилии и в навязывании народу своей диктатуры. «Должностные лица всех рангов громко провозглашали свою добродетель и миролюбие и кричали о том, сколь греховен и непримирим конгресс. Они заявляли, что стоят за демократию, в то время как конгресс отдает предпочтение диктатуре… В своем энтузиазме эти поборники правого дела забывали о таких пустяках, как указы, подавление всех свобод, о намордниках, надетых на газеты и типографии, о людях, брошенных без суда в тюрьмы… Забывали они и о характере английского владычества в Индии. Министры (наши соотечественники), — вспоминал Джавахарлал Неру, — красноречиво расписывали, как конгрессисты „оттачивают свои топоры“ (в тюрьме), в то время как сами они трудятся на благо общества…»

Несмотря на репрессии, в различных провинциях продолжались активные выступления кисанов — крестьян, отказывающихся платить налоги правительству и помещикам. Начались восстания в Кашмире, Алворе и некоторых других княжествах.

Британское правительство стремилось расколоть индийское освободительное движение. После консультаций с лидерами индийских общинных партий, представлявших религиозные и другие меньшинства, участники конференции круглого стола подготовили, а английское правительство одобрило закон об общинном представительстве в индийских законодательных органах, где для общин устанавливались квоты.

Поскольку Ганди не удалось достичь соглашения о единстве действий с Мусульманской лигой, он публично заявил, что обрекает себя на мученичество, чтобы воспрепятствовать осуществлению английского замысла противопоставить кастовых индусов «неприкасаемым» — беднейшим и самым бесправным слоям индийского общества, о чем послал премьеру Макдональду из тюрьмы несколько телеграмм.

17 августа 1932 года британский премьер-министр Джеймс Рамсей Макдональд распорядился, чтобы правительство Индии предоставило отдельное избирательное право для «неприкасаемых», как в свое время для мусульман. «Я должен воспротивиться Вашему решению ценой своей жизни, — написал ему Ганди. — Единственный способ, каким я располагаю, — это объявить голодовку до самой смерти…»

И в сентябре 1932 года Ганди действительно объявил голодовку и решил обречь себя на голодную смерть в случае, если закон о предоставлении «неприкасаемым» отдельной избирательной курии не будет отменен. Общинный закон фактически увековечивал изоляцию миллионов «неприкасаемых», противопоставляя их остальным индусам.

Многие конгрессисты не понимали этого поступка Ганди. Почему он пошел на крайнюю меру всего лишь для решения вопроса о порядке участия «неприкасаемых» в выборах в Законодательные собрания? Джавахарлала Неру тоже огорчал религиозный и сентиментальный подход Ганди к большой политике. Он писал из тюрьмы: «Наше тюремное существование, мирное и однообразное, вдруг всколыхнула в сентябре 1932 года новость, взорвавшаяся, как бомба: Ганди решил „голодать до смерти“ в знак протеста против решения Рамсея Макдональда предоставить отдельное избирательное право для „неприкасаемых“. Как он умел нас повергнуть в шок! Два дня подряд я пребывал в потемках». Позднее Неру признавался: «Я был в ярости от того, что он избрал столь маловажный вопрос для своей высшей жертвы… Но Бапу обладал удивительным даром делать то, что нужно, тогда, когда нужно; возможно, его поступок — неоправданный, с моей точки зрения — будет иметь огромные последствия не только в узкой области, которую он избрал, но и в более широком плане нашей общенациональной борьбы… И до нас дошла новость о необыкновенном восстании по всей стране, волшебной волне воодушевления, потрясшей все индусское общество; похоже, с неприкасаемостью покончено. Что за волшебник — этот маленький человечек, сидящий в тюрьме Йервада, думал я; он знает, как достучаться до людских сердец!»

Ганди, в отличие от своего друга, не считал разум единственным источником познания; чувственный опыт и интуиция ценились им даже больше. Ганди давал каждому крестьянину свободу думать привычными для того интуитивно-чувственными категориями. И при этом крестьяне объединялись для бойкота английских товаров или неуплаты налогов, становясь участниками национально-освободительного движения.

На просьбы соратников и друзей не начинать голодовку Ганди твердо отвечал, что для него ликвидация позорной системы неприкасаемости является неразрывной частью независимости, и его жертвенная смерть лишь укрепит индийский национализм и приблизит Индию к свободе.

20 сентября Ганди, очнувшись в половине третьего утра от забытья, почувствовал острую потребность посоветоваться с Тагором. Он написал поэту письмо. Тагор тут же телеграфировал: «Ради единства Индии и ее общественной целостности драгоценная жизнь стоит того, чтобы принести ее в жертву… Я горячо надеюсь, что мы не останемся бессердечными, чтобы допустить свершиться такой национальной трагедии. Наши скорбящие сердца разделяют вашу возвышенную епитимью с благоговением и любовью».

В день получения ответа от Тагора Ганди начал голодовку. Вместе с ним в знак солидарности 24-часовую голодовку объявили несколько миллионов индийцев. По всей стране индийцы, собравшись группами, исполняли траурные национальные песни, в тысячах индуистских храмах возносили молитвы.

Тагор, обращаясь к студентам народного университета в Шантиникетоне, сказал: «Епитимья, которую Махатмаджи наложил на себя, не какой-то ритуал; его страдание является призывом ко всей Индии и ко всему миру… Махатмаджи постоянно указывал на пагубность разобщения нашей страны… Против глубоко укоренившейся в нашем обществе моральной слабости и выступил Махатмаджи со своим последним словом». Поэт бросил стране укор, что если ничего не будет сделано для спасения жизни Ганди, то «каждый индус окажется его убийцей».

Голодовка Ганди в центральной тюрьме Йервада длилась уже четыре дня. Состояние его здоровья на этот раз быстро ухудшалось, и врачи опасались за жизнь Ганди. Гипертонические кризы сменялись упадком сил. «Смерть может наступить в любой момент», — заключили тюремные доктора, посоветовав перенести голодающего в тюремный двор. Сароджини Найду, находившейся в женском отделении тюрьмы, разрешили ухаживать за больным.

Еще до начала голодовки Ганди двери некоторых индуистских храмов, наиболее почитаемых в Индии, распахнулись перед «неприкасаемыми», в некоторых округах отменили всякую дискриминацию хариджан. Мать Неру, ортодоксальная брахманка, сообщила сыну в тюрьму, что примет пищу из рук «неприкасаемого» и что по всей стране женщины из высшей касты последовали ее примеру, а в университете Бенареса пандиты из числа брахманов устраивали общественные трапезы вместе с дворниками, уборщиками и ассенизаторами.

В эти дни Джавахарлал Неру писал из тюрьмы дочери Индире: «Я совершенно потрясен и не знаю, как быть. До меня дошли вести, ужасные вести, что Бапу решил уморить себя голодом. Мой маленький мир, в котором он занимает такое большое место, колеблется, дрожит и рушится; кажется, повсюду воцарились мрак и пустота… Неужели я его больше не увижу? И к кому же я пойду, когда меня будут одолевать сомнения и я буду нуждаться в мудром совете или, если я буду огорчен, опечален и мне понадобится утешение чуткого, любящего друга? Что мы все будем делать, когда не станет нашего любимого вождя, который вдохновлял и вел нас?

Печаль и слезы — плохие спутники в этом мире. „Слез пролито больше, чем в Великом океане воды“, — сказал Будда, и слез будет пролито еще больше, прежде чем в этом несчастном мире установится справедливость. Наша задача все еще стоит перед нами, великое дело призывает нас, и для нас, и для тех, кто последует за нами, не может быть передышки, пока мы не завершим этого дела…»

Юную Индиру глубоко тронуло письмо отца. Она не раз встречала Бапу в доме родителей и забиралась к нему на колени. Индира помнила, как заботливо относился Бапу к ее больной матери, и решила добиться свидания с Махатмой. Как дочери Неру, ей разрешили вместе с двумя младшими племянниками посетить голодающего узника.

Ганди лежал на плетеном топчане в маленьком тюремном дворике. Его лицо было спокойно. Спит, подумала Индира. Но Ганди сразу заметил гостью и улыбнулся.

— Какой подарок старику! — тихо проговорил он. — Я так рад видеть вас, дети. Ты хорошо выглядишь, Инда. Поправилась. Подойдите ко мне поближе, дети, чтобы я мог лучше разглядеть вас. О, как, должно быть, скучает по тебе отец, девочка!

Ганди спросил Индиру: как отец, как здоровье матери, что говорят врачи, как учеба, какие планы на будущее; одобрил ее намерение поступить в университет Тагора. Но ничего не говорил о себе.

В тот же день Ганди продиктовал телеграмму Неру: «В течение всех этих дней страданий вы стоите перед моим мысленным взором. Очень хочу знать ваше мнение. Вы знаете, как я ценю вас. Видел Инду и детей Сварупы. У Инды счастливый и вполне здоровый вид. Чувствую себя очень хорошо. Телеграфируйте ответ. Шлю свою любовь». Письма вождь мог и не дождаться, поэтому просил Неру ответить телеграммой.

Правительство сделало гуманный жест, позволив двум арестантам обменяться телеграммами. Неру ответил: «Ваша телеграмма и краткие известия о том, что достигнуто какое-то урегулирование, доставили мне облегчение и радость. Первые известия о принятом вами решении объявить голодовку вызвали душевное страдание и смятение, но в конечном счете оптимизм восторжествовал и я вновь обрел душевный мир. Никакая жертва не является слишком большой, если она принесена ради угнетенных, обездоленных каст. О свободе нужно судить по степени свободы самых низших, но я опасаюсь, как бы другие проблемы не отодвинули на задний план единственную цель. Не могу судить об этом с религиозной точки зрения. Опасаюсь, что ваши методы могут быть использованы другими; но как я могу брать на себя смелость давать советы волшебнику? Шлю свою любовь».

К тюрьме, где сидел Ганди, потянулись оставшиеся на свободе лидеры ИНК Патель, Махадев Десаи, Раджендра Прасад, Сапру, лидеры «неприкасаемых» доктор Амбедкар и доктор Соланки, крупнейший промышленник Индии Бирла; приехал и Рабиндранат Тагор. Кастурбай была переведена в тюрьму к мужу из тюрьмы в Сабармати, где была заключена.

В Пуне срочно начались переговоры между лидерами кастовых индийских общин и руководителем всеиндийской организации «неприкасаемых» индусов доктором Амбедкаром. «Неприкасаемым», индуистам по вере, не дозволялось посещать индуистские храмы, они не могли пить воду из одного источника с кастовыми индусами, даже находиться рядом с ними; чтобы не осквернить своим прикосновением других людей, они носили на шее предупреждающий колокольчик.

Амбедкар не питал любви к высшим индуистским кастам, вынашивал планы обратить миллионы своих последователей в буддизм, где все равны. Он даже назвал последнюю голодовку Ганди «политическим трюком», что вызвало в Индии бурю негодования. Но Ганди и не скрывал политического характера своих голодовок. Он разъяснял, что его голодовки проводятся в знак протеста против определенных событий. «Все посты и все епитимьи, — говорил он, — должны быть, насколько это возможно, скрытыми. Но мой пост — одновременно епитимья и обвинение, а обвинение должно быть публичным».

Начавшиеся в стране масштабные волнения в связи с голодовкой Ганди и угроза его быстрой смерти ускорили ход переговоров между лидерами организации «неприкасаемых», индуистской общинной партией «Хинду махасабха» и конгрессом. Обессиленный Ганди, которого навещали участники переговоров, соглашался только на большее гарантированное представительство «неприкасаемых» в законодательных органах при условии ликвидации для них отдельной избирательной курии. 23 сентября, на четвертый день голодовки, врач объявил, что Ганди при смерти. Это известие ускорило достижение компромисса на переговорах. В результате в Пуне был подписан соответствующий пакт. Амбедкар на пресс-конференции в Бомбее публично признал правоту Ганди, заявив: «Я очень благодарен Махатме за то, что он вызволил меня, должно быть, из чрезвычайно сложной ситуации».

Но Ганди не прекратил голодовки. Он требовал официального одобрения пунского пакта английским правительством. Каждый день и час промедления мог оказаться роковым. Ганди от слабости уже не мог говорить. На Даунинг-стрит были посланы срочные телеграммы. Ответная телеграмма от премьер-министра Макдональда с одобрением пакта пришла 26 сентября 1932 года.

Ганди прекратил голодовку и медленно выпил стакан апельсинового сока, который ему подала Кастурбай. Присутствовавший при этом Рабиндранат Тагор спел свои гимны. Махатма из-за слабости не мог говорить, но улыбнулся Тагору и другим своим друзьям.

Ганди совершил настоящую революцию: то, что на протяжении тридцати веков считалось смертным грехом для правоверного индуиста, стало теперь символом чести и очищенной совести. Можно сказать, что Ганди начал демократическую реформу индуизма. Десятки тысяч больших и малых храмов и святых мест, куда ранее не допускали «неприкасаемых», теперь открылись для них. Принадлежащая к высшей индуистской касте кашмирских брахманов и отличавшаяся исключительной набожностью, Сваруп Рани Неру, мать Джавахарлала Неру, публично приняла пищу из рук «неприкасаемого». Миллионы индийских женщин тут же последовали ее примеру. Ректор привилегированного и традиционно консервативного индуистского университета в священном городе индусов Бенаресе вместе с представителями благородных каст устроил в эти дни большую совместную трапезу с уборщиками отхожих мест, подметальщиками улиц, грузчиками, землекопами и другими «неприкасаемыми», выполнявшими самые грязные работы.

С февраля 1933 года Ганди издавал специальный еженедельный журнал «Хариджан», где помещались статьи, критиковавшие постулаты ортодоксального индуизма и защищавшие права «неприкасаемых». Он даже заявил: «Я не хочу родиться заново. Но если это должно произойти, я хотел бы оказаться среди „неприкасаемых“, чтобы разделить их печали, их страдания и оскорбления, которые им наносят. Тогда мне, возможно, представится случай освободить их и себя от этого жалкого состояния». А по поводу неприкасаемости он пришел к выводу, что «это зло еще страшнее, чем я себе представлял. Его нельзя истребить при помощи денег, внешних организаций или даже с помощью наделения хариджанов определенной политической властью. Конечно, все это нужно.

Но чтобы эти средства подействовали, они должны опираться на деятельность по самоочищению, то есть молитву и пост. Ведь надо произвести полный переворот в индусском мышлении, вырвать с корнем ужасную и постыдную доктрину о прирожденном неравенстве людей, существовании высших и низших, отравившую индуизм и медленно подрывающую само его существование».

Надо сказать, что в независимой Индии защита прав «неприкасаемых» осуществляется по той схеме, которую первоначально предлагали британское правительство и лидеры общины, а не путем растворения «неприкасаемых» в основной массе индусов, как на это надеялся Ганди. Для «неприкасаемых» выделяются квоты в университетах, органах управления и выборных органах. При этом большинство индусов, особенно в деревнях и небольших городах, относятся к ним как к людям второго сорта. Сами же хариджаны требуют отделения от индусской общины, в противоположность тому, о чем мечтал Ганди.

Со всех концов страны к Ганди в тюрьму поступали тысячи резолюций и обращений городских митингов и крестьянских сходов, посланий от рабочих, студенческих и женских организаций, от местных комитетов ИНК. Поступали и тысячи личных писем и телеграмм, посланий и поздравлений Ганди с победой, в поддержку общеиндийского единства.

Ганди был глубоко верующим индусом, но одновременно поборником веротерпимости и сотрудничества всех религий. Он призывал народ не наносить обиды обидчикам, но и не мириться с социальным злом. Он мечтал, что наступит время, когда мусульманин по-братски обнимется с индусом, фабрикант возлюбит своего рабочего, а землевладелец — крестьянина.

В принципе, Ганди был против владения личной собственностью и собственности не имел. Он писал: «Я утверждаю, что мы в известном смысле воры. Когда я беру и владею тем, что превосходит мои непосредственные нужды, я обворовываю другого… И если бы каждый человек брал не более того, что ему положено, в мире не было бы бедности, никто не умирал бы с голоду».

Но его нравственным принципам могли следовать лишь немногие, и он болезненно это переживал.

В политике Ганди был реалистом, но исходил из того, что нравственное совершенствование людей независимо от их социального положения способно изменить общество и даже перевоспитать колонизаторов, потому прибегал к голодовкам протеста и искал компромиссов с колониальными властями.

На конференции круглого стола Ганди, обращаясь к английским министрам и лордам, заявил: «Вы тоже будете страдать, потому что я хочу затронуть ваши сердца, но когда они будут тронуты, настанет психологический момент для переговоров». Британские политики ему, разумеется, не поверили.

Приверженность Джавахарлала Неру, как и его отца, к ясности и логике вступала в противоречие с личной жертвенностью и интуитивизмом Ганди. Но со временем Неру осознал, что Махатма лучше, чем кто-либо другой в Индии, знает и понимает свой народ; итоге его решения более здравы, чем те понятные для народа, но лишенные ясной логики объяснения, в которые он их облекает. Ганди основал новое политическое мышление, где слабость стала силой, а сила — слабостью. И в этот раз голодовка Ганди, казавшаяся Неру совершенно не оправданным действием, привела к важному политическому результату, вызвав тектонический сдвиг в сознании сотен миллионов индийцев.

После принятия пунского пакта правительство распорядилось ужесточить тюремный режим для Ганди. Посетителей к нему больше не допускали, и связь с внешним миром была чрезвычайно затруднена. Два-три раза Ганди возобновлял голодовки протеста по поводу отдельных случаев нарушения прав хариджан.

Руководители индийской либеральной партии Т. Б. Сапру и М. Р. Джаякар добились у английского министра по делам Индии разрешения посетить Ганди в тюрьме и обсудить с ним будущую конституцию Индии. Но вице-король отказался выполнить это указание. Он добивался полной капитуляции Ганди и конгресса. Уиллингдон телеграфировал в Лондон о нецелесообразности бесед с Ганди, чтобы не создалось впечатление, будто власти добиваются сотрудничества с конгрессом и лично с Ганди. Вице-король утверждал: «Позиция конгресса сейчас значительно слабее по сравнению с 1930 годом, и он утратил свое влияние на массы. Если конгресс восстановит свои позиции или будут осуществлены предлагаемые встречи и беседы, то они произведут впечатление, что правительство пытается заручиться поддержкой конгресса. Это крайне разочаровало бы умеренные элементы, которые в настоящих условиях, думается, способны самостоятельно провести первую избирательную кампанию и обеспечить новой конституции хорошее начало». Правительство согласилось с вице-королем.

В обстановке жестокого подавления массового движения Ганди 8 мая 1933 года объявил, что начнет новую голодовку, которую будет соблюдать 21 день. Ганди вспоминал: «В ту ночь, когда на меня снизошло вдохновение, я был охвачен ужасной тоской… Я не видел никакого исхода. Я был раздавлен под грузом своей ответственности. Я услышал голос, звучащий словно издалека, но при этом совсем рядом, так же отчетливо, будто меня окликал человек, и неудержимо. Я не спал, когда услышал голос… Я прислушался, убедился, что это именно голос, и борьба прекратилась. Я был спокоен. Решение было принято в согласии с ним, назначены день и час поста. Меня обуяла радость».

Итак, голодовка была подсказана ему внутренним голосом и должна была «повысить бдительность и внимание к проблеме хариджан». Ганди специально оговорил, что его голодовка не будет использована в целях кампании гражданского неповиновения. По рекомендации Ганди рабочий комитет ИНК принял решение приостановить гражданское неповиновение на шесть недель, начиная с 9 мая 1933 года.

В этот день лорд Уиллингдон заявил, что «у правительства нет намерения вести какие-либо переговоры с конгрессом о прекращении гражданского неповиновения или об освобождении заключенных».

В Лондоне без участия конгресса при содействии индийских пробританских партий, представителей княжеств и религиозных общин состоялась третья конференция круглого стола, где были окончательно сформулированы предложения по новому конституционному устройству Индии как британской колонии. Уиллингдон спешил провести первую в истории Индии избирательную кампанию.

Приостановка кампании гражданского неповиновения вызвала разочарование среди представителей левого крыла конгресса. Находившиеся в это время в Вене В. Патель и С. Ч. Бос обнародовали заявление, что «последнее указание Ганди о приостановлении гражданского неповиновения является признанием поражения». Они настаивали, что «внутри конгресса должна быть сформирована новая партия из радикальных элементов».

Вице-король в политическом отчете английскому правительству 1 июля 1933 года с удовлетворением писал: «Ганди, как руководитель, открыто подвергается нападкам как слева, так и справа. Ведомый им конгресс после 14 лет непрерывной борьбы достиг опасной черты, близкой к краху. В рядах конгресса существуют глубокие разногласия по поводу выбора политического курса и царит общее падение духа. Единственным человеком, который, должно быть, еще способен объединить конгресс, является Ганди. Он прекрасно понимает, что его влияние зависит, в сущности, от того, какие отношения у него установятся с правительством. Если ему удастся создать впечатление, что правительство выражает готовность иметь с ним дело, его влияние возрастет на 100 процентов».

Лорд Уиллингдон в бытность губернатором Бомбея в 1915 году неоднократно встречался с Ганди, считая поддержание с ним личных контактов политически целесообразным. Теперь времена изменились и вице-король полностью игнорировал Ганди как вождя конгресса. В отчете правительству Уиллингдон охарактеризовал Ганди как «самого проницательного политика в Индии и признанного лидера партии, чья цель — независимость… Конгресс может изменить тактику, но никогда не отойдет от своих намерений».

Часть национальной буржуазии и феодальная знать, напуганные размахом движения ненасильственного сопротивления, предпочли положиться на добрую волю Англии и удовлетвориться теми уступками, которые могли быть предоставлены по новой конституции.

Ганди ощущал спад борьбы, чувствовал усталость людей. Он решил теперь посвятить себя общению с беднейшими слоями народа и борьбе за осуществление социальных реформ. Руководители конгресса были в растерянности, считая решение Ганди движением вспять.

12 июля 1933 года в Пуне прошла неофициальная конференция конгресса, которая уполномочила Ганди вступить в переговоры с вице-королем. Ганди послал телеграмму лорду Уиллингдону с просьбой дать ему аудиенцию, но получил отказ.

1 августа власти, опасаясь, что Ганди умрет в заключении, освободили его из тюрьмы, ограничив местожительство городом Пуна. Тогда Махатма, предварительно поставив в известность власти, нарушил предписание о невыезде из Пуны и отправился в Гуджарат для встречи с крестьянами. Его сразу же арестовали и приговорили к году тюрьмы, но Ганди потребовал, чтобы ему предоставили возможность руководить из тюрьмы движением в защиту хариджан. Когда правительство отклонило это требование, Махатма начал недельную голодовку протеста. Его перевели в тюремную больницу. Ганди готовился принять смерть: попрощался с близкими и друзьями, распорядился немногочисленными личными вещами. Правительство, однако, испугалось, что смерть Ганди спровоцирует массовые протесты, и выпустило его на свободу.

К тому времени освободили из тюрьмы и Джавахарлала Неру. Он жаждал повидаться с Ганди и направился в Пуну. Ганди встретил его сердечно и поинтересовался, чем он расстроен. Неру откровенно сказал о своем недовольстве отходом конгресса от прежних решений и целей политической борьбы.

Неру считал, что народу нужен вдохновляющий политический идеал, чтобы продолжать борьбу. Ганди согласился, но заметил, что однажды определив целью независимость Индии, незачем говорить о ней постоянно. Достаточно, чтобы в каждый данный момент был сделан один правильный шаг к цели.

Махатма стремился смягчить разногласия со своим любимым учеником. Беседа продолжалась несколько часов. Неру пытался убедить Ганди в своей правоте. «Необходимо, чтобы конгресс уже теперь открыто заявил о своем намерении добиваться после получения Индией независимости перераспределения общественных богатств, ограничения прав привилегированного класса и передачи под контроль государства крупного производства».

Ганди соглашался, что «без пересмотра имущественных интересов положение народа нельзя улучшить». Но перераспределение имущества должно осуществляться на добровольных началах. Неру же не верил, что богатые добровольно поделятся с бедными.

Ганди, понимая, что Неру не вполне удовлетворен беседой, в специальном письме разъяснял ему: «Главное различие между массовым гражданским сопротивлением и индивидуальным заключается в том, что в последнем участвует человек как совершенно независимый субъект и что его неудача не затрагивает других людей. При массовой же кампании неудача одного обычно неблагоприятно отражается на остальных…» Он также подчеркнул, что при массовой сатьяграхе необходимо руководство проведением кампании, а при индивидуальной в нем нет нужды; при коллективных выступлениях государству легче справиться с неповиновением, тогда как иметь дело с индивидуумом ему куда сложнее. При этом Ганди еще раз повторил, что средства, применяемые в борьбе, важнее цели. Письмо не убедило Неру. Средства, по его мнению, безусловно имеют значение, но их не стоит противопоставлять цели.

Неру вспоминал, насколько сильно расходился он тогда во взглядах с Ганди, и не был уверен, что они смогут сотрудничать в будущем. Ему казался отступничеством призыв Ганди ко всем руководящим органам ИНК прекратить работу. Неру же настаивал, чтобы его по-прежнему считали генеральным секретарем конгресса. Уход с постов в партии он расценивал как дезертирство.

В отличии от Ганди, который сосредоточился на оказании помощи хариджанам, Неру написал памфлет «Куда идет Индия?» Там он утверждал: «Главная цель, к которой должна стремиться Индия, может быть сформулирована как уничтожение эксплуатации ее народа. Политически это должно означать достижение независимости и разрыв с англичанами… С точки зрения экономической и социальной это должно означать конец всем особым классовым привилегиям и имущественному неравенству».

Между тем в конгрессе обозначалась соглашательская группа, готовая идти на компромисс с властями и заняться разрешенной конституцией деятельностью в законодательных органах. Но консолидировалось и левое крыло конгресса во главе с Неру и Босом. Ганди, как всегда, не примыкал ни к одной из группировок.

Неру говорил о тех, кто критиковал Ганди: «Было досадно видеть людей, которые сами ничего не сделали, но называют реакционерами тех, кто вынес на себе всю тяжесть борьбы. Эти салонные революционеры особенно яростно нападают на Гандиджи, называя его архиреакционером и выдвигая при этом доводы, довольно последовательные с точки зрения логики. Однако нет сомнений в том, что этот „реакционер“ знает Индию, понимает Индию, олицетворяет крестьянскую Индию, и он встряхнул Индию с такой силой, какой не найти у этих так называемых революционеров… „Реакционер“ он или революционер, но он изменил лицо Индии, вселил гордость и упорство в дотоле покорный и деморализованный народ, вдохнул в массы силу и сознание, сделал индийскую проблему проблемой мирового значения…»

Как бы ни велики были порой разногласия между Ганди и Неру, эти два лидера могли понять друг друга, в их отношениях никогда не было двоедушия.

Правительство Индии, что интересно, в донесениях в Лондон всегда объединяло Ганди и Неру, будучи убежденным, что они действуют заодно. Вот что сообщал, например, в Лондон в 1934 году лорд Уиллингдон: «В настоящий момент для нашего политического будущего существует одна реальная угроза, заключающаяся в том, как бы Джавахарлал Неру не начал пропаганду в селах в чисто социалистическом и коммунистическом духе», результатом чего «может стать то, что в ходе следующей кампании гражданского неповиновения Ганди поднимет огромную армию хариджан, а Джавахарлал поведет за собой войско стойких аграриев».

Разногласия между Ганди и Неру в 30-е годы действительно были, и весьма серьезные. Неру не нравилось, что Ганди оправдывал свои интуитивно принятые и абсолютно верные, как показывало будущее, решения какими-то туманными, метафизическими и мистическими соображениями, походившими на заклинания. Это порой порождало недоверие, но вскоре действительность доказывала правоту Ганди.

Ганди советовал членам ИНК «познать искусство и красоту самоотречения и добровольной бедности. Они должны посвятить себя делу созидания нации; распространению кхаддара (одежды из домотканой ткани. — А.В.), занимаясь ручным прядением и ткачеством; распространению идеи духовного единства членов всех общин посредством безупречного поведения по отношению друг к другу во всех случаях жизни; изгнанию в самом себе неприкасаемости во всех ее проявлениях и формах; распространению идей полного воздержания от алкогольных напитков и наркотиков посредством личного общения с отдельными наркоманами и посредством поддержания личной чистоты. Это позволит жить так, как живут бедняки. Те же, для кого такая жизнь невозможна, должны найти себе место на небольших неорганизованных предприятиях национального значения, которые предоставляют более высокую заработную плату». Далеко не все конгрессисты, многие из которых были людьми высокообразованными, воспринявшими европейскую культуру и имевшими довольно солидные доходы, готовы были принять образ жизни, предлагаемый Ганди.

Неру встретил это заявление Ганди с негодованием. Он подозревал, что учитель зовет их в патриархальное прошлое и отвергает светлое урбанистическое будущее. Однако, проанализировав жизнь Махатмы Ганди, он эту мысль отверг. И снова пришел к выводу о том, «какой удивительный человек Гандиджи с его поразительным и почти неотразимым обаянием и духовной властью над людьми! То, что он писал и говорил, не дает представления о нем как о человеке; как личность, он гораздо более велик, чем это можно думать на основании его высказываний. А сколь огромны его заслуги перед Индией! Он вдохнул мужество и храбрость в ее народ, сделал его дисциплинированным, стойким и способным радостно жертвовать собой во имя общего дела и при всей его скромности придал ему гордость. Мужество, говорил он, — единственная надежная основа характера… Быть может, это лишь слова и благочестивые, несколько банальные фразы, но за этими словами скрывается сила, и Индия знает, что этот маленький человек относился к своему делу серьезно. Он — ярчайший представитель всей Индии и выразитель самого духа этой древней многострадальной страны. Он почти олицетворяет Индию, и даже его недостатки — это недостатки Индии». Но Неру никогда не воспринимал метафизически-религиозный подход Ганди к политическим проблемам и придерживался более рационального, как он полагал, подхода.

Вряд ли Ганди не знал о принудительной коллективизации крестьянских хозяйств в Советском Союзе, что вызвало массовую смертность от голода, о массовых репрессиях 30-х годов. Ведь об этом широко писали европейские газеты, и уже в 30-е годы появилось несколько книг на эту тему. Но Ганди никогда публично не критиковал Сталина и СССР, очевидно, полагая, что такая критика может повредить делу освобождения Индии от британского господства. В то же время он решительно выступал против того, чтобы индийское освободительное движение попало под контроль коммунистов-коминтерновцев. Это косвенно свидетельствует о том, что Ганди не заблуждался насчет моральных качеств Сталина и других советских руководителей, ни насчет того, какая судьба была бы уготована Индии, если бы к власти в стране пришли коммунисты, проповедующие «революционное насилие». Да и Большой террор 1937–1938 годов он осудил, но не изменил отношение к СССР как к естественному союзнику индийцев в борьбе против британского колониализма.

В 1931 году Ромен Роллан, беседуя с Ганди, пытался объяснить ему, что такое диктатура пролетариата. Махатма ответил: «Я категорически против такой диктатуры. Она означает, что Труд хочет завладеть Капиталом; а завладеть Капиталом — нелучший способ покончить с ним. Если подать Труду плохой пример, Труд никогда не осуществит своих возможностей». И привел пример забастовки в Ахмадабаде, когда ему удалось внушить бастующим, что они и есть настоящие капиталисты, поскольку «капитал состоит не из металлических денег, а из воли и способности к труду. Это неограниченный капитал». Ганди категорически заявил очарованному Советским Союзом нобелевскому лауреату: «Я никогда не приму идеи диктатуры, основанной на насилии».

Он был глубоко убежден, что средства определяют цель, и отвергал любое насилие, даже революционное, поскольку оно порождает насилие, поэтому отвергал коммунизм, установившийся в СССР, так как тот использовал насилие. В связи с этим Ганди заявлял: «Я твердо убежден, что если государство избавится от капитализма путем насилия, оно в свою очередь окажется затянутым в воронку насилия и развитие в нем ненасилия сделается невозможным». Справедливость этих слов блестяще демонстрировал советский опыт. Индийские же и советские коммунисты в свою очередь обвиняли Ганди в том, что своей проповедью ненасилия он помешал развитию народной революции в Индии.

Ганди заявлял, что верит в ненасильственный коммунизм, и считал социализм идеальным общественным устройством, вот только вкладывал в социализм иное содержание, чем советские марксисты «Я занят, — разъяснял Ганди, — разрешением тех же проблем, что стоят перед приверженцами марксизма… Социализм — прекрасное слово, и, насколько я понимаю, при социализме все члены общества равны — нет ни низших, ни высших». Главное отличие своего социализма от других Ганди видел в принципе ненасилия. «Этот социализм чист, как кристалл. Поэтому он требует и кристально чистых средств для его достижения… Поэтому только истинные, ненасильственные и чистосердечные социалисты будут способны установить социалистическое общество в Индии и во всем мире».

Облекая социализм в нравственно-религиозные формы, Ганди говорил, что он не предлагает экспроприацию частной собственности, как это было сделано в Советской России, поскольку это противоречит принципам ненасилия и добровольности, но он допускает возможность конфискации частной собственности государством с «минимальным использованием принуждения».

Ганди учил: «Цивилизация в истинном смысле этого слова заключается не в умножении потребностей, а в намеренном их ограничении».

В то же время Ганди отнюдь не был безусловным противником современной техники, каким его иногда представляют. В 1921 году он писал: «Я буду ратовать за самую передовую механизацию, если это позволит Индии избежать бедности». В 1924 году Ганди уточнил: «Я восстаю против безумия машин, а не против машин как таковых». В 1936 году Ганди утверждал: «Я не против машинизации, но я категорически восстаю против нее, когда она навязывает нам свое господство…». А в 1947 году, за несколько месяцев до гибели, он повторял: «Мощь машины может способствовать экономическому прогрессу. Но некоторые капиталисты использовали эту мощь, не заботясь об интересах обыкновенных людей, вот почему наше положение сегодня ухудшилось».

Однако в конкретных условиях колониальной Индии машины отнюдь не облегчали положение сотен миллионов крестьян, а наоборот, несли им разорение и угрозу голодной смерти. Поэтому Ганди призывал совершенствовать патриархальное крестьянское хозяйство, чтобы найти в нем источник существования и нравственный идеал.

В идеальном обществе будущего, по замыслу Ганди, заводы и фабрики должны будут принадлежать государству. «Я в достаточной степени социалист, чтобы заявить, что заводы следует национализировать, т. е. поставить под контроль государства. Они должны действовать только в идеальных условиях, не ради наживы, а для пользы человечества, когда главным стимулом служит не хищничество, а любовь». Правда, трудно понять, как государство сможет контролировать работу заводов, да еще основываясь на принципе всеобщей любви.

Он мечтал об обществе благоденствия (сарводайе), где не будет эксплуатации, неравенства, государственного насилия, где будет воплощен коммунистический принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям». При этом он будет выполняться не столько за счет роста производства материальных благ, сколько за счет постоянного, добровольного и сознательного самоограничения потребностей. Но опыт развития человечества показал, что добровольное самоограничение потребностей большинством населения — это утопия. Приближение к коммунистическому принципу распределения достигалось на практике с помощью государственного насилия, применяемого к населению в не виданных доселе масштабах, почему все страны реального социализма на практике оказались тоталитарными государствами.

После поддержки Ганди коммунистического принципа распределения в политических и научных кругах получила распространение формула: «Ганди — это коммунизм минус насилие». Это было не по душе многим последователям Ганди, которые не хотели, чтобы учение Ганди с ассоциировалось с Советским Союзом. Но сам он, повторим, никогда не отзывался негативно о советском опыте в целом, критикуя лишь отдельные проявления насилия. «Должен признаться, — утверждал Ганди, — что я не смог полностью понять большевизм. Я знаю о нем только то, что он стремится к уничтожению института частной собственности. Это приложение этического идеала невладения к экономической сфере, и если бы народ одобрил этот идеал по своей собственной воле или под влиянием мирного убеждения, то опыт большевизма был бы бесценным». Беда в том, что советский народ единогласно одобрял это только под угрозой тюрьмы или расстрела.

Разъясняя, в чем заключается различие понимания социализма между ним и Джавахарлалом Неру, Махатма заявлял: «Разница есть, но это разница в акцентировке. Он (Неру. — А.В.), можно сказать, акцентирует внимание на результате, а я — на средствах его достижения. Возможно, он считает, что я придаю слишком большое значение ненасилию, тогда как он хотя и верит в ненасилие, хочет достичь социализма другими средствами, если это окажется невозможным посредством ненасилия».

Британские власти старались игнорировать Ганди. Индийский биограф Ганди Б. Р. Нанда писал: «Стена предвзятого отношения к Ганди, которую возвели вокруг него английские правители, зачастую ставила его в отчаянное положение. Когда он критиковал их действия, его объявляли демагогом; когда он заявлял о дружеских намерениях в отношении их, его обвиняли в ханжестве. Когда он попросил о встрече с ними, его заподозрили в хитром маневре против правительства; когда он начинал одну из кампаний, о нем говорили как о непримиримом человеке; когда он ограничивал кампанию или прекращал ее, это выдавалось за потерю доверия к нему со стороны его последователей».

Конец 1933 — первую половину 1934 года Махатма Ганди провел в странствиях по Индии. Он поклялся себе не возвращаться домой, пока не обойдет всю страну, деревню за деревней. В течение девяти месяцев он преодолел более чем 12 тысяч километров, посетив самые отдаленные уголки Индии.

Между тем в апреле 1934 года, теперь уже не временно, а окончательно, была прекращена кампания гражданского неповиновения. Это решение руководства ИНК послужило поводом к тому, что в октябре 1934 года Ганди вышел из состава конгресса. «Мое присутствие, — писал он председателю конгресса Пателу, — отталкивает от конгресса интеллигенцию. Я чувствую, что моей политике не удается убедить их разум, хотя… я не делаю ничего такого, что отвергалось бы моим собственным разумом».

Кроме того, у Ганди были разногласия с фракцией социалистов, возглавляемой Джавахарлалом Неру, по поводу неукоснительного следования принципу ненасилия. В связи с этим Ганди говорил: «Фракция социалистов более или менее четко изложила свои взгляды… Я приветствовал эту фракцию… Но у меня с ней фундаментальные расхождения по поводу программы… Я не хотел бы препятствовать развитию их идей нравственным давлением, которое могу оказывать… Оставаться в конгрессе — значило бы оказывать такое давление… Для меня продолжать возглавлять конгресс, несмотря на эти коренные различия является практически формой насилия, которое мне, наоборот, следует подавлять».

Но сам Неру прекрасно понимал, что на самом деле Ганди из политики не ушел. По этому поводу он писал Ромену Ролану: «Это видимость. Все, кто обладает хоть каким-то весом в Индии, по-прежнему советуются с ним. Его нынешний уход почти в точности повторяет тот, что был в 1923 году, по выходе из тюрьмы. Он медитирует и наблюдает, ловя момент для действия».

Свое путешествие по деревням и городам Индии Ганди продолжил и в 1935 году. В этом году правительство ввело в действие новую конституцию Индии. Ганди ее не принял, поскольку она была навязана Индии против воли народа и сохраняла всю полноту реальной власти за колониальным правительством в Дели.

Вместе с тем Ганди, к немалому удивлению своих соратников, одобрил возрождение внутри конгресса свараджистской партии. Теперь Ганди считал возможным использовать законодательные ассамблеи как трибуну для оппозиции. Он убеждал своих коллег по партии, что конгресс сможет оказать на свараджистов давление и контролировать их деятельность в ассамблеях.

Сам же Ганди вернулся к пропаганде среди беднейших слоев населения. Он учил крестьян в глухих селениях правилам санитарии и гигиены, вместе с ними чистил отхожие места, что делали только «неприкасаемые», обучал домашнему прядению и племенному скотоводству. Ганди призвал своих последователей обратиться лицом к деревне. Дж. Неру вспоминал: «Он разослал нас по деревням, и селения загудели от деятельности бесчисленных посланцев новой религии действия. Оживившись, крестьянин выглянул из своей скорлупы бездействия. На нас это подействовало иначе, но также глубоко, ибо мы впервые увидели поселянина в обстановке его саманной хижины, неотступно преследуемого костлявым призраком голода».

Ганди учил простоте, утверждая: «Только в простоте сельской жизни к нам может прийти представление об истине и ненасилии. Простота заключается в прялке и во всем, что с ней связано. Меня вовсе не пугает то, что мир движется в противоположном направлении. На самом деле, когда ночная бабочка приближается к своей судьбе, она кружит все быстрее и быстрее, пока не сгорает. Возможно, что Индии не удастся избежать кружения ночного мотылька. Мой долг — пытаться до последнего вздоха спасти Индию, а через нее и весь мир от этой участи».

Согласно замыслу Ганди, в будущем идеальном обществе каждое поселение должно стать автономным, превратившись в полномочную республику и являться самодостаточным в экономическом отношении, т. е. обеспечивать все жизненные потребности своих жителей, прежде всего в еде и одежде. Поселения должны объединяться в ассоциации для выполнения каких-то более крупных проектов, например образовательных, но при этом в каждом поселке будут своя школа, свой театр и свой дом собраний. Начальное образование будет бесплатным и обязательным, улаживанием споров займется выборный панчаят (орган самоуправления местной общины, обычно состоявший из пяти человек).

Ганди мечтал, что общество будущего будет похоже не на пирамиду, где основание поддерживает вершину, а будет представлять «океанский круг, центром которого станет человек, всегда готовый отдать свою жизнь за свой поселок, который всегда будет готов погибнуть за круг поселков, пока все вместе не превратится в единую жизнь, состоящую из отдельных людей, не агрессивных и не надменных, а смиренных и проникнутых величием океанского круга, неотъемлемой частью которого они являются».

Практически Ганди ратовал за возрождение натурального хозяйства и отказ от городов, поскольку трудно представить себе Дели, Бомбей (Мумбаи) или Калькутту (Колкату), жители которых производили бы достаточно продовольствия и кхади для самообеспечения. Это была крестьянская утопия, которую нельзя было воплотить в жизнь.

Ганди решил сам поселиться в деревне. В Сегаоне, рядом с городом Вардха (штат Махараштра), он основал ашрам Севаграм (на санскрите — «служение деревне»), где и жил с 1933 года. В Сегаоне было 600 жителей, лавка и почта. Ганди поселился в шалаше. Тем, кто приходил к нему, приходилось пробираться по щиколотку в грязи, поскольку климат был очень влажный; редко кто из сельчан не болел малярией или дизентерией. Ганди тоже перенес эти болезни, но не покинул Сегаон. Его ученики стали жить вместе с ним. Среди них были профессор Бхансали, бродивший по лесу в одной набедренной повязке и питавшийся листьями; поляк, знаток разных ремесел, обратившийся в гандизм, и некий знаток санскрита, больной проказой. Последнего Ганди поселил рядом со своей хижиной, чтобы за ним ухаживать. Сюда приходили люди со всего света, чтобы найти пристанище на несколько дней, месяцев или лет, искавшие покой или истину. Был здесь и старый друг еще по Южной Африки доктор Калленбах, болевший душой за преследуемых нацистами евреев и пытавшийся облегчить их участь.

Вокруг шалаша Ганди выросли другие хижины. Члены ашрама старались улучшить жизнь деревни. Всеиндийская ассоциация сельской промышленности развивала кустарное производство, открыла школу для обучения деревенских жителей, издавала в Сегаоне газету. Сам Ганди знакомил крестьян диетами, причем терпеливо добивался нужной стадии варки, чтобы не лишить пищевой ценности зеленые листья, благодаря которым крестьяне получали недостающие в их диете витамины.

Ганди также стремился дать крестьянам образование. По его мнению, главным недостатком англосаксонской системы образования был отрыв от реальности и повседневной жизни подавляющего большинства населения Индии. В частности, преподавание иностранного (английского) языка и обучение на нем воздвигло преграду между миллионами деревенских жителей и привилегированными горожанами. Ганди созвал совещание индийских педагогов, и они вместе выработали программу образования на хинди и других индийских языках, приближенную к практическим потребностям населения и сходную с той, которую в странах континентальной Европы, включая Россию, преподавали в реальных школах и училищах.

Ганди посоветовал конгрессу проводить свои сессии в деревнях. На первой такой сессии в Файзпуре он с удовлетворением отметил, что без городского шума и суеты лучше работается. Ганди разослал волонтеров по деревням, чтобы наладить там кустарные производства. Он упорно заставлял ИНК повернуться лицом к деревне.

Ганди публиковал материалы по диететике, говорил о пользе добавления в рацион крестьян зеленых листьев различных растений. В статье «Все о рисе» Ганди советовал употреблять в пищу неочищенный рис. Женщин он убеждал отказываться от ношения чадры, рассказывал крестьянам о преимуществах кооперации, помогал организовать обучение грамоте крестьянских детей. Ганди везде выступал в защиту прав «неприкасаемых», проповедовал веротерпимость и дружбу разных общин. В «Янг Индиа» и «Хариджане» Ганди писал о необходимости объединения народа и внесения в широкие массы чувства национального самосознания, гордости за свою родину.

Противники Ганди, а это не только британские колонизаторы, но и индийские религиозные и националистические экстремисты, тоже не дремали. В Пуне в него бросили бомбу, от взрыва которой пострадало семь человек, но Ганди остался цел и невредим. Власти радовались, что Ганди отошел от политики и занялся общественной деятельностью, которая непосредственно не угрожала британскому господству в Индии.

Многие члены конгресса были огорчены самоустранением Ганди от руководства партией. Неру упрекал его за самоизоляцию, осуждал принятие конгрессом резолюций о прекращении кампании гражданского неповиновения и о возрождении свараджистской партии. Неру находился в состоянии глубокой депрессии из-за решения Ганди выйти из конгресса.

Ганди убеждал Неру, что изменилась лишь тактика борьбы, но не конечная цель. «Я остаюсь все тем же, каким вы меня узнали еще в 1917 году и позднее, — писал ему Ганди. — Я желаю полной независимости для нашей страны». Те резолюции, которые Неру сейчас осуждает, утверждал Ганди, сыграют важную роль в борьбе за независимость Индии.

Ганди тоже переживал душевные терзания. Он видел, что его огромные усилия в пропаганде «деревенского социализма» приносят ничтожный результат. Возврата к натуральному хозяйству, которое могло бы кормить, одевать и полностью удовлетворять другие потребности крестьян, не получалось. Бедность, голод, социальное неравенство оставались уделом индийской деревни.

Но Ганди работал не покладая рук, практически не отдыхая. Но единственное, что ему удалось достигнуть, — домашнее прядение и ткачество превратилось в самое почитаемое занятие индийцев. Одежда из домотканой ткани стала, по выражению Неру, «мундиром национальной свободы». Даже богатые люди теперь носили домотканую одежду, но отнюдь не собирались делиться своим имуществом с бедняками.

Ганди все чаще объявлял недели молчания. В начале 1936 года он более десяти недель находился в состоянии сильного нервного расстройства. Когда люди превозносили и почитали его и его учение, Ганди отвечал, что гандизма не существует и он не желает оставлять после себя новую секту. Но тем не менее гандистское направление в конгрессе оставалось преобладающим.

Формальный выход Ганди из конгресса не поколебал его престиж в массах, а его популярность как общенационального лидера в результате «хождения в народ» еще больше возросла. Теперь он не отвечал ни за какие тактические маневры конгресса и его соглашения с британскими властями по поводу выборов в законодательные органы. Конгресс, сохранив свое преимущественное влияние среди имущих классов Индии, которые только и были допущены к выборам, получил в ноябре 1934 года более половины голосов и мест в центральной законодательной ассамблее. Большую роль здесь сыграли как свараджисты, так и левое крыло во главе с Джавахарлалом Неру.

В ноябре 1933 года образовалась единая Коммунистическая партия Индии, подчинявшаяся Коминтерну. Коммунисты пытались создать в соответствии с коминтерновскими установками единый антиимпериалистический фронт. Для этого коммунисты влились в конгресс, рассчитывая со временем подчинить ИНК своему влиянию. На выборах коммунисты имели единые списки с конгрессом, выступая самостоятельно только по рабочей курии.

Внутри ИНК образовалась также левая конгресс-социалистическая партия. В дальнейшем немало конгресс-социалистов вступило в Коммунистическую партию. Но коммунисты не могли сравниться по влиянию с гандистским большинством конгресса.

Победа конгресса привела к тому, что в центральной законодательной ассамблее проект закона об управлении Индией, созданный на основе рекомендаций конференции круглого стола, был провален. Новую конституцию пришлось утверждать парламенту в Лондоне. В Индии же ее назвали «рабской конституцией».

Прошли стачки докеров и железнодорожников. Новые профсоюзы влились во Всеиндийский конгресс профсоюзов; возник Всеиндийский крестьянский союз, появились Всеиндийская федерация студентов, Всеиндийская ассоциация прогрессивных писателей и Всеиндийская конференция народов княжеств. Происходил рост национального самосознания индийцев, восприятие ими Индии единой родиной. Это радовало Ганди, который сделал как никто много для становления индийского национального самосознания.

Выступая на всеиндийской конференции литераторов, Махатма заявил, что, будь его воля, он наложил бы запрет на все публикации, которые поощряют религиозную обособленность, фанатизм и ненависть. «Я хочу, чтобы искусство и литература могли говорить с миллионами… Наша литература убога, — признался Ганди. — Мне не нравится литература для литературы».

12–15 апреля 1936 года в Лакхнау состоялась очередная сессия конгресса. Ганди присутствовал на сессии. Председательствующий на сессии Неру затронул вопрос о «неприкасаемых». Не касаясь религиозного аспекта проблемы, он сделал вывод, что только общество, организованное на социалистических началах, способно до конца и последовательно уравнять хариджан, лишенных земли и другого имущества, во всех правах с остальным населением.

Неру твердо заявил: «Я уверен, что единственным ключом к решению проблем, стоящих перед миром и перед Индией, является социализм. Когда я произношу это слово, я вкладываю в него не смутный гуманный смысл, а точное, научное, экономическое содержание. Однако социализм является чем-то большим, нежели просто экономической доктриной; он является философией жизни, и именно этим он мне импонирует. Я не вижу другого пути уничтожения нищеты, безработицы, деградации и зависимости индийского народа. Для этого необходимы широкие и революционные перемены в нашем политическом и общественном строе, уничтожение господства богатых в сельском хозяйстве и промышленности, а также феодальной деспотической системы индийских княжеств… Это, в конечном счете, означает изменение наших инстинктов, привычек и желаний. Возникнет новая цивилизация, радикально отличающаяся от нынешнего капиталистического строя… Я смотрю на это великое и вдохновляющее созидание нового строя и новой цивилизации как на одно из обнадеживающих явлений нашего мрачного мира. И если будущее полно надежды, заслуга в этом главным образом принадлежит Советской России и тому, что она сделала. Я уверен, что если не помешает какая-нибудь мировая катастрофа, эта новая цивилизация распространится в других странах, положив конец войнам и конфликтам, которые порождает капитализм.

Я сознаю, что большинство конгресса в том составе, в котором он представлен сегодня, может быть, не готово идти столь далеко… Каким бы сильным ни было мое желание продвинуть дело социализма в нашей стране, у меня нет намерений навязывать это конгрессу силой и тем самым создавать трудности на пути борьбы за независимость. Я буду с радостью, отдавая всего себя, сотрудничать с теми, кто добивается независимости, если даже они не согласны с социалистическим подходом к решению проблемы».

Неру хотя и был избран председателем ИНК, не имел достаточной поддержки в партии, но уже тогда являлся наряду с Ганди признанным общенациональным лидером. Ганди нисколько не ревновал своего ученика и всячески способствовал росту популярности Неру в народе и его выдвижению в руководители национального движения.

Сессия конгресса в Лакхнау по инициативе Неру и с одобрения Ганди приняла важные резолюции по международным вопросам. Было направлено приветствие Международной мирной конференции, проведение которой предполагалось в Женеве в сентябре 1936 года. ИНК выразил желание сотрудничать «в великом деле обеспечения мира, основанного на национальной и социальной свободе» и заявил о своей уверенности, что «такой мир может быть установлен только на прочной основе, когда причины войны будут устранены, а с господством и эксплуатацией одних наций другими будет покончено». Сессия ИНК приняла также резолюцию с выражением солидарности с борьбой абиссинского народа против итальянской агрессии, где говорилось: «Конгресс осуждает великие державы и Лигу Наций за их политику в отношении итало-абиссинской войны».

Тем временем в Индии развернулась кампания по выборам в провинциальные законодательные ассамблеи. Еще на сессии конгресса в Лакхнау было решено, что конгресс примет участие в этих выборах.

Новый закон об управлении Индией Ганди считал абсолютно неудовлетворительным, но соглашался использовать его для мирной борьбы за независимость. Он надеялся со временем сделать более демократичными отдельные положения конституции. Но вице-король Линлитгоу заявил, что в законе об управлении Индией «не может быть изменена даже запятая». Но Ганди призывал использовать «новую конституцию для усилий, какими бы жалкими и ограниченными они ни были, заменить власть меча властью большинства».

Неру и его соратники активно включились в предвыборную кампанию. Проводимая ими агитация встревожила индийский большой бизнес. Двадцать предпринимателей, объединившись, издали в мае 1936 года манифест, в котором обвиняли Неру в разрушительной и подрывной пропаганде, могущей привести к беспорядкам в стране, что, как считали бизнесмены, только затруднит получение Индией прав на самоуправление.

Но Ганди отразил и эту атаку на Неру. Здесь проявилось его умение хотя бы временно уравновешивать конфликтующие политические силы, участвовавшие в национально-освободительном движении.

Ганди посоветовал Неру поубавить воинственный тон в публичных выступлениях, но защитил его от нападок консерваторов и вновь предложил на пост председателя ИНК на следующий, 1937 год. Он аргументировал это тем, что было бы неразумным заменять руководителя партии в период избирательной кампании.

Юбилейная, пятидесятая по счету, сессия ИНК собралась в конце декабря 1936 года в деревне Файзпур, находящейся в западной части Индии, в Махараштре. Одновременно здесь проходила всеиндийская крестьянская конференция. Ганди и Неру заявили, что Файзпур выбран для установления более широких и прочных связей конгресса с крестьянством.

Всеиндийская крестьянская конференция приняла «хартию крестьянских прав», где указывалось, что борьба за хлеб и землю неразрывно связана с борьбой за национальное освобождение. В то же время Ганди боялся стихийного взрыва крестьянских масс, вспышек насилия, забвения крестьянами установок на бескровную революцию, на мирное сотрудничество с имущим классом.

«Сессия имела исключительный успех, — говорилось в заключительной резолюции. — Она продемонстрировала единство индийского народа в великой борьбе за независимость… Огонь, который мы зажгли в Файзпуре, осветит не только сельские и городские районы Махараштры, но озарит также всю Индию, и десятки тысяч мужчин и женщин, собравшиеся здесь, понесут факелы, зажженные от этого огня, для того, чтобы запылало пламя борьбы за независимость в бесчисленных деревнях и городах Индии».

В резолюции по отчету представителя Индии на Международной мирной конференции Кришны Менона говорилось: «Конгресс от всего сердца поддерживает цели мирной конференции по обеспечению международного мира путем устранения причин, порождающих войну, и предлагает ей свое полное сотрудничество в решении этой неотложной и жизненно важной задачи. Национальный конгресс изъявляет свою волю вступить в организацию, учрежденную мирной конференцией…»

Конгресс также осудил политику невмешательства Англии в испанские дела, заявив, что «британское правительство проводит этот курс, чтобы всячески осложнить обстановку для испанского правительства и народа в их борьбе против фашистских мятежников и, таким образом, оказать эффективную помощь путчистам, открыто поддерживаемым фашистскими державами».

В 1937 году конгрессистские кандидаты получили в шести провинциях абсолютное большинство голосов. Успех конгресса, который впервые выступил с демократической аграрной программой, был обеспечен голосами крестьян и рабочих.

Во многих провинциях министерские должности заняли конгрессисты. Но их деятельность вызвала разочарование Неру, который писал Ганди: «Они слишком горячо пытаются приспособиться к старому порядку и оправдать его. Все это хотя и плохо, было бы еще терпимо; гораздо хуже то, что мы теряем высокое доверие, которое с таким трудом завоевали у народа. Мы превращаемся в заурядных политиканов…»

Ганди советовал конгрессистским министрам показывать личный пример скромного быта, жить, как крестьяне и рабочие, чтобы служить народу. Но призванные управлять не могут служить. Среди членов Законодательных собраний от ИНК, как это обычно и бывает в политике, начались интриги и борьба за министерские портфели. Пышным цветом расцвела коррупция. Некоторые из парламентариев даже обращались к Ганди за протекцией, чем причиняли ему неисчислимые страдания.

Ганди видел, что министры-конгрессисты предали забвению его программу. Он призвал министров создавать «мирные бригады» из добровольцев для осуществления своих административных функций в духе ненасилия, но те предпочитали прибегать к услугам полиции, порой бросая в тюрьмы тех, кто еще вчера их поддерживал.

Однако, благодаря личным усилиям Ганди, конгрессистские правительства в провинциях провели заметную социальную работу, в частности приняли аграрное законодательство, ограничившее угнетение крестьян помещиками и ростовщиками. В Индии было введено обязательное бесплатное обучение детей. Ганди рекомендовал новую программу, предусматривающую преподавание детям в процессе обучения какого-либо ремесла. Ганди все же существенно влиял на конгрессистские правительства, за что англичане снова обвинили его в диктаторстве и склонности к партийной автократии. Но эти правительства часто вступали в конфликт с центральными властями и британскими губернаторами; их возможности были ограничены.

Впервые вопрос о совместимости принципа ненасилия и необходимости защиты страны от внешней агрессии возник в период мюнхенского кризиса 1938 года, но тогда войны удалось избежать. Ганди так высказался о Мюнхенском соглашении, которое фактически принесло в жертву агрессорам Чехословакию: «Мир, завоеванный Европой в Мюнхене, — это торжество насилия, а значит, поражение». Он прозорливо предвидел, что такой мир долго не продержится.

Ганди и Гитлер

Для того чтобы понять отношение Ганди к Гитлеру, уместно привести следующую цитату из книги Джавахарлала Неру «Открытие Индии»: «С тех пор как Гитлер появился из небытия и стал фюрером Германии, было много разговоров о расизме… Но Индия испытала на себе расизм во всех его проявлениях с самого начала британского господства. Идеология этого режима сводилась к идеологии „расы господ“ — высшей расы, на ней же основывалась правительственная структура. По сути понятие высшей расы присуще империализму…»

Таким образом, для индийцев, включая руководителей национально-освободительного движения, в расизме, который был одной из основ доктрины гитлеровского национал-социализма, не было ничего нового. В Индии расизм практиковался британцами задолго до того, как Гитлер и Ганди появились на свет. Тем не менее Ганди неоднократно вступал в диалог с представителями британского правительства, многие из которых смотрели на индийцев как на людей второго сорта. Причем расизм не был чужд даже тем британским политикам и чиновникам, которые придерживались левых и либеральных взглядов. Так, Джон Стрейчи, теоретик английского лейборизма и колониальный чиновник, утверждал: «Наш долг ясен. Он заключается в том, чтобы управлять Индией с непоколебимой решимостью по принципам, которые наши просветители считают справедливыми, даже если они непопулярны».

В Индии оказывалось вполне допустимо то, что было недопустимо в Англии, например расстрел мирных демонстраций или официальное следование политике апартеида, по которой представители «низших рас» не допускались в места, предназначенные «только для белых». Это оправдывалось киплинговским «бременем белого человека» по приобщению к благам христианской европейской цивилизации колониальных народов, в том числе индийцев, по выражению того же Киплинга, «полудетей». Ганди такую идеологию не принимал. По словам Дж. Неру, «британцы в Индии… убеждены в собственной правоте, в выгодах и необходимости британского управления Индией, в ценности своей личной миссии как представителей имперской традиции».

Поэтому у вождя индийского народа не могло быть принципиальных предубеждений против того, чтобы вступить в диалог с фюрером германского народа, раз он вступал уже в диалог и (не без успеха) с британскими политиками-расистами или с Бенито Муссолини. Тем более что тогда, когда Ганди писал письма Гитлеру, холокост еще не начался. В ограничительных же законах против евреев для индийского лидера не было ничего нового, поскольку он сам неоднократно сталкивался с аналогичными британскими законами и боролся пролив них и в Южной Африке, и в Индии. Разумеется, Ганди сурово осуждал нюрнбергские законы, равно как и «хрустальную ночь» массовых еврейских погромов 9–10 ноября 1938 года. Однако все эти обстоятельства не помешали ему вступить в диалог с Гитлером в попытке сначала предотвратить, а потом остановить Вторую мировую войну.

Всего писем Ганди Гитлеру, вокруг которых существует немало спекуляций, было два. Вот полный текст первого письма:

«Вардха

23 июля 1939

Господину Гитлеру, Берлин, Германия

Дорогой друг,

друзья побуждают меня написать Вам для блага всего человечества. Но я не соглашался выполнить их просьбу, потому что чувствовал, что любое письмо от меня было бы дерзостью. Но сейчас что-то подсказывает мне, что я не должен просчитывать последствия и мне следует обратиться к Вам, чего бы это мне ни стоило.

Очевидно, что на сегодняшний день Вы являетесь единственным человеком в мире, способным предотвратить войну, которая может низвести человечество до состояния дикости. Стоит ли платить такую цену за достижение цели, какой бы значимой она ни казалась? Может быть, вы прислушаетесь к призыву человека, который сознательно отверг войну как метод, добившись при этом значительных успехов [в своем деле]? В любом случае прошу прощения, если мое письмо к Вам было ошибкой.

Ваш искренний друг М. К. Ганди»

Несомненно, Ганди был уверен, что только от Гитлера зависит, начинать Вторую мировую войну или нет. И он верил, что «заразить добром» можно абсолютно любого человека. В этом он напоминает булгаковского Иешуа Га-Ноцри, верившего, что все люди добрые и что злых людей нет на свете. Вполне вероятно, что автор «Мастера и Маргариты» писал своего Иешуа в том числе с Махатмы Ганди, об учении и деятельности которого много писали в 20–30-е годы в газетах.

Второе письмо Ганди Гитлеру было написано 24 декабря 1940-го, в канун Рождества, одного из главных христианских праздников, когда в идеале оружие должно молчать. К тому времени Вторая мировая была уже в разгаре. Германские войска оккупировали Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию, Францию. Британские острова оказались под угрозой германского вторжения. Правда, к тому времени королевские ВВС выиграли «битву за Британию» и тем самым предотвратили высадку неприятеля в Англии в обозримом будущем. Однако исход войны и время ее окончания все еще нельзя было предсказать. И Махатма еще раз попробовал убедить фюрера в преимуществах ведения политики ненасильственными средствами. Это намерение и само письмо, как и первое, сегодня многим кажутся очень наивными. Ведь мы все хорошо знаем о человеконенавистнических планах Гитлера и его страшных преступлениях. Но Ганди всегда верил, что «заразить добром» можно даже самого отъявленного злодея. Вот что он писал:

«Мой друг,

то, что я так к Вам обращаюсь, — не формальность. У меня нет врагов. В последние 33 года делом моей жизни было заручиться дружбой всего человечества, относясь по-дружески ко всем людям, вне зависимости от расы, цвета кожи или вероисповедания. Мы не сомневается в Вашем мужестве и в том, что Вы преданы своему отечеству, также мы не верим в то, что Вы представляете из себя чудовище, каким рисуют Вас Ваши оппоненты.

Тем не менее как Ваши собственные сочинения и высказывания, так и слова Ваших друзей и почитателей не оставляют сомнений в том, что многие Ваши действия чудовищны и не соответствуют понятиям о человеческом достоинстве. Поэтому мы, вероятно, не можем пожелать успеха Вашему оружию. Мы выступаем против британского империализма не меньше, чем против нацизма. Наше сопротивление, однако, не направлено на то, чтобы нанести ущерб британскому народу. Мы стремимся убедить их, но не одержать победу на поле битвы.

Метод ненасилия способен нанести поражение союзу всех самых ожесточенных сил в этом мире. Если не британцы, то другая держава, вне сомнений, победит Вас Вашим же оружием. Вы не оставите своему народу наследия, которым он мог бы гордиться.

Ваш искренний друг

М. К. Ганди»

И ведь конец Гитлера Ганди предсказал совершенно точно. «Другими державами», которым довелось победить Гитлера вместе с Британской империей, стали СССР и США. Гитлер же ни на одно письмо Ганди не ответил.

Любопытно довольно оригинальное отношение к холокосту. Безоговорочно осуждая это преступление нацистов против человечества, он считал, что «окончательное решение» предоставляло хорошую возможность следования его доктрине ненасилия. В 1946 году в одном из интервью Ганди заявил: «Гитлер убил пять миллионов евреев. Это величайшее преступление нашего времени. Но евреям следовало самим подставлять себя под нож мясника. Им следовало самим бросаться в море со скал. Это подняло бы весь мир и народ Германии. Им все равно пришлось погибнуть, а так они могли бы умереть осмысленно». Ганди верил, что этот акт «коллективного самоубийства» в ответ на холокост «был бы героизмом» и пробудил бы совесть у немцев и всего мира.

Вторая мировая война

Для Ганди единым был не только индийский народ, но и все мировое сообщество. Он не питал ненависти к врагам, а ненавидел лишь то политическое и социальное зло, носителями которого они являются. Он по-прежнему призывает к любви и жертвам. Ему возражали, что те, кто способен лишь любить и жертвовать собой, представляют собой удобную мишень для агрессоров, которые цинично используют неспособность своих жертв к ответному насилию.

Мало кто даже из членов ИНК соглашался с распространением гандистского ненасилия на сферу внешней политики, особенно когда речь шла о защите Индии.

Оставаясь верным своей теории ненасилия, Ганди применяет ее к международным делам. В дни судетского кризиса в статье «Если бы я был чехом», опубликованной в газете «Хариджан», он писал: «Я хочу говорить с чехами, поскольку их положение ввергло меня в состояние физической и душевной боли». И Ганди советует им умереть безоружными, но не подчиниться воле Гитлера. Как пацифист, Ганди отказывался участвовать в войне, и когда люди говорили ему, что лучше убить убийцу, чем быть им убитым, он возражал: «Нет, лучше я буду убитым, чем убью».

Ганди осудил Мюнхенское соглашение как насилие по отношению к чехам и словакам, которое, по его словам, объединило в своем цинизме Гитлера и Чемберлена. Он сокрушался, что в мире торжествуют политическое предательство, насилие и жестокость, а его «закон ненасилия» отброшен за ненадобностью.

«Можно ли умиротворить дьявола? — задавал риторический вопрос Неру. — Становится все более очевидным, что несмотря на все желания умиротворить Гитлера, он превратился в господствующую силу в Европе, которая полностью нарушила прежнее равновесие сил и угрожает жизненным интересам Британской империи».

Соглашаясь с Неру, Ганди видел в Гитлере угрозу демократическим государствам. В 1937–1939 годах Индийский Национальный конгресс принял резолюции в поддержку борьбы китайского народа против японской агрессии и послал в Китай медицинский отряд для оказания помощи как военнослужащим, так и мирным жителям. Конгресс также осудил действия британских властей по разжиганию вражды между еврейским и арабским населением Палестины. Резолюция конгресса призвала палестинских евреев не дать Англии использовать себя в ее имперских интересах.

Ганди, настаивавший на исключения войн из жизни человечества, решающим образом способствовал формированию миролюбивого внешнеполитического курса конгресса.

Еще в 1936 году конгресс принял резолюцию «Дать отпор всем военным приготовлениям». В ней говорилось: «Конгресс и ранее неоднократно указывал на опасность развязывания империалистической войны и заявлял, что Индия не может участвовать в ней ни на одной стороне. Фашистские державы сколачивают блоки и группировки, готовясь к войне. Они намереваются подчинить себе Европу и весь мир, уничтожить политические и социальные свободы. Конгресс полностью отдает себе отчет в том, что нависшей над миром угрозе необходимо противостоять, сотрудничая с прогрессивными странами и народами, в особенности с теми, которые находятся под игом империализма и фашизма и эксплуатируются ими».

Ганди призвал индийский народ сопротивляться вербовке индийцев в британскую армию, препятствовать предоставлению Англии военных займов, бойкотировать и срывать все военные приготовления, осуществлявшиеся колонизаторами.

В 1939 году на заседании в Трипуре ИНК принял внешнеполитический документ, в котором провозглашалось: «Конгресс отмежевывается от внешней политики, проводимой Англией, которая постоянно оказывает поддержку фашистским державам и содействует уничтожению демократических государств… По убеждению конгресса, для Индии настоятельно необходимо выработать свою собственную внешнюю политику, как независимой нации, и тем самым, держась в стороне как от империализма, так и фашизма, проложить свой путь к миру и свободе».

Беседуя с посетившим его членом японского парламента Такаокой, Ганди заявил, что не одобряет выдвинутую японским правительством доктрину «Азия для азиатов», поскольку она противопоставляет народы Азии народам Европы.

В канун Второй мировой войны лидеры ИНК вынуждены были все чаще обращаться к проблемам мировой политики, думать об отношениях будущей свободной Индии с другими странами, о ее месте в международном сообществе народов. Но именно война привела к тем решающим изменениям в положении Британской империи, которые сделали провозглашение независимости Индии неизбежным.

Махатма Ганди, Джавахарлал Неру и другие руководители ИНК верили, что миссия Индии — стать государством, играющим важную самостоятельную роль в международных отношениях. «…Мы думали, — вспоминал Неру, — об установлении более тесных связей с соседними странами на Востоке и на Западе — с Китаем, Афганистаном, Ираном и Советским Союзом. Мы желали более тесных связей даже с далекой Америкой, ибо мы могли многому научиться у Соединенных Штатов, так же как и у Советского Союза. Нам казалось, что мы исчерпали свои возможности научиться чему-нибудь еще у Англии и что, во всяком случае, мы можем лишь выгадать от связи друг с другом, встречаясь на началах равенства, после того как будут разорваны противоестественные узы, связывающие нас».

Ганди не мыслил себе Индию отгороженной от других государств и народов. Он неоднократно подчеркивал, что должна наступить эра всемирного сотрудничества и взаимозависимости, эра, когда каждая страна должна будет поступаться некоторыми своими национальными интересами ради блага всего человечества. Дж. Неру писал: «Поразительно, насколько мы при всем нашем пламенном национализме прониклись духом интернационализма. Ничего подобного не наблюдалось ни в одном националистическом движении других порабощенных стран…»

Отсюда рождалась солидарность ИНК с республиканской Испанией и Чехословакией, с Китаем, с Абиссинией, со странами Арабского Востока; отсюда осуждение государств-агрессоров.

Но среди части влиятельных конгрессистов раздавались голоса, что индийцам не стоит вступать в противоборство с Италией, Германией и Японией — государствами, которые противостоят Англии, поскольку любой враг Англии — друг Индии. Они настаивали, что важен результат, а не мотивы политики. Это полностью противоречило убеждениям Ганди, который решающее значение в политике придавал как раз моральному фактору.

К числу подобных националистов-прагматиков принадлежал тогдашний председатель ИНК Субхас Чандра Бос. Он выступил против линии конгресса во внешней политике, потребовав в борьбе против Англии опереться на поддержку Японии, Германии и Италии. Заняв непримиримую позицию в вопросе об отношении к войне и не соглашаясь поддержать Британскую империю, СЧ. Бос вступил в открытый конфликт с Ганди и со своим близким другом Неру. Разрыв между ними стал неизбежен. Ганди и Неру пытались разубедить Боса, но тот не скрывал своего намерения расколоть конгресс.

Ганди критиковал Боса за отказ от принципа ненасилия, в том числе в международных делах, и за выдвижение им слишком резких и преждевременных предложений для достижения Индией независимости. Для Неру же, принадлежавшему, как и сам Бос, к левому крылу конгресса, была неприемлема ставка Боса на сотрудничество с государствами-агрессорами. Здесь Ганди вполне соглашался с Неру, но следовал более глобальным пацифистским принципам. Он возражал Неру, когда тот предлагал использовать сложившуюся международную обстановку для оказания давления на Англию, выдвигая в качестве условия для вступления в войну на стороне Британской империи предоставление Индии независимости.

Бос, талантливый и волевой лидер, бенгалец по национальности, пользовался безоговорочным авторитетом в Бенгалии. Сильна была его поддержка и в рабочем комитете конгресса. В 1938 году на сессии ИНК в Харипуре Бос впервые, вопреки воле Ганди, был избран на пост председателя ИНК.

И впервые в истории Ганди повел открытую атаку на председателя конгресса. Перед очередной сессией ИНК, 4 февраля 1939 года, Махатма опубликовал в «Хариджане» статью, где предложил Босу уйти в отставку, поскольку «те, кто чувствует себя неуютно в составе конгресса, могут покинуть его».

В марте 1939 года на сессии ИНК большинство делегатов проголосовали за резолюцию, в соответствии с которой Ганди, как идейный вождь партии, наделялся полномочиями лично назначать состав рабочего комитета конгресса. Босу пришлось подать в отставку. Он вышел из конгресса и образовал партию «Форвард блок». Его место в конгрессе занял один из старейших соратников Ганди, лидер бихарских конгрессистов Раджендра Прасад, будущий первый президент независимой Индии.

3 сентября 1939 года, на третий день Второй мировой войны, вице-король Индии лорд Линлитгоу сообщил индийскому народу, что «между Его Величеством и Германией началась война» и что Индия объявлена воюющей страной. При этом колониальное правительство даже не сочло нужным предварительно известить о своем решении индийских лидеров.

Ганди, который, по словам А. В. Гостева, «в вопросах морали и мировой политики был больше интернационалистом, чем националистом», признал, что «закон ненасилия» потерпел фиаско. Государства теперь руководствовались сугубо национальными интересами. Молотов и Риббентроп подписали «Пакт о ненападении», заранее по-братски разделив Восточную Европу и открыв тем самым путь к германскому нападению на Польшу, которое и привело к Второй мировой войне. «Советская Россия, этот символ интернационализма, — с грустью говорил Неру, — проводила строго национальную политику, повергая тем самым в смущение многих своих друзей и сторонников». Он замечал по этому поводу, что «идеализму не место в политике, которая имеет дело лишь с силой и ее надлежащим применением».

Влиятельный лондонский журнал «Экономист» писал тогда: «Только такая внешняя политика, которая обеспечивает полную и очевидную защиту национальных интересов, имеет шансы на то, что она будет проводиться последовательно. Ни одно государство не ставит интересы международного сообщества выше своих собственных интересов. Лишь при совпадении тех и других возможен сколько-нибудь действенный интернационализм». Однако Ганди при всей любви к родине продолжал убеждать людей в примате интересов человеческой цивилизации над национальными. Он готов был отложить или даже вовсе пожертвовать национальными целями ради установления мира и дружбы между народами всей земли. «Его национализм, таким образом, отличался определенной мировой ориентацией, — писал Неру, — и был совершенно свободен от каких бы то ни было агрессивных устремлений. Желая независимости для Индии, он вместе с тем пришел к убеждению, что единственно правильной целью, хотя бы и осуществимой лишь в отдаленном будущем, является создание всемирной федерации взаимозависимых государств».

Государство для Ганди было производным от человека, но оно, как считал Махатма, способно искажать человеческую сущность и не соответствовать духовной природе человека. Именно война ради «высших государственных интересов» превращает человека в бездуховное «пушечное мясо» и «убойную силу».

14 сентября 1939 года собралось заседание рабочего комитета конгресса. На него был приглашен и лидер Мусульманской лиги Джинна. Его отказ принять участие в заседании рабочего комитета ИНК свидетельствовал об обострении индусско-мусульманских отношений. Члены рабочего комитета осудили пренебрежительное отношение английского правительства к национальным интересам Индии.

Рабочий комитет ИНК обнародовал заявление по вопросу о войне. В нем резко осуждались фашизм и нацизм и указывалось, что в действиях государств-агрессоров особо ярко проявились те черты империализма, против которых индийский народ борется уже давно. Рабочий комитет со всей решимостью осудил агрессию нацистского правительства Германии против Польши и выразил симпатию тем, кто противостоит этой агрессии. В заявлении подчеркивалось, что вопрос об участии Индии в войне должен решать сам индийский народ. Чужеземные власти не могут навязывать ему свою волю. Народ Индии не может позволить эксплуатировать ресурсы его страны в империалистических интересах.

В заявлении подчеркивалось: «Великобритания и Франция заявили, что сражаются во имя демократии и свободы, чтобы положить конец агрессии. Но в новейшей истории есть множество примеров постоянного противоречия между тем, что говорится (провозглашаемыми идеалами), и настоящими побуждениями и целями».

Руководство ИНК настаивало, чтобы Лондон подробно разъяснил цели войны и определился со сроком предоставления Индии статуса доминиона.

Вместе с тем рабочий комитет ИНК готов был сотрудничать с британским правительством в ведении войны при условии отказа Англии от методов принуждения и давления по отношению к Индии. В заявлении отмечалось, что Индия не может участвовать в войне, которая провозглашается войной за демократическую свободу, в то время когда сама Индия лишена и свободы, и демократии.

Руководители ИНК подчеркивали: «История учит тому, что даже самая пламенная клятва может быть вероломно нарушена… Сейчас вновь утверждают, что демократия в опасности и ее нужно защищать, с чем комитет полностью согласен. Комитет верит, что народы Запада движимы этим идеалом и этими целями, что они готовы принести жертвы во имя них, но идеалы и стремления народов и тех, кто пожертвовал собой в борьбе, вновь попраны, и клятва, данная людям, принесшим себя в жертву, нарушена.

Если война ведется во имя защиты статус-кво империалистических владений, колоний, интересов отдельных групп и привилегий, то Индия не может связать себя с ней. Если же стоит вопрос о судьбах демократии и мирового устройства, основанного на демократии, тогда Индия глубоко заинтересована в этом. Комитет убежден, что стремление Индии к демократии не противоречит интересам английской или мировой демократии, тогда как между демократией в Индии и в других районах земли и империализмом и фашизмом существует неразрешимый внутренний конфликт. Если Великобритания борется за сохранение и расширение демократии, тогда ей непременно надлежит покончить с империализмом в своих собственных владениях, основать полную демократию в Индии и предоставить индийскому народу без вмешательства извне право на самоопределение путем принятия своей конституции на учредительной ассамблее… Свободная демократическая Индия с радостью объединится с другими свободными странами ради совместной обороны от агрессии и в целях экономического сотрудничества. Она готова содействовать созданию такого мирового порядка, который действительно будет основан на свободе и демократии, при котором знания и ресурсы всего мира будут использованы в интересах прогресса и благосостояния человечества».

В заявлении рабочего комитета также отмечалось, что «кризис, переживаемый Европой, — это кризис всего человечества, и он не пройдет, подобно другим кризисам и войнам, оставив нетронутыми основы современного мира… Индия с ее огромными ресурсами должна играть важную роль в реорганизации мира, но она может выполнять эту роль, лишь будучи свободной нацией, раскованная энергия которой может быть направлена к этой великой цели. Свобода сегодня неделима, и всякая попытка сохранить империалистическое господство в любой части мира неизбежно приведет к новому бедствию».

Заявление было написано Джавахарлалом Неру, только что вернувшимся из поездки в Китай. Ганди одобрил антиимпериалистическую сущность заявления, но не мог согласиться с возможностью совместного с Англией ведения войны.

«Во время войны, — писал Неру впоследствии, — стало ясно, что западные демократии сражались не за изменение, а за сохранение прежнего порядка… Под маской некоторых из этих демократий процветали империи, где не существовало никакой демократии, а царил авторитаризм того же толка, что и фашизм».

Заявление конгресса вызвало настоящую растерянность в правительстве Англии, равно как и в администрации Индии. Лорду Линлитгоу пришлось вспомнить о Ганди. Он послал телеграмму с просьбой о встрече. Первым же поездом Ганди приехал в Симлу и заявил Линлитгоу, что его симпатии целиком на стороне государств, борющихся против нацистской агрессии. Но как человек, верящий в доктрину ненасилия, он может предложить государствам антигитлеровской коалиции только свою полную и безусловную моральную поддержку. Ужасы начавшейся войны глубоко потрясли Ганди. «Я не нахожу никакого утешения для себя, — признался он вице-королю. — В тайниках своего сердца я всегда буду в ссоре с Богом за то, что он позволил этому свершиться. Мое ненасилие кажется почти бессильным…»

Ганди думал о том, «почему миллионы людей позволяют убедить себя убивать других или идут на сознательный риск быть убитыми или искалеченными на войне, но так мало находится людей даже среди самых неистовых пацифистов, которые были бы готовы отдать свою жизнь за дело мира». Он не одобрял идею конгресса получить свободу Индии благодаря войне. Он настаивал, что насилием против насилия нельзя решить ни одной проблемы.

Индийский вождь совершенно определенно заявил вице-королю, что он против того, чтобы конгресс взял на себя ответственность за активное участие Индии в войне. Но подавляющее большинство конгрессистов верили, что участие Индии в войне на стороне Англии вынудит метрополию немедленно предоставить Индии независимость. И Ганди с грустью признал: «Моя позиция замыкается на одном мне. Я должен еще посмотреть, есть ли у меня какие-либо попутчики на моем одиноком пути…»

Индия была жизненно необходима для британских военных усилий, но, по мнению британского правительства, предоставление независимости было слишком большой ценой за участие Индии в войне. 2 октября 1939 года британский Кабинет по докладу министра по делам Индии рассмотрел очередную телеграмму вице-короля. Линлитгоу сообщил, что разрыв с конгрессом представляется ему почти неминуемым, и просил одобрить текст заявления правительства в отношении Индии в связи с начавшейся войной. Вице-король предложил созвать конференцию представителей всех партий Индии, чтобы заручиться поддержкой Мусульманской лиги и индийских князей. Но из Лондона не последовало никакого ответа.

17 октября 1939 года вице-король заявил, что английское правительство намерено после завершения войны в соответствии с законом об управлении Индией 1935 года рассмотреть вопрос о предоставлении Индии статуса доминиона. Он указал на трудность решения этого вопроса в связи с разногласиями между мусульманской, индусской и сикхской общинами и с негативным отношением к статусу доминиона правителей княжеств.

Ганди с горечью прокомментировал заявление Линлитгоу: «Общинные различия издавна использовались английским правительством для того, чтобы мешать устремлениям Индии. Даже теперь, как можно себе представить, продолжает разыгрываться отвратительный спектакль о противоречиях между Лигой и конгрессом».

Джинна, поощряемый вице-королем, заявил, что мусульмане самостоятельно определят свое отношение к будущей конституции Индии и устройству государства и что Мусульманская лига должна быть признана единственной организацией в стране, представляющей всех индийских мусульман. Таким образом, Джинна разрушал идею Ганди о будущем Индии как о едином светском государстве и о конгрессе как всеиндийской политической партии, объединяющей представителей всех религий.

25 октября 1939 года на заседании британского Военного кабинета снова встал вопрос об участии Индии в войне. Вице-король просил разрешить новую встречу с Ганди и Джинной. Он полагал, что можно согласиться с предложением представителя консервативных мусульманских кругов сэра Мохаммеда Зафруллаха Кхана передать портфель министра обороны Индии индийцу, что должно было создать впечатление, будто индийцы сами организуют оборону своей страны. Министр иностранных дел лорд Галифакс усомнился, что Ганди одобрит назначение индийца министром обороны. Правда, ограничение полномочий такого министра сугубо административно-хозяйственными функциями могло бы примирить это назначение с принципом ненасилия. Передача индийцам поста министра обороны была бы положительно воспринята индийским бизнесом, заинтересованным в получении военных заказов.

Галифакс опасался, что если не пойти на компромисс с ИНК, «конгрессистские министры в провинциальных правительствах по призыву Ганди и Неру уйдут в отставку, и тогда кампания гражданского неповиновения и антибританские выступления быстро наберут силу».

Министр иностранных дел предупредил: «Британское правительство неминуемо встретится в Индии с серьезными трудностями. А это повлечет за собой нежелательную для нас пропаганду за океаном».

Действительно, английскому правительству приходилось учитывать позицию США, своего важнейшего потенциального союзника. Американцы надеялись расширить свое влияние в Южной Азии, получить там новые рынки, а потому поддерживали идею независимости Индии, равно как и других колоний европейских государств.

«До тех пор, пока мы не пойдем на разумные уступки пожеланиям конгресса, — полагал Галифакс, — „умеренные“ не смогут отмежеваться от экстремистов, и ситуация в Индии будет быстро ухудшаться».

Против уступок конгрессу выступил тогдашний военно-морской министр Черчилль, заявив, что «подобные уступки будут шоком для большинства в Англии, и они способны только подорвать устои внутренней безопасности в Индии. Нет никаких оснований считать, что твердые, решительные меры с нашей стороны обязательно приведут к новым осложнениям в Индии. Напротив, восстановление всей полноты британского управления в провинциях после ухода конгрессистских министров в отставку создаст возможность увеличить экономический эффект участия этой страны в войне и тем самым повысит популярность британской политики в отношении Индии среди наших соотечественников…

Встань мы однажды на путь, который нам здесь указывают, и мы окажемся на скользкой дороге. Правительство будет не в состоянии контролировать положение. Угроза поддержанию внутреннего порядка в Индии исходит не из-за укрепления нашей власти в этой стране, а из-за намерения согласиться с неразумными и не приемлемыми для нас требованиями индийцев. Именно ослабление нашей власти в Индии приведет к усилению антибританской пропаганды в США и повсюду в мире. Поэтому мы должны вдохновить вице-короля на проведение твердой политики и в центре, и на местах».

Черчилль оставался тверд в своем убеждении, что Британия должна сохранить контроль над Индией, иначе империя погибнет. Еще в 1930 году он говорил: «Рано или поздно нам придется раздавить Ганди, Индийский национальный конгресс и все, что он представляет».

Но на этот раз Черчиллю возразил лорд Галифакс: «Может быть, передача портфеля министра обороны индийцам и звучит как бедствие, однако надо иметь в виду, что это помогло бы устранить прямую конфронтацию с индийцами. К тому же министр обороны, как мы себе это представляем, будет обладать символическими полномочиями. Он будет подбираться и назначаться вице-королем, в любом случае сохраняющим за собой всю полноту власти в Индии».

«Конгрессистская партия все равно останется неудовлетворенной. Она добивается реальной власти и в области обороны, и в области финансов», — резонно заметил Черчилль.

Английский парламент как раз в эти дни принял дополнения к Закону об управлении Индией 1935 года и Закон об обороне Индии, лишив всех основных полномочий провинциальные правительства, которые в большинстве провинций были представлены ИНК. Вся власть теперь сосредоточилась в центре, в руках самого вице-короля и его близкого окружения. В условиях военного времени централизация власти была оправдана. Но в случае с Индией она вела к отнятию у конгресса даже той небольшой доли власти, которой он обладал. Оскорбленные министры в провинциях подали в отставку, правительства на местах фактически распались. Власть перешла к британским губернаторам, не опиравшимся на поддержку населения. А в военное время это было особенно опасно, учитывая, что Британская империя ни в коей мере не являлась тоталитарной диктатурой, а потому правительство не имело возможности физически устранить оппозицию.

Прошедшие в ноябре 1939 года встречи между лидерами конгресса и вице-королем и между руководителями Мусульманской лиги и ИНК не привели к преодолению разногласий. Английское правительство считало, что Индия, как к страна враждующих религиозных общин и каст, феодальных княжеств и полудиких племен, все еще неспособна иметь свою собственную государственность.

Лондон проигнорировал просьбу конгресса о разъяснении целей войны, равно как и требование независимости. «Ответ на эти требования, — говорилось в резолюции рабочего комитета конгресса, — был совершенно неудовлетворительным, причем со стороны английского правительства предпринята попытка вызвать недоразумения и затемнить основной, — моральный — аспект проблемы… Эту попытку уклониться от заявления о целях войны и освобождения Индии под разными несостоятельными предлогами комитет может истолковать лишь как желание сохранить империалистическое господство в Индии в союзе с реакционными элементами страны».

Руководители ИНК, опасаясь стихийных выступлений, обратились к народу с призывом строго осуществлять гражданское неповиновение властям исключительно мирными средствами.

В 1938–1940 годах в стране проходили многолюдные антивоенные демонстрации и митинги. Стачки рабочих состоялись в Мадрасе, Канпуре, Бомбее, Патне и других промышленных центрах. Трудящиеся протестовали против массового использования властями указа о превентивном заключении, против роста цен и растущего дефицита предметов первой необходимости.

В октябре 1939 года прошла антиимпериалистическая конференция рабочих, крестьянских и студенческих организаций в Нагпуре. В ней участвовали Компартия Индии, конгресс-социалисты и «Форвард блок» Боса. Конференция приняла резолюцию с требованием немедленного предоставления независимости и неучастия Индии в войне.

Сторонники Боса в марте 1940 года провели так называемую антикомпромиссную конференцию, где подвергли резкой критике конгресс и лично Ганди. Тогда же в Лахоре состоялся съезд Мусульманской лиги, которая своей конечной политической целью объявляла создание Пакистана, «государства чистых», т. е. приверженцев ислама.

Рушилась мечта Ганди о создании единого демократического и светского государства. Ганди неизменно отвергал мнение о том, что в Индии сложились две нации — индусская и мусульманская. Критикуя лидеров Мусульманской лиги, он говорил, что в Индии испокон веков существуют и легко уживаются десятки религиозных общин. Неужели представители каждой из них составляют отдельную нацию? Вместе с тем Ганди очень внимательно относился к правам и интересам религиозных меньшинств. По его предложению президентом конгресса был избран известный мусульманский деятель Абул Калам Азад, сторонник сотрудничества с индуистской общиной.

Бос и его сторонники, разуверившись в возможности свержения британского господства в Индии самими индийцами без иностранной помощи, сделали ставку на сотрудничество с Германией и Японией. Бос нелегально перешел индийско-афганскую границу, добрался до Берлина, а оттуда в 1943 году на подводной лодке был доставлен в Японию. Он наивно верил в то, что японцы принесут на своих штыках свободу Индии.

Предприняв новую попытку найти взаимопонимание с английским правительством, конгресс отказался от требований о немедленном предоставлении независимости Индии и разъяснении целей войны, ограничившись предложением сформировать в рамках действующей конституции национальное правительство Индии из представителей различных партий.

Однако лорд Линлитгоу заявил, что английское правительство не намерено передавать свою ответственность «за сохранение мира и благополучие Индии» национальному правительству вследствие индусско-мусульманских разногласий.

10 мая 1940 года новым премьер-министром Соединенного Королевства стал Уинстон Черчилль. Министерство по делам Индии возглавил Эмери. Приход к власти Черчилля, решительного противника независимости Индии, вызвал уныние среди индийской общественности. Черчилль еще в январе 1930 года призвал парламент «сокрушить Ганди и Индийский национальный конгресс». А в феврале того же года он заявил: «Английский народ отнюдь не намерен отказаться от контроля над жизнью и прогрессом Индии… Мы не намерены отказываться от этой блестящей и драгоценной жемчужины королевской короны, которая в большей мере, чем все прочие наши доминионы и владения, составляет силу и славу Британской империи». Беда была только в том, что подавляющее большинство индийцев уже не считали себя подданными Британской империи.

В то же время Черчилль поддерживал проведение некоторых реформ в Индии и допускал предоставление ей в будущем статуса доминиона. В декабре 1931 года он утверждал: «Большинство видных общественных деятелей, к числу коих в свое время принадлежал и я, выступали с речами — я, во всяком случае, выступал — насчет статуса доминиона, но я не имел в виду, что Индия когда-либо в обозримом будущем будет иметь такие же конституционные права и такую же систему, как Канада… Англия, потеряв Индию в качестве части своей империи, навсегда перестанет существовать как великая держава».

Между тем Линлитгоу разослал циркуляр губернаторам провинций, предписывающий покончить с конгрессом, рассматривая его деятельность как «подрывную, направленную на оказание поддержки врагам короля». Вице-король распорядился: при решении вопроса об аресте лидеров конгресса исключения для Ганди не делать, «учитывая вместе с тем его особую позицию».

Хотя Ганди и выступал против развертывания в Индии массового освободительного движения в тяжелое для Англии время войны с нацистской Германией, он оставался самым влиятельным политиком в своей стране и, возможно, единственным, известным буквально всему народу и пользующимся его безусловной поддержкой.

Лидеры ИНК, руководствуясь советами Ганди, все же пытались найти компромисс с английским правительством. Очередная попытка была предпринята летом 1940 года, когда после капитуляции Франции над Англией нависла угроза вторжения. Учитывая ухудшение военно-стратегической обстановки для метрополии, рабочий комитет ИНК, вопреки мнению Ганди, выступил с заявлением о том, что если Англия даст гарантии предоставить Индии независимость сразу же после окончания войны, то представители конгресса готовы войти во временное национальное правительство и вернуться на свои министерские посты в провинциях, чтобы участвовать в организации эффективной обороны Индии от возможной агрессии. Конгресс не хотел использовать критическое положение, в котором оказалась Индия, в целях шантажа. Руководство ИНК предложило полное участие в войне, однако при том условии, что независимость Индии, обещанная уже сейчас, будет обязательно утверждена после войны.

Ганди был против этого решения, поскольку оно означало поддержку насилия. По словам Неру, члены ИНК были опечалены разногласиями с Ганди по столь ключевому вопросу. «Это было глубоким горем для всех, кто был заодно с ним, ибо конгресс в том виде, каким он стал, был его детищем. Но организация не могла согласиться с применением его принципа ненасилия к войне».

В августе 1940 года британское правительство дало понять, что не готово передавать власть в Индии Индийскому Национальному конгрессу, поскольку против этого категорически возражает Мусульманская лига.

Летом 1940 года Ганди вновь поставил перед конгрессом в связи со Второй мировой войной вопрос о применении принципа ненасилия во внешней политике будущей независимой Индии. Исполнительный комитет конгресса ответил, что не может распространять применение принципа ненасилия так далеко. Это привело к разрыву между Ганди и конгрессом. Но спустя два месяца была выработана согласованная компромиссная формулировка, согласно которой Исполком конгресса «твердо верит в политику и практику ненасилия не только в борьбе за сварадж (самоуправление, независимость), но также и в свободной Индии, в той мере, в какой это может быть там применено», что «свободная Индия будет всеми силами поддерживать всеобщее разоружение и будет сама готова показать в этом отношении пример всему миру. Осуществление этой инициативы неизбежно будет зависеть от внешних факторов, а также от внутренних условий, но государство сделает все, что в его силах, для претворения в жизнь этой политики разоружения…»

Руководители конгресса просили Ганди вновь возглавить освободительное движение. Он, однако, не поддался на призывы левого крыла ИНК начать новую кампанию гражданского неповиновения. Ганди провозгласил индивидуальную сатьяграху, в которой должны были участвовать видные конгрессисты из числа его безоговорочных последователей. Честь разделить с ним сатьяграху вождь даровал только безоговорочным пацифистам, выступавшим под лозунгами «Никакой другой поддержки Англии в войне, кроме моральной! Ненасильственное сопротивление всякой войне! Все планы использовать фашистские державы в борьбе против господства англичан в Индии — безнравственны!»

Ганди предостерег конгресс от организации массовых шествий, демонстраций, публичных митингов, собраний, групповых выступлений, которые в условиях военного времени легко могли быть подавлены полицией и войсками, причем с большим количеством жертв. Сатьяграха должна была свестись к устным одиночным протестам. Ганди предупреждал тех, кто готов сразу же вступить в бой с британскими властями, что без достижения индусско-мусульманского согласия нельзя начинать массовую кампанию, которая может закончиться индусско-мусульманской резней.

Одновременно Ганди продолжает свою конструктивную программу, в которую кроме достижения индусско-мусульманского единства входит обучение народа грамоте, расширение ручного прядения и других кустарных промыслов и ремесла, развитие кооперации, преодоление социальных и кастовых предрассудков, в том числе приниженного положения женщин. Без осуществления этой программы нельзя успешно противостоять колонизаторам, подобно тому как нельзя «поднять ложку парализованной рукой». Перемены в сознании людей должны идти снизу. Наивно думать, что с достижением независимости люди изменят свое отношение друг к другу, к труду и собственности и что все блага свалятся с неба, разъяснял Ганди.

В индивидуальной сатьяграхе, начавшейся в октябре 1940 года, приняли участие члены рабочего комитета ИНК и руководящие деятели провинциальных комитетов. Ганди отказался от массовой сатьяграхи, чтобы не подрывать военные усилия Британской империи. В его инструкциях сатьяграхам, о которых был заранее проинформирован вице-король, подчеркивалось, что нельзя досаждать властям. Тем не менее многие из участников индивидуальной сатьяграхи, не успев выкрикнуть ни одного антивоенного лозунга, оказались за решеткой.

В середине ноября начался второй этап сатьяграхи. Несколько сотен отобранных людей, учеников Ганди и общественных деятелей, насчет которых была полная уверенность, что они ни в коем случае не прибегнут к насилию, получили разрешение принести себя в жертву, нарушили какое-либо официальное предписание. В результате 400 членов конгресса оказались за решеткой, в том числе такие руководители, как Неру, Пател, Раджагопалачари, Азад и другие.

Движение постепенно расширялось, и к маю 1941 года власти арестовали уже более 25 тысяч конгрессистов, пытавшихся протестовать против участия Индии в войне.

Министр по делам Индии Эмери назвал индивидуальную сатьяграху «достойной сожаления и нелогичной, апатичной, вялой кампанией, неспособной пробудить к себе сколько-нибудь широкий интерес». Угрозы для властей она не представляла. Английское правительство радовалось, что Ганди не начал массовую кампанию гражданского неповиновения, что угрожало взорвать ситуацию в Индии.

В это время после завершения учебы в Лондоне в Индию вместе со своим будущим мужем парсом Ферозом Ганди (однофамильцем Махатмы) вернулась дочь Неру Индира. В Бомбее ей сразу же вручили телеграмму от Махатмы Ганди, который просил незамедлительно навестить его.

Индира нашла, что Махатма мало изменился, вот только еще больше похудел и почти совсем лишился зубов. Из беседы с Ганди она поняла, что учитель по-прежнему ищет гармонию в соединении большой политики с чувствами и желаниями простых людей.

После нападения Гитлера на СССР Компартия Индии призвала индийцев активно участвовать в войне против держав «оси». Рабочий комитет конгресса в декабре 1941 года принял резолюцию, где говорилось: «Советский Союз всегда отстаивал ясные гуманные, культурные и социальные ценности, имеющие огромное значение для развития и прогресса человечества. Рабочий комитет считает трагедией, если в итоге разрушительной войны эти усилия и достижения будут уничтожены». Симпатии Ганди были полностью на стороне Советского Союза, но он и его сторонники по-прежнему выступали против участия индийцев в любой войне.

В августе 1941 года умер Рабиндранат Тагор. Ганди тоже задумывался о смерти, но хотел успеть сделать все для того, чтобы независимость Индии была гарантирована и чтобы мусульмане и индусы примирились друг с другом. Взгляды Ганди с годами стали радикальнее, хотя он никогда не отказывался от доктрины ненасилия. На заседании рабочего комитета ИНК в январе 1942 года Ганди официально назвал Джавахарлала Неру своим преемником.

Руководители США и Британской империи Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль в начале августа 1941 года впервые встретились на борту линкора «Принц Уэльский» в гавани военно-морской базы Арджентия на Ньюфаундленде. В подписанной ими 14 августа Атлантической хартии были сформулированы цели войны. Правительства Англии и США торжественно декларировали, что «они уважают право всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить; они стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем».

Всего было декларировано восемь главных принципов послевоенного мироустройства:

1. Отсутствие территориальных претензий со стороны США или Великобритании.

2. Территориальные споры следует разрешать согласно мнению народа.

3. Право народов на самоопределение.

4. Снижение торговых барьеров.

5. Глобальное экономическое сотрудничество и повышение благосостояния.

6. Свобода от нужды и страха.

7. Свобода морей.

8. Разоружение государств-агрессоров, общее разоружение после войны.

В отличие от Черчилля, Рузвельт вовсе не был заинтересован в сохранении Британской империи, хотя прямо об этом своему союзнику не говорил. Американский президент хотел наладить контакты с лидерами индийского национально-освободительного движения. Еще в первой половине 30-х годов Ганди не раз получал приглашение посетить США. Но он отклонял их, утверждая, что сейчас не время для визитов, поскольку Индия несвободна.

Тем временем Япония готовилась к большой войне в Азии. В сентябре 1940 года она захватила север Индокитая, выйдя к границам Бирмы. Вице-король Индии 3 декабря 1941 года, накануне японского нападения на Перл-Харбор, объявил широкую амнистию участникам сатьяграхи. Однако Черчилль был против этого и телеграфировал Линлитгоу: «Я был поражен известием о том, как вы далеко зашли с освобождением из тюрем остававшихся там сатьяграхов. Как вам известно, я всегда считал, что к человеку, подобному Неру, необходимо относиться как к политическому узнику, а не как к уголовнику, и приветствовал любое смягчение его участи. Тем не менее мое мнение по поводу этого массового освобождения сводится к тому, что оно является капитуляцией в момент, когда нам сопутствует успех. Вызывает сомнения то, что освобождение этих заключенных в качестве акта милосердия будет провозглашено победой партии Ганди…»

Но уже через несколько дней Черчиллю пришлось признать ошибочность своей позиции. 7 декабря 1941 года японская авиация нанесла внезапный удар по Перл-Харбору и вывела из строя линейные корабли Тихоокеанского флота США. 15 февраля 1942 года японцы овладели Сингапуром, считавшимся неприступной военно-морской крепостью (но с суши после занятия японцами Малайи, овладеть ею было не так уж сложно). В марте японские войска заняли Рангун и Гонконг, а японский флот появился в Бенгальском заливе. Японские войска вплотную подошли к границам Индии. В сложившейся обстановке и под давлением Рузвельта Черчилль решил попытаться наладить отношения с ИНК. После падения Рангуна он объявил в парламенте, что направляет в Индию для переговоров с лидерами всех индийских партий и общин члена Военного кабинета сэра Стаффорда Криппса.

Но еще до приезда в Индию миссии Стаффорда Криппса сюда в феврале 1942 года прибыл генералиссимус Чан Кайши, вождь боровшегося с японцами национального Китая. Он хотел установить личные контакты с представителями национального движения в Индии. Черчилль этому противился. Он заявил, что Военный кабинет не может согласиться, чтобы глава иностранного государства вмешивался в качестве беспристрастного арбитра во взаимоотношения между представителями короля Англии и лидерами конгресса Ганди и Неру.

12 февраля 1942 года Черчилль писал Чан Кайши: «Мы, члены правительства, считаем, что Ваше намерение посетить г-на Ганди в Варде может помешать нашему желанию сплотить всю Индию в военных усилиях против Японии… Я смею надеяться, что Ваше Превосходительство будет столь любезно, что не станет проявлять настойчивость в этом вопросе вразрез с желаниями вице-короля и короля-императора». Чан Кайши не прислушался к предостережению Черчилля. 18 февраля в Калькутте состоялась четырехчасовая беседа Чан Кайши с индийским вождем. Ганди, как всегда, был внимателен и вежлив с собеседником, однако твердо выразил несогласие с некоторыми националистическими взглядами китайского лидера.

Перед тем как направить миссию Криппса в Индию, Черчилль обменялся несколькими посланиями с президентом Рузвельтом. «Мы серьезно рассматриваем вопрос о том, — писал он, — следует ли в нынешний критический период объявить декларацию о предоставлении Индии после войны статуса доминиона и при желании с правом отделения…»

Далее британский премьер процитировал заявление председателя Мусульманской лиги Джинны, в котором выражались опасения, что власти могут отступить перед конгрессом. Лидер индийских мусульман призывал английское правительство в случае конституционных преобразований в стране объявить о своем согласии с планом раздела Индии и создания Пакистана.

Черчилль привел также телеграмму британского губернатора Пенджаба, который сообщал, что во избежание беспорядков и хаоса в стране никаких заявлений о предоставлении Индии в будущем права отделения от империи сейчас делать нельзя.

Однако военная обстановка и американское давление вынуждали британское правительство пообещать индийскому народу предоставить свободу в будущем. Черчилль писал 10 марта 1942 года вице-королю Индии: «Учитывая злосчастные слухи и широкую гласность, а также общее отношение американцев, невозможно занять чисто отрицательную позицию, и миссия Криппса крайне необходима для того, чтобы доказать наши честные намерения, и выиграть время для необходимых консультаций».

23 марта Криппс прибыл в Дели, имея в портфеле декларацию британского правительства. В декларации провозглашалось намерение Англии по окончании войны осуществить меры по созданию «нового Индийского союза, который образует доминион, связанный с Соединенным Королевством и другими доминионами общей преданностью короне». Несмотря на неопределенный текст послания, это все-таки было обещание статуса доминиона, от которого после окончания войны трудно было бы отказаться. Криппс немедленное телеграммой вызвал из Варды Ганди.

Индийский вождь в неизменном дхоти и с посохом в руке, в окружении толпы единомышленников прибыл в Дели. Ознакомившись с текстом декларации Военного кабинета, Ганди заявил, что английские предложения «являются просроченным чеком обанкротившегося банка» и посоветовал сэру Криппсу «следующим же самолетом вернуться домой». Махатма отказался от участия в переговорах с Криппсом. Их вели председатель ИНК А. К. Азад, Дж. Неру и другие члены рабочего комитета, которые готовы были дать отпор японской агрессии.

Ганди не стал обсуждать новые предложения английского правительства, увидев в нем возможность расчленения Британской Индии на собственно Индию и Пакистан. Англо-индийские переговоры проходили с 29 марта по 11 апреля 1942 года. Выяснилось, что британская декларация предоставляла провинциям страны право не входить в Индийский союз и создавать свои собственные государства. Этим же правом наделялись примерно 600 индийских княжеств. Индия в результате могла распасться не только на Индию и Пакистан, но еще на несколько государств. «Это предложение предполагало не просто признание Пакистана или какого-либо конкретного плана расчленения, что было скверно само по себе, — отмечал Дж. Неру, — но заключало в себе нечто гораздо худшее: оно открывало возможность для неограниченных разделов».

Английское предложение о сотрудничестве с Индией в области обороны исключало создание индийской национальной армии. Криппс не соглашался даже на формирование местных отрядов самообороны. Он лишь обещал создать департамент обороны, который возглавил бы индиец. Но основными функциями этого департамента должно было стать снабжение британских солдат, торговля в войсковых частях и организация досуга военнослужащих в тылу. На время войны существовавшая в Индии система правления сохранялась. Никакого национального правительства не создавалось. За вице-королем сохранялась вся полнота власти.

11 апреля 1942 года рабочий комитет ИНК под влиянием Ганди опубликовал резолюцию об отказе конгресса принять предложения британского правительства. В тот же день Криппс телеграфировал в Лондон: «Совершенно ясно, что нет никакой надежды на достижение соглашения…». Президент Рузвельт попытался убедить Черчилля в необходимости продолжить переговоры с индийцами, но британский премьер не согласился уступить даже в этом.

Руководство ИНК заявило британским партнерам по переговорам: «Мы убеждены, что если бы британское правительство не проводило политику, поощряющую беспорядки, мы были бы способны объединиться… Но правительство больше заботится о том, чтобы продлить как можно дольше свое господство в Индии, чем о действительной обороне Индии от грозящего ей нападения и вторжения, и с этой целью разжигает разногласия в стране».

Провал миссии Криппса показал, что английское правительство прибегает к маневрам, направленным на затяжку времени, чтобы не давать до конца войны определенных политических обещаний. Но британскому правительству также стало ясно, что восстания в Индии в ближайшее время не будет.

Хотя большинство руководителей ИНК в условиях реальной японской угрозы вторжения в Индию готовы были активно помогать Англии в войне, Ганди по-прежнему стоял на своем: моральной поддержке — да, непосредственному участию в войне — нет. По словам Неру, Ганди во второй раз за время войны «оказался неспособен отказаться от своей аксиомы ненасилия. Близость войны была для него вызовом, испытанием его убеждений». Эту позицию Ганди Джордж Оруэлл в 1949 году оценил следующим образом: «Если ты не готов отнять чужую жизнь, то зачастую должен быть готов к тому, что жизни будут отняты как-то иначе. В 1942 году, когда Ганди призывал к ненасильственному сопротивлению японским захватчикам, он был готов признать, что это может стоить нескольких миллионов жизней». Не очень понятно, откуда здесь взялись миллионы жизней. Если Оруэлл имел в виду, что Ганди призывал индийцев открыть фронт японской армии и допустить оккупацию Индии японцами, то это далеко не так. Подобных призывов от Ганди не исходило. Если же имелось в виду, что следствием призывов Ганди был отказ всех индийцев от службы в британской армии и опять-таки японская оккупация Индии, то даже в случае реализации этого абсолютно фантастического сценария совершенно непонятно, как мог бы Ганди организовать сатьяграху против японцев. Ведь они формально признавали независимую Индию, и Субхас Бос возглавил марионеточное государство «Азад Хинд» («Свободная Индия»), формально базировавшееся на том клочке индийской территории у бирманской границы, который японцам удалось захватить, и создал прояпонскую Индийскую национальную армию.

Тем не менее летом 1942 года, по его собственному признанию, «измучившись умственно и духовно», Ганди все-таки дал свое согласие на участие конгресса в войне. Он поддержал резолюцию ИНК о том, что «главной задачей временного правительства свободной Индии станет привлечь все ресурсы страны к борьбе за независимость и широко сотрудничать с Объединенными Нациями, чтобы обеспечить оборону Индии при помощи всех сил — вооруженных и иных, находящихся в ее распоряжении».

Независимость и смерть

Освободительное движение Индии искало взаимоприемлемого соглашения, или «золотого компромисса», с английским правительством на период войны, не предпринимая каких-либо революционных акций.

Тяготы войны действовали на основную часть индийского населения угнетающе. Многим крестьянам и городским беднякам снова грозила голодная смерть. Наряду с ростом антианглийских настроений все больше распространялось чувство безысходности и безразличия. Борьба с колонизаторами потеряла прежний накал. Вопрос стоял о том, воевать или не воевать вместе с Англией против японской и германской агрессии.

Ганди пытался понять, в чем он допустил ошибку. Почему торжествует зло и насилие? Почему война — высшая и самая жестокая форма насилия на Земле — подчиняет себе сотни миллионов людей, целые народы и правительства? Почему всеобщий мир и созидание менее привлекательны для людей, чем война, смерть и разрушения?

История поставила перед Ганди вопрос о применении принципа ненасилия в условиях войны, с которой были связаны судьбы Индии, Британской империи и всего человечества. Ганди очень сожалел, что ему не удалось противопоставить войне организованное ненасилие народа. «Имелся существенный просчет в моей технике осуществления ненасилия», — признавался он.

Даже самые преданные сторонники Ганди, как например Раджендра Прасад, стали открыто выражать сомнение в практической ценности абсолютного следования принципу ненасилия. Ганди тяжело переживал, что жизнь отвергала его политические установки.

Но Ганди умел находить общий язык с людьми, не разделявшими его взглядов, и гибко приспосабливаться к меняющейся обстановке. Порой ему приходилось, по его собственным словам, «не соглашаться с самим собою». Когда вторжение японских войск стало реально угрожать Индии, Ганди наконец заявил о возможности вооруженного сопротивления агрессору. Сделал он это вопреки своим самым глубоким убеждениям, но сам внес в конгресс резолюцию, которая гласила, что первой обязанностью временного правительства свободной Индии будет мобилизация всех ее огромных ресурсов для борьбы за свободу, против агрессии и полное сотрудничество с Объединенными Нациями в обороне Индии с использованием для этого всех имеющихся в ее распоряжении Вооруженных и других сил. Как писал Неру, для Ганди это было «поразительное и знаменательное изменение позиции, связанное с моральными и душевными страданиями. В борьбе между принципом ненасилия, который стал для него источником жизненной силы, смыслом существования, и свободной Индией, являющейся его главной всепоглощающей страстью, чаша весов склонилась в сторону последней… Практический государственный деятель одержал верх над непреклонным пророком».

Как вождь национально-освободительного движения и как политик, Ганди от смирения вынужден был перейти к борьбе. Он пришел к пониманию, что сохранение колониального строя ведет Индию к гибели. Необходимы решительные действия для спасения страны. Заявления и статьи Ганди военных лет, призывавшие к вооруженному отпору агрессору, настолько контрастировали с его прежней позицией, что друзья Ганди были в замешательстве.

14 июля 1942 года в Варде заседал рабочий комитет ИНК. Ганди настаивал на принятии резолюции с призывом к английскому правительству немедленно предоставить Индии независимость. Успешную обороны Индии от японских агрессоров он обусловливает получением Индией свободы.

Столь бескомпромиссного поведения от Ганди британские власти никак не ожидали. Ганди и сам признавал, что «новизна постановки вопроса, особенно при данном стечении обстоятельств, вызовет шок у многих людей. Но даже рискуя быть названным сумасшедшим, я должен был сказать правду, если не хочу обманывать самого себя. Я рассматриваю это как свой весомый вклад в войну и защиту Индии от грозящей ей опасности».

С резкой критикой резолюции выступили некоторые влиятельные конгрессистские деятели, например Ч. Раджагопалачария. В штыки встретили ее все партии британского парламента, в том числе лейбористы. Все они пугали индийцев возможностью анархии и гражданской войны.

Ганди спокойно отверг все возражения. Он утверждал, что только свободная Индия может сплотиться для отпора агрессору и только в условиях независимости страна по-настоящему будет способна внести свой вклад в победу Объединенных Наций. Вопреки прежнему убеждению, что перед обретением независимости Индии необходимо устранить индусско-мусульманское противостояние, теперь Ганди пришел к выводу, что религиозным распрям удастся положить конец только после завоевания Индией независимости, когда Англия не сможет больше играть на религиозно-общинных противоречиях.

Столкновение собственных этических взглядов с жестокой политической реальностью привело вождя индийского народа к выводу, что одной любви и самопожертвования мало для свершения великого исторического дела, придется также прибегать к решительным действиям, порой противоречащим этическим постулатам.

Через месяц после принятия рабочим комитетом ИНК резолюции о предоставлении Индии независимости в Бомбее на расширенное заседание собрался Всеиндийский комитет конгресса. Ганди призвал все партии страны объединиться для достижения свободы Индии и ее защиты от японской агрессии. Он заявил, что уход англичан из Индии не ослабит обороноспособность страны, а напротив, усилит ее, и само признание независимости Индии явится для Англии «первоклассной военной операцией», поскольку боевой дух и единство народа важнее самого совершенного оружия. На самом деле без англичан индийские дивизии вряд ли смогли бы воевать с японцами, немцами и итальянцами просто потому, что среди индийцев почти не было офицеров и технических специалистов, да и солдат, имевших боевой опыт, было очень мало, поэтому во Второй мировой войне в индийских дивизиях до четверти личного состава составляли выходцы из метрополии.

В резолюции Комитета указывалось, что конгресс «не стремится ни в какой мере затруднять оборону Китая и России, чья свобода драгоценна и должна быть сохранена, или ослабить обороноспособность Объединенных Наций».

Члены Комитета обратились к Англии и Объединенным Нациям с заявлением о том, что «комитет не имеет больше права удерживать нацию от попыток утвердить свою волю вопреки воле империалистического и авторитарного правительства, которое господствует над ней и препятствует действовать в своих интересах и в интересах всего человечества. Комитет поэтому постановляет: санкционировать для защиты неоспоримого права Индии на свободу и независимость начало массовой борьбы на основе принципа ненасилия под непременным руководством Ганди».

Руководители конгресса объявили, что не стремятся обеспечить власть своей партии и что государственная власть, когда она будет завоевана, будет принадлежать всему индийскому народу.

После единодушного утверждения резолюции Ганди выступил с заключительным словом. Он опять назвал главным методом борьбы кампанию гражданского неповиновения, добавив: «Каждый из нас с этого момента должен считать себя свободным мужчиной или женщиной и поступать так, как если бы мы уже освободились из-под пяты империализма». Ганди дал британскому правительство время одуматься и уладить вопрос соглашением сторон. Он указал начать кампанию «Вон из Индии!» через две недели, подождав реакции вице-короля и правительства на резолюцию конгресса.

Реакция не заставила себя ждать. Уже на следующий день после принятия резолюции кабинет Черчилля принял решение расправиться с конгрессом и его лидерами. Министр внутренних дел в Дели телеграфировал министру по делам Индии в Лондоне: «Мне понятно ваше указание насчет того, что рабочий комитет конгресса должен быть арестован целиком и заключен в тюрьму на основании Закона об обороне Индии, но мне не совсем ясно, почему вы намерены для обоснования ареста Ганди вновь прибегнуть к закону 1818 года, тогда как очевидно, что к нему в равной мере можно было бы применить тот же Закон об обороне Индии».

Власти в Дели выражали беспокойство, что применение к Ганди закона более чем вековой давности может послужить основанием для критики действий правительства.

3 августа вице-король информировал Военный кабинет, что используются все средства пропаганды, и общественное мнение в Индии и за ее пределами будет подготовлено к правильному восприятию чрезвычайных мер правительства.

В случае если Ганди объявит голодовку, вице-король предложил следующую комбинацию: в тюрьме будут созданы нормальные бытовые условия, соответствующее питание, медицинский присмотр, но как только жизнь Ганди будет в опасности, он будет выпущен на свободу. В заключении вместе с Ганди предлагалось разрешить находиться его секретарю и другу Махадеву Десаи, Маделин Слейд и врачу Шушиле Наир, но только в том случае, если они добровольно согласятся соблюдать все тюремные ограничения, что исключало их свободные контакты с внешним миром, а следовательно, и передачу на волю политических заявлений Ганди.

На случай возникновения массовых беспорядков или начала кампании гражданского неповиновения вице-король приказал командующему войсками в Индии привести в готовность войсковые подразделения для подавления любых антибританских выступлений.

Теперь требовалось подготовить общественное мнение в самой Англии и США, где Рузвельт внимательно следил за развитием событий в Индии.

В палате общин Черчилль заявил: «Конгрессистская партия во многих отношениях уже отказалась от ненасилия, которое г-н Ганди издавна проповедовал в теории, и перешла к открытым революционным действиям». Так премьер пытался оправдать готовившиеся аресты руководства ИНК.

Двух недель британское правительство конгрессу не дало. 7–8 августа 1942 года в Бомбее состоялось заседание Всеиндийского комитета, на котором была принята резолюция «Свободная Индия». Ее зачитал Ганди. Резолюция требовала немедленного признания независимости Индии и объявления о конце британского правления. При этом предлагалось сохранить на ее территории союзные войска до конца войны, чтобы «не нанести ущерб обороне Китая и России и не подвергнуть опасности оборонный потенциал Объединенных Наций». При этом подчеркивалось: «Комитет больше не намерен сдерживать усилия народа, желающего объявить свою волю империалистическому и авторитарному правительству, которое мешает ему действовать в его собственных интересах и в интересах человечества».

Резолюция также санкционировала создание движения народной борьбы, основанной «на принципах ненасилия, естественным лидером которой будет Гандиджи».

Реакция правительства в условиях военного времени последовала немедленно. Уже 9 августа все руководители ИНК, включая Ганди, оказались в тюрьме. Столь быстрые репрессивные меры правительства оказались неожиданными для Ганди, он не успел даже разработать инструкцию для осуществления всеиндийской кампании «Вон из Индии!».

Впоследствии Ганди осуждали за то, что он допустил принятие столь провокационной резолюции, которая неизбежно провоцировала жесткие репрессии. Но у него не было другого выхода. Кампания гражданского неповиновения находилась в упадке. Народ охватило уныние, и вновь воодушевить его мог только прямой призыв к достижению независимости. Репрессии же, как думал Ганди, только еще больше разожгут костер сатьяграхи, которая поможет удержать народ от ненависти и насилия. Но Ганди не ожидал, что его арест последует так скоро. Он подумал, что вице-королю придется запрашивать санкцию Лондона, а Черчилль, принимая во внимание напряженное военное положение, может и не санкционировать арест, опасаясь неминуемых последствий. Но британские власти сочли, что как раз в условиях войны ИНК, призывающий к борьбе за свободу Индии, представляет наибольшую опасность.

Индийский народ лишился своих руководителей, и никто не знал, в каких именно тюрьмах их содержат. Все было под покровом государственной тайны и оправдывалось суровыми требованиями военного времени.

11 августа, через два дня после ареста Ганди, министр по делам Индии телеграфировал вице-королю в Дели о том, что Военный кабинет рассмотрел вопрос о возможном объявлении Ганди голодовки-протеста и что в Лондоне полностью осознают серьезные последствия, если Ганди умрет в тюрьме во время голодовки.

Но Эмери и Черчилля тревожило то, что если умирающий Ганди окажется на свободе, его трудно будет изолировать от внешнего мира и он успеет нанести немалый ущерб престижу империи. Поэтому Военный кабинет предписал вице-королю при переводе голодающего Ганди из места заключения в его обитель обеспечить его полную изоляцию от друзей и соратников и перекрыть все возможные каналы его общения с прессой. Предполагалось оцепить район местонахождения Ганди плотным кольцом полицейских.

Также Лондон запрашивал вице-короля насчет целесообразности возможной высылки Ганди, Неру и других руководителей конгресса из Индии, например, в Южную Африку или на малонаселенные острова в Индийском океане.

16 августа вице-король ответил Лондону, что по причине слабого здоровья Ганди может не перенести плавания в Южную Африку или в Аден. Поэтому он помещен под стражу в районе Пуны в пустующем дворце верноподданного мусульманского миллионера Ага Хана. Остальных руководителей конгресса содержат в заключении отдельно от Ганди в ахмаднагарской крепости в 300 километрах от Бомбея. Территория дворца Ага Хана обнесена колючей проволокой и круглосуточно охраняется специальным подразделением полиции. На случай голодовки к Ганди будет подослан его сын Девадас, который, заботясь о судьбе отца, по мнению губернатора Бомбея, по всей вероятности, согласится сотрудничать с английскими властями и информировать их о том, что происходит во дворце Ага Хана. Ему же, если отец объявит голодовку, будет доверено определять круг лиц, исключая представителей прессы, которым будет разрешено свидание с Ганди.

Когда в Индии шли повальные аресты и в тюрьмах уже находились почти все видные руководители конгресса, агентство «Рейтер» распространило заявление Раджагопалачария о плане выхода из возникшего в Индии политического кризиса. Не исключено, что этот план был подсказан из Вашингтона. Раджагопалачария в 1937–1939 годах был главным министром конгрессистского правительства в провинции Мадрас. Он стоял на крайне правых позициях, поэтому в 1940 году вышел из ИНК. План Раджагопалачария сводился к созданию индийского правительства, зависимого от англичан, с сохранением верховной власти за британской короной. Вице-король получал право единолично назначать и смещать министров, утверждать или отклонять все решения правительства.

Раджагопалачария попросил вице-короля организовать ему поездку в Лондон. Криппс рекомендовал принять Раджагопалачарию, поскольку беседы с ним ни к чему не обязывают, но были бы весьма полезными как свидетельство того, что правительство предпринимает усилия, чтобы найти способ решения индийской проблемы, а для придания визиту Раджагопалачария в Лондон большей политической важности просил организовать ему в Индии встречу с Ганди и максимально рекламировать ее.

План Раджагопалачария был отвергнут Черчиллем. Он указал, в частности, что индийской общественности слишком хорошо известно о политических разногласиях Раджагопалачария и Ганди, так что их встреча никого не могла бы обмануть. А самостоятельно Раджагопалачария не представлял никакой реальной индийской политической силы.

К всеобщему мирному протесту Индия еще была не готова. Тем временем, несмотря на арест руководителей ИНК, сатьяграха набирала силу, порой выливаясь в акты насилия. Толпы жгли полицейские участки, почтовые отделения, налоговые конторы, портили железную дорогу, нередко занимались грабежом. Многочисленные антибританские демонстрации состоялись в Дели, Бомбее и Калькутте. Но стихийное, лишенное руководства выступление возмущенных масс не могло победить. Правительство не останавливалось перед массовыми расстрелами демонстрантов. Толпы безоружных людей обстреливали даже с самолетов, войска применяли пулеметы. К концу 1942 года около ста тысяч человек были арестованы, а более тысячи — убиты. Черчилль заявил в палате общин: «Правительство подавило беспорядки, использовав всю свою мощь».

В ряде районов страны появились небольшие группы индийских повстанцев, которые, не будучи связаны с японцами, нападали на полицейские участки, взрывали железнодорожные мосты, портили связь. Но они не могли противостоять регулярным войскам и были разбиты.

Неру вспоминал: «Были созданы специальные трибуналы, избавленные от обычных правил процедуры… которые приговаривали тысячи людей к длительным срокам заключения и множество других — к смертной казни. Полиция… и всемогущие спецслужбы сделались главными органами в государстве. Они позволяли себе любые бесчинства и формы насилия… Огромное число студентов университетов подверглись наказаниям, тысячи молодых людей высекли… Целые деревни приговаривали к наказаниям — от бичевания до смертной казни… С деревень требовали огромные суммы в качестве коллективного штрафа… Как удавалось выбить у несчастных голодных людей такие суммы — это другая история».

Подавление выступлений индийцев облегчалось тем, что в 1943 году в Бенгалии свирепствовал жесточайший голод, поскольку реквизиция средств передвижения в пользу армии дезорганизовала распределение зерна в провинции. По некоторым данным, от недоедания умерли около полутора миллионов человек.

Ганди заранее предупредил правительство, что кампания гражданского неповиновения может выйти за рамки ненасилия. Его расчет на то, что в условиях военной угрозы со стороны Японии власти не решатся на масштабные карательные операции, не оправдался. Народ оказался неподготовленным к серьезным схваткам с властями, и момент для выступления был выбран неудачно. К августу 1942 года японский флот уже потерпел решающее поражение от американского флота в сражении у острова Мидуэй, и угроза японского вторжения в Индию значительно уменьшилась. К тому же японцы вели наступление в первую очередь на подступах к Австралии, на Соломоновых островах, а Бирманский фронт превратился во второстепенный театр военных действий, поскольку сил для вторжения в Индию у Японии не было. Поэтому британские власти имели все возможности сосредоточиться на подавлении антиколониальной оппозиции в Индии.

Тем не менее индийцы показали свою преданность делу свободы Индии. Английское правительство, опасаясь роста освободительного движения, решило раз и навсегда покончить с Ганди и конгрессом.

Арест Ганди и его соратников по конгрессу вызвал волну протестов не только в Индии, но в самой Англии и в других странах. Требуя освобождения Ганди, подали в отставку несколько министров в провинциальных правительствах, в защиту индийского вождя выступили даже лояльные к английским властям индийские либералы, члены Законодательных собраний и некоторые из князей.

Вице-король, действуя по инструкции из Лондона, отклонял все ходатайства о пересмотре дела Ганди и других лидеров конгресса. Министр внутренних дел Индии обвинил Ганди в организации вооруженных выступлений против правительства, в саботаже и отдаче приказов о проведении актов насилия. Возражения защитников Ганди и его самого, доказывающего, что методом политической борьбы конгресса является ненасильственное сопротивление, правительство не слушало.

Контакты Ганди с внешним миром контролировал сам вице-король, журналистов к нему не допускали. 12 ноября 1942 года Раджагопалачария добился аудиенции у вице-короля, прося разрешить ему встретиться с Ганди, но получил решительный отказ. Покинув дворец вице-короля, Раджагопалачария сокрушенно заявил журналистам: «Полученный мною отказ означает, что выход из политического тупика невозможен. Ибо с точки зрения самих англичан — никакого решения не может быть достигнуто без конгресса или Гандиджи…»

Между Ганди и вице-королем в конце 1942-го — начале 1943 года велась интенсивная переписка. Узник тщетно пытался убедить лорда Линлитгоу в том, что английское правительство допускает ошибку и что такая позиция лишь ослабляет усилия Объединенных Наций в борьбе против держав «Оси». В письме от 19 января 1943 года Ганди писал: «Если вы хотите, чтобы я действовал в одиночку, убедите меня, что я был до этого неправ, и я смело исправлю ошибку. Если вы желаете, чтобы я сделал какое-либо предложение от имени конгресса, вы должны дать мне возможность встретиться с членами рабочего комитета конгресса…»

Лорд Линлитгоу ответил Ганди 25 января, что события в Индии «не дают ему альтернативы, кроме как рассматривать конгрессистское движение и вас как уполномоченного, наделенного всей полнотой власти деятеля, который в августе прошлого года принимал решения и который несет ответственность за осуществление мрачной кампании насилия, преступлений и революционной деятельности, кампании, нанесшей такой огромный вред и подорвавшей доверие к Индии…»

29 января Ганди наконец объявил о предстоящей 21-дневной голодовке, о чем сообщил вице-королю. Тот вновь осудил его за открытый призыв к индийскому народу: «Действовать или умереть!». Линлитгоу утверждал, что решение Ганди объявить голодовку является его личным делом и что весь риск, связанный с этим решением, целиком лежит на нем самом. Вице-король писал, что «рассматривает использование голодовки для достижения политических целей как одну из форм политического шантажа…» Опасаясь роста недовольства в стране, он через своего министра внутренних дел Тоттенхэма предложил Ганди на время голодовки освободить его из-под стражи. Но тот отклонил этот демонстративный гуманизм и заявил, что желает осуществить голодовку в качестве заключенного Его Величества, а не свободного гражданина Индии.

15 августа 1942 года, через несколько дней после ареста, умер самый преданный соратник Ганди, Махадев Десаи. Кастурбай, разделявшая с мужем заключение, перенесла несколько сердечных приступов.

Голодовку Ганди начал 10 февраля. Уже через неделю его здоровье резко ухудшилось. 19–20 февраля в Дели состоялось совещание двухсот политических деятелей, собравшихся со всей Индии. Они потребовали освобождения Ганди из тюрьмы. Вице-король отказал им. Тогда по всей стране начались массовые митинги протеста. Голоса протеста раздавались и из-за рубежа.

США пристально следили за всем происходящим в Индии. Еще до начала голодовки Ганди корреспондент газеты «Нью-Йорк уорлд телеграм» В. Симмс писал об огромном стратегическом значении Индии для США. «Индия, — подчеркивал он, — будет одной из самых сложных послевоенных проблем, с которыми придется столкнуться союзникам. В Индии и Китае, двух соседних странах, роится более половины населения земного шара, и от их политического и экономического статуса после войны в огромной степени зависит наше будущее и будущее Европы. Поэтому Соединенные Штаты не могут быть безразличными к тому, что происходит в Индии, даже если бы они и захотели этого».

Черчилль, раздраженный растущим интересом США к делам Индии, все же информировал президента Рузвельта о деле Ганди: «Вице-король арестовал и интернировал несколько сотен членов партии Индийский национальный конгресс с санкции Военного кабинета… В начале февраля Ганди объявил голодовку на три недели… Он упорно продолжал голодовку, и была поднята самая усиленная пропаганда во всем мире. Утверждали, что близится его смертный час… В конце концов, убедившись в нашем упорстве, Ганди прекратил голодовку, и хотя его здоровье и было весьма слабо, оно серьезно не пострадало…» «Этот инцидент, — признавался далее Черчилль, — в свое время заставил меня сильно волноваться, потому что смерть Ганди произвела бы глубокое впечатление в Индии, где его святостью глубоко восхищались. Мы, однако, правильно оценили положение».

На самом деле Черчилль, ознакомившись с заключением врачей о состоянии здоровья Ганди (прогрессирующее малокровие, неустойчивое кровяное давление, аритмия сердца), решил, что дни Ганди сочтены. Правительство распорядилось подготовить все для кремации тела Ганди, а также мобилизовать полицейских и войсковые части для быстрой ликвидации ожидаемых беспорядков в стране.

Черчилль успокоил США, что никакой революции в Индии из-за голодовки Ганди нет. Но американцы упорно продолжали поиск контактов с индийскими лидерами, не сомневаясь в их приходе к власти в недалеком будущем. В апреле 1943 года Уильям Филлипс, личный представитель президента США в Индии, безуспешно попытался добиться встречи с Ганди.

В июне 1943 года новым вице-королем Индии был назначен фельдмаршал Арчибальд Уэйвелл, бывший главнокомандующий войсками в Индии и Бирме. Он назвал Ганди «зловредным старым политиком… практичным, упрямым, деспотичным и лживым». Назначение Уэйвелла не сулило никаких перемен в индийской политике в Англии. Но интересно, что в сентябре 1943 года он стал также именоваться генерал-губернатором. Это хотя бы внешне сближало его с генерал-губернаторами Канады, Австралии и других доминионов.

Вскоре после заключения в тюрьму, 15 августа 1942 года, Ганди потерял своего главного помощника и секретаря Махадева Десая, которого любил, как сына. Он примкнул к Ганди в 1917 году, окончив юридический факультет. Он организовывал все поездки Ганди, помогал в переговорах, редактировал статьи. Десай умер от сердечного приступа во дворце Ага Хана, куда был помещен вместе с Ганди.

А 22 февраля 1944 года умерла Кастурбай, находившаяся в заключении вместе с мужем. Они прожили в любви и согласии 62 года. Кастурбай безропотно разделяла с мужем все лишения и страдания, выпавшие на их долю в ходе борьбы за независимость, и была его верной помощницей. «Я ухожу, — сказала она мужу. — Не плачьте обо мне, я обрела покой». «Мы были необычной парой», — написал Ганди в письме вице-королю лорду Уэйвеллу. Перед смертью Кастурбай захотела увидеться с сыном Харилалом. Он пришел в тюрьму, но не вполне трезвым, и отец его выставил.

По всей Индии прошли дни памяти Кастурбай, траурные шествия и митинги. Ганди безмолвно сидел у тела жены.

Ганди тяжело переживал смерть жены. Он признавался: «Я не могу представить себе жизни без нее… Она была неотделимой частью меня самого, после ее ухода осталась пустота, которую ничем не заполнить». Сразу же после кремации Кастурбай Ганди серьезно заболел, три месяца не вставал с постели. У него были малярия, жар и, как впоследствии обнаружилось, амебная дизентерия. Поскольку Ганди связывал болезнь с недостатком веры в Бога и упорно отказывался от лекарств, вскоре ему стало совсем худо.

Британское правительство опасалось, что смерть Ганди в тюрьме вызовет массовые волнения по всей Индии. К тому же теперь победа союзников уже не вызывала сомнения и освобождение Ганди вряд ли могло подорвать британские военные усилия. 6 мая 1944 года правительство Индии опубликовало коммюнике о том, что «принимая во внимание медицинское заключение о здоровье г-на Ганди, правительство решило освободить его из заключения без каких-либо условий». В коммюнике подчеркивалось, что это решение было принято не потому, что с Ганди снималось обвинение, а исключительно на основании медицинских показаний.

Освобожденный Ганди приехал в Бомбей и, никого не принимая, объявил две недели абсолютного молчания, чтобы хорошенько обдумать ситуацию в Индии. Состояние его здоровья оставалось плохим. В письмах Махатма утверждал, что вовсе не рад своему освобождению, а испытывает скорее чувство стыда, ибо его друзья остаются в тюрьмах. При этом Ганди подчеркнул, что никогда не откажется от решений конгресса, принятых в августе 1942 года, и от призыва «Действуй или умри!», поскольку «это для меня дыхание самой жизни».

В заключении Ганди прочел «Капитал» Карла Маркса и все больше стал задумываться об экономической сущности современного мира. Не соглашаясь с классовым подходом марксистов к освободительной борьбе, Ганди признавал патриотизм и самоотверженность многих индийских коммунистов. Признавая революционизирующее влияние коммунистического движения на индийское освободительное движение, Ганди все же относился к коммунистам настороженно из-за их приверженности к насильственным методам борьбы. Он утверждал: «В стране несомненно имеется партия насилия. Ее силы растут. Члены этой партии такие же патриоты, как и лучшие из нас. Более того, принесенные ею большие жертвы — ее заслуга. Никто из нас не превзойдет эту партию в отваге. Но, восхищаясь ее мужеством, я не верю в ее методы. Эту партию не увлечешь речами, резолюциями и даже конференциями. Только действиями можно убедить ее».

Весной 1945 года уже никто не сомневался в поражении Японии, особенно после того как Гитлер покончил с собой в Берлине, штурмуемом советскими войсками, а Германия безоговорочно капитулировала. Теперь, когда победа союзников в войне была фактически достигнута, содержать в заключении руководителей ИНК под предлогом военно-политической необходимости для отражения японского вторжения в Индию было просто нелепо. 15 июня 1945 года всех руководителей конгресса выпустили на свободу.

За годы войны выросла деловая активность индийской торгово-промышленной буржуазии. Англия потеряла монополию в экономике своей главной колонии. Американский капитал все больше проникал на индийский рынок. К концу войны доля США в индийском экспорте выросла с 8 до 21 %, а в импорте с 6 до 25 %. Потеря Англией торгово-экономической монополии в Индии объективно способствовала укреплению позиций национально-освободительного движения. Однако прекращение военных заказов повлекло сокращение производства и массовую безработицу. Особенно пострадали от падения спроса миллионы мелких кустарей и торговцев, многие из которых разорились. Неурожай 1944/45 года грозил голодной смертью 100 миллионам крестьян, которые хлынули в города в поисках работы.

«Индия изменилась, и за ее внешним спокойствием скрывались сомнение и недоумение, разочарование и гнев, а также сдерживаемая страсть… Гладкая поверхность покоробилась, и на ней появились трещины. Волны возбуждения прокатились по стране; после трех лет народ прорвал оболочку сдержанности. Я никогда раньше не видел таких огромных толп, такого лихорадочного возбуждения, такого страстного стремления народных масс к освобождению», — писал Джавахарлал Неру летом 1945 года.

Британское правительство, обеспокоенное обстановкой в Индии, вызвало фельдмаршала Уэйвелла в Лондон для консультации. Правительство Черчилля по-прежнему делало ставку на разногласия между конгрессом и Мусульманской лигой. Тем более что состоявшиеся еще в сентябре 1944 года переговоры Ганди с Джинной зашли в тупик. Махатма не согласился с требованием признать за лигой исключительного права выступать от лица всех мусульман Индии и отказался одобрить идею образования Пакистана. Он утверждал: «Я борюсь, чтобы сплотить собой две общины. Мое желание — сцементировать их, если понадобится, моей кровью».

Уэйвелл, вернувшись из Лондона в победном мае 1945 года, объявил о намерении сформировать Исполнительный совет при вице-короле из представителей индийских политических партий. К тому времени долг Англии перед Индией достиг 300 миллионов фунтов стерлингов, и это делало британское правительство более сговорчивым. Ганди скептически отнесся к этому предложению, но переговорам в Симле не стал препятствовать, хотя сам в них не участвовал. На этих переговорах конгресс представляли Неру, Патель, Азад, партнерами которых стали Джинн и другие руководители Мусульманской лиги.

Разъясняя суть британского предложения, вице-король заявил, что места в Исполнительном совете фактически будут резервироваться не за политическими партиями, а за религиозными общинами. Но это оказалось не приемлемым как для индусов, так и для мусульман. Ганди всегда подчеркивал, что ИНК является не индусской, а общеиндийской политической организацией. Джинна же претендовал на исключительное представительство лиги от имени всей мусульманской общины Индии и не соглашался, чтобы в Исполнительный совет вошли также мусульмане-конгрессисты. Ганди, подобно Неру и другим лидерам ИНК, считал английское предложение отвлекающим маневром, ибо предполагалось, что совет будет ответствен только перед британской короной и парламентом.

Переговоры в Симле окончились провалом, ответственность за это Уэйвелл возложил на Ганди и конгрессистов. Ганди угнетали продолжающиеся ожесточенные споры между индийцами, что было только на руку колониальным властям. Индусы и мусульмане могли бы жить в мире, если бы не вмешательство колонизаторов. С религиозными распрями, как считал Ганди, можно будет покончить только в независимой и демократической Индии.

Как раз в период конференции в Симле в Англии состоялись первые послевоенные выборы, на которых консерваторы проиграли. Черчилля на посту премьер-министра сменил лидер лейбористов Клемент Эттли. Некоторые из руководителей конгресса, в отличие от Ганди и Неру, ожидали от лейбористского правительства нового подхода к индийской проблеме. Председатель ИНК А. К. Азад, несмотря на возражения Неру, направил Эттли поздравительную телеграмму, в которой выражалась надежда, что теперь английское правительство предоставит Индии обещанное самоуправление. Эттли в ответ лишь обещал приложить все старания, чтобы достичь правильного разрешения индийской проблемы. Эттли вызвал Уэйвелла в Лондон для консультации с новым правительством.

Тем временем состоялось несколько заседаний рабочего комитета конгресса, посвященных международным проблемам.

Ганди, хотя и поглощенный внутренними делами, проявил большой интерес к предложению о создании Организации Объединенных Наций (ООН), чьей задачей должно было стать поддержание мира и безопасности. Он считал, что в такой организации могут воплотиться принципы ахимсы (ненасилия) применительно к международному сообществу. Это означало бы отказ от угрозы и использования силы при решении спорных международных вопросов, объявление войны вне закона, установление справедливых и взаимовыгодных отношений между различными странами, отношений дружбы и сотрудничества между ними, которые основывались бы на взаимном уважении, невмешательстве во внутренние дела друг друга и на урегулировании всех противоречий путем переговоров. Ганди провозглашал: «Мы хотим свободы для нашей страны, но не за счет кого-то другого или ценою эксплуатации и деградации других стран… В мире не должно быть места для расовой ненависти. Пусть это и будет нашим национализмом».

Собравшись в Бомбее в июне 1945 года, рабочий комитет ИНК заявил, что международный мир и новый мировой порядок можно создать только на основе признания свободы угнетенных наций, устранения всех форм и методов империалистического господства над ними.

По инициативе Махатмы Ганди и Джавахарлала Неру конгресс направил своих представителей на конференцию Объединенных Наций в Сан-Франциско, открывшуюся в апреле 1945 года. Здесь наряду с официальной делегацией Индии, назначенной британским правительством, присутствовали и представители ИНК — сестра Неру Виджайялакшми Пандит и Шива Рао.

В июле 1945 года рабочий комитет ИНК принял резолюцию, где поддержал усилия Объединенных Наций создать действенный орган по поддержанию международного мира и безопасности, но критиковал западные державы, которые «не проявили склонности к тому, чтобы отказаться от своих колониальных владений…» В резолюции, в частности, говорилось: «Решение Сан-Францисской конференции по вопросу об установлении опеки и особенно энергичное возражение со стороны некоторых держав против использования слова „независимость“ являются доказательством того факта, что империалистические державы все еще действуют в старой империалистической манере и намерены удерживать и эксплуатировать свои колониальные владения». Конгресс отмежевался от действий официальной индийской делегации на конференции в Сан-Франциско, которая, по его мнению, не представляла интересов народов Индии, а занимала позицию, продиктованную Англией.

Тем временем 2 сентября 1945 года безоговорочной капитуляцией Японии завершилась Вторая мировая война. В сентябре 1945 года руководящий комитет возглавляемого Махатмой Ганди Индийского национального конгресса принял резолюцию в связи с завершением Второй мировой войны. «Мировая война, к счастью, окончилась, однако ее зловещие тени все еще омрачают землю и уже обсуждаются планы будущих войн. Появление атомной бомбы в качестве оружия войны с ее чудовищной разрушительной силой уже выявило кризисные явления, проявившиеся в аморальных, самоубийственных сторонах современной политической, экономической и духовной структуры мира. Цивилизация, вероятно, уничтожит себя, если она не откажется от империалистических, стяжательских тенденций и не будет основываться на мирном сотрудничестве свободных наций и на поддержании достоинства человека».

Сам Ганди об атомном оружии отозвался так: «Мои американские друзья высказали предположение, что атомная бомба скорее, чем что-либо другое, принесет ахимсу. Следует понимать это так, что ее разрушительная сила вызовет такое отвращение, что весь мир на какое-то время отвернется от насилия… Бесспорно, атомная энергия, которая была использована американскими учеными и военными в разрушительных целях, может быть использована другими учеными в гуманных целях. Но мои американские друзья имели в виду не это. Они не настолько просты, чтобы задавать вопрос, ответом на который будет простая истина. Поджигатель использует огонь в разрушительных и гнусных целях, хозяйка же пользуется им ежедневно для приготовления пищи…

Атомная бомба убила самые возвышенные чувства, которые помогали человечеству в течение веков… Прежде существовали так называемые законы войны, которые делали ее терпимой. Теперь нам известно лишь одно: война не знает других законов, кроме закона силы. Атомная бомба… погубила душу Японии. А что произошло с душой погубившей ее нации, судить еще рано… Рабовладелец не может держать раба, не входя сам или не посылая своего помощника в клетку, в которой находится раб…

Я допускаю, что алчность Японии была более недостойной. Но большая недостойность не дает права менее недостойному безжалостно уничтожать японских мужчин, женщин и детей…»

2 октября 1945 года, когда Ганди исполнилось семьдесят шесть лет, Джавахарлал Неру писал о нем: «В нашем мире ненависти, крайнего насилия и атомной бомбы этот миролюбивый человек доброй воли стоит стороной и бросает ему вызов. В стяжательском обществе, бешено ищущем новых развлечений и роскоши, он неизменно носит хлопчатобумажную одежду и живет в глинобитной хижине. Он, как это очевидно для всех, не участвует в людском состязании за обладание богатством, властью и силой. Хотя эта власть источается из его добрых, но одновременно и строгих глаз, и эта сила заполняет его слабое, истощенное тело и сообщается другим людям…

Может быть, в любой другой стране он был бы сейчас не на месте, но Индия все еще понимает или по крайней мере ценит людей пророчески-религиозного склада, говорящих о грехе, спасении и ненасилии…

Но Ганди стал крупнейшим и наиболее выдающимся из индийских вождей не благодаря своему учению о ненасилии или своим экономическим теориям. Для огромного большинства индийского народа он является символом решимости Индии добиться освобождения, ее воинственного национализма, ее отказа подчиниться высокомерной силе, символом неизменного сопротивления всему, что влечет за собой национальное бесчестие».

Действительно, в то время не было в мире другого человека, столь авторитетного для сотен миллионов индийцев, как Ганди.

19 сентября 1945 года одновременно в Лондоне и Дели была объявлена первая декларация правительства Этт-ли о политике в Индии. В ней говорилось, что лейбористы осуществят меры, предложенные миссией Криппса в 1942 году. Было объявлено о проведении зимой 1945/46 года выборов в центральную и провинциальные законодательные ассамблеи. Слово «независимость» в декларации отсутствовало.

Ганди проигнорировал предложения Эттли, которые Неру охарактеризовал как «неопределенные и не отвечающие требованиям» индийского народа.

Во второй половине 1945 года бастующие индийские рабочие стали выдвигать политические требования, а стачки и демонстрации нередко перерастали в вооруженные столкновения с войсками и полицией. Тысячи демобилизованных индийских солдат еще более революционизировали обстановку в стране, тем более что многие из них пополнили ряды безработных. Эти люди, побывавшие в боях и повидавшие мир, сражавшиеся за идеалы свободы и демократии, считали, что их страна тоже достойна свободы.

В начале 1946 года Индию посетила делегация британского парламента, которая пять недель изучала обстановку в стране и представила доклад правительству о том, насколько Индия готова к независимости.

Парламентарии встретились в первую очередь с Ганди. Он говорил с ними на прекрасном английском, много шутил. Вот только стульев в небольшой комнате не было, и британцам пришлось усесться полукругом перед хозяином прямо на полу.

«Почему вы хотите изгнать из страны англичан?» — осведомился лейборист Р. В. Соренсен, отличавшийся либеральными взглядами и симпатиями к Индии.

«Ничего подобного мы не хотим, — ответил Ганди. — Особенно по отношению к таким высокоуважаемым в Индии людям, каким мы считаем вас, господин Соренсен».

«Но что тогда значит ваш лозунг „Вон из Индии!“?» — поинтересовался кто-то из парламентариев.

«Лозунг остается в силе, но он вовсе не означает, что индийцы питают ненависть к англичанам, — разъяснил Ганди. — Они могут оставаться, если пожелают, и по-прежнему жить в Индии как ее равноправные граждане. Индийцы, на собственном опыте познав позор расовой дискриминации, не намерены ущемлять законные права и интересы проживающего в нашей стране белого населения. Это было бы тупой местью и отвратительным „цветным расизмом“. Такого свободная Индия никогда не допустит. Из Индии должны уйти не англичане, а их имперская власть, чтобы индийцы могли сами управлять своей страной».

«А готова ли Индия к этому?» — осведомились британцы.

«Да, джентльмены, готова, и давно, — заверил их Ганди. — Так, пожалуйста, и передайте это мистеру Эттли».

Члены делегации говорили о суверенных княжествах и о религиозно-общинных разногласиях. Ганди в ответ предложил послушать старую индийскую притчу. «Как-то слепые, бродя по дорогам, повстречали слона. Не видев его и не зная, что это такое, они решили все вместе обследовать слона. Каждый ощупал одну из частей огромного тела. Один потрогал хобот, другой — ногу, третий — ухо. Первый заявил, что слон похож на кусок толстого каната. Второй возразил и сказал, что это скорее ствол дерева, а третий доказывал, что это похоже на большой лист. Никто из них не составил правильного представления о животном в целом. Так, к сожалению, и иностранцы часто судят об Индии и ее народе. Надеюсь, что с вами этого не случится».

Лейборист X. Александер, хорошо знавший Индию, позднее заявил в парламенте: «Необходимо признать, что правительство Индии буквально сидело на вершине вулкана, и в результате обстановки, сложившейся в стране после войны, революционный взрыв мог произойти в любой момент».

Дополнительным толчком для обострения внутриполитической обстановки в Индии явилось решение британского правительства использовать части англо-индийской армии для оказания помощи Франции и Голландии в их борьбе против национально-освободительного движения в их колониях в Юго-Восточной Азии. По призыву конгресса, Мусульманской лиги, Коммунистической партии и других организаций в Индии прошли многочисленные митинги и демонстрации протеста. 25 октября 1945 года в Индии широко отметили «день Индонезии». Индийские докеры отказались грузить военные грузы на суда, направлявшиеся в Индонезию. В декабре 1945 года рабочий комитет ИНК принял воззвание в поддержку борьбы народов Индонезии и Индокитая, где говорилось: «Любое содействие из любой части земли осуществлению империалистических замыслов в Индонезии, в Индокитае и где бы то ни было еще вызывает чувство гнева во всей Азии. Эти замыслы являются грубым нарушением основных целей Объединенных Наций». Руководители конгресса также выразили сожаление, что «Соединенные Штаты Америки, заняв пассивную позицию, на деле поощряют империалистическую агрессию».

Недовольство в Индии вызвал процесс над группой «индийских власовцев» — офицеров Индийской национальной армии (ИНА), созданной в ходе войны С. Ч. Босом (соратники называли его Нетаджи — «вождь») из числа попавших в плен в Бирме индийских военнослужащих и проживавших в Бирме индийцев. ИНА в союзе с Японией сражалась против британских войск. Сам Бос в 1945 году пропал без вести. По наиболее распространенной версии, он погиб в авиакатастрофе возле Тайваня 18 августа 1945 года. Однако эта версия была опровергнута данными тайваньских архивов, согласно которым в этот день ни один самолет не взлетал с острова, не садился на нем и не терпел катастрофу. Согласно двум другим версиям, ни одна из которых до сих пор не имеет документальных подтверждений, Бос либо через Манчжурию перебрался в СССР, либо стал санньяси (индуистом, отказавшимся от материальной жизни и сосредоточившимся на духовном) и под именем Бхагванджи до 1985 года проживал в городе Файзабад близ Айодхьи.

Что же касается ИНА, то, насчитывая около 12 тысяч бойцов, она не слишком активно воевала против британских войск в Бирме, приняв участие только в одном крупном боестолкновении, а в конце войны вновь перешла на сторону британских войск. Суд в Дели, на котором Джавахарлал Неру выступал защитником обвиняемых, приговорил ряд офицеров ИНА к длительным срокам тюремного заключения.

Среди подсудимых были индусы, мусульмане и сикхи. Они были патриотами Индии и надеялись с помощью японцев добиться ее освобождения. При всех разногласиях с Босом Ганди в эти дни опубликовал статью, посвященную памяти Боса, где утверждал, что Бос преподал Индии «урок самопожертвования».

Обвинительный приговор индийским офицерам вызвал взрыв недовольства во многих городах Индии. Особенно обострилась обстановка в Калькутте, где демонстрации переросли во всеобщую политическую стачку. В городе возвели баррикады. Из-за забастовки работников коммунального хозяйства Калькутта осталась без воды и света. Несколько дней продолжались схватки с полицией и войсками. 18 февраля 1946 года в Бомбее началось стихийное восстание моряков Королевского индийского флота. К восставшим присоединились матросы кораблей, стоявших на рейде в портах Карачи, Мадраса, Калькутты, Визагапатама, а также матросы береговых служб. Восстание на флоте проходило под флагами конгресса, Мусульманской лиги и Коммунистической партии. Независимости Индии потребовали военные летчики в Бомбее, к которым присоединились индийские летчики и на других военно-воздушных базах. После Второй мировой войны индийская армия была уже совсем не той, что до войны. К началу Второй мировой войны численность Индийской армии достигла 205 тысяч человек. За годы войны она выросла до 2,5 миллионов человек, став крупнейшей добровольческой армией в истории. Британские власти вынуждены были брать в индийскую армию всех, кто хотел там служить, а не только политически благонадежных. Особенно много сторонников ИНК оказалось в созданных в годы Второй мировой войны индийских ВВС и флоте. Теперь британские власти уже не могли полагаться на индийских военнослужащих.

22 февраля в Бомбее по инициативе компартии началась всеобщая забастовка. При ее подавлении около 300 человек были убиты и 1700 ранены. Руководители конгресса и Мусульманской лиги выразили свое сочувствие матросам и трудящимся, но настаивали на полном прекращении борьбы. Они вступили в переговоры с восставшими моряками. Представитель ИНК В. Патель встретился с руководителями восставших и убедил их прекратить дальнейшее сопротивление, «поскольку насильственные действия могут свести на нет все усилия конгресса добиться освобождения Индии мирным путем». Признав справедливыми протесты восставших против расовой дискриминации, он пообещал им защиту от возможных репрессий. 23 февраля волнения в Бомбее были прекращены.

19 февраля в британском парламенте было объявлено, что в Индию для переговоров с лидерами основных политических партий направляется правительственная миссия во главе с министром по делам Индии и Бирмы лордом П. Лоуренсом. В ее состав также вошли министр торговли С. Криппс и первый лорд адмиралтейства А. В. Александер. Они должны были обсудить с индийскими лидерами будущее государственное устройство Индии.

Одновременно Кабинет Эттли распорядился экстренно направить в Индию надежные войсковые части и укрепить состав индийского флота английскими матросами и офицерами.

Хотя Ганди не одобрял восстание военных моряков, он не собирался умиротворять восставших. Ганди разъезжал по городам и деревням Бенгалии и пытался урегулировать начавшиеся там индусско-мусульманские столкновения. Премьер-министр Эттли 15 марта 1946 года обнародовал в палате общин вторую декларацию об индийской политике лейбористов, в которой объявлялось о предоставлении Индии статуса доминиона. Он вынужден был признать, что движение в Индии за национальную независимость является всенародным и что в нем участвуют армия и флот.

Когда в конце марта миссия П. Лоуренса прибыла в Индию, стали известны результаты выборов в центральную и провинциальные законодательные ассамблеи страны. Конгресс одержал внушительную победу, доказав тем самым, что он остается самой популярной политической партией Индии. ИНК получил абсолютное большинство голосов во всех провинциях. Второе место заняла Мусульманская Лигап, третье — компартия. Однако в выборах участвовало лишь 13 % населения, и проходили они по религиозным куриям. Последнее обстоятельство обострило религиозные разногласия, что беспокоило Ганди.

Лоуренс несколько раз встретился с Ганди. Индийский вождь одобрительно отнесся к решению английского правительства предоставить Индии статус независимой страны — доминиона. В то же время он отрицательно оценил британский план территориального разделения Индии по религиозному принципу. Ганди считал, что это только осложнит урегулирование религиозно-общинных разногласий, ослабит единство страны и с учетом идеи Джинны об образовании Пакистана вызовет центробежные тенденции. Ганди настаивал на уходе всех английских войск и чиновников из Индии еще до проведения в жизнь предложения о предоставлении независимости. Он отвергал опасения тех, кто утверждал, что в этом случае в Индии начнется гражданская война. Наоборот, Ганди верил, что без англичан индийский народ, вдохновленный полученной свободой, легче решит свои внутренние проблемы.

Индийского вождя тревожило намерение Джинны создать Пакистан. Он предупреждал руководителей конгресса не торопиться принимать решения, в том числе по поводу провозглашения независимости, и если надо, выждать удобный момент, учитывая настроение народа.

В переговорах с членами миссии Лоуренса и вице-королем, которые начались 5 мая 1946 года в Симле, Ганди не участвовал. Дав необходимые советы лидерам конгресса, он предпочел остаться «в тени». Конгрессистскую делегацию возглавил А. К. Азад. В нее вошли Дж. Неру, В. Патель и Абдул Гаффар-хан — самые близкие соратники Ганди. Среди них неслучайно были два индуса и два мусульманина. Лигу на переговорах представляли Джинна и еще три мусульманских лидера.

Джинна сразу же заявил, что индийские мусульмане «не примут никакого устройства, неизбежным результатом которого было бы создание правительства с индусским большинством». Он потребовал образовать из провинций с мусульманским большинством отдельное государство. Азад и Неру, руководствуясь установками Ганди, доказывали, что в такой стране, как Индия, возможна лишь конституция, основанная на принципах федерации. Конгрессистские лидеры шли на уступки руководителям лиги, заявляя о готовности предоставить провинциям с большинством мусульманского населения широкую автономию, полную свободу во внутренних делах и гарантировать их участие в деятельности центральных правительственных органов.

16 мая 1946 года правительство Эттли заявило, что на основе выводов, сделанных миссией Лоуренса, оно рекомендует создать Индийский союз, включающий Британскую Индию и княжества. В компетенцию союза должны перейти вопросы внешней политики, обороны и связи, и для их выполнения центральное правительство должно располагать необходимыми финансами. Провинции получали широкую автономию и группировались в три зоны по религиозному принципу, против чего и выступал Ганди. Руководство Мусульманской лиги одобрило план британского английского правительства, не исключив, однако, возможности создания суверенного Пакистана. Ганди, который верил в осуществление мирного перехода власти от англичан к индийцам, вынужден был смириться с возможным будущим расколом страны.

Позднее Азад с горечью признавал: «Принятие плана миссии английского Кабинета одновременно и конгрессом и Мусульманской лигой явилось триумфальным событием в истории освободительного движения в Индии. Оно означало, что трудный вопрос о свободе Индии был разрешен не путем насилий и конфликта, а путем переговоров и соглашений. Казалось также, что преодолены, наконец, и все основные религиозно-общинные разногласия. Вся страна ликовала, и весь народ объединился в требовании свободы. Мы радовались, но мы не знали тогда, что наша радость преждевременна и что нас ожидает горькое разочарование».

На выборах в Учредительное собрание в июне 1946 года ИНК получил почти втрое больше голосов, чем Мусульманская лига.

7 июля 1946 года в Бомбее состоялось заседание Всеиндийского комитета конгресса. Председатель ИНК А. К. Азад говорил о скором приближении победы — получении Индией независимости без насилия и кровопролития, путем переговоров и урегулирования разногласий. Большинство членов Комитета проголосовали за резолюцию, в которой отмечалось, что майские предложения должны стать основой для разработки Учредительным собранием конституции независимой Индии. С одобрения Ганди новым председателем ИНК был избран Джавахарлал Неру.

Руководство конгресса рассматривало английские предложения лишь как рекомендации, поскольку конституцию независимой Индии должно было разработать Учредительное собрание, а не англичане. Неру утверждал, что «конгресс войдет в состав Учредительного собрания, не связанный никакими соглашениями, сохраняя за собой при любой ситуации право самостоятельного решения». Такие высказывания раздражали мусульманских лидеров, которые не хотели мириться с неизбежным индусским большинством в Учредительном собрании, поскольку приверженцы индуизма составляли около трех четвертей населения Британской Индии. Они исходили из того, что английский план образования правительства на основе представительства религиозных общин должен остаться неизменным.

Джинна, отказавшись от участия в правительстве, пригрозил предпринять практические шаги по созданию Пакистана. Тогда вице-король предложил Неру в качестве вице-премьера сформировать временное правительство. Главой правительства оставался вице-король. Конгрессисты приняли предложение. В ответ на это Джинна официально объявил, что 16 августа станет днем начала «прямой борьбы за Пакистан». Резолюция Мусульманской лиги от 27 июля гласила: «Поскольку стало совершенно ясно, что мусульмане Индии не удовлетворятся меньшим, чем немедленное образование независимого и полностью суверенного государства Пакистан, и окажут сопротивление любой попытке навязать им структуру, разрабатывающую конституцию, или саму долговременную или кратковременную конституцию, равно как и временное правительство в центре, создаваемое без согласования и одобрения Мусульманской лигой; Совет Всеиндийской Мусульманской лиги убежден, что для нации мусульман настало время прибегнуть к прямому действию, чтобы добиться создания Пакистана, осуществить свои неотъемлемые права, отстоять свою честь и избавиться от нынешнего британского рабства и предполагаемого в будущем господства кастовых индусов».

В ответной резолюции ИНК, принятой рабочим комитетом 8 августа, говорилось: «Рабочий комитет с сожалением отмечает, что Совет Всеиндийской мусульманской лиги, изменив свое первоначальное решение, отказался от участия в работе Учредительного собрания. В этот период стремительного перехода от состояния зависимости от чужеземной державы к состоянию полной независимости, когда наша страна стоит перед разрешением обширных и сложных политических и экономических проблем, и народ Индии и его представители должны сплотиться в тесном сотрудничестве, чтобы переход совершился плавно и благоприятно для всех заинтересованных сторон. Комитет вполне сознает существование различий в мировоззрении и целях конгресса и Мусульманской лиги. Тем не менее, учитывая широкие интересы страны в целом и интересы свободы индийского народа, Комитет призывает к сотрудничеству всех, кто стремится к свободе и благополучию страны, в надежде, что такое сотрудничество в стремлении к общим целям может привести к разрешению многих индийских проблем».

2 августа Уэйвелл предложил Неру сформировать временное правительство, в котором из 14 мест 6 предназначались конгрессу, а 5 — лиге. Однако обращение Неру с призывом образовать коалиционное правительство Джинна отверг и призвал мусульман «держать наготове свои мечи».

16 августа 1946 года в Калькутте началась индусско-мусульманская резня, погибли тысячи людей, в том числе женщины и дети, тысячи домов были сожжены. В этот день Мусульманская лига назначила всеобщую забастовку (хартал) как первый акт «прямых действий» в борьбе за Пакистан. В Бенгалии в тот момент 54 % населения составляли мусульмане, а 42 % — индусы, причем мусульмане концентрировались главным образом в восточной части провинции. В 1935 году к власти в Бенгалии пришла Мусульманская лига, заключившая в местном законодательном собрании коалицию с представителями европейского населения и столкнувшаяся с сильной оппозицией конгресса и индуистской националистической партии Хинду Махасабха. Последняя финансировалась богатой общиной Марвари, состоявшей из выходцев из Раджастана. Эта община господствовала в экономике Бенгалии. В Калькутте население состояло из 64 % индуистов и 33 % мусульман, отношения между которыми были весьма враждебными.

Забастовка переросла в массовые беспорядки. В течение 72 часов 4 тысячи жителей Калькутты, главным образом мусульман, погибли и 100 тысяч остались без крыши над головой. Насилие в Калькутте перекинулось на близлежащий район Ноакхали, где мусульманами в отместку за резню в Калькутте были убиты не менее 500 индусов.

Четыре дня длилось кровавое побоище. Английские власти не вмешивались. Далее индусско-мусульманские столкновения распространились на Бихар, Бомбей, Объединенные провинции (нынешний штат Утар Прадеш), Восточную Бенгалию, Пенджаб и Северо-Западную пограничную провинцию. В Бихаре были убиты не менее 5000 мусульман. В Гармуктешваре в Объединенных провинциях в ноябре 1946 года были убиты от 1 до 2 тысяч мусульман. В Восточной Бенгалии и в Северо-Западной пограничной провинции жертвами резни и беженцами стали преимущественно индусы. В Западном (преимущественно мусульманском) Пенджабе убивали и изгоняли индусов и сикхов, а в Восточном (преимущественно индуистском) Пенджабе — мусульман. Трагедия была в том, что независимые Индия и Пакистан были созданы до того, как прошло территориальное разделение между ними. Англичане уже формально не отвечали за обеспечение безопасности в новых государствах, а эти государства еще не имели достаточно полицейских сил, чиновников и армии, чтобы поддерживать порядок; к тому же власти обеих государств слишком явно выступали на стороне своих единоверцев. Ганди был абсолютно прав, что образование государств Индии и Пакистана должно было произойти уже после ухода англичан. Тогда масштабы взаимной резни могли быть уменьшены и стороны в большей мере проявили бы склонность договариваться.

Ганди всеми силами старался прекратить резню. Пройдя 185 километров, он посетил 47 деревень. В Калькутте, в округе Ноакхали, в Бихаре, он, переходя из деревни в деревню и рискуя жизнью, проповедовал идею братства и единства индусов и мусульман. В Калькутте он увидел разрушения, вызванные августовскими погромами, пустые улицы, кучи мусора, черные остовы сожженных домов. В связи с этим Ганди признавался: «Истина и ахимса, которые были моей верой и поддерживали меня шестьдесят лет, как будто утратили качества, которые я им приписывал».

В Ноакхали Ганди сопровождали несколько учеников, каждый из которых должен был поселиться в одном из поселков округа, чтобы проповедовать там ненасилие, не обращая внимание на раздававшиеся угрозы.

Иной раз ему удавалось остановить насилие. Но в большинстве случаев Махатма не мог в одночасье погасить глубокую ненависть между индусами и мусульманами. Он пережил глубокий моральный кризис, поскольку, несмотря на его проповедь братской любви, индийский народ оказался расколот на две враждующие религиозных общины. 2 января 1947 года в дневнике Ганди появилась мрачная запись: «Проснулся в два часа ночи. Одна лишь милость Божия поддерживает меня. Должно быть, во мне есть большой изъян, который и причина всего этого. Вокруг меня все — тьма».

Ганди решил, что в основе раскола была не вера в другого Бога, а целенаправленная политика, колонизаторов на провоцировании вражды между индусами и мусульманами, хотя эта вражда существовала задолго до британского завоевания Индии. Страну лихорадило. Центральное временное правительство делало первые шаги, а в провинциях продолжались межобщинные столкновения; кровь лилась рекой.

Неру просил Ганди вернуться в Дели, чтобы помочь своими советами временному правительству. Но Махатма отметил, что самая действенная помощь правительству — это то, что он делает, пытаясь урегулировать индусско-мусульманские столкновения на местах.

2 сентября 1946 года Неру по радио провозгласил первую внешнеполитическую декларацию новой Индии. Там говорилось: «Шесть дней назад мои коллеги и я заняли высокие посты в правительстве Индии. В нашей стране появилось новое правительство, хотя и временное, но это — веха на пути к полной независимости Индии. Мы получили тысячи пожеланий со всех концов мира, из каждого уголка Индии. Но мы не призывали праздновать это историческое событие и даже сдерживали энтузиазм нашего народа, ибо нам хотелось, чтобы он осознал, что мы пока находимся в пути и нам предстоит еще достичь нашу цель…

Мы вошли в это правительство в надежде на скорое достижение полной независимости, и мы намерены работать так, чтобы постепенно достичь независимости действий как в нашей внутренней, так и во внешней политике. Мы будем принимать активное участие в международных конференциях, проводя свою собственную политику как свободная страна, а не как сателлит другой страны. Мы надеемся установить тесные и непосредственные контакты с другими странами и сотрудничать с ними в укреплении всеобщего мира и свободы.

Мы намерены, насколько это возможно, держаться в стороне от политики силы, проводимой противостоящими друг другу группировками, которая в прошлом вела к мировым войнам и опять может привести к большим бедствиям… Мы особенно заинтересованы в освобождении колониальных и зависимых стран и народов и в признании в теории и на практике равных возможностей для всех рас…»

В соответствии с установкой Ганди относительно особой мирной миссии свободной Индии Неру в заключение сказал: «Индия идет вперед, и старый порядок уходит. Мы слишком долго оставались безучастными зрителями событий, игрушками в руках других. Сейчас инициатива переходит к нашему народу, и мы сами будем вершить его историю. Объединимся же ради выполнения этой огромной задачи и сделаем дорогую нашему сердцу Индию великой страной, играющей выдающуюся роль в деле мира и прогресса!»

В октябре 1946 года в Мируте состоялся первый после войны съезд конгресса, который высказался за превращение Индии в суверенную светскую республику.

Ганди направлял деятельность конгресса и имел решающее влияние на формирование его политики. Под его влиянием Неру заявил об отказе Индии от участия в военных блоках, призвал к борьбе против колониализма и империализма, за предотвращение новой войны и сохранение мира. В декларации ИНК были сформулированы новые принципы международных отношений, которые позднее стали основой политики позитивного нейтралитета, а с середины 50-х годов стали называться «политика неприсоединения».

Через месяц после сформирования временного правительства Индии Дж. Неру направил министру иностранных дел СССР В. М. Молотову послание, в котором говорилось: «Мы искренне хотим развивать дружественные отношения с СССР и обмениваться с вашей страной дипломатическими и другими представительствами. Мы надеемся, что сотрудничество между Индией и Россией будет благотворным для обеих стран и послужит делу мира и прогресса во всем мире». Советское правительство 13 апреля 1947 года установило с Индией дипломатические отношения еще до официального провозглашения независимости и выразило готовность оказать индийскому народу всестороннюю поддержку.

Ганди не хотел терять время на заседаниях. Он больше общался с народом. Но именно благодаря его усилиям конгресс стал массовой партией, правда, пользующейся поддержкой главным образом среди крестьянства. В газете «Хариджан» в 1946 году Ганди писал: «Если бы конгресс руководил всеми промышленными рабочими в Индии, он был бы куда более сильным, чем он есть сегодня».

Не скрывая своих предубеждений против коммунистов из-за их подхода к принципу ненасилия, Ганди никогда не занимал по отношению к ним враждебной позиции и не призывал к отказу от сотрудничества с ними. «Я знаю, что вы стоите немало, — обращался он к индийским коммунистам. — У вас есть очень способная молодежь, которой присуще такое же бескорыстие, на какое претендую и я. Вы — трудолюбивые люди, обладающие большой энергией и соблюдающие строгую дисциплину. Все это я высоко ценю и перед этим преклоняюсь. Я бы не хотел потерять такую силу из-за каких-то своих предубеждений».

Правительство Эттли начало понимать: медлить с передачей всей полноты власти в Индии нельзя. 20 февраля 1947 года Эттли огласил третью декларацию своего правительства о политике в Индии, в которой было заявлено, что англичане уйдут из Индии не позднее июля 1948 года. Вице-король фельдмаршал Уэйвелл был заменен адмиралом флота лордом Луисом Маунтбеттен, родственником королевской семьи и хорошим дипломатом. Он прибыл в Индию с готовым планом раздела Индии на два доминиона — Индийский союз и Пакистан.

Маунтбеттен сразу же попросил Ганди прервать свою миротворческую поездку по Бихару и срочно прибыть в Дели для обсуждения вопроса о предоставлении Индии полной независимости. Адмирал также вел переговоры с лидерами национальных партий. Ему удалось склонить некоторых руководителей ИНК, в том числе В. Пателя, принять план раздела Индии. Дж. Неру и А. К. Азад, осудившие В. Пателя, ожидали приезда Ганди. Перед встречей с вице-королем он сказал им: «Если конгресс согласится на раздел, то он может сделать это, только переступив через мой труп. Пока я жив, я никогда не соглашусь на раздел Индии».

Маунтбеттен и Ганди беседовали три дня. Махатма шел на существенные уступки, лишь бы исключить раздел Индии. Он просил вице-короля распустить временное правительство и, чтобы устранить все подозрения мусульман против индусского большинства, предложить Джинне сформировать новое правительство. Но лидер мусульман, как и предполагал Маунтбеттен, отверг это предложение и продолжал настаивать на создании Пакистана.

Спасая положение, Ганди предложил отложить вопрос о разделе Индии до того времени, когда англичане уйдут из Индии. «Мы не в состоянии независимо мыслить до тех пор, пока в Индии действует британская власть, — заявил Ганди вице-короля. — Эта власть существует не для того, чтобы изменять карту Индии. Все, что должно быть сделано с ее стороны, — так это покинуть Индию, осуществляя свой уход в условиях порядка, если возможно, а может быть, даже и в обстановке хаоса, в обещанный день или раньше». Поддерживая мысль вождя, Азад образно сказал, что «не может быть развода раньше женитьбы».

Ганди, заявив Маунтбеттену, что он против раздела страны, и покинул переговоры. От конгресса их продолжили Неру, Патель и Азад. Для обсуждения плана Маунтбеттена в июне 1947 года собралась сессия Всеиндийского комитета конгресса. Ганди в ней не участвовал. Он не одобрял раздела страны, но был в меньшинстве. Впервые в решении самого важного вопроса — о независимости Индии конгресс шел против воли своего вождя. Однако политическая обстановка была куда сложнее, чем в начале войны, когда Ганди мог просто отойти от конгресса и отстаивать свою собственную позицию. Теперь на одной чаше весов истории страны лежала свобода, на другой — вспышка небывалого еще по своим масштабам межобщинного насилия.

Ганди видел, что конгресс может расколоться и утратить роль ведущей партии страны, а тогда верх возьмут религиозные экстремисты и начнется гражданская война. Поэтому Ганди пришел к заключению, что «политический реализм требует принятия плана Маунтбеттена».

И делегаты Всеиндийского комитета конгресса 157 голосами против 61 проголосовали за этот план. Сердце Ганди разрывалось на части. Ганди тоже голосовал за него, предпочтя меньшее зло большему.

Маунтбеттен убедил Лондон перенести срок передачи власти в Индии с июня 1948 года на 15 августа 1947 года, опасаясь, что в случае промедления может начаться полномасштабная война между индусами и мусульманами. Парламент Англии утвердил Закон о независимости Индии. Ганди, тяжело переживая крушение своих идеалов и не желая принимать участия в празднествах по случаю получения независимости, демонстративно покинул Дели. Он все больше осознавал несостоятельность идеи ненасилия и горевал по этому поводу. Но вместе с тем Ганди прилагал отчаянные усилия, чтобы остановить лавину людского безумия.

4 августа Джавахарлал Неру сформировал первое национальное правительство Индии в составе 14 человек. Он стал не только премьер-министром, но также министром иностранных дел и по делам содружества, а также возглавил Министерство по научным исследованиям. В. Патель получил посты заместителя премьер-министра, министра внутренних дел и по делам княжеств, а также министра информации и радиовещания.

14 августа председатель Учредительного собрания Р. Прасад провозгласил образование Индийского союза. «Много лет назад мы избрали свою судьбу, — заявил Неру. — Теперь настал момент, когда мы вспомним свою клятву — если не целиком и в полной мере, то во всяком случае в значительной части. Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия проснется к жизни и свободе… В этот торжественный момент мы должны поклясться посвятить себя служению Индии и ее народу…»

15 августа 1947 года на площади перед делийским Красным фортом при огромном стечении народа Джавахарлал Неру поднял шафраново-бело-зеленый флаг свободной Индии. Сбылась мечта всей жизни Ганди, и он больше, чем кто-либо другой, сделал для достижения Индией независимости. Но он не был рад происходящему, потому что праздник независимости омрачался массовыми убийствами, грабежами и пожарами по всей Индии.

Тогдашний председатель ИНК Ачария Крипалани в «Послании к нации» с восторгом писал: «Никогда еще столь великое событие, изменившее судьбу миллионов мужчин и женщин, не осуществлялось с таким незначительным кровопролитием и таким незначительным применением насилия… То, что это оказалось возможным, — заслуга вдохновляющего руководства Махатмы Ганди, который, если вообще можно называть так кого-либо из людей, является отцом нашей нации».

Архитектор индийской независимости, однако, не разделял восторга Крипалани. Ведь сотни тысяч индийцев в последние месяцы обагрили свободу Индии своей кровью. Д. Дж. Тендулкар, индийский автор многотомной биографии Махатмы Ганди, писал: «По всей стране проходили празднества, но человек, который больше любого другого сделал для освобождения Индии от иноземного владычества, не участвовал во всеобщем ликовании. Когда представитель Министерства информации и радиовещания правительства Индии обратился к нему с просьбой о послании, то Ганди ответил, что „его красноречие иссякло“. На слова о том, что если он не выступит с каким-либо посланием, то это будет нехорошо, Ганди ответил: „Мне нечего сказать, и если даже это плохо, пусть все-таки будет так“».

Индусам и мусульманам теперь надо было выбирать, в каком из двух новых государств жить. Людям приходилось покидать родные места часто под угрозой смерти. Пенджаб погрузился в пучину кровопролитных столкновений между индусами, сикхами и мусульманами. По дорогам Индии потянулись колонны беженцев. По самым приблизительным подсчетам, более шести миллионов мусульман и четырех с половиной миллионов индусов переместились из одной страны в другую. Около миллиона человек погибли. Маунтбеттен признал, что британская армия не в силах контролировать положение.

В начале августа 1947 года Ганди возобновил миротворческую миссию в Бенгалии, опасаясь вспышки насилия в день провозглашения независимости Индии и Пакистана. В Калькутте Ганди поселился в доме мусульманского губернатора Хусейна Шахида Сухраварди. Они с Сухраварди не только жили под одной крышей, но и общественных местах тоже появлялись вместе. Не раз дом губернатора, полуразрушенный во время беспорядков 1946 года, окружала толпа враждебно настроенных индусов, бросавших камни в окна. Возле дома не было ни одного полицейского. Но Ганди принял делегацию индуистской молодежи и убедил ее отказаться от насилия. Позднее мусульмане и индусы в Калькутте даже начали брататься. Ганди сотворил чудо, которое никто не ожидал. Ганди и Сухраварди ехали в автомобиле по улицам, на которых ликовали тысячи людей.

Лорд Маунтбэттен написал Ганди: «В Пенджабе у нас 55 тысяч солдат — и крупные беспорядки. В Бенгалии наши силы состоят из одного-единственного человека — и беспорядков нет». Однако Махатма не обольщался. Он понимал, что лишь его присутствие сдерживает столкновения. Но он не мог одновременно быть в каждом индийском городе и деревне.

И мир в Калькутте продлился всего две недели — до тех пор, пока не пришли вести о погромах в Пенджабе, устроенных мусульманами против сикхов и индуистов. Толпа индусов ночью ворвалась в дом, где спал Ганди. Его чуть не убили. Махатму защитили его ученики. Попытка переговоров на этот раз не удалась. В Калькутте вновь вспыхнули антимусульманские погромы. Тогда Ганди начал голодовку до тех пор, пока погромы не прекратятся. Он заявил: «Возможно, постом мне удастся совершить то, чего не удалось сделать словом». Через четыре дня к Ганди явилась группа раскаявшихся погромщиков. Беспорядки на время прекратились. Но Ганди завершил голодовку только тогда, когда лидеры индусской, мусульманской и сикхской общин дали ему обещание улаживать все разногласия миром.

«Ганди многое удалось, — утверждал Раджагопалачари, — но не было ничего замечательнее, даже независимость, чем его победа над злом в Калькутте». А пресс-атташе лорда Маунтбэттена заявил: «Корреспонденты сообщают, что не видели ничего подобного этому проявлению влияния на массы. Маунтбэттен считает, что Ганди добился моральным убеждением того, чего не удалось бы добиться силой даже четырех дивизий».

В сентябре 1947 года Ганди переехал в Дели, намереваясь оттуда направиться в Пенджаб, где продолжались столкновения. Однако погромы мусульман начались в индийской столице, в которых видную роль играли индусы, бежавшие из Пенджаба.

Махатма хотел поселиться в квартале хариджан, где было много беженцев, но в итоге вынужден был поселиться в громоздком особняке, принадлежавшем крупнейшему индийскому промышленнику Бирле и любезно предоставленном им Бапу. Не привыкший к комфорту, Ганди спал на циновке, расстеленной на мраморном полу. В Бирла-хаусе он принимал делегации и отдельных посетителей, писал статьи и письма, проводил молитвенные собрания, отвечал на бесконечные звонки из правительства. Но сколько он ни советовал беженцам «забыть и простить», остаться дома, под защитой правительства, или вернуться домой, оставаясь верным своим корням, ему больше не верили. Поток беженцев все нарастал.

Ганди готов был говорить о своих заблуждениях и признавать ошибки, но никогда не терял веру в истинность ненасилия как основополагающего принципа организации человеческого общежития, хотя бы в ближайшем будущем. Ненасилие оставалось для Ганди «величайшей силой на службе человечества, более действенной, чем самое мощное оружие разрушения, изобретенное человеческим гением». Ганди без устали повторял, что ненасилие — это не отказ от активных действий, а самоотверженный и мужественный акт, бесстрашный вызов власти зла, несправедливости и национальному гнету. Он признавался: «Мы ежедневно расплачиваемся дорогой ценой за бессознательную ошибку, которую допускали, смешивая пассивное сопротивление с ненасильственным. Если бы я не допускал и сам этой ошибки, мы не были бы свидетелями этого ужасного, унижающего человеческое достоинство зрелища бездушного и бесчеловечного братоубийства».

«Как можно добиться политической цели, — возражали Ганди, — не ответив на силу силой, не подвергнув насилию и не разгромив врага?»

«У вашего врага, нередко мнимого, воображаемого противника, есть свое понимание цели, свое человеческое достоинство, ему так же дорога жизнь, как и вам, — объяснял Ганди. — Сатьяграх не должен проявлять к нему ненависти и лишать его жизни. Больше того, вы не сатьяграх, если молча, пассивно наблюдаете, как убивают вашего врага. Вы должны защитить его даже ценой своей жизни. Постыдные религиозные погромы были бы невозможны, если бы так поступали и индусы, и мусульмане… К тому же разве они враги друг другу? Врагами их делает только насилие. Взаимная ненависть ослабляет и тех и других. Любая третья держава легко поработит Индию, пока индусы и мусульмане готовы перерезать друг другу горло…

Я должен признать банкротство свое, но не принципа ненасилия. Я уже говорил, что ненасилие, которое практиковалось на протяжении истекших тридцати лет, было ненасилием слабых. Индия не имеет опыта ненасилия сильных».

Ганди и принимал вину за гибель десятков и сотен тысяч людей на себя, поскольку не сумел научить народ подлинному ненасилию. Все силы он отдавал примирению индусов и мусульман. Несмотря на кровавые погромы, он верил, что подлинная природа человека — любовь и милосердие. Он был потрясен, что разное представление людей о Боге — носителе высшей справедливости толкает людей к насилию. Ганди призывал не делать различий между исламом и индуизмом, между Кораном и священными книгами индусов, поскольку добро едино, как едино человечество.

Часть из конгрессистов-индусов отказывались вести разъяснительную работу среди мусульманской общины. Среди них был Патель, который вместе с Неру снова приехал к Ганди в «Бирла-хаус» за советом. Махатма настаивал, чтобы правительство проявило заботу о мусульманах, занялось устройством их быта и приняло неотложные меры, чтобы ликвидировать их дискриминацию и обеспечить им безопасность.

Патель, выслушав Ганди, обвинил его в чрезмерных симпатиях к мусульманам, зато Неру полностью согласился с учителем. Ганди попросил дочь Неру Индиру съездить в штабы мусульманских и индусских общин в Дели и побудить их к примирению.

В Дели постоянно прибывали беженцы из Пенджаба. К началу 1948 года их было уже около 400 тысяч. Погромы начались в столице. Лишившиеся всего беженцы-индусы убивали мусульман, разрушали мусульманские святыни и исторические памятники.

Каждый день перед «Бирла-хаус» собирались тысячи людей, чтобы послушать проповеди Ганди. Но в своем большинстве они оставались глухи к его страстным призывам к взаимной религиозной терпимости, к братству и единению индусов и мусульман. А воинствующие фанатики — как индусы, так и мусульмане — выкрикивали: «Ганди мурдабад!» («Смерть Ганди!»).

Ганди еще раз прибег к последнему средству — голодовке, о которой объявил 12 января 1948 года и которую начал на следующий день, уже в шестнадцатый раз в своей жизни. Он заявил, что будет продолжать ее до тех пор, пока в Дели не восстановятся мир и спокойствие.

Махатма так объяснил свое решение: «Смерть станет для меня чудесным избавлением. Уж лучше умереть, чем быть беспомощным свидетелем самоуничтожения Индии».

Ганди был истощен и физически, и морально; длительная голодовка почти наверняка привела бы его к смерти. Неру, Патель и Азад пытались уговорить Ганди не голодать, но он их не послушал.

Ганди хотел добиться мира между общинами не силой оружия и чрезвычайных законов, а силой человеческой солидарности и любви. И ведь в Калькутте ему действительно удалось совершить такое.

Вся Индия напряженно следила за голодовкой вождя, который готов был отдать свою жизнь, чтобы обуздать религиозных фанатиков. В Дели прошли митинги и демонстрации солидарности с Ганди.

Поскольку Ганди к тому времени был серьезно болен, руководство ИНК делало все, чтобы не допустить его смерти во время голодовки. Патель и правительство решили, что эта голодовка среди прочего вызвана отказом правительства Индии выплатить долг Пакистану. Поэтому было решено срочно перечислить в Пакистан причитающиеся тому 550 миллионов рупий. Но Ганди продолжал голодать, поскольку хотел гораздо большего. Он хотел межобщинного мира.

17 января 130 представителей всех религиозных общин собрались у председателя ИНК Прасада и приняли резолюцию о поддержании мира. Правда, в этой встрече не участвовали несколько наиболее радикально настроенных религиозных организаций, но под конец заседания прибыли даже представители экстремистских индусских организаций, согласившиеся поддержать резолюцию. Там говорилось: «Мы заверяем, что будем защищать жизнь, собственность и веру мусульман, и те инциденты на почве религиозной нетерпимости, которые имели место в Дели, больше не повторятся».

Ганди был так истощен, что врачи уже не надеялись, что он выживет. Ему зачитали резолюцию, в которой провозглашалось «искреннее стремление к тому, чтобы индусы, мусульмане, сикхи и члены других общин снова жили в Дели в дружбе и согласии…». А в конце присутствовало обращение лично к Ганди: «Мы молим Махатмаджи поверить нам, прекратить свой пост и по-прежнему направлять нас, как он делал до сих пор».

Наконец, 18 января представители индусов и мусульман в его присутствии поклялись сохранить мир между общинами и распространить его на всю Индию и Пакистан. И Махатма прекратил голодовку. Погромы на время прекратились. Однако многие обвиняли вождя в «предательстве священного дела индусов» и угрожали ему расправой.

Но индуистские экстремисты были в принципе против сотрудничества с мусульманами. «Хинду Махасабха» — политическая организация, связанная с отрядами террористов «Раштра дал» и «Ваштрия сваям севак», решила продолжать борьбу против мусульман за «Индию для индусов». Был организован заговор с целью убийства Махатмы, возглавляемый лидером «Хинду Махасабха», бомбейским миллионером Винайяком Саваркаром. Он объявил Ганди «коварным врагом» индусов, а идею ненасилия назвал безнравственной. На имя Ганди ежедневно поступали протесты от ортодоксальных индуистов. Он вспоминал: «Одни из них считают меня изменником. Другие полагают, что я усвоил свои нынешние убеждения против неприкасаемости и тому подобное от христианства и ислама».

Согласно одной из версий, Саваркар в октябре 1947 года создал террористическую группу. Однако обвинения в причастности к убийству Ганди Саваркару так и не были предъявлены. Убийца Ганди Натхурам Годзе был шеф-редактором крайне правой газеты «Хинду раштра». Годзе было 37 лет, он происходил из ортодоксальной брахманской семьи и имел неполное школьное образование.

Первое покушение на жизнь Махатмы Ганди произошло 20 января 1948 года, через два дня после прекращения голодовки. Духовный отец нации обращался к верующим с веранды своего дома в Дели, когда беженец из Пенджаба по имени Маданлал бросил в него самодельную бомбу. Она взорвалась в нескольких шагах от Ганди, но никто не пострадал. Вождь продолжил свою речь, заявив, что «враг мусульман является врагом Индии». В письме, написанном в декабре 1947 года, Ганди в глубине души уже смирился с близкой смертью. «В конце концов свершится так, как мне повелевает Рама. Я танцую, а он дергает за веревочки. Я в его руках и испытываю от этого величайшее чувство покоя».

Индийское правительство, встревоженное покушением, хотело усилить охрану Ганди, но он отказался. «Если мне суждено погибнуть от пули безумца, я сделаю это с улыбкой». На тот момент ему было 78 лет. Ганди также возразил Бирле, который пытался обеспечить его защиту с помощью своих телохранителей: «Возможно, сегодня лишь я один еще сохранил веру в ненасилие. Я молю Бога даровать мне силу доказать ахимсу, даже на собственном примере. Поэтому мне все равно, выставят ли полицию и военных для моей защиты или нет. Я под защитой Рамы… Я все больше убежден, что все остальное не имеет значения».

Тут следует сказать, что в условиях, когда Махатма почти ежедневно встречался с толпами из тысяч поклонников, никакие телохранители все равно не спасли бы его от вооруженных террористов, задумавших его убить.

Теперь, когда конгресс стал правящей партией, Ганди нередко критиковал ИНК за отход от принципов ненасилия. Ганди и Неру стремились построить в Индии светскую демократическую республику. «Демократия и насилие едва ли могут существовать вместе, — утверждал Ганди еще в 1938 году. — Государства, которые сегодня номинально считаются демократическими, станут в конечном итоге или открыто тоталитарными, или, если они действительно хотят остаться демократическими, должны мужественно воспринять ненасилие. Было бы кощунством утверждать, что ненасилие может осуществляться только отдельными личностями и никогда целым народом, который состоит из этих личностей».

Непременным условием ненасилия и демократии, установления мира между народами, согласно убеждениям Ганди, должно стать разоружение, в первую очередь отказ от ядерного оружия и других средств массового уничтожения. Махатма говорил, что «великие державы имеют возможность в любой момент воспринять ненасилие и тем самым покрыть себя неувядаемой славой и заслужить всеобщую благодарность будущих поколений. Если они, преодолев страх, разоружатся, то помогут тому, чтобы и в остальных странах возобладал здравый смысл. Но затем великие державы должны будут отказаться от империалистических амбиций и эксплуатации так называемых нецивилизованных или полуцивилизованных наций. Трудно ожидать, чтобы великие нации, следуя своим привычным курсом, вот так, вдруг одновременно начали двигаться в противоположном направлении и, руководствуясь общечеловеческими ценностями, шли от победы к победе. Однако ясно одно: если сумасшедшая гонка вооружений будет продолжаться, она непременно приведет к такому массовому истреблению людей, какого еще не было в истории. Если и будет победитель в этой войне, то его единственным завоеванием станет его же собственное жалкое примитивное существование, какое только он может себе представить. У человечества нет иного спасения от неминуемой гибели, кроме честного и безусловного принятия доктрины ненасилия».

Когда Ганди указывали, что вся история человечества — это в первую очередь история войн, он соглашался, что «история в самом деле свидетельствует о бесконечных войнах, но мы стремимся создать новую историю человечества, теперь уже без войн и насилия; я говорю об этом как выразитель чаяний моего народа. Человеку суждено заменить закон джунглей законом осознанного братства».

Ганди до самой смерти остался в убеждении, что «не верить в возможность прочного и постоянного мира — значит не верить в природу человека. Миллионы таких же людей, как я, может быть, окажутся неудачниками, доказывая свою правоту. Но это будет их собственная неудача, а не неудача доктрины ненасилия».

29 января Ганди послал Индире Ганди записку, прося навестить его. В тот же день она пришла в «Бирла-хаус» вместе маленьким сыном Радживом. Ганди сидел в тени раскидистого дерева в саду. Увидев Индиру и Раджива, он радостно всплеснул руками и пригласил их присесть рядом.

Индира выполнила поручение Ганди. Она пошла в народ и убедила индусов встретиться с мусульманами. Сначала беседовали друг с другом делегаты от общин, затем небольшие группы, а уж потом началось настоящее индусско-мусульманское братание, которое, однако, не предотвратило скорое возобновление вооруженных столкновений.

Бапу говорил Индире о детях, о будущем Раджива, а тот играл четками Ганди.

«Берегите себя, Бапу, будьте осторожны», — сказала Индира на прощанье.

«Не беспокойся за меня, — успокоил ее Ганди. — Индия обрела свободу, теперь ей нужно обрести единство и мир. Сделать это надлежит вам».

30 января 1948 года Ганди проснулся по обыкновению рано утром и принялся за работу над проектом конституции, который собирался представить на рассмотрение ИНК. Весь день ушел на дискуссии по поводу будущего основного закона страны. Когда настало время вечерней молитвы, Ганди в сопровождении своей племянницы вышел на лужайку перед домом.

Как обычно, собравшаяся толпа бурно приветствовала отца нации. Последователи Ганди бросились к своему кумиру, пытаясь, по древнему обычаю, дотронуться до ног Махатмы. Пользуясь возникшей суматохой, Натхурам Годзе, террорист из экстремистской индусской организации «Хинду махасабха», в числе прочих поклоняющихся приблизился к Ганди и трижды выстрелил в него из 9-мм «береты». Первые две пули прошли насквозь, третья застряла в легком в области сердца. Слабеющий Махатма, поддерживаемый с обеих сторон племянницами, прошептал: «О Рама! О Рама!» (эти слова написаны на мемориале, воздвигнутом на месте выстрела). Затем показал жестами, что прощает убийцу, после чего скончался на месте. Это произошло в 17 часов 17 минут. Натхурам Годзе на суде так объяснил свой теракт: «Я заявляю перед Богом и людьми, что, положив конец жизни Ганди, я уничтожил существо, бывшее проклятием для Индии, силой зла, которое тридцать лет, эгоистически проводя неразумную политику, приносило ей лишь горе и нищету…»

Годзе пытался покончить жизнь самоубийством сразу после покушения, но в этот момент к нему бросились люди, чтобы расправиться с ним на месте. Однако телохранитель Ганди спас убийцу от суда Линча и передал его в руки полиции.

Вскоре власти выяснили, что существовал заговор на жизнь Ганди. Перед судом предстали восемь человек. Все они были признаны виновными в убийстве. Двоих, включая Годзе, приговорили к смертной казни и повесили 15 ноября 1949 года. Остальные заговорщики получили длительные сроки тюремного заключения. Саваркар за день до своего ареста, последовавшего 5 февраля 1948 года, в интервью «Тайме оф Индиа» назвал убийство Ганди братоубийственным преступлением, направленным против молодой, еще только рождающейся индийской нации. Его причастность к убийству Ганди так и не была доказана; вскоре он был освобожден. Годзе настаивал, что он спланировал и осуществил покушение на Ганди в одиночку. О замене казни Годзе тюремным заключением ходатайствовали Джавахарлал Неру и два сына Ганди, утверждавшие, что эта казнь будет противоречить всему тому, что завещал их отец. Тем не менее Годзе повесили в тюрьме Амбала вместе с 38-летним Нарайаном Апте, управляющим редактируемой Годзе газеты «Аграни», позднее переименованной в «Хинду раштра». В момент преступления он присутствовал на месте покушения на Ганди и был признан соучастником Годзе.

Ганди распорядился, чтобы его тело не почитали и не бальзамировали. Поэтому на следующий день после смерти, вечером 31 января, тело Махатмы сожгли по индуистскому обряду. Сотни тысяч человек пришли отдать последние почести Ганди. А 30 января 2008 года, в 60-ю годовщину со дня гибели Ганди, часть его праха была развеяна над морем на мысе Коморин — южной конечности полуострова Индостан.

В день смерти друга и учителя Неру объявил об этом дрожащим голосом по радио: «Свет нашей жизни погас, повсюду мрак, я не знаю, что вам сказать и как вам это сказать. Нашего любимого вождя, Бапу, больше нет… Свет погас, сказал я, однако я ошибался. Ибо свет, сиявший в нашей стране, был необычным светом…»

Махатма Ганди оставил после себя тюремную миску с деревянной ложкой — сувенир от колониальных властей, две пары самодельных сандалий, стопку книг, очки, посох и постель на полу, убранную домотканым полотном. А еще оставил освобожденную Индию и свое учение. Его видение этой истины, его правда, как он ее себе представлял, гуманизм и любовь к своему народу, его завет людям свято беречь жизнь на земле, как величайший дар, стали бесценным наследием для мирового сообщества, столь разноликого, разобщенного и вместе с тем единого в своих лучших устремлениях к миру, демократии и социальной справедливости. Ганди по праву принадлежит к сильным мира сего, к могучим личностям, оставившим свой след в истории на века, но не как власть имущий или повелитель людских судеб и не как недоступный простому народу святой ясновидец — нет! Он оказался сильнее британского вице-короля и его правительства, войска и полиции только потому, что стал выразителем и неподкупным глашатаем чаяний своего народа, идеалом которого издревле был справедливый и ненасильственный мир.

Великобритания вынуждена была уйти из Индии. Причинами тому были как сложное взаимодействие внутренних и внешних сил, так и веление самой истории. Однако сравнительно мирный приход к власти национального правительства и относительно добровольное (хотя бы по своей форме) согласие колонизаторов предоставить Индии независимость несомненно были заслугой Ганди, торжеством его ненасильственного метода, впервые примененного в масштабах огромной страны.

По убеждению известного английского историка Арнольда Тойнби, беспримерная деятельность Ганди была благодеянием как для его страны, так и для Великобритании. «Он сделал невозможным дальнейшее господство англичан в Индии, но в то же время позволил им ретироваться достойно и без затаенной вражды… Помогая выйти из затруднительного положения, Ганди тем самым оказал англичанам величайшую услугу, ибо владеть империей гораздо легче, чем избавиться от нее».

Политический метод Ганди оказался тем более ценным, что он показал, что можно освободиться от рабства без применения насилия. Ганди стал автором философского учения, которое, однако, не пережило его самого (в отличие, например, от нового христианства, или толстовства, имеющего до сих пор своих последователей, пусть и не слишком многочисленных). В истории Индии и всего человечества он прежде всего остался не как великий философ, а как великий политик, впервые сумевший освободить страну от иноземного владычества с применением исключительно ненасильственных методов борьбы. Пусть в конце жизни его постигло разочарование в связи с расколом и кровопролитными столкновениями между индусами и мусульманами, но независимость Индии, равно как и Пакистана была достигнута в первую очередь благодаря Ганди, хотя он и выступал против создания независимого Пакистана.

И огромная заслуга Ганди заключается в том, что независимая Индия до сих пор остается светским демократическим государством, в отличие от Пакистана, где после военного переворота 1958 года в течение нескольких десятилетий правили военные режимы.

Гандизм дал человечеству первый опыт мирного, политического решения самых острых политических проблем и казавшихся непримиримыми противоречий между народами.

Жизненный подвиг Ганди получил признание во всем мире даже среди тех, кто не разделял его мировоззрение.

Ганди всю жизнь не уставал убеждать людей в том, что вечные понятия о добре, совести, стыде, сострадании и справедливости — вовсе не абстракция. Они призваны одухотворить, очеловечить международные отношения. Возвышая достоинство и права отдельной личности, люди ставят и мировую политику на фундамент нравственности и морали.

Согласно учению Ганди, человек — единственный во Вселенной носитель разума, причем не просто разума (разум может быть огромной разрушительной силой), а интеллекта, наделенного совестью и способностью любить своих братьев и сестер по людскому роду. В своем утверждении добра человек непобедим и даже в одиночку способен противостоять несправедливому правительству, полиции и армии.

В память о Ганди Дж. Неру писал: «Да, конечно, невозможно себе представить более прекрасного идеала, чем возвысить человечество до такого уровня (добра и любви) и покончить с ненавистью, уродством, эгоизмом». Но сегодня вопрос уже не в том, возможно ли добиться такого идеала, осуществится ли он когда-нибудь на практике, а в другом — что станет с реальностью, если этот идеал неосуществим? Что ждет человека и его надежды, если время от времени, хотя бы раз в столетие или даже реже не появится новый Ганди, чтобы заявить во всеуслышание о своей вере в человека? Если отнять у него эту надежду, жизнь превратится в «сказку, рассказанную дураком, полную шума и ярости, но лишенную смысла».

У теории ненасилия Ганди были видные последователи, такие как вождь южноафриканского национально-освободительного движения и создатель Африканского национального конгресса Нельсон Мандела и вождь движения за равноправие чернокожего населения США Мартин Лютер Кинг. Однако Мандела видел в ненасилии не моральный принцип, а лишь способ противостоять гораздо более могущественному государству апартеида, и не отрицал необходимость вооруженной борьбы за освобождение Южной Африки и переход власти к «черному большинству». Он утверждал: «Я считаю ненасилие гандиевского образца не ненарушимым принципом, а тактикой, которую надлежит использовать, когда того требуют обстоятельства». По словам Манделы, «пассивное ненасильственное сопротивление эффективно лишь в том случае, если ваши противники следуют тем же правилам, что и вы». А поскольку режим апартеида этим правилам не следовал, ведение вооруженной борьбы против него было вполне оправдано. Однако на передачу власти «черному большинству» правительство ЮАР пошло прежде всего под влиянием внешних факторов — установления марксистских режимов в соседних Анголе, Мозамбике, Зимбабве, Намибии и давления со стороны США и Евросоюза. Акции гражданского неповиновения африканского, индийского и «цветного» населения, равно как и действия вооруженных отрядов АНК играли в данном случае важную, но вспомогательную роль.

Гораздо более последовательным в следовании доктрине ненасилия в качестве морального императива был Мартин Лютер Кинг, окончивший свою жизнь столь же трагически, как и Ганди. «Психологически ненасилие имело огромное значение для чернокожих, — писал он. — Ибо, борясь за то, чтобы отвоевать и утвердить свое достоинство, они заслуживали и приобретали уважение к самим себе». Движение Мартина Лютера Кинга имело успех, однако здесь речь все-таки не шла о независимости афроамериканской общины. Кроме того, цели движения за равноправие чернокожих совпадали с целями американского федерального правительства, что также было важнейшим фактором успеха.

Аун Сан Су Чжи, лидер демократического движения Бирмы (Мьянмы), ставшая, как и Мандела, лауреатом Нобелевской премии мира и проведшая много лет в застенках военного режима, также придерживалась теории ненасилия, за что ее называли «бирманской Ганди». Хотя ликвидировать военный режим и водворить в Бирме демократию ей не удалось, генералы в Бирме все-таки вынуждены были пойти на уступки, предприняв некоторые шаги по демократизации, в частности освободив Аун Сан Су Чжи из заключения. Правда, здесь сыграли роль не столько кампании гражданского неповиновения, которые в условиях военной диктатуры невозможно было проводить в сколько-нибудь широком масштабе, сколько международные экономические санкции. Так что пример Ганди, когда с помощью мирного гражданского неповиновения, без применения вооруженной силы удалось завоевать независимость такой огромной страны как Индия, остается единственным в мировой истории.

Библиография

Ганди М. К. Моя жизнь / пер. с англ. М.: Наука, 1969.

Махатма Ганди. Революция без насилия. / пер. с англ… М.: Алгоритм, 2012.

Ганди М. К. Сатьяграха в Южной Африке (фрагменты) // Ганди М. К. Моя жизнь. М., 1969.

Ганди М. К. «Хинд сварадж», или Индийское самоуправление // Ганди М. К. Моя жизнь. М., 1969.

Горев А. В. Махатма Ганди. М.: Межд. отношения, 1989.

Жордис К. Махатма Ганди / пер. с франц. — М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2013.

Неру Дж. Взгляд на всемирную историю в 3 т.: Прогресс, 1975.

Неру Дж. Открытие Индии / пер. с англ. М.: Издательство иностранной литературы, 1955.

Размышления о Ганди // Оруэлл Дж. Лев и Единорог. Эссе, статьи, рецензии. М.: Московская школа политических исследований, 2003.

Роллан Р. Махатма Ганди / пер: с франц. // Роллан Р. Собрание сочинений. Т. XX. Л.: ГИХЛ, 1936.

Arendt Н. Verite et politique // Arendt H. La Crise de la culture. Paris: Gallimard, 1972.

Bose N. K. Selections from Gandhi. Ahmedabad: Navajivan publishing House, 1948.

Erikson E. Gandhi’s truth. N. Y.: Norton, 1969.

Fischer L. The life of Mahatma Gandhi. N. Y.: Harper & Row, 1983.

Gandhi M. K. Young India: 1919–1922. N. Y: Huebasch, 1924.

Gandhi M. K. Young India: 1924–1926. Madras: Caneshan, 1927.

Green M. Gandhi in India in his Own Words. Hanover: University Press of New England, 1987.

Naipaul V. S. India: A Wounded Civilization. N. Y: Knopf, 1977.

Nehru J. Toward Freedom: The Autobiography of Jawaharlal Nehru. N.Y.: The John Day Company, 1941.

Payne R. The Life and Death of Mahatma Gandhi. N. Y.: Smithmark Publishers, 1995.

Ruskin J. Unto This Last. N. Y.: Cosimo Classics, 2006.

Shirer W. L. Gandhi: A Memoir. London, Sphere Books Ltd., 1981.

Tendulkar D. G. Mahatma: Life of Mohandas Karamchand Gandhi: V. 1–8. Bombay, 1951–1954.

Content

А. В. Владимирский
Великий Ганди. Праведник власти

Предисловие

Детство и юность

Учеба в Англии

В Южной Африке

Снова в Индии

Вождь угнетенных

«Соляной поход»

Ганди и Гитлер

Вторая мировая война

Независимость и смерть

Библиография