Михаил Борисович Елисеев

Великий Александр Македонский

Бремя власти

Памяти моего деда, Добрынина Леонида Михайловича, посвящается – он сражался под Курском, штурмовал Будапешт, освобождал Вену.

Автор

Благодарности

Выражаю глубокую благодарность кандидату исторических наук Карасевой Александре Викторовне и просто хорошему человеку Павлу Никифорову – без их помощи эта книга вряд ли состоялась бы. А также своему другу Андрею Великанову – вместе с ним бегали по Греции с фотоаппаратами.

Предисловие

Возможно, ни один другой аспект человеческой жизни не привлекал столько внимания, как власть – власть политическая, власть отеческая; власть чувства, власть разума; власть инстинктов, власть толпы, власть гения… Сотни книг и статей посвящены исследованию этого феномена с различных точек зрения, но по-прежнему разуму человеческому не под силу выработать единую чеканную формулу – что есть власть. Пожалуй, один из способов понять этот феномен – проследить жизненный путь человека, сумевшего добиться власти и удержать ее в пору, когда старый мир умирает, а новый – творится на глазах. В том числе и этим великим человеком. Тогда станет понятно, что завоевание и удержание власти – искусство сродни алхимии – сплав знаний, интуиции, опыта и, конечно, удачи. Фортуны, как сказали бы древние. Многие приходили к власти, но лишь немногим удалось справиться с нею и остаться в памяти человечества «гением власти».

Один из них – Александр, сын Филиппа II, оставшийся в истории Великим Александром. Уже в древности Александра оценивали по-разному – как великого героя, благородного и великодушного; как великого злодея, жестокого и несправедливого восточного деспота; как ученика Аристотеля, бывшего героем и идеальным правителем, пока он следовал советам своего учителя, но превратившегося в тирана, убийцу, восточного варвара после забвения уроков Аристотеля и порчи нравов царя. Современные исследователи едины в одном: Александр – великий полководец и великий завоеватель. В остальном, особенно в оценке Александра-политика, оценки полярны: одни его считают создателем великой державы, одним из первых культуртрегеров западного мира, принесшим народам Востока великую греческую культуру народов Запада, основавшим более 70 новых городов, провозвестником «братства народов», «первым интернационалистом». Другие – кровавым разрушителем, предателем идеалов эллинской демократии и свободы, поработителем народов, превратившим граждан – в подданных, свободное гражданское общество – в монархию. Третьи считают его великим авантюристом, которому удалось возвыситься по воле случая и удержаться у власти только благодаря счастливому стечению обстоятельств – слабости Персидской державы, трагическим ошибкам царя Дария и его полководцев, да и просто, что называется, благорасположению богов, самым ярким проявлением которого стала смерть на вершине могущества.

На самом деле, как это бывает в жизни, Александр – ни первое, ни второе, ни третье. Он – «гений власти», который слился с эпохой настолько, что сам стал ее воплощением и творцом. Читатель книги Михаила Елисеева «Звезда Двурогого Искандера» это увидит. Но, чтобы оценить гениальность Александра в полной мере, следует сказать буквально два слова о том, что осталось за рамками книги – нельзя объять необъятное! – атмосфере Греции второй половины IV века до н. э., которую Александр гениально почувствовал и не менее гениально использовал, организуя поход на Восток и создавая великую Державу Александра Македонского.

* * *

После Пелопоннесской войны Греция, как и три столетия назад, в период архаики, пережила все «прелести» бурного роста экономики в консервативном обществе: бум земельных и иных спекуляций, «раскрестьянивание» граждан (зачастую – добровольное), приток населения в города, нехватку денежных средств, распад традиционной системы ценностей, бросающееся в глаза имущественное расслоение, чрезмерное престижное потребление одних и сужение возможностей других, рост социальных расходов государства-полиса и неостановимый рост дефицита бюджета, деградацию политических институтов (народного собрания и народного суда в частности), социальные смуты, политические заговоры и перевороты, во внешней политике – столетие борьбы «всех против всех» за гегемонию в Греции. Греческое общество находилось на пороге крупных экономических, социальных и политических сдвигов. Изменения в полисной жизни, которые готовили эти сдвиги, воспринимались современниками как нарушение установленного порядка, катастрофа, отсюда – и преувеличенное внимание к новым явлениям, и преувеличенное эмоциональное их восприятие.

Демосфен, рисуя картину стремительного обогащения отдельных сограждан в ущерб интересам коллектива, заявил в речи, что предки афинян «передали нам в наследство Пропилеи, портики и прочие сооружения, которыми украсили город; напротив, дома знаменитых людей того времени не были великолепнее, чем дом соседа. А теперь… наше государство довольствуется тем, что сооружает дороги, водопроводы, белит стены и делает еще разные пустяки. Зато в частной жизни люди, ведавшие общественными делами, соорудили себе дома роскошнее общественных зданий». Жажда обогащения овладела умами: «Кто завладел талантами тринадцатью, Тот только и мечтает о шестнадцати, Получит их – о сорока он думает» (Аристофан). По выражению оратора Лисия, богатые отечество свое видели не в государстве, а в имуществе. В Афинах и других крупных городах Греции появились богатые дома, украшенные пышным коринфским ордером, с обслугой в 50–100 рабов. Не случайно герой комедии Менандра говорит, что «единственно полезные нам боги – серебро и золото. Лишь в дом их принесешь – о чем помолишься, Все будет у тебя, что только хочется: Земля, дома, служанки, украшения, Друзья, свидетели и судьи – лишь плати! К тебе пойдут и боги в услужение».

Контраст богатства и бедности сделал бедность более заметной, а удача богатых подчеркнула убожество бедности. На полях спустя два столетия вновь появились каменные столбы с долговыми записями, которые когда-то снял Солон. Оратор Лисий говорил о том, что с этим расслоением уходит величайшее благо государства – согласие, а на его место приходит раздор: «люди ссорятся друг с другом всё больше из-за того, что одни хотят завладеть чужим имуществом, а у других отнимают то, что у них есть». Философ Платон писал, что каждый греческий город-государство разделился на два государства – богатых и бедных, каждое из которых стремится пожрать другое. «Врага боятся меньше, чем собственных сограждан. Богатые готовы скорее бросить свое имущество, чем отдать его бедным, а для бедных нет ничего более желанного, чем ограбить богатых. Жертв больше не приносят, а у алтарей люди убивают друг друга» – так описывал греческий оратор Исократ современную ему Грецию. И не столь уж преувеличивал – в Аргосе в 370 году до н. э. демагоги возмутили толпу против богатых граждан, более 1000 именитых сограждан было забито дубинами и палками на улицах и в своих домах. В свою очередь, аристократы и состоятельные граждане создавали тайные союзы – гетерии для захвата власти. Вопрос зачастую стоял уже не просто о победе определенной группировки, а о физическом уничтожении противников.

Чтобы избежать подобных эксцессов, многие города пытаются материально поддержать своих обедневших граждан, для чего организовывались общественные работы. В Афинах стали платить даже за посещение Народного собрания. Но требования граждан к государству растут: помимо оплаты должностей, появляется прямое материальное вспомоществование («кормление»). Демосфен, обращаясь к афинянам, сравнивал социальные выплаты с лепешками врачей, «которые предохраняют от смерти, но жизненных сил не дают». По его мнению, эти выплаты «поощряют к нерадивости», так как мешают самостоятельно добывать средства пропитания. В афинской казне не хватало средств для выплаты жалованья наемным солдатам и судьям, а народ требовал, чтобы город не скупился на устройство театральных представлений и спортивных состязаний. Народ греческих полисов уже был иным, чем во времена «марафонских бойцов».

Аристотель сравнивал финансовую жизнь греческого города с бочкой Данаид, а работу финансиста, изыскивающего для города деньги, – с трудом Данаид. Ведь государство в то время не имело постоянных надежных источников дохода: граждане были освобождены от налогов, доход получали с торговых пошлин, государственных рудников, ремесленных мастерских.

В Народном собрании трибуной завладевают демагоги – народные избранники. Народ, зачарованный красивыми речами и громкими, но пустыми обещаниями демагога, принимал решения, выгодные уже не всему государству, а какой-либо группе или даже одному лидеру. Истеричный тон, задаваемый демагогами, позволял легко возбудить негодование против любого – богатых, излишне независимых от общественного мнения, внешних врагов (далее – по списку, в зависимости от ситуации и заказа). Народное собрание все больше превращалось в место откровенного лоббирования или сведения счетов между народными избранниками. Процветала коррупция. Отсутствие профессионализма подтачивало авторитет народного суда – кормясь за счет государства, выбранные судьи были заинтересованы в росте сутяжничества. Богатым людям проще было откупиться, чем доказать свою невиновность в суде. Наиболее предприимчивые граждане овладевают новой доходной профессией – доносчика-сикофанта. Сикофант или получал часть имущества осужденного по его доносу, или вознаграждение за молчание от потенциальной жертвы. До нашего времени дошли отрывки из речей сикофантов. Завершение их незатейливо: «в любом случае, граждане-судьи, этого человека надо засудить, иначе вам не из чего будет получить ваше жалованье». Герой «Домостроя» Ксенофонта жаловался, что «считаться богатым опаснее, чем совершить преступление».

В этих условиях граждане уже не были уверены в сохранении своего имущества и жизни. Низы тешат себя разного рода иллюзиями: все большую силу приобретают народные утопии, представления о хорошей жизни в давние времена – времена Хроноса. Недаром многие смуты IV века до н. э. завершались массовым переделом имущества и установлением механического равенства, хотя бы и на неделю. При этих обстоятельствах состоятельные граждане в первую очередь жаждали сильной власти, которая могла бы навести порядок. Все заметнее становится тяга к монархии. Образ сильного правителя, монарха, становился очень популярным в философской и политической литературе. Исократ посвящает разработке идеи власти сильного правителя ряд речей (последняя – «Филипп»); Аристотель об этом рассуждает в сочинении «Политика»; Ксенофонт создает привлекательный образ идеального монарха – Кира Младшего.

На волне этих настроений к власти приходили честолюбцы – тираны, опиравшиеся на наемные отряды и гетерии. Для обретения власти тираном, важным средством была безудержная демагогия. Нередко установление тирании начиналось с погромов богатых, спровоцированных тиранами. Беднота после этого на время успокаивалась, а тираны призывались всеми для наведения порядка. Являясь по сути дела военной диктатурой, поздние тирании отрицали традиционный порядок и закон, тираны правили, опираясь на насилие и произвол.

Но не только тираны стремились возвыситься над обществом. Демосфен упрекал всех афинских граждан в росте индивидуализма и стремлении приписать заслуги общества одному человеку: «…ваши предки не воздвигали бронзовых статуй ни Фемистокла, руководившего морской битвой при Саламине, ни Мильтиада, предводительствовавшего при Марафоне. Тогда никто не называл морское сражение при Саламине делом Фемистокла, но называл это делом афинян. Теперь же многие так именно и говорят, будто Керкиру взял Тимофей, отряд спартанцев перебил Ификрат, а в морском сражении при Наксосе одержал победу Хабрий».

Жители греческих городов-государств в IV веке до н. э. проявляют все большую аполитичность, безразличие к судьбе родного города. Герой комедии Аристофана «Плутос» бросает реплику: «где хорошо живется, там и родина». Именно в этом веке появилось понятие «космополитизм». Некоторые греки демонстративно называли себя космополитами – гражданами мира, а не гражданами города-государства, в котором они жили.

Возникшие внутренние проблемы многочисленные греческие государства пытались решить за счет соседей. Борьба за гегемонию в Греции велась на протяжении всего IV века. К середине века эллины уже не могли остановить эту мясорубку, и были охвачены отчаянием.

Этим воспользовалась Персия, которая, поддерживая то одно греческое государство, то другое, добилась ревизии результатов Греко-Персидских войн – возвращения господства на всем побережье Малой Азии и острове Кипре. Дело дошло до того, что на время Спарта стала фактически «цепным псом» Персии в Элладе.

В этих условиях выходом для Греции было взятие на вооружение лозунга «дранг нах остен» как национальной идеи для спасения Греции. Греческий оратор Исократ с 80-х годов IV века убеждал греков: надо покончить с междоусобицей в Элладе; если не начать общую войну с варварами, невозможно сохранить прочный мир в Элладе; навести порядок может только сильный правитель. С предложением стать таковым Исократ обращался то к спартанскому царю Архидаму, то к тирану Дионисию Сиракузскому, то, наконец, к Филиппу Македонскому. «Необходимо предпринять поход еще при жизни нынешнего поколения. Невозможно сохранить прочный мир, пока мы не начнем общими силами войну с варварами, Когда это осуществится, мы избавимся от нужды в куске хлеба, той нужды, которая разрушает дружбу, обращает родство во вражду, вовлекает всех людей в войны и смуты. Тогда, несомненно, между нами утвердится согласие и истинное расположение». Войну, охватившую Грецию, следует перенести в Азию. Исократ полагал, что в Греции легко будет набрать войско из обедневших, но войну поддержат и те, кто остается дома, но рассчитывает «извлечь пользу из своего имущества». Война, по его мнению, не будет трудной, так как варвары трусливы и предрасположены к рабству. В результате богатства Азии потекут в Европу. Исократ, помимо ограбления Персии, предложил основать на ее территории новые города, заселив их теми греками, кто не имеет средств.

Идея Исократа не была невыполнимой. В 401 году до н. э. отряд греческих наемников, входивший в армию Кира Младшего, после гибели Кира прошел Персию – от центра Персидской державы до побережья Малой Азии. Таким образом, наемники показали, что с персами можно бороться на их территории.

Идея похода на Восток под предводительством единого сильного командира-правителя идеально подходила к переходившей из поколения в поколение идее отмщения варварам за все бедствия, причиненные персами греческим государствам во время персидского нашествия, за все жертвы среди эллинов, защищавших свою свободу, за поругание святынь.

* * *

Как известно, в результате великого похода Александра мир изменился:

был положен конец изолированному развитию Запада и Востока;

народы Востока вплотную соприкоснулись с греческой культурой, греческим образом жизни;

греки получили возможность воспринять достижения восточной науки и культуры;

расширились знания греков об окружающем мире;

сокровища персидских царей, копившиеся веками, были пущены в денежное обращение, что привело к развитию торговли в мировом масштабе – от Греции до Индии.

Однако для колыбели греческой цивилизации – юга Балканского полуострова последствия оказались неоднозначными. Вначале приток добычи с Востока и отток на завоеванные на Востоке земли значительной части греков снял внутренние противоречия в Балканской Греции. Но уменьшение общего количества жителей стало постепенно приводить к опустению страны. Кроме того, на Восток уходили самые энергичные и предприимчивые.

Главные центры экономической, политической жизни сместились на эллинистический Восток. Приток в Элладу огромных денежных средств вызвал рост цен на все товары ремесла и продукты сельского хозяйства, снизилась платежеспособность греческой монеты. Греция всегда была бедной страной. Теперь, на фоне богатств эллинистического Востока, ее бедность стала особенно заметной.

* * *

Земной путь Александра Великого оборвался 13 июля 323 года до н. э. Он прожил 32 года и 1 месяц, из которых царствовал 13 лет. Однако Александр продолжает жить в веках, и снова и снова проходит путь от рождения до смерти – в легендах, романе об Александре (более 80 вариантов), сказаниях об Искандере Двурогом, многочисленных научных монографиях и художественных произведениях XIX–XXI веков. Предлагаемая вниманию читателя книга Михаила Елисеева – еще одна реинкарнация Александра.

Михаил – выпускник исторического факультета. Тема его дипломной работы была посвящена борьбе Македонского царства за гегемонию с Римской республикой. По сути дела, с этой темой он не расстается до настоящего времени. В отличие от многих, изучающих историю античной Греции в кабинетах, Михаил постарался найти ее следы в Греции, на островах Эгейского моря, на Малоазийском побережье Турции и зафиксировать на фотографиях, часть из которых приведена в этой книге.

«Звезда Искандера Двурогого» – результат тщательного прочтения дошедших до нас произведений античных авторов в соединении с эмоциональным «проживанием» жизни Великого Македонца. Тем он и интересен.

К.и.н. Карасева А. В.

От автора

Писать про Александра Македонского довольно сложно: суть даже не в том, что источников по данной теме сохранилось не так уж и много – труды Арриана и Квинта Курция Руфа, а также биография Плутарха, отрывки из Диодора Сицилийского и Юстина – вот, в принципе, и все. Дело здесь в другом: про него написано столько разнообразной литературы, что кажется невозможным увидеть что-то новое в личности грозного македонского царя, что-то такое, что осталось бы нераскрытым предыдущими исследователями. Одни возносили его на пьедестал и объявляли героем всех времен и народов, чьи решения были безупречными, а действия безукоризненными; другие, наоборот, считали его безумцем и тираном, убийцей своих друзей и душителем свободы. А между тем все не так однозначно, так как он являлся и тем, и другим. Он был одновременно освободителем и завоевателем, кровавым тираном и космополитом, разрушителем городов и одновременно одним из величайших градостроителей в мировой истории. Как полководец он не проиграл лично ни одного сражения, а масштаб завоеванной территории просто поражает воображение. Конечно, могут возразить, что Римская империя была куда больше, а просуществовала намного дольше, но государство римлян создавалось веками и не одним поколением, а здесь гигантское государственное образование было создано в течение каких-то десяти лет. И проживи его создатель дольше, то и судьба его империи была бы другой. Ни одна личность не оказала такого влияния на ход мировой истории, как царь небольшого государства на севере Балканской Греции. Тут же начнут возражать – а вот Гай Юлий Цезарь, а вот Наполеон Бонапарт, тоже ведь личности мирового масштаба. И действительно, из всех исторических личностей ближе всех к македонскому царю стоит Цезарь как по складу характера, как по своим конечным целям, да пожалуй, и по военным дарованиям. С присущей ему прозорливостью Плутарх недаром поставил эту парочку рядом в своих «Сравнительных жизнеописаниях», но кроме, казалось бы, внешнего сходства, между ними существуют и огромные различия. И прежде всего это касается воспитания, которое, как известно, закладывает фундамент на целую жизнь. Александр рос при царском дворе, где борьба за власть являлась обычным делом, а традиции македонского царского дома были не настолько консервативны, чтобы загонять сначала ребенка, а потом молодого человека в жесткие рамки условностей. Да и мать его, происходившая из рода молосских царей, была жрицей культа Кабиров, и ребенок, живя на женской половине дворца, мог ощущать тот налет мистики и таинственности, который она привносила в его жизнь. Именно под влиянием своей матери царевич и мог проникнуться чувством своей исключительности, осознанием того, что находится под покровительством высших сил. Потому, когда Александр вырос, он оказался восприимчив ко всему новому, его сознание, не стесненное никакими условностями, жадно впитывало все то необыкновенное, что мог предложить Восток, а он, в свою очередь, пытался донести это до окружающих его людей. И что самое удивительное, ему это удалось, невзирая на сопротивление определенных сил, на непонимание окружающих. Блестящая эпоха эллинизма, наступившая после его смерти, тому яркое подтверждение.

А вот с Гаем Юлием все сложнее, ибо с раннего детства он был втиснут в жесткие рамки римских ценностей и традиций. Чтобы сбросить с себя эту шелуху, ему потребовались долгие годы, да и свою исключительность, в отличие от Александра, он осознал не сразу. То, что у македонского царя получалось как бы само собой, на то у Цезаря уходили долгие годы. В Римской республике было опасно выделяться на общем сером фоне, судьба легендарного Сципиона Африканского служила примером всем ярким и неординарным личностям. В итоге царю удалось создать огромную державу и стать живым богом для большинства подданных, а вот Гай Юлий этого сделать не сумел, римское общество, зажатое и зациклившееся на традициях предков, не приняло ни его самого, ни его нового взгляда на мир. Римлянин опередил свое время, и это стало его главной бедой, зато его наследник Октавиан учел ошибки родственника и сделал правильные выводы – результат, как говорится, налицо!

Да и полководцем Великий Македонец был, что называется, от Бога – войска под его командованием громили всех и везде, в любых климатических зонах и на любых природных ландшафтах. И приходишь в некоторое недоумение, когда наблюдаешь, как некоторые западные мудрецы начинают сравнивать его с Наполеоном, объявляя последнего полководцем всех времен и народов. Не было в карьере Александра того, чтобы он бросал своих солдат на произвол судьбы, а сам, прикрываясь высокими словами, удирал в безопасное место. А вот кое-кто подло и трусливо бросил свою истекающую кровью армию в Египте, зато спас свою драгоценную персону. Его солдаты погибали от жажды и под саблями турок, а виновника их гибели толпа встречала как победителя. И потом была Россия, Березина, опять позорное бегство, тысячи брошенных солдат и неслыханный разгром. А неистовый воитель из Македонии был всегда среди своих ветеранов – в зной и мороз, в пустыне и джунглях, в горах и на равнинах. И не просто среди воинов, а именно впереди – за 10 лет неограниченной власти его поведение на поле боя нисколько не изменилось. О Бонапарте такого не скажешь… Не было у македонского царя и катастроф, подобных Ватерлоо, свои военные кампании он планировал гораздо тщательнее, чем Корсиканец, а воевать предпочитал не с вражескими столицами, а с армиями. А то представьте себе картину – занял Александр Вавилон и сидит ждет: когда это Дарий послов ему пришлет, мир почетный заключать? Такого просто быть не могло, потому что царь знал одну простую истину – раненого врага надо добить, чтобы потом не встал, не окреп и не нанес удара в спину! А что касается конечных результатов их деятельности, то Александр государство свое не потерял, а увеличил в десятки раз. Да и соратников Македонец умел себе подбирать гораздо лучше – если Бонапарт своих маршалов делал королями, принцами и герцогами, то македонские полководцы царями себя делали сами, без посторонней помощи, а это уже говорит о многом. И не просто объявляли себя правителями, а основывали династии, которые правили не одну сотню лет. Словом, разница налицо – и в подходе, и в делах и в конечном результате. Конечно, были у царя и ошибки, один рейд через Гедросию чего стоит, но на общий исход войны они влияния не оказали. Ни до, ни после подобного военного гения мир не знал, да и вряд ли узнает, а попытка упитанного американского генерала Шварцкопфа поставить операцию в Ираке на одну доску с деяниями величайших полководцев древности просто смешна. Не верите – посмотрите фильм BBC о Ганнибале, где сей стратег вспоминает и размышляет о военном искусстве древности, а заодно и своем собственном. Кстати о Ганнибале – другом величайшем полководце Древнего мира – здесь мы видим, как одна-единственная ошибка привела к поражению в войне. Речь, конечно же, идет о битве при Каннах, когда карфагенская армия после своей сокрушительной победы отказалась от похода на Рим. А вот за Александром подобного не водилось, каждую победу он стремился довести до логического конца, преследуя разбитого противника до тех пор, пока оставались силы. И здесь опять есть смысл сравнить с Великим Македонцем Гая Юлия, ибо в трусости римлянина заподозрить невозможно, а манера ведения боевых действий очень напоминает манеру боя Александра – та же стремительность, та же напористость, та же манера в критический момент лично повести войска в атаку. И конечно, присущий обоим авантюризм, который придает их победам особый шарм. Но и у того, и у другого был прекрасно подобран высший командный состав, а мыслящие и грамотные командиры могли спокойно исправить ошибки своих начальников. Только вот конец их жизненного пути был разный: Александр, с детства знакомый с кровавыми традициями македонского царского дома, очень серьезно относился к собственной безопасности, невзирая на то, что при жизни объявил себя Богом – понимал, что как бы он себя ни назвал, от кинжала и яда это не защитит. А вот Цезарь, напротив, – складывается такое впечатление, что к концу жизни он свято уверовал в собственную неуязвимость и божественность, в итоге отказался от охраны и дразнил судьбу – не обращал внимания на тревожные сигналы и пребывал в полной уверенности, что соотечественники не посмеют поднять на него руку. Итог такой самоуверенности был печален, исколотый кинжалами политических оппонентов и ближайших соратников, он остался лежать мертвым в курии Помпея.

Пожалуй, что сильнее всего отличало царя Александра от остальных великих деятелей мировой истории, так это необычная, порой доходившая до сумасшествия вера в свою звезду. За какое бы предприятие царь ни брался, в какую бы авантюру ни ввязывался, он всегда свято верил в то, что удача будет на его стороне и победа останется за ним. Это походило на безумие, но результат оставался неизменным – победитель был один и тот же и звали его Александр. Мало того, в его звезду поверило и его окружение и его войска, и в итоге покоренные им народы. Даже когда в далекой Индии взбунтовались его воины, то взбунтовались они не оттого, что разуверились в своем полководце и его удаче, а оттого что страшно устали и были морально надломлены многолетним походом. А их царь, напротив, рвался вперед и был уверен в очередной своей победе. Но не получилось.

Опять же, можно иногда встретить мнение о том, что он, собственно, не лучше того же Чингисхана или Тамерлана. Жег и разрушал города, вырезал население, залил реками крови всю Среднюю Азию, а тысячи людей продал в рабство. Оно, конечно, все так, да не совсем: назовите хоть один город, который на завоеванных землях основал Чингисхан – нет такого! Тамерлан – понятно, он из уничтоженных городов все самое ценное в Самарканд тащил и действительно сделал его одним из красивейших городов мира. Только город этот задолго до Хромого Тимура был велик и красив, а эмир просто эту красоту довел до совершенства. А вот с Александром все обстоит несколько иначе: да, разрушал, да, жег, но зато сколько и строил! Построенные им города исчисляются десятками, многие существуют и ныне, навеки войдя в мировую историю – разве можно представить Египет без Александрии? «Александр же, основав свыше семидесяти городов среди варварских племен и посеяв в Азии греческие нравы, победил там дикий и звероподобный образ жизни» (Плутарх). Ну, насчет «дикого и звероподобного образа жизни» можно поспорить, но то, что происходило слияние двух культур – несомненно. А вот какую культуру, на копытах монгольских коней, несли покоренным народам орды Чингисхана? А ничего они не несли, кроме смерти и разрушения, людского горя и рек крови: «мечети, храмы, дворцы, минареты – все летит к черту!» (К. Маркс). Великий Бородач как всегда категоричен, но тем не менее прав! Словом, все что могли, порушили, а что-то новое создать не сумели. А вот за македонским царем стояла вся многовековая культура Эллады, которую он, возможно, и не хотел насаждать в завоеванных землях, но которая проникла на Восток вслед за его победоносными войсками. Основывая новые города в Азии, Александр вольно или невольно делал их центрами распространения эллинской культуры, которая смешивалась с культурой местного населения. На этом синтезе и возникли крупнейшие эллинистические государства – Египет Птолемеев, держава Селевкидов, Греко-Бактрийское царство и ряд других. Возникли, чтобы блеском своим поразить воображение современников и их потомков, а ведь без Александра этого не было бы! Да и как политический деятель, Великий Завоеватель значительно опередил свое время – отказавшись от узкого греческого национализма и взгляда на покоренные народы через призму македонских ценностей, он смело шагнул в тот мир, который его учитель, Аристотель, объявил варварским. Шагнул не только для того, чтобы что-то туда принести, но и для того, чтобы многое оттуда забрать. Принеся на Восток достижения эллинской цивилизации, царь сам с удовольствием перенимал многое из культуры завоеванных им народов, старался внедрить в свое македонское окружение восточные обычаи, вызывая недовольство многих своих соратников. А когда пошло уравнение в правах победителей и побежденных, произошел взрыв недовольства и многие из македонской элиты возненавидели царя. Но он твердо гнул свою линию, железной рукой карая непокорных, и прекрасно осознавал, что лишь то государство будет крепким и долговечным, в котором подданные живут в мире друг с другом. Поэтому, захватив власть в стране с чужой культурой и чуждым менталитетом, Александр изначально начинает делать ставку на местную элиту, стараясь привязать ее к себе и по возможности слить с элитой македонской. Это буквально шокировало как его соотечественников, так и греческое окружение, которые просто не могли взять в толк, почему их царь относится к «варварам» по-человечески. Управление громадной империей происходит либо в походном шатре, либо с боевого седла, но и оттуда молодой царь видит то, что в упор не хотят замечать многие его соратники – без поддержки местных элементов власть на такой громадной территории не удержишь. И именно этому вопросу посвящена большая часть его внутренней политики. Проживи он дольше, и мир был бы совершенно иным. А когда после смерти Великого Завоевателя созданная им империя распалась, то наиболее дальновидные из диадохов – Селевк и Птолемей – в основу своей деятельности при создании государств положили политику своего царя по отношению к коренному населению.

* * *

Могут сказать и так, что все это заслуга отца Александра, Филиппа, который и армию создал, и государство вывел на ведущие позиции в регионе, и войну с персами подготовил – и это будет правдой! Однако не стоит забывать, что многие царевичи получали в наследство могучие государства, грозные армии и полную казну – только куда потом все девалось? Войска были разбиты на полях сражений, деньги промотаны, а ведущие державы низводились до уровня третьестепенных. А вот молодой македонский царь распорядился отцовским наследием поистине гениально, а это дано далеко не каждому. Другое дело, что сын привел свои войска туда, куда даже при самом хорошем раскладе отец идти не собирался. И тут у нас открывается новый аспект проблемы – абсолютно на пустом месте возникла теория о том, что сын Филиппа не собирался ограничиваться Востоком, а собрался в новый поход на Запад.

* * *

А здесь становится совсем интересно. Последнее время стало очень модно придумывать альтернативное продолжение истории, естественно, не избежал этой участи и Александр Македонский. Особенно его несостоявшийся поход на западные страны. Вот где есть место разгуляться фантазии, ибо на Западе притаился еще один агрессор мировой истории – Римская республика. А что может быть интереснее схватки двух сильнейших хищников! Только вот проблема заключается в том, что республика на тот момент еще не была тем стабильным и крепким государственным образованием, которое сумело отразить вторжение Пирра и выиграть первую войну с Карфагеном. Небольшое государство, не влияющие на ход мировой истории, постоянная война со своими соседями самнитами ведется с переменным успехом, и кто в ней победит – неясно. Поэтому не надо путать республику времен войны с Ганнибалом и времен походов Великого Македонца – это абсолютно разные вещи, и как это ни прискорбно звучит для ее поклонников, противопоставить Александру, если бы он вдруг надумал идти на Рим, в то время было абсолютно нечего. Но Завоеватель, скорее всего, и понятия не имел, что где-то на Тибре есть городок, который способен бросить ему вызов, и если бы он вдруг оказался в Италии, то явно не для того, чтобы воевать с римлянами – если бы они своей наглостью и упрямством не подтолкнули его на это.

В книге Кирилла Королева «Македонский гамбит» приводится одна из версий того, как бы развивались события, если бы Александр начал войну с Римом. Сама эта книга очень интересная и умная, а главное, дает полное представление о военной истории Македонии. Но есть в ней один момент, который приводит в недоумение – это тот абзац, где приводится альтернатива войны Александра с Римом. Чтобы понять суть момента, приведу его полностью: «Не встречая сопротивления, Александр дошел до Таррацины (флот, которым командовал Птолемей, поддерживал армию с моря и проводил разведку); он заключил союз с самнитами, против которых в ту пору как раз воевали римляне. У Таррацины македонян встретило римское войско под началом консула Квинта Публилия Филона; второй консул, Луций Корнелий Лентул, продолжал воевать с самнитами. К той поре римская военная организация уже эволюционировала от классической фаланги к легиону, который строился в три линии; средняя и передняя линии, основная ударная сила легиона, делились на манипулы – тактические единицы, отличавшиеся в бою повышенной по сравнению с лохами фаланги маневренностью. Именно непривычное для македонян построение легиона и превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами решили исход битвы при Таррацине: Александру не помогли даже слоны – римляне разомкнули ряды и пропустили животных к третьей линии, где слонов приняли на копья воины-ветераны (триарии). На две трети составленная из азиатских воинов, фаланга обратилась в бегство, азиатская конница также рассыпалась. Строй сохранили только гетайры, которыми предводительствовал сам Александр. Не помог и флот, неожиданно атакованный многочисленными пиратскими кораблями. Александр был вынужден заключить перемирие, по которому обязался не нарушать границы римских владений. Он отступил на Сицилию, рассчитывая пополнить армию и вновь возвратиться в Италию, однако поражение при Таррацине обернулось для него удручающими последствиями. Сицилия восстала; во главе мятежа стоял сиракузянин Агафокл, исключительно талантливый и честолюбивый молодой военачальник. Вместо того чтобы пополнять армию, Александру пришлось взяться за усмирение Сицилии. При осаде Сиракуз он, как это уже было в Индии, первым взошел на крепостную стену – и вражеская стрела угодила ему в шею». Вот так печально, по мнению автора, должен был закончиться жизненный путь лучшего полководца эпохи – пошел войной на неизвестный городишко – и все, конец жизни и карьере! Подробно итоги предполагаемого похода македонского царя на Рим я разберу ниже, здесь отмечу лишь, что «превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами» – в то время не более чем миф, – иберийский меч Сципион Африканский введет в легионах лишь во время войны с Ганнибалом. А вот преимущество пилума над сариссой тоже вопрос очень спорный, и изучение истории Второй Македонской войны это наглядно показывает. Да и поражение в этой войне Филипп V потерпел не потому, что македонская военная организация в чем-то уступала римской, а потому, что римлянам удалось изолировать Македонию от Греции. «Македонская держава давала Филиппу достаточно войска для одного сражения, но в случае длительной войны все пополнение фаланги, снабжение деньгами и снаряжением, убежища, где можно было бы укрыться, зависели от греков, и если бы не удалось отрезать Грецию от Филиппа, судьба войны не решилась бы одним сражением» – это понимал даже такой настолько далекий от военного дела человек, как Плутарх. Но войну Рима с Македонией я рассмотрел в книге про Филиппа V, а потому повторяться не буду.

И здесь есть смысл задаться вопросом – а откуда вообще это пошло, кому первому пришло в голову столкнуть на альтернативной основе Александра Великого и Римскую республику? А вот тут мы наблюдаем, что титул отца альтернативной истории по праву принадлежит великому римскому писателю Титу Ливию, автору бессмертной «Истории Рима от основания города». Сам по себе труд Ливия очень интересен и представляет большую познавательную ценность, но при одном условии – если отбросить в сторону нездоровый римский патриотизм автора. «Кто на свете всех храбрее, всех сильнее и умнее? Римляне!» – примерно так можно охарактеризовать главную идею его произведения. Великий писатель способен городить откровенную чушь, лишь бы подтвердить этот тезис. И первой его жертвой на этом пути, естественно, стал Великий Македонец. Мы можем только предположить, почему такой хороший историк, как Ливий, вдруг занялся альтернативой. И здесь присутствуют два варианта развития событий: первый – в глобальном масштабе, второй – в региональном. Для начала вспомним, когда великий римский историк свой труд писал, а писал он его в годы правления Октавиана Августа. И к власти сей наследник Цезаря, ставший символом Запада, пришел в результате победы над Марком Антонием и Клеопатрой, которые олицетворяли Восток, и эллинистический Египет, в частности. А самым ярким образом Эллинистического Востока был грозный македонский царь, и вот здесь Тит Ливий, исходя из сугубо политических соображений, начинает со страниц своего труда грозить пальцем на Восток. «Вот пришел бы к нам ваш непобедимый Александр! Ух, как мы бы его! Уж показали бы ему кузькину мать, узнал бы как воевать с суровым, справедливым и гордым народом с Запада!» То есть лишний раз историк подчеркивает: Восток – это плохо, а Запад – хорошо. Но есть и другая сторона проблемы, более мелкая, можно сказать – региональная. Здесь получается как по принципу – за державу обидно! Македонское царство вышло на мировую арену во всем величии и блеске, во главе его стоит лучший полководец всех времен и народов, грохот побед ее армии сотрясает мир, а что в Риме в это время происходит? Да ничего особенного, воюет республика со своими соседями, полководцы в перерывах между боями свои участки земельные обрабатывают, урожай с грядок собирают. И все спокойно, стабильно и ровно. Вот и берет великого историка зависть, и начинает он придумывать всякие альтернативные варианты развития событий, чтобы показать значимость своего родного племени. Вот что Ливий пишет про Парпирия Курсора, римского военачальника: «Достаточно сказать, что его почитали вождем, по силе духа способным противостать великому Александру, если бы тот, покорив Азию, пошел войной на Европу». Что и говорить, утверждение само по себе замечательное, только кто этого Парпирия Курсора нынче помнит и знает о его «великих деяниях», а вот популярность Александра бьет все мыслимые и немыслимые рекорды. Возможно, римлянин и был неплохим воякой, но те бои местного значения, которые он вел с соседями, не идут ни в какое сравнение с теми грандиозными военными предприятиями, которые проводил царь Македонии. Масштабы, мягко говоря, не те. И тогда Великий певец римской истории идет другим путем – он категорически отказывает персидской армии в умении воевать, и из его рассуждений следует, что поход Александра на Восток был увеселительной прогулкой и сбором трофеев. А вот на весь мир трубить про римскую храбрость, принижая доблесть и воинское мастерство персидских витязей, которые встали насмерть перед грозными фалангами пришельцев с Запада, тоже не стоит. Ведь именно их потомки в битве при Каррах остановили страшный натиск римлян на Восток и швырнули гордых орлов легионов к подножию трона своего царя!

А дальше историк перечисляет тех римских командиров, которые, по его мнению, могли на равных сражаться с Александром. Я этим заниматься не буду, их имена все равно никому ничего не говорят, а список довольно солидный. «Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах» (Ливий). Это что же получается, сколько непризнанных военных гениев, способных изменить мир, шаталось в то время без дела по римским улицам! Хоть отдельный легион из них формируй да отправляй за море римские ценности другим народам нести, глядишь, и получилось бы лучше, чем у македонского царя, – он один, а этих много! А что касается науки воевать, то македонская военная доктрина была в то время самой передовой в Ойкумене, и не ополчению с Тибра было что-то ей противопоставить. Но Ливий продолжает пугать читателя ужасами, с которыми встретился бы Великий Македонец: «Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами… Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения». Кто-кто, да те же македонские солдаты, которые прошагали через всю Азию, замерзали в снегах гор и умирали от жажды в пустыне, переправлялись через величайшие реки и продирались через бескрайние джунгли. Это подвиг, сам по себе достойный восхищения, не говоря о постоянных сражениях и боевых действиях. Дальше Ливий тщательно подсчитал все римские вооруженные силы того времени, а затем и боевой состав македонской армии: «Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу». Почему писатель такого невысокого мнения о боевых качествах восточных народов, остается загадкой: македонская армия, усиленная великолепной персидской, мидийской, каппадокийской, бактрийской и согдийской кавалерией, а также подразделениями боевых индийских слонов, представляла бы собой такую грозную силу, что вряд ли ей римское ополчение составило бы конкуренцию. Вот что говорил сам Великий Завоеватель своим солдатам из персидского корпуса: «Я вижу храбрых людей, непоколебимо преданных своим царям. Я раньше думал, что все здесь утопают в роскоши и от чрезмерного благополучия предаются страстям. Но, клянусь богами, вы несете военную службу честно и ревностно, проявляя преданность духа и тела и, будучи храбрецами, верность почитаете не менее храбрости» (Курций Руф) – больше, как говорится, добавить нечего. Что же касается пехоты, то у Александра был неиссякаемый источник ее пополнения – Греция. В его распоряжении была вся экономическая мощь огромной империи, а финансовые возможности были практически безграничны: он мог нанять каких угодно и сколько угодно наемников-профессионалов, чьи боевые навыки значительно превосходили римские. Его двоюродный племянник, царь Эпира Пирр, располагая лишь ничтожными ресурсами своего маленького царства, сумел нанести ряд мощнейших ударов по Римскому государству, и лишь его непоследовательность в достижении цели да сложное финансовое положение позволили республике оправиться и в итоге одержать победу. А здесь ситуация была бы абсолютно другой. И проблема пополнения армии не стояла бы перед македонским царем: от Италии до Балкан рукой подать, пересек Адриатическое море – и все, это не до Вавилона резервистам топать! Вот они, подкрепления и резервы, формируй новые подразделения и отправляй на римский фронт! А в достижении своей цели Александр был последователен, как никто, – обладая такими громадными ресурсами, он долбил бы Рим до тех пор, пока тот не рухнул бы к его ногам. Но скорее всего дело решилось бы одним сражением – Римская республика того времени – это не держава Ахеменидов, на бескрайних просторах которой можно формировать одну армию за другой. А вот на поле боя в то время Великому Македонцу равных действительно не было! «В военных предприятиях Александру ничто помешать не могло» (Арриан) – таково мнение о нем военного профессионала. И хоть бы все гениальные римские полководцы, бросив сельскохозяйственные работы на своих участках, выступили против него под одним знаменем, итог был бы один, и для республики печальный. А в том, что сразу после сражения македонская армия промаршировала на Рим, сомнений быть не может, не тот человек Александр, чтобы делать ошибки Ганнибала. Да и Рим того времени – это не Тир и не Галикарнас, а города царь брать умел. Однако Ливий не унимается, продолжает вещать, что: «не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия». Но в том-то и дело, что этот молодой человек является военным гением, да и его народ тоже воюет уже не одно поколение. Сколько бы римляне до этого ни сражались, их войны были чисто локальными, с соседями, мягко говоря, местного значения, и они понятия не имели о том, как сражаться против лучшей армии того времени, во главе с самым лучшим полководцем эпохи. Поэтому все рассуждения на тему, что отряды римской милиции во главе с полководцами-огородниками разбили бы грозную военную машину Александра, военного гения своего времени, можно считать откровениями из области научной фантастики, которые вслед за Ливием повторяют поборники ценностей Римской республики.

* * *

Почему я так подробно остановился на этом отрывке из труда римского историка – просто хотелось показать на наглядном примере, как, прикрываясь именем великого царя, на пустом месте пытаются сотворить легенду. Тит Ливий писатель гениальный и потому многие его байки читатели воспринимают за чистую монету: а ведь достаточно просто проанализировать источник – и все встанет на свои места. Что же касается самого Александра, то того, что о нем самом написано античными авторами, до нас дошло не так уж и много. Это прежде всего труд Арриана «Поход Александра». Родился Лу€ций Фла€вий Арриа€н, древнегреческий историк и географ, между 87 и 90 годами, умер между 169 и 180 г. н. э. Уроженец вифинского города Никомедия (в Малой Азии), он занимал ряд высших должностей в Римской империи. Арриан написал исторические трактаты, например об Индии, о жизни и походах Александра Македонского; любитель псовой охоты, он написал книгу «Об охоте». О том, откуда он черпал информацию для своего произведения, писатель сообщает в самом начале книги: «Я передаю, как вполне достоверные, те сведения об Александре, сыне Филиппа, которые одинаково сообщают и Птолемей, сын Лага, и Аристобул, сын Аристобула. В тех случаях, когда они между собой не согласны, я выбирал то, что мне казалось более достоверным и заслуживающим упоминания». Птолемей – ближайший сподвижник македонского царя, впоследствии ставший правителем Египта, и кому как не ему было знать все планы и надежды своего повелителя. К тому же, являясь участником всех крупных сражений, которые дал Александр, Птолемей мог их описать с подробностями очевидца. И именно он во главе отряда пленил последнего царя державы Ахеменидов – Бесса. Другое дело – Аристобул, греческий историк начала III в. до н. э., участник походов Александра, родом из Кассандрии. Родился около 384 г., умер после 294 г. до н. э. О его жизни почти ничего неизвестно, кроме того, что он прожил более 90 лет. Вероятно, Аристобул не входил в ближайшее окружение македонского царя, но был знаком с некоторыми командирами и служащими царской канцелярии. Начиная с 300 г. до н. э., когда ему уже минуло 84 г., он начал работать над историей походов Александра. Его сочинение не сохранилось до нашего времени, но его труд широко использовали географ Страбон и, соответственно, Арриан. А если учесть, что последний был профессиональным военным, то ценность его сочинения возрастает многократно. Понимал это и сам Арриан, что и отметил в своем труде: «Если кто изумится, почему мне пришло в голову писать об Александре, когда столько людей писало о нем, то пусть он сначала перечтет все их писания, познакомится с моими – и тогда пусть уж удивляется». Словом, человек знал тему и старался осветить ее достаточно объективно. Из этого же абзаца мы узнаем о том, что уже в то время литература о великом македонском царе существовала в огромном количестве, от которого до нас дошла лишь незначительная часть.

Вторым по важности источником для нас является «История Александра Великого Македонского», римского историка Квинта Курция Руфа. По мнению большинства историков, он жил в I веке н. э. и написал свой труд в царствование императора Клавдия (41–54 годы). «История» была написана в 10 томах, а сохранились тома III–X. Две первые книги, в которых, предположительно, излагались события от воцарения Александра до его похода в глубь Малой Азии, утрачены. Этот труд является одним из наиболее подробных, дошедших до наших дней, жизнеописаний македонского царя. При этом следует заметить, что Курций Руф, как и Арриан, не был современником полководца и потому пользовался для составления своего труда более ранними сочинениями, некоторые из которых вызывают сомнения в достоверности, так как писатель допускает ряд фактических ошибок. В отличие от Арриана, он своих источников не указывает и на них не ссылается, да и по отношению к главному герою настроен критически.

Большое значение имеет «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского (прим. 90–30 гг. до н. э.), древнегреческого историка родом из Агириума на Сицилии. «Историческая библиотека» Диодора состояла из 40 книг, разделенных на 3 части: первые 6 книг обзорные, описывают географию, культуру и историю древних государств: Египта, Месопотамии, Индии, Скифии, Северной Африки, Греции и Европы. В следующей части Диодор излагает историю мира от Троянской войны до смерти Александра Великого. Последняя часть освещает эпоху диадохов и до галльской войны Юлия Цезаря, то есть до событий, очевидцем которых был сам Диодор. Как и многие другие источники по истории Древнего мира, «Историческая библиотека» целиком не сохранилась – полностью дошли до нашего времени книги I–V и с XI по XX, а также фрагментарно книги IX и X. Нас интересуют книги XVI, XVII и XVIII, которые посвящены Александру и его отцу Филиппу.

Другой важный источник – это Марк Юниан Юстин, римский историк III века, автор извлечения из не дошедшего до нас обширного исторического труда в 44 книгах более раннего римского историка I века Помпея Трога, под заглавием «История Филиппа». Это сочинение посвящено отцу Александра, македонскому царю Филиппу. Извлечение Юстина содержит обзор всемирной истории, но основное внимание он уделяет македонской, от мифических времен до I века до н. э. Повествование Юстина отличается простотой и доступностью изложения, заключает в себе много интересного, но не следует тщательной хронологической последовательности событий. Юстин, подвергнув труд Помпея Трога основательной переработке, подобно Плутарху, заостряет главное внимание на описании наиболее занимательных и поучительных фактов, часто недостоверных, но передающих колорит эпохи. Ценность этой работы трудно переоценить, так как она доносит уникальную информацию, которую невозможно найти у других авторов.

И, наконец, Плутарх (ок. 45– ок. 127 г.) – древнегреческий философ, биограф и моралист, родом из городка Херонеи в Центральной Греции. Именно здесь и произошла историческая битва между армией македонского царя Филиппа и объединенной армией греков в 338 г. до н. э. Нас же, прежде всего, интересуют его рассуждения о Фортуне и ее роли в жизни Александра Македонского («Об удаче и доблести Александра»), а также биография великого царя. Вот, в принципе, и все работы античных авторов, из которых мы узнаем о деяниях легендарного македонского царя; учитывая масштаб его свершений, это очень мало, правда, некоторые эпизоды его жизни вскользь упомянуты в «Пестрых рассказах» Клавдия Элиана или «Стратегмах» Фронтина.

А здесь сделаю небольшое отступление об одном чисто техническом моменте – почему на Востоке Македонец известен как Искандер Двурогий. Когда я пишу, что Александр носил рогатый шлем, то в этом нет ничего необычного – его родственник, царь Эпира Пирр, тоже носил подобный шлем, и это четко зафиксировано у Плутарха. Мало того, шлем с рогами носил и другой великий македонский царь – Филипп V, об этом сообщает Тит Ливий в своей «Истории Рима». Поэтому в том, что подобный шлем мог быть и у Александра, нет ничего необычного, а восточная традиция это зафиксировала и донесла до наших дней. И в заключение мне бы хотелось отметить одну вещь – эта книга никаким образом не является истиной в последней инстанции. Просто мне хотелось донести свой взгляд на Великого Завоевателя и тот мир, который его окружал, показать процесс, как вместе с этим миром, который он изменил, менялся и он сам.

Глава 1

Отец земного бога

Жизнь македонского царя

Прежде чем приступить к изучению жизни и походов македонского царя Александра Великого, необходимо хотя бы вкратце рассказать о человеке, без которого все это грандиозное предприятие, известное как походы Александра Македонского, никогда бы не состоялось. Речь, конечно, же идет об отце великого завоевателя, македонском царе Филиппе II, который сам был личностью мирового масштаба и по своим талантам как полководца, так и государственного деятеля вряд ли уступал своему сыну, а кое в чем и превосходил его. «Царь Филипп преуспел в проницательности, в искусстве войны, мужестве и блеске личности» – так охарактеризовал его Диодор Сицилийский. Но так сложилось, что Филипп погиб на пике своей славы в тот момент, когда готовился свершить самое главное дело своей жизни – поход на Восток против державы Ахеменидов. Эстафету, выпавшую из его руки, тут же подхватил его сын, и блеск короткого царствования Александра затмил многолетнюю работу его отца. Можно только предполагать, как бы сложилась судьба Филиппа, если бы он не погиб от удара кинжала, но тогда мир, возможно, и не узнал бы Александра Великого – двум медведям было бы трудно ужиться в одной берлоге. Но все случилось так, как случилось, и поэтому Филиппу было суждено оставаться в тени собственного сына. А между тем это был гениальный политический деятель своего времени и прекрасный полководец, величайший из македонских царей – хотя начало его жизни ни к чему подобному не располагало. Поэтому основное внимание в данном разделе будет уделено именно ему, поскольку, узнав, чего именно хотел и добивался Филипп, легче будет понять и все действия его сына.

Филипп был третьим и младшим сыном македонского царя Аминты, родился в 382 г. до н. э. и шансы занять престол имел весьма и весьма отдаленные. И то теоретически, потому что два его старших брата Александр и Пердикка, молодые, полные сил и здоровья, вряд ли предоставили бы ему такую возможность. Поэтому как наследника престола Филиппа не рассматривали, и потому он частенько служил разменной монетой в высокой политике и оказывался в заложниках. Но, что самое интересное, пребывание в подобном качестве явно пошло ему на пользу, ибо он очень хорошо узнал соседей своей страны, их сильные и слабые стороны. И когда старый царь Аминта скончался, передав свой престол старшему сыну – Александру, тот, желая прекратить войну с иллирийцами, договорился с ними об откупе, а пока не придут деньги, дал им в заложники Филиппа. А по прошествии времени, когда этого потребовали обстоятельства, он отдал своего младшего брата заложником в Фивы. Удивительно, но подобное решение сыграло огромную роль не только в становлении личности Филиппа, но и в судьбе всего Македонского царства. На тот момент Фивы были самым могущественным полисом Эллады, их армия была лучшей в Греции, а военная доктрина самой передовой. В битве при Левктрах, 6 июля 371 г. до н. э., фиванцы под командованием беотарха Эпаминонда разбили спартанцев, которые считались до сих пор непобедимыми, и теперь не было силы в Греции, способной им противостоять. По свидетельству некоторых античных авторов, Филипп жил в доме легендарного стратега Эпаминонда и, судя по всему, научился там многому. Подтверждение этому находим у Юстина, который писал: «Это обстоятельство оказало огромное влияние на развитие выдающихся природных способностей Филиппа, ибо он пробыл три года в качестве заложника в Фивах; в этом городе, где господствовала древняя суровость нравов, в доме величайшего философа и полководца Эпаминонда он еще мальчиком получил прочные основы воспитания». И самое главное, молодой человек мог изнутри увидеть всю мощь грозной фиванской армии, ознакомиться с передовыми взглядами фиванских стратегов. Гениальность Эпаминонда заключалась в том, что он никогда не действовал по шаблону, и это правило македонский царевич усвоил накрепко. А что самое главное, через много лет он сумеет донести эту мысль до своего сына и накрепко вбить ему в голову. И судя по всему, именно в Фивах Филипп мог увидеть то, что в дальнейшем могло натолкнуть его на мысль о создании македонской фаланги. По некоторым данным, войска Эпаминонда сражались более длинными копьями, чем их противники, – это давало им несомненное преимущество в бою. А уплотнение боевых порядков и увеличение числа рядов в боевом построении добавляли боевой мощи при атаке. Знаменитый «косой клин» Эпаминонда произвел переворот в военной науке того времени, и концентрация всех сил на направлении главного удара стала с тех пор основой основ военного дела. В Фивах Филипп находился около трех лет, с 368 по 365 г. до н. э. и приобщился не только к стратегии, но и к достижениям великой культуры Эллады.

Пока Филипп приобщался к эллинским ценностям, его старший брат Александр был убит и царем стал другой брат – Пердикка. А когда вскоре погиб и этот брат, вопрос о престолонаследии встал со всей остротой. Все античные авторы отмечают, что к тому моменту, когда у власти оказался Филипп, Македония находилась в критическом состоянии. «В начале правления этого новичка на престоле многое удручало: гибель преступно умерщвленных братьев и множество врагов, и страх перед кознями, и нищета истощенного постоянными войнами царства. С разных сторон множество народов одновременно, точно составив какой-то заговор против Македонии, пошло на нее войной» (Юстин). И что удивительно, сначала Филипп правил как регент, ибо законным царем был его племянник Аминта, сын Пердикки. Но ситуация была такова, что стране требовался настоящий царь, способный вытащить Македонию из кризиса – и здесь интересы Филиппа и народа совпали. Последний сын Аминты с согласия армии был облечен царской властью в 359 г. до н. э. и сразу оказался в самой гуще политических интриг и заговоров. Что касается своего племянника, то к нему новый царь отнесся в высшей степени гуманно, явно не в традициях македонского царского дома – он не только не лишил его жизни, но и дал ему приличное воспитание и впоследствии женил на своей дочери. Но это будет потом, а сейчас молодому царю Македонии предстояло решить сложнейшую задачу – как спасти страну от надвигающейся катастрофы. Где обещаниями, где с помощью денег, на некоторое время ему удалось стабилизировать обстановку, но он прекрасно понимал всю ненадежность ситуации как внутри страны, так и за ее пределами. Блеснув своими дипломатическими талантами, ему удалось путем подкупа склонить на свою сторону фракийского царя, и тот казнил одного из претендентов на македонский престол – некоего Павсания, который скрывался во Фракии. Дальше было сложнее, поскольку еще один претендент, Аргей, пользовался поддержкой Афин. Но Филипп и здесь мастерски решил сложнейшую проблему – претендент был разгромлен на поле боя, а чтобы погасить недовольство в Афинах, царь пообещал им город Амфиполь, в северном регионе Эгейского моря. Здесь молодой царь действовал по принципу – сказать можно все что угодно, а там посмотрим. Итог бурной деятельности нового царя подвел Юстин: «Так как Филипп не мог одновременно справиться со всеми, то он решил, что надо избавиться от них поодиночке: одних врагов он успокоил заключением с ними договора, от других откупился деньгами, а на более слабых напал и победой над ними ободрил своих павших духом воинов и заставил врагов изменить их презрительное отношение к нему». Но понимая всю ненадежность сложившегося положения вещей, Филипп решил осуществить грандиозную военную реформу и сделать свою армию самой боеспособной в регионе.

* * *

Судя по всему, царь знал, что и как надо осуществить, и потому начал сразу действовать. Прежде всего Филипп начал создавать регулярную армию, пехота которой комплектовалась из крестьян и пастухов, а кавалерия из македонской знати. В одном этом уже проявилось отличие вводимой им военной системы, от армий Эллады, которые комплектовались по милицейскому или наемному принципу, а постоянные противники Македонии, фракийцы и иллирийцы в случае войны просто собирали ополчение. Е.А. Разин, в своей «Истории военного искусства» отмечал, что Филипп II комплектовал армию по территориальному принципу. «Для комплектования пехоты страна была разделена на 6 округов, для комплектования конницы – на 16 округов. Каждый округ выставлял одну воинскую единицу: для пехоты – «малую фалангу», для конницы – «илу». Территориальное деление нашло свое отражение и в организации македонской армии: жители одного округа комплектовали одно подразделение того или иного рода войск, что увеличивало сплоченность войска». Шаг, можно сказать, радикальный, а все остальные мероприятия царя были лишь его продолжением.

Основой боевого порядка македонской армии Филипп сделал фалангу, состоявшую из подразделений тяжелой пехоты. Помня эксперименты Эпаминонда, Филипп сделал в своей фаланге два радикальных отличия от классической греческой фаланги – значительно увеличил длину копий и значительно увеличил количество рядов. Вместо традиционного копья была введена сарисса – пика длиной от 2 до 6 м, что сразу давало преимущество македонским фалангитам (или сариссофорам) над их противниками. Значительно было облегчено защитное снаряжение – вместо большого гоплитского щита был введен небольшой круглый щит, который позволял действовать сариссой двумя руками, а вместо тяжелых кирас стали активно использовать льняные панцири. Шлемы использовали в основном либо фригийского, либо халкидского типа, отказавшись от коринфских или аттических. Помимо сариссы каждый фалангит был вооружен прямым мечом гоплитов ксифосом или же кривой фракийской махайрой, а также ее греческим аналогом – изогнутым кописом, предназначенным для рубящих ударов в рукопашной схватке. А что касается увеличения количества рядов, то по сравнению с греческой фалангой, состоявшей из 8 шеренг, глубина фаланги македонской могла меняться в зависимости от обстоятельств от 12 до 16 рядов, а иногда и 24.

Помимо фалангитов или сариссофоров, входивших в состав фаланги, было еще одно подразделение тяжелой пехоты, которое называлось «щитоносцы», или гипасписты. В отличие от сариссофоров, они были вооружены обычными копьями и щиты у них были больше по размеру; в бою они служили связующим звеном между фалангой и кавалерией и отличались очень большой мобильностью. Из них же формировалась и «агема» – пешая гвардия македонских царей. Легкая пехота была представлена в основном народами, жившими в горах, – агрианами, фракийцами и иллирийцами, а лучников вербовали на острове Крит.

Кавалерия делилась на легкую и тяжелую – в зависимости от вооружения и задач, которые приходилось решать. Тяжелая кавалерия, «гетайры», формировалась из представителей македонской знати и служила главной ударной силой армии. Дисциплинированные и организованные, эти наездники были вооружены копьями от 2 м, носили кирасы и бронзовые фессалийские шлемы, а для ближнего боя имели на вооружении махайру – кривой рубящий меч. Атаковали, построившись клином, стараясь нанести удар во фланг, но могли и лобовой атакой развалить вражеский строй; щиты в бою не использовали. Также в состав царской армии входила и фессалийская тяжелая кавалерия, состоявшая из аристократов и по праву считавшаяся лучшей конницей Греции. Что же касается легковооруженных наездников, гипотоксотов, или, как их еще называют античные авторы, «бегуны», то их целью было вести дальнюю разведку, нападать из засад и при победе преследовать врага. Для этих же целей использовались отряды пеонийской и фракийской конницы. Также Филипп был одним из первых, кто стал активно использовать метательные машины как в полевых условиях, так и при осаде городов.

И самое главное, что по мысли автора военной реформы должно было отличать армию Македонии от всех остальных, – это четкая взаимосвязь всех подразделений на поле боя. Фаланга не может победить сама по себе, без поддержки остальных родов войск, да и одной кавалерией битвы не выиграешь. А четкое взаимодействие на поле боя отрабатывается долгими часами тренировок и беспощадной муштрой, но Филипп к этому был готов и лично занимался обучением армии. Свидетельство того, как царь муштровал своих солдат, оставил Полиен: «Филипп приучал македонцев к постоянным упражнениям, в мирное время как в реальном деле. Так, он часто заставлял их маршировать по 300 фарлонгов (60 км), неся с собой шлемы, щиты, поножи и копья, а сверх того еще провизию и прочую утварь». И неожиданно для всех ему удалось создать такую военную машину, что соседям просто-напросто нечего было ей противопоставить. И с этого момента в истории Македонии наступила новая эпоха.

* * *

Филипп был очень интересным человеком, много общался с деятелями культуры и науки своего времени, недаром столь прозорливо в недалеком будущем он подберет наставника своему сыну. Царь был очень интересным собеседником, а его чувству юмора можно было позавидовать. Характерен эпизод с врачом Менекратом, которого обуяла мания величия, и он стал называть себя Зевсом. Написав однажды царю письмо, он начал его довольно странными словами: «Менекрат-Зевс желает Филиппу здравствовать», на что получил убийственный ответ: «Филипп желает Менекрату здравого ума». Но дело этим не кончилось, судя по всему, раздувшийся от чувства собственной значимости врач намека не понял, и тогда царь решил проучить зазнайку. Устроив очередной пир, он велел поставить для медицинского светила отдельное ложе, рядом с ним установили курильницу для жертвенных благовоний, и когда самозваный Зевс явился, то его торжественно усадили на это почетное место и стали окуривать благовониями как небожителя. Легко догадаться, что творилось в тщеславной душе Менекрата, и какое он испытывал наслаждение от тех почестей, какие ему оказывали, только вскоре его желудок проголодался, так как благовониями сыт не будешь. И пока сидевшие за столами македонцы обжирались и упивались, новоявленное божество глотало слюни и в итоге, не выдержав и крикнув, что его оскорбили, убежало с пира. «Так Филиппу остроумно удалось выставить напоказ глупость Менекрата», – подвел итог этой попытке собственного обожествления Клавдий Элиан.

Наиболее подробную и точную характеристику Филиппа как государственного деятеля дал Юстин: «Царь этот больше любил оружие, чем пиры, и самые огромные богатства были для него только средствами для войны; он более заботился о приобретении богатств, чем об их сохранении, поэтому, постоянно занимаясь грабежом, он постоянно нуждался. К милосердию и к вероломству он был одинаково склонен. Любой прием, который вел к победе, не был постыдным в его глазах. В беседах был и льстив и коварен, на словах обещал больше, чем выполнял. Мастер и на серьезные дела, и на шутки. Друзей ценил по выгоде, а не по достоинству. Ненавидя притворяться милостивым, сеять ненависть между двумя друзьями и при этом ладить с обоими – вошло у него в привычку. Как оратор он был красноречив, изобретателен и остроумен; изощренность его речи сочеталась с легкостью, и сама эта легкость была изощренной». «Мальчиков надо обманывать, когда играешь с ними в кости, а мужчин, когда даешь им клятвы» (Клавдий Элиан) – вот одно из любимых изречений царя Македонии, который в отличие от своего сына все-таки в большей степени предпочитал пользоваться дипломатией, чем оружием. В 359 г. до н. э. Филипп совершил поход против пеонийцев и нанес им поражение – те вынуждены были признать зависимость от Македонии, а великолепная пеонийская конница пополнила ряды ее армии. Момент истины наступил в следующем году, когда Филипп с армией численностью 10 000 пехоты и 600 всадников выступил против иллирийского царя Бардилла, который захватил ряд македонских городов. А навстречу ему двинулись отряды иллирийцев, общая численность которых равнялась армии царя Филиппа. В этом сражении вопрос стоял не только о возвращении занятых территорий, в нем фактически решалось будущее Македонии – останется ли она второстепенной державой на периферии античного мира, постоянно борющейся за выживание, или займет ведущее положение на севере Балканского полуострова. Битва была жесточайшей, ее исход решил комбинированный удар македонской кавалерии в тыл врага и атака отборных войск под командованием самого царя. Молот и наковальня – этот принцип ведения боевых действий ляжет в основу военного искусства Филиппа и его сына, Александра, все основные положения македонской военной доктрины зарождались именно здесь, в боях с северными племенами. Разгром был полный, 7000 иллирийцев вместе с царем остались на поле боя. «Филипп, царь македонцев, который одержал победу над иллирийцами в великой битве и покорил все народы, которые живут вокруг озера, называемого Лихнитским, вернулся в Македонию, устроил выгодный мир с иллирийцами и завоевал признание среди македонцев за успехи в связи со своей доблестью» – так прокомментировал Диодор итоги этого похода. Следствием победы над иллирийцами стало и другое мероприятие Филиппа – поход в Фессалию. «Отсюда он внезапно напал на Фессалию, где ничуть не ожидали войны, причем напал не из жадности к добыче, а потому что страстно желал присоединить к своему войску мощную фессалийскую конницу; там он взял знаменитейший город Ларису и создал единое непобедимое войско из пехотных и конных полков» (Юстин). Вот теперь Филипп почувствовал себя очень уверенно и решил продемонстрировать свою силу непосредственно эллинским городам, расположенным поблизости. Пидна, Потидея Амфиполис, который был обещан Афинам, – все эти города прыткий македонский царь прибрал к рукам. Афины были далеко, а воинственный македонец рядом – и северные эллины склонились перед ним. Македонскую военную машину было уже не остановить, и в 355 г. до н. э. на фракийском побережье Эгейского моря, были захвачены греческие полисы Абдера и Маронея. Рассматривая эти захваты, надо обязательно помнить, что Афины времен Филиппа II – это не Афины времен Перикла, не те у них уже были возможности, чтобы контролировать свои интересы на дальних территориях – и македонский царь это прекрасно понял. Осада и захват афинской колонии Мефоны в 354 г. до н. э. лишний раз подтвердили. Желая покончить с влиянием врага в регионе, македонский царь осадил город и начал готовить решающий штурм. Горожане некоторое время оказывали сопротивление, но, видя решительный настрой Филиппа, а также отсутствие помощи, капитулировали. Условия были жесткие: жителям разрешалось покинуть город в одной лишь одежде, а сама Мефона должна быть разрушена, а земли ее распределены между македонцами. Правда, во время осады македонский царь едва не погиб – пущенная со стены стрела ударила ему в глаз. Филипп лишился глаза, стрелка распяли, а город перешел под власть Македонии. Благодаря своим захватам на севере македонский царь установил контроль над золотыми рудниками горы Пангей, и денежки ручейками потекли в его казну: «После этого он отправился в город Крениды и, увеличив его размеры большим числом жителей, изменил название на Филиппы, дав ему свое имя, а затем, отправившись на золотые прииски на его территории, которые были очень скудны и незначительны, значительно увеличил добычу многочисленными улучшениями, что смогло приносить ему годового дохода более тысячи талантов. И так как от этих шахт он вскоре накопил богатство, с изобилием денег он поднимал престиж македонского царства все выше и выше вплоть до наивысшего положения, так как золотые монеты, которые он чеканил, стали известны по его имени как филиппики» (Диодор). С каждым годом могущество Македонии стремительно росло, и уже не было в регионе силы, которая могла бы этот рост остановить. С одной стороны – неорганизованные варварские племена, с другой – ослабленная смутами и распрями Греция. Да и держава Ахеменидов, которая теоретически могла бы вмешаться, переживала далеко не лучшие времена. Царская армия вела боевые действия в любое время года, в любых погодных условиях и на любой местности. Недаром сокрушался самый ярый и упертый противник македонского царя, афинский оратор Демосфен: «И я не говорю уж о том, что ему (Филиппу) совершенно безразлично, зима ли стоит в это время или лето, и он не делает изъятия ни для какой поры года и ни в какую пору не приостанавливает своих действий». С 359 по 354 г. до н. э. Македония непрерывно находилась в состоянии войны с разными народами и племенами, зато в итоге на Балканах родилась могущественнейшая держава, и ее царь уже мог позволить себе вмешиваться в дела своих южных соседей – эллинов.

* * *

В 357 г. до н. э. Филипп II женился на сестре эпирского царя Аррибы, Олимпиаде. При рождении ей дали имя Поликсена, а до свадьбы она носила имя Миртала – имя Олимпиада дал ей Филипп в честь македонских побед на этом состязании. Плутарх рассказывает, что их знакомство произошло на острове Самофракия, где их посвящали в таинства культа подземных богов Кабиров – он же четко указывает, что брак был заключен по любви и инициатором его был Филипп – хотя, вне всякого сомнения, присутствовал и политический интерес. Союз с Эпирским царским домом был бы очень кстати для Македонии, особенно в борьбе с Иллирией. Сама Миртала была царицей во всех лучших и худших смыслах этого слова – умная, решительная, преданная своей семье, а с другой стороны – мстительная, коварная, отличавшаяся необыкновенной жестокостью, которая ужасала современников. Она свято верила в то, что ее древний род происходит от богов, и считала Ахиллеса своим предком, а принцип божественности царской власти ставила превыше всего. Если к этому добавить, что она была жрицей культа Кабиров, то мы увидим, какую взрывоопасную смесь представлял характер этой женщины. Культ Кабиров греки заимствовали у древнейших жителей Балкан – пеласгов, а к ним он в свою очередь пришел из Азии. В их понимании Кабиры – это великие боги, имевшие силу избавлять от бед и опасностей, но в то же время эти боги-спасатели считались грозными божествами, карающими за проступки. Еще раз подчеркну – культ древнейший, олимпийские боги в их классическом понимании еще не заселили Олимп, когда Кабирам уже поклонялись – по одному из мифов они присутствовали при рождении Зевса. Племя молоссов, откуда Миртала была родом, в древности проживало в Фессалии, а затем переселилось на земли к северу от Амбракийского залива. Однако другая его часть переселилась вместе с ионийцами в Азию, где и познакомилась с этим культом. Связь молоссов с Балкан с молоссами из Азии и с островов Эгеиды могла способствовать проникновению этого культа непосредственно в Эпир. Не случайно Миртала находилась на Самофракии, когда познакомилась с Филиппом, – все-таки Эпирское царство достаточно далеко от этого острова. А вот что сообщает об этих таинствах и самой Миртале Плутарх: «Издревле все женщины той страны участвуют в орфических таинствах и в оргиях в честь Диониса; участниц таинств называют клодонками и мималлонками, а действия их во многом сходны с обрядами эдонянок, а также фракиянок, живущих у подножия Гемоса (этим последним, по-моему, обязано своим происхождением слово «фрэскэуэйн», служащее для обозначения неумеренных, сопряженных с излишествами священнодействий). Олимпиада ревностнее других была привержена этим таинствам и неистовствовала совсем по-варварски; во время торжественных шествий она несла больших ручных змей, которые часто наводили страх на мужчин, когда, выползая из-под плюща и из священных корзин, они обвивали тирсы и венки женщин». Вот так, только змей македонскому царю и не хватало! Но проблемы с пресмыкающимися у Филиппа начнутся позже, а пока ничего не предвещало грядущих бед. В 356 г. до н. э. у семейной пары родился сын Александр, а позднее дочь Клеопатра.

Потомок Ахиллеса

Александр Македонский, он же Великий, он же сын Аммона, Искандер Двурогий и прочая, прочая, прочая, родился 21 июля 356 г. до н. э. в столице Македонии Пелле. В наши дни от былого великолепия осталось немного, лишь жалкие руины царского дворца, агоры и нескольких домов. Зато очень интересный музей, где выставлены мозаики, предметы быта и украшения, найденные во время раскопок. Уже после, задним числом, придумают кучу пророчеств и знамений о его грядущей великой судьбе, но, на мой взгляд, интересно только одно, и то потому, что привязано к конкретным историческим событиям: «Филипп, который только что завоевал Потидею, одновременно получил три известия: во-первых, что Парменион в большой битве победил иллирийцев, во-вторых, что принадлежавшая ему скаковая лошадь одержала победу на Олимпийских играх, и, наконец, третье – о рождении Александра. Вполне понятно, что Филипп был сильно обрадован, а предсказатели умножили его радость, объявив, что сын, рождение которого совпало с тремя победами, будет непобедим» (Плутарх). Не думаю, что подобное предсказание родилось на пустом месте – все события явно достоверные и, вполне вероятно, могли и совпасть по времени.

Образованием будущего царя занялись очень основательно, на самотек ничего пущено не было. Ребенок до семи лет находился под наблюдением матери, а затем начиналось общеобразовательное воспитание. Тот же Аристотель устанавливает четыре основных предмета, которые входили в систему начального образования эллина: грамматику, гимнастику, музыку и иногда рисование. А в том, что маленького царевича обучали по греческой системе, как-то сомневаться не приходится, лучше на тот момент просто ничего не придумали. Исходя из этой системы, в процессе обучения могли даваться общие знания по геометрии, астрономии, арифметике, политике и географии. Все было поставлено так, чтобы ученики имели достаточно широкий кругозор для своего времени и могли на практике использовать полученные знания. Очень большое внимание уделялось спортивному развитию – дети состязались в беге, прыжках, метании копья и диска, а также упражнялись в боевых приемах и борьбе, причем тренировались с большим усердием, соревнуясь друг с другом.

Помимо точных наук и спортивного развития, образованный и воспитанный человек должен был быть знаком с музыкой, уметь играть на каком-либо инструменте, например, арфе, лире либо флейте. И, наконец, еще об одном из важнейших аспектов воспитания – греческой литературе. Л. Винничук в своей книге «Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима» пишет, что «при изучении древних поэм и трактатов полагалось обращать внимание не только на литературные достоинства прочитанного, но и на нравственное, смысловое содержание. Литературные произведения предполагалось использовать в качестве поучительного материала. Герои поэм подавали положительный или отрицательный пример поведения, то есть литературные произведения использовались в воспитательных целях. Чтение древних авторов должно было вести ученика к гражданскому и этическому идеалу». Соответственно и Александр для себя такой идеал нашел и всю свою дальнейшую жизнь старался ему не только подражать, но и превзойти, насколько это возможно, однако об этом будет рассказано ниже.

Великое множество учителей, наставников и воспитателей окружало маленького царевича, «во главе которых стоял родственник Олимпиады, Леонид, муж сурового нрава» (Плутарх). А вот это уже интересно: раз родственник Олимпиады-Мирталы, значит, молосс, и соответственно из этого вытекает все остальное. В Элладе отношение к этому племени было своеобразным – за ними признавали греческое происхождение, но не более того. Из-за того, что молоссы сильно смешались с окружающими местными племенами, их самих стали считать наполовину варварами, несмотря на то что они завладели оракулом Додоны. И вот человек из этого племени становится воспитателем маленького царевича – посмотрим, чему он мог лично его научить. Родословная у Александра была такой, что лучше не придумаешь – по отцу происходил от Геракла, по матери – от Ахиллеса. Только вот в Элладе Геракл почитался больше, и не только как величайший герой, но и как бог. А вот маленький царевич выбирает себе кумиром Ахиллеса и не просто им восхищается, но и всю свою жизнь будет подражать ему. С чего бы это? Вне всякого сомнения, в детстве Александр находился под сильнейшим влиянием своей матери – эпирской царевны, жрицы культа Кабиров. И она, и молосс – воспитатели однозначно рассказывали ему о его легендарном предке, благо было что поведать. Детские впечатления являются самыми яркими, образ великого предка намертво отпечатался в детской душе царевича, и Гераклу, герою тоже не из последних, там места уже не было. И был еще один нюанс, по которому Ахиллес был ближе Александру – великий герой был царем. Геракл им не был никогда, а вот Ахиллес был, пусть и у не великого народа, а у небольшого племени мирмидонцев, но все же царем. Принцип божественности царской власти и собственной исключительности – вот что мать внушала ребенку с детства, и он это накрепко усвоил, чувствуя себя царем и по рождению и по призванию. А главное, все это молосское влияние не имело никакого отношения к ценностям демократической Эллады, и когда он подрос, то четко осознавал свое место в мире. Примером этого может служить случай, рассказанный Плутархом: «Однажды, когда приближенные спросили Александра, отличавшегося быстротой ног, не пожелает ли он состязаться в беге на Олимпийских играх, он ответил: «Да, если моими соперниками будут цари!» Но помимо всего этого, общение с матерью дало Александру и другое – жрица древнейшего культа Кабиров могла внушить своему сыну веру в его божественное предназначение, а также в то, что он находится под покровительством богов. В дальнейшем подобные разговоры приняли несколько иное направление, и речь в них пошла уже о божественном происхождении царевича. Именно здесь, наверное, и надо искать ответ, почему Великий Македонец на протяжении всей своей жизни столь сильно и самозабвенно верил в свою счастливую звезду, в то, что удача никогда ему не изменит, а божество всегда поможет. Но удача удачей, а помимо этого он верил в себя, в то, что ему все по плечу, и нет такого препятствия, которого бы он не преодолел. С другой стороны, «муж сурового нрава» Леонид держал своего воспитанника в строгости, не давал никаких поблажек и на корню пресекал все попытки смягчить режим воспитания царевича. «Еще в детские годы обнаружилась его воздержность: будучи во всем остальном неистовым и безудержным, он был равнодушен к телесным радостям и предавался им весьма умеренно; честолюбие же Александра приводило к тому, что его образ мыслей был не по возрасту серьезным и возвышенным» (Плутарх). Соответственно и легендарное укрощение коня Буцефала полностью вытекало из воспитательного процесса царевича – не бояться трудностей и правильно оценивать ситуацию. Спартанское воспитание сурового молосса в дальнейшем сослужило для Александра добрую службу – тяготы длительных военных походов в самых разных природных и климатических условиях будущий завоеватель будет переносить стойко, являясь примером для своих солдат.

* * *

При оценке дальнейших поступков Александра всегда надо помнить одну вещь – он македонец только наполовину, по матери он – молосс, и то, что в него заложили в раннем детстве, рано или поздно должно будет проявиться. Интересным было продолжение эпопеи с Ахиллесом, вот что по этому поводу написал Плутарх: «Дядькой же по положению и по званию был Лисимах, акарнанец родом. В этом человеке не было никакой утонченности, но лишь за то, что он себя называл Фениксом, Александра – Ахиллом, а Филиппа – Пелеем, его высоко ценили и среди воспитателей он занимал второе место». Опять персонаж довольно занятный – не афинянин, не спартанец, не коринфянин, а акарнанец из богами забытого уголка на западе Греции. Значит, опять никакого подробного и углубленного знакомства с ценностями Эллады, а продолжение молосской темы – оба племени, молоссы и акарнанцы, практически соседи. Чему этот человек мог научить Александра, видно из описания Плутарха, да и ценили его, судя по всему, один Александр да его мать. Но это только об особо приближенных к царевичу лицах, воспитателях, остальные учителя и педагоги занимались лишь тем, что преподавали естественные и точные науки. Но был у мальчика еще один учитель, лучше которого никто не знал ни науки править, ни науки воевать – его отец. Вот от кого сами боги велели царевичу набираться ума-разума. Филипп – не теоретик, он практик, он всю эту науку постигал сам, никто его не учил, он потом и кровью достиг всего, что имел. Судя по всему, царь прекрасно понимал своего сына, и знал, как к нему подступиться: «Филипп видел, что Александр от природы упрям, а когда рассердится, то не уступает никакому насилию, но зато разумным словом его легко можно склонить к принятию правильного решения; поэтому отец старался больше убеждать, чем приказывать» (Плутарх). И судя по всему, пока общение с сыном царю удавалось – ему было чему научить будущего правителя, а мальчик старался запомнить услышанное. Своими познаниями ему удалось блеснуть во время приема персидских послов: «Когда в отсутствие Филиппа в Македонию прибыли послы персидского царя, Александр, не растерявшись, радушно их принял; он настолько покорил послов своей приветливостью и тем, что не задал ни одного детского или малозначительного вопроса, а расспрашивал о протяженности дорог, о способах путешествия в глубь Персии, о самом царе – каков он в борьбе с врагами, а также о том, каковы силы и могущество персов, что они немало удивлялись» (Плутарх). Значит, недаром ели свой хлеб учителя и педагоги, не зря Филипп лично занимался со своим сыном.

Но царь Македонии много времени проводил в постоянных походах, а государственные дела отнимали массу времени, и потому обучением сына ему приходилось заниматься от случая к случаю. А ему очень хотелось, чтобы Александр получал систематическое и самое лучшее образование, чтобы он не только в совершенстве усвоил науку управления государством, но и приобщился к величайшей культуре Эллады. Очевидно, Филипп прекрасно знал, в каком направлении воспитывали ребенка, и понимал, что, имея за плечами культурный багаж из одних молосских преданий, далеко не уедешь. А ведь еще со времен Александра I македонские цари начали привечать при своем дворе греческих ученых и философов. Недаром именно этому царю за его заслуги перед Элладой во время нашествия Ксеркса было даровано исключительное для иноземца право посещать Олимпийские игры. Стремление приобщиться к эллинской культуре, впитать в себя все ее достижения было присуще не только самим правителям Македонии, но и их ближайшему окружению. Многие греческие обычаи и правила постепенно проникали в обиход македонской знати, и со временем это стремление только усиливалось. Поэтому, прекрасно понимая, что и его сыну пора приобщаться к достижениям величайшей цивилизации, Филипп лично уделяет этому большое внимание. Да и по возрасту Александр приближался к тому порогу, когда приходила пора заниматься серьезными науками и постигать все тонкости мироустройства и управления людьми. Поэтому царевичу нужен был наставник, но не просто хороший, а лучший из лучших и, что самое главное, чтобы царь мог такому учителю доверять. И такой человек был найден – в Пелле появился Аристотель.

* * *

Аристотель был родом из города Стагиры, греческой колонии на полуострове Халкидика, которая находилась рядом с горой Афон. Его отец, Никомах, был потомственным лекарем, их искусство передавалось в семье из поколения в поколение. А главное, Никомах был врачом при дворе отца Филиппа II, Аминты, и будущий царь знал лично как его самого, так и Аристотеля. Поэтому выбор Филиппа не удивляет – помимо того, что грек был величайшим ученым, он был еще и тем человеком, на которого македонский царь мог положиться. И что тоже сыграло немалую роль в этом назначении, так это то, что отношения философа с Афинами, городом, который являлся главным врагом Филиппа на международной арене, были очень натянутыми. Таким образом, назначение Аристотеля явилось целой совокупностью причин, и выбор Филиппа был далеко не случаен.

Обучение началось в 343 г. до н. э. «Царь призвал Аристотеля, самого знаменитого и ученого из греческих философов, а за обучение расплатился с ним прекрасным и достойным способом: Филипп восстановил им же самим разрушенный город Стагиру, откуда Аристотель был родом, и возвратил туда бежавших или находившихся в рабстве граждан», – так начинает Плутарх рассказ о начале обучения македонского наследника. Что и говорить, царь сделал широкий жест, и великий ученый должен был это оценить. А для Аристотеля это приглашение было важно тем, что этот мальчик, обучением которого он должен был заняться, со временем станет правителем самого могущественного государства региона и, как знать, вполне возможно, сможет подчинить своей власти Элладу. В пользу того, что именно сам процесс обучения наследника являлся для ученого приоритетным, говорит тот факт, что он даже не попытался занять при македонском дворе видное положение или стать приближенным и царским советником. И чтобы шумный македонский двор не мешал занятиям, Филипп выделил около города Миеза небольшую рощу, где в тени деревьев великий грек прогуливался со своими учениками. В наши дни на территории Миезы ведутся археологические раскопки – найдены остатки школы, где преподавал великий философ, а также раскопан небольшой античный театр.

Плутарх замечает, что: «Вообще Александр от природы был склонен к изучению наук и чтению книг», и это в значительной степени облегчало обучение. Страсть к литературе преследовала будущего македонского царя всю жизнь: «Так как в глубине Азии Александр не имел под рукой никаких иных книг, Гарпал по приказу царя прислал ему сочинения Филиста, многие из трагедий Эврипида, Софокла и Эсхила, а также дифирамбы Телеста и Филоксена» (Плутарх). Вместе с наследником в Миезе находилась группа сыновей македонской знати, которым в дальнейшем предстояло стать ближайшим окружением будущего царя. Без сомнения, и это было сделано по распоряжению многомудрого Филиппа, который хотел, чтобы его наследник имел в будущем вокруг себя людей, хорошо знакомых с детства и преданных ему лично. Обучение продолжалось около трех лет, и за это время Александр ознакомился не только с практическими науками, но и познакомился с взглядами философа на управление государством.

О том, каких взглядов на воспитание придерживался великий ученый, лучше всего ответил он сам в своей «Этике»: «Ни одна этическая добродетель не дается нам от природы, ибо ни одно качество, данное природой, не может измениться под влиянием привычки, подобно тому, как камень, имеющий от природы движение вниз, вряд ли может привыкнуть двигаться вверх, даже если кто-либо и захочет приучить его к тому, бросая его десять тысяч раз вверх; точно так же и огонь не привыкнет гореть вниз, и вообще говоря, ни один предмет не меняет своих естественных качеств под влиянием привычки. Следовательно, добродетели не даются нам от природы и не возникают помимо природы, но мы от природы имеем возможность приобрести их, путем привычек же приобретаем их в совершенстве. Вообще все, что мы имеем от природы, то мы первоначально получаем лишь в виде возможностей и впоследствии преобразуем их в действительности… Поэтому-то следует влиять на характер деятельности, ибо приобретенные свойства души зависят от различия деятельности. Поэтому немаловажно, приучен ли кто-либо с первой молодости к тому или другому, напротив, это очень важно; от этого зависит все». Из этого следует, что усвоение основных норм и понятий, необходимых для жизни, должно производиться, по Аристотелю, не путем простого заучивания, а путем активным, путем приучения и частой практики. Не менее важно также указание Аристотеля, что в процессе этого приучения должны быть учтены природные данные и особенности воспитуемого. Таким образом, тот результат, который возникает в итоге воспитательной практики, не является только порождением природных данных или только следствием привитых привычек, но соответствующим синтезом того и другого.

Я не буду подробно разбирать теоретические воззрения великого философа по этому вопросу – это заняло бы уйму времени, да и не они являются целью данной работы, отмечу лишь, что исходя из сообщения Плутарха, Александр в совершенстве «усвоил учения о нравственности и государстве». Но вот что интересно – усвоить-то усвоил да и выводы сделал, а когда стал повелителем огромного государственного образования, то поступил наоборот, что тот же Плутарх и засвидетельствовал. «Он не последовал совету Аристотеля обращаться с греками как предводитель, заботясь о них как о друзьях и близких, а с варварами как господин, относясь к ним как к животным или растениям, что преисполнило бы его царство войнами, бегством и тайно назревающими восстаниями».

И дальше писатель делает интересное наблюдение, рассуждая о том, что политические воззрения Александра оказались гораздо ближе к системе взглядов основателя стоической школы, Зенона (490 г. до н. э. – 430 г. до н. э.). Воззрения эти: «сводятся к единственному положению – чтобы мы жили не особыми городами и общинами, управляемыми различными уставами, а считали бы всех людей своими земляками и согражданами, так, чтобы у нас была общая жизнь и единый распорядок, как у стада, пасущегося на общем пастбище. Зенон представил это в своих писаниях как мечту, как образ философского благозакония и государственного устройства, а Александр претворил слова в дело». Скажем так, не совсем претворил, просто не успел, а вот то, что начал проводить их в жизнь, железной рукой ломая сопротивление как своих соратников, так и окружающих эллинов, то это сомнению не подлежит. «Одинаковы должны быть и права всех, кто будет жить под властью одного царя…» (Курций Руф) – вот главный принцип внутренней политики Александра, который он впоследствии озвучит перед недовольными македонцами, и как видим, он идет вразрез с тем, что по данному вопросу говорил Аристотель.

И здесь хотелось бы обратить внимание на те науки, которым царевич уделял особое внимание, и интерес к которым он пронес через всю жизнь – речь идет о географии и медицине. Это как раз те предметы, которые он постоянно применял на практике, используя весь багаж тех знаний, который получил от своего учителя. Именно здесь сказалось огромное влияние Аристотеля, о чем мы читаем у Плутарха: «Мне кажется, что и любовь к врачеванию Александру более, чем кто-либо другой, внушил Аристотель. Царь интересовался не только отвлеченной стороной этой науки, но, как можно заключить из его писем, приходил на помощь заболевшим друзьям, назначая различные способы лечения и лечебный режим».

Географию, как и медицину, Александр знал и любил, войска под его командованием прошагали тысячи километров, но завоевателя тянуло все дальше и дальше на Восток, и в итоге он оказался в тех местах, куда с легендарных времен Диониса не заходил ни один грек. Вне всякого сомнения, что в армейском обозе ехала целая армия ученых, сопровождая победоносную армию и составляя описание тех земель, по которым проходили царские войска. Вполне вероятно, что и сам царь принимал иногда участие в их работе, ибо всегда испытывал живой интерес к окружающему его миру. Македонию, свою Родину, он теперь рассматривал как одну из частей своей громадной империи, а на империю смотрел как на составляющую часть Ойкумены. Для того времени это был совершенно новаторский подход к пониманию роли своего государства, которое воспринималось как часть окружающего мира.

И, наконец, про святое – Гомера и «Илиаду». «Он (Александр) считал и нередко говорил об этом, что изучение «Илиады» – хорошее средство для достижения военной доблести. Список «Илиады», исправленный Аристотелем и известный под названием «Илиада из шкатулки», он всегда имел при себе, храня его под подушкой вместе с кинжалом, как об этом сообщает Онесикрит» (Плутарх). Из шкатулки – это потому, что когда после победы при Иссе Александру принесли трофейную драгоценную шкатулку и сказали, что это самая прекрасная вещь из захваченной добычи, царь тут же решил, что будет хранить в ней «Илиаду». Но дело даже не в шкатулке, а в том, что учитель, видя страстное увлечение своего ученика героями и произведениями Гомера, взял на себя труд исправить и переработать это гениальное произведение. Вне всякого сомнения, царевич был знаком с эпосом Гомера и до приезда Аристотеля, но последнему, судя по всему, захотелось передать ученику все краски и оттенки этого гениального произведения, и это ему явно удалось – именно эта редакция и отправилась с Александром на Восток. А то, что он подражал Ахиллесу и в радости, и горе всю свою жизнь, мы увидим из дальнейшего изложения, а сейчас приведу лишь небольшой пример, связанный со смертью его лучшего друга, Гефестиона: «Он также на гомеровский лад отрезал прядь своих волос, подражая Ахиллу» (Клавдий Элиан) – и это за восемь месяцев до собственной смерти! Великий Македонец прекрасно понимал, скольким он обязан своему наставнику и: «по его собственным словам, любил учителя не меньше, чем отца, говоря, что Филиппу он обязан тем, что живет, а Аристотелю тем, что живет достойно» (Плутарх). Знаменитый греческий ученый попытался на практике осуществить свою теорию и создать идеального правителя, исходя из собственного мировоззрения – идеальный не получился, получился просто Великий, что само по себе является уникальным результатом. И чтобы завершить разговор об обучении, позволю себе сделать одно небольшое наблюдение – то, что тебя учит великий ученый и философ, еще не означает, что ты станешь великим правителем – Нерона ведь тоже учил великий философ Сенека.

* * *

Когда Александру исполнилось 16 лет, Филипп решил, что настала пора привлекать его к управлению государством. В 340 г. до н. э. царь Македонии выступил в поход на город Византий – а вместо себя правителем оставил сына, доверив ему государственную печать. Конечно же, в окружении царевича были и советники по административным делам, и военачальники, но главой страны на тот момент был именно Александр. И тогда же состоялось его первое боевое крещение – царевич подавил восстание фракийского племени медов. Выступив в поход, он нанес им поражение в открытом бою, захватил город восставших и изгнал из него фракийцев. А чтобы на будущее пресечь подобные явления, город был заселен переселенцами из других регионов, и ему было дано новое имя – Александрополь. Трудно сказать, в какой мере здесь заслуга самого царевича, а в какой его советников, но факт остается фактом – с ответственным поручением наследник справился, и справился хорошо. И это было тем более важно, что в свете последних событий на Балканах стало ясно, что решающее столкновение между Македонским царством и греческими полисами не за горами. Битва была неизбежна, и обе стороны стали к ней готовиться.

Путь к Херонесе

Пока Александр занимался изучением наук и постигал основы государственного управления, его отец продолжал свою упорную работу по возвышению Македонского царства. В 353–352 гг. до н. э. произошло первое открытое вмешательство Филиппа в дела Греции – во время так называемой Священной войны (355–346 гг. до н. э.). Предыстория этой войны довольно запутанна и уходит своими корнями ко времени фиванского и спартанского противостояния. А сигналом к началу боевых действий послужил захват горным племенем фокейцев храма Аполлона в Дельфах – общеэллинского святилища. Помимо собственно храма были захвачены огромные сокровища и на эти деньги стратеги фокейцев, сначала Филомел, а после его гибели Ономарх, создали сильную и боеспособную армию. Однако стратеги оказались не только хорошими организаторами, но и толковыми полководцами и начали громить на полях сражений войска коалиции, которую против них создали беотийцы. Фокейцев поддержали Афины и Спарта, а беотийцев локры и фессалийцы. Боевые действия велись по всей Центральной Греции и в итоге затронули Фессалию – а фессалийцы находились в зависимости от Македонии, а значит, это уже напрямую затрагивало интересы царя Филиппа. Македонский царь быстро сообразил, какие заманчивые перспективы открывает перед ним возможность вмешательства в греческие дела, и когда последовал призыв фессалийцев о помощи, он охотно на него откликнулся.

Македонская армия вступила на территорию Фессалии и атаковала город Феры, тиран которого, Ликофрон, поддерживал фокейцев. На помощь тирану из Фокиды подошли войска под командованием Фаилла, брата главного стратега Ономарха, но македонские ветераны разгромили их наголову и изгнали из Фессалии. Вот тогда и явилась из Фокиды основная армия во главе с самим стратегом, и в двух сражениях Ономарх нанес Филиппу поражение. Фокеец оказался талантливым командиром и храбрым человеком, его войска не испугались страшной македонской фаланги и, нанеся своему противнику тяжелые потери, заставили Филиппа уйти в Македонию. Избавившись от главного врага, победоносный Ономарх вторгся в самое сердце вражеской коалиции, в Беотию, и захватил город Коронею.

Однако македонский царь и не собирался сдаваться – неудачи заставляли его действовать еще энергичнее. Пополнив свои войска и подняв их боевой дух, он вновь вступил в Фессалию и осадил Феры. Тиран Ликофрон, понимая, что в одиночку он не выстоит, снова обратился к Ономарху за помощью. Грозный фокеец вновь откликнулся на его призыв и привел на помощь 20 000 пехоты и 500 всадников. Но и Филипп сделал выводы из предыдущей неудачи и выставил против врага 20 000 пехотинцев и 3000 кавалерии, большую часть которой составляли поддержавшие его фессалийцы. В яростной битве на Крокусском поле, Филипп полностью разгромил фокейцев, устроив беспощадную резню бегущих – 6000 их было убито, а 3000 попало в плен. С пленными царь жестоко расправился – как осквернителей храма их утопили в море, а храброго Ономарха по царскому приказу повесили.

После этой победы македонская армия заняла Феры и уничтожила тиранию, а Филипп, наведя порядок в Фессалии, выступил в поход на Фокиду. Но неожиданную прыть проявили афиняне – их армия заняла Фермопилы и преградила путь победоносному македонскому царю. Начинать боевые действия против Афин Филипп не хотел, а потому развернул войска и ушел в Македонию: «увеличив свое царство не только своими достижениями, но и своим почтением к богу» (Диодор).

* * *

С 352 по 349 г. до н. э. Филипп воевал во Фракии и Иллирии, а затем решил нанести последний удар по греческим городам на полуострове Халкидики – и осадил город Олинф. Повод для войны со стороны Филиппа был очень даже уважительный – то ли по недомыслию, то ли желая на этом заработать политический капитал, но жители города дали политическое убежище двум сводным братьям македонского царя, которые вполне могли притязать на власть в Македонии. В двух сражениях царь разбил ополчение Олинфа, а затем взял город в осаду. Штурм следовал за штурмом, македонская осадная техника превращала в щебень городские укрепления, но город не сдавался. «Осел, нагруженный золотом, возьмет любую крепость», – вот любимая поговорка царя Македонии; золотой осел и в этот раз сослужил ему добрую службу. Подкупленные царем руководители обороны сдали город, и Олинф пал: претенденты на трон были убиты, население продано в рабство, а сам полис сровняли с землей. Затраченные средства себя оправдали, впрочем, для Филиппа деньги как таковые целью не являлись, а лишь служили одним из способов для выполнения его планов. Царь не был скуп ни на подарки, ни на вознаграждения, поощряя своих людей при первой же возможности. «Вознаграждая соответствующими подарками, как солдат, которые показали себя мужественно в бою, так и раздавая деньги влиятельным людям в городах, он получил множество послушных орудий, готовых предать свои страны. Действительно, он имел обыкновение заявлять, что он гораздо сильнее зависит от использования золота, чем от оружия, которыми он расширил свое царство» (Диодор). Затем в 346 г. до н. э. во время похода во Фракию Филипп подчинил местного царя, а заодно захватил и серебряные рудники; одновременно он наложил руку и на золотые рудники в Фессалии.

Всплеск небывалого могущества Македонии не на шутку перепугал афинских политиков. «Так как афиняне с тревогой видели растущую силу Филиппа, они шли на помощь любому народу, который подвергался нападению со стороны царя, отправили послов в города и призывали их следить за своей независимостью и наказывать смертью тех граждан, которые были склонны к измене, и они обещали им всем, что они будут сражаться как их союзники, а затем, всенародно объявив себя врагами царя, вступили в тотальную войну против Филиппа» (Диодор). Что подразумевал под понятием тотальной войны Диодор, непонятно, ибо никаких походов ни в Македонию, ни в Фессалию предпринято не было. Разве что афинский оратор Демосфен метал в Филиппа громы и молнии, только вот царю от этого было ни жарко ни холодно, пусть себе надрывается, не убудет.

Между тем фокейцы удерживали в Беотии три города – Орхомен, Коронею и Корсию, превратив их в плацдарм для набегов на страну. Беотийский союз нес тяжелые потери как в людях, так и в финансовом плане, поскольку планомерные вторжения неприятеля полностью разрушали его экономику. Полностью истощив свои силы и не имя ни материальных, ни людских ресурсов для продолжения борьбы, беотийцы отправили в Македонию посольство, прося о помощи – судя по всему, бесконечная война уже настолько надоела самим эллинам, что вести ее не было ни сил, ни желания. И если царь действительно пришел на помощь беотийцам, то спартанцы и афиняне поддержали фокейцев только на словах. Македонская армия, усиленная фессалийской кавалерией, вторглась в Фокиду, Филипп тщетно искал возможности решить исход войны одним сражением. Но фокейский стратег, видя огромное неравенство сил, на бой не решился и заключил с царем перемирие, по условиям которого вместе с наемниками удалился на Пелопоннес. А для Фокиды все было кончено – царь Македонии неожиданно для всех закончил без боя войну, которая тянулась целых 10 лет, истощая и без того ослабленные силы Эллады. Точку в боевых действиях поставил совет Амфиктионов, собранный царем и решивший судьбу целого народа.

Для начала Филипп позаботился о собственном интересе и под его давлением члены Совета приняли решение о допуске Филиппа и его потомков в Совет Амфиктионов и единогласно отдали ему в нем два голоса, которые раньше принадлежали фокейцам. А затем занялись расправой над побежденными фокейцами: «Все города фокейцев должны быть снесены, а люди переехать в деревни, ни одна из которых не должно быть больше чем пятьдесят домов, и деревни должны были быть не менее чем на расстоянии стадия друг от друга, что фокейцы должны обладать своими землями и платить каждый год дань шестьдесят талантов, пока они не выплатят обратно суммы, внесенной в записи во время разграбления храма» (Диодор). Маленькая страна была фактически уничтожена, земли лежали в запустении, а жители разошлись по всей Элладе. И что характерно, приговор Амфиктионов приводили в исполнение македонские солдаты – Филипп становился главным арбитром в греческих делах: «Повсеместно начались убийства и грабежи; у родителей отнимали детей, у мужей – жен, из храмов похищали изображения богов» (Юстин). Судя по всему, царь Македонии очень потратился на эту войну и теперь за счет проигравших поправлял свое финансовое положение. А самое интересное, что, по сообщению того же Юстина, он оставил без добычи и союзников, справедливо рассудив, что кто войну закончил, тот трофеи и собирает.

Это был огромный, ошеломляющий успех Филиппа лично как политика, а Македонии как государства. Страна стала сильнейшим государством в регионе, и греки с ужасом взирали на грозную силу на Севере, которая выросла буквально на их глазах. Возможно, именно тогда и стали появляться у царя мысли об объединении Эллады под своей рукой и походе против персов. Но для этого надо было работать, работать и еще раз работать.

* * *

По возвращении в страну царь занялся внутренними делами и развил бурную деятельность. «Возвратившись в свое царство, Филипп, наподобие того как пастухи перегоняют свои стада то на летние, то на зимние пастбища, начал переселять по своему произволу народы и целые города, смотря по тому, какую местность он считал нужным более густо заселить, а какую – более редко» (Юстин). Ничего не напоминают подобные действия царя? Напомню, как после Второй Македонской войны другой царь этой страны, Филипп V, точно так же переселял своих подданных и с подобными же целями. Вот ту-то пропагандисты римских ценностей на него и набросились! За одно и то же деяние один – талантливый политик и хороший управленец, другой – сатрап, тиран и злодей. «Одни народы Филипп поселил у самой границы, чтобы они давали отпор врагам, других поселил в самых отдаленных пределах своего царства, а некоторых военнопленных расселил по городам для пополнения их населения. Так из многочисленных племен и народов он создал единое царство и единый народ» (Юстин).

Судя по всему, царь Македонии уже поставил перед собой цель объединения Эллады и теперь начал не спеша к ней двигаться. В это время произошли изменения и в Эпире, на родине Олимпиады, – после 10 лет правления умер царь Арриба, и престол перешел к его сыну Эакиду, отцу будущего великого полководца Пирра. Однако Филипп посчитал, что на троне молоссов ему нужен более надежный человек, и оказал поддержку другому претенденту – брату своей жены Александру Эпирскому. В 343 г. до н. э. он совершает поход в Иллирию, которая постепенно оправилась от нанесенного ей поражения. Филипп подверг эту страну страшному разгрому – наследственный враг был повержен в очередной раз, и теперь надолго занялся своими внутренними трудностями, перестав тревожить македонские границы. А после этого последовал стремительный бросок в Фессалию, где царь занялся любимым делом – стал изгонять местных тиранов. Декларируя это как освобождение фессалийцев, он все крепче привязывал их к македонской колеснице и, видя в них потенциальных союзников, рассчитывал на первоклассную кавалерию местных аристократов. А соседи фессалийцев, посмотрев на них, тоже вступили в союз с Македонией и заключили договор с Филиппом, создав таким образом мощнейший военный блок. А вот это было уже очень серьезно и представляло смертельную опасность для остальной Эллады, и первыми, кто это понял, были афиняне. Вновь гремел с трибуны Демосфен, призывая греков объединиться перед лицом страшной беды, но пока глас его оставался гласом вопиющего в пустыне. «Еще во время мира намерения и взгляды Демосфена были вполне ясны, ибо он порицал все действия Филиппа без исключения и любой его шаг использовал для того, чтобы возмущать и восстанавливать афинян против македонского царя» (Плутарх).

А царь продолжал гнуть свою линию, он наводил порядок на северных границах, чтобы в решающий момент не получить удар в спину. Подчинив себе греческие города фракийского побережья, в 342–341 гг. до н. э. он решает раз и навсегда покончить с фракийской угрозой, и вторгается в их земли. Разгромив варваров в нескольких сражениях и наложив на них дань, он в ключевых местах основал ряд укрепленных городов, которые делали невозможными дальнейшие фракийские вторжения. Следующий ход Филиппа был совершенно логичным – окончательно взять под свой контроль проливы и вызвать в Афинах перебои с хлебом, который поступал из Херсонеса и Боспора Киммерийского. А для этого требовалось не так уж и немного – захватить города Перинф и Византий. Филипп был уверен в успехе – он находился на вершине могущества, и удача в последнее время сама шла ему в руки. Армия Македонии осадила Перинф и начался штурм города – бои эти по своему накалу и напряжению превзошли все, с чем Филипп до этого сталкивался в Греции. Осадная македонская техника разрушила крепостные стены города, но жители заняли оборону между домов и остановили македонский натиск. А дальше начались удивительные вещи – персидские сатрапы Малой Азии, давно наблюдая за усилением Македонии, начали видеть в этом опасность для Персидской империи, и потому было решено оказать Перинфу помощь. В город прибыл отряд греческих наемников, который доставил осажденным запасы продовольствия и вооружения. Но мало того – жители соседнего Византия, прекрасно понимая, что если Перинф падет, то они на очереди следующие, собрали отборный отряд и послали его в осажденный город. Силы сторон в этом противоборстве выровнялись, положение осажденных стабилизировалось, только и Филипп был не так прост. Оставив половину армии для блокады города, он с другой половиной совершил быстрый марш и атаковал Византий – благо их лучшие войска и стратеги были заперты в соседнем городе. «Так как их люди, оружие и военное снаряжение были в Перинфе, народ Византии оказался в большом замешательстве» (Диодор). Будешь тут в замешательстве, когда твои солдаты соседей охраняют, а враг у ворот! Филипп крепко схватил два города за горло и, судя по всему, задушил бы их блокадой, но тут вновь ситуация изменилась. «В этом году, видя, что Филипп осаждает Византий, афиняне решили, что он разорвал договор с ними, и срочно отправили грозный флот, чтобы помочь этому городу. Кроме них хиосцы, коссцы, родосцы, и некоторые другие греки также послали подкрепления. Филипп испугался этой совместной деятельности, прервал осаду двух городов и заключил мирный договор с афинянами и другими греками, которые выступали против него» (Диодор). Вот к такому повороту дел царь оказался совершенно не готов, с коалицией из балканских греков, островных эллинов и Персидской державы он в данный момент воевать просто не мог. Поэтому ему только и оставалось, что снять осаду, подсчитать убытки от неудачной войны и делать выводы из допущенных ошибок.

* * *

Поход Филиппа на скифов в 339 г. до н. э. как-то не вписывается в его общую стратегическую концепцию и вроде бы не поддается логическому объяснению. Общих границ нет, интересы лежат в разных плоскостях, да и богатых городов, которые можно было бы разграбить, у скифов нет. Некоторый свет на это проливает Юстин, прямо указывая, что этот поход был вызван большими денежными затруднениями царя. «После этого Филипп отправился в Скифию, тоже надеясь на добычу и намереваясь – по примеру купцов – затраты на одну войну покрыть доходами с другой». Таким образом получается, что осада Византия и Перинфа полностью истощила царскую казну, а поскольку взять города не удалось, то и на богатые трофеи рассчитывать не приходилось. Войскам надо было платить, и поэтому, сняв осаду, Филипп повел свою армию против скифов, скорее от безысходности, чем от желания с ними воевать. Поход был откровенно грабительский с целью захвата трофеев и иных целей он не преследовал. И, как ни странно, спонтанно организованный и неподготовленный поход удался – скифы были разгромлены, а царю удалось сгладить осадок от неудачи предыдущей кампании. «Двадцать тысяч женщин и детей было взято в плен, было захвачено множество скота; золота и серебра не нашлось совсем. Тогда пришлось поверить тому, что скифы действительно очень бедны. В Македонию послали двадцать тысяч наилучших кобылиц для разведения коней скифской породы» (Юстин). Правитель Македонии повел нагруженное добычей войско домой, но, как оказалось, неприятности на этом для него не кончились – племя трибаллов, через земли которого он проходил, потребовало за свободный проход часть добычи. «От взаимных оскорблений перешли к оружию; в этом сражении Филипп был ранен в бедро, и притом так, что оружие, пройдя через тело Филиппа, убило его коня. Так как все думали, что Филипп убит, то добыча ускользнула из рук. Таким образом, добыча, захваченная в Скифии, точно на ней лежало проклятие, едва не принесла гибели македонянам» (Юстин). Вроде и войско не разгромлено, и сам живой остался, но удар по престижу был очень велик и надо было что-то делать, чтобы исправить положение. Возможно, пока он был прикован к постели, Филипп передумал о многом и пришел к выводу – пора нанести удар по своему главному врагу – Афинам, он помнил, что именно афиняне в конечном итоге помешали ему взять Византий. А когда основной враг будет сокрушен, то и с остальными будет справиться намного легче. Вопрос о походе на Афины был решен.

* * *

В 338 г. до н. э. разразилась война Македонского царства с Афинами. Подготовка к ней началась, едва Филипп оправился от ран, готовились тщательно, как никогда ранее, ибо от предстоящего похода зависело очень многое – слишком велики были ставки в этой игре, проигравший мог потерять все. И тут удача улыбнулась Филиппу, ибо совет Амфиктионов избрал его военачальником своей армии и объявил очередную Священную войну в Греции. А началось все как обычно, на этот раз жители города Амфисса, который находился в Локриде, покусились на имущество храма Аполлона в Дельфах. Взяли да и распахали земли на священной равнине к югу от Дельф, только вот не учли, что сельским хозяйством там заниматься запрещено и будет это в глазах остальных эллинов выглядеть кощунством. Амфиктионы собрались на совет, и поскольку святотатство было налицо, Священная война локрийцам была объявлена, и если македонский царь был избран главным полководцем, то ему и карать святотатцев. Повод для проникновения в Грецию был просто прекрасным, привлечь на свою сторону греков в борьбе с теми же греками было очень заманчиво. Очевидно, именно это и имел в виду Диодор, когда писал, что: «В этом году царь Филипп принудил большую часть греков к союзу с ним, был честолюбив и добился неоспоримого главенства в Греции, угрозами приведя афинян к покорности». Под покорностью афинян, очевидно, подразумевалось их согласие на объявление Священной войны, потому что уж очень не хотелось им пускать в Элладу своего злейшего врага – все равно что кого-то в огород. А Филипп не медлил, понимал, что промедление смерти подобно, и сразу же выступил с армией на юг. Лучшие македонские полководцы вели войска в этот поход, и, что самое главное, на этот раз Филипп взял с собой сына, которому недавно исполнилось 18 лет.

Однако, вступив в Среднюю Грецию, царь пошел не в земли локров, на Амфиссу, а вступил в Фокиду и занял стратегически важный город Элатею, который и начал спешно укреплять. И получилось так, что Филипп теперь держал под ударом и Фивы, до которых было один день пути, и Афины, до которых было три дневных перехода. А закрепившись как следует в Элатее, он сделал набег на Амфиссу и сровнял ее с землей – вроде как постановление Амфиктионов выполнил и святотатцев наказал; только вот своих позиций он покидать не спешил. Зато в Афинах известие о занятии Элатеи вызвало настоящую панику, а прибежавшие ночью беглецы ее еще больше усилили – помимо рассказов о захвате города, говорили, что царь Филипп вот-вот выступит на Афины со всей своей армией.

Сказать о том, что афиняне были к войне не готовы, было бы неправильно – Демосфен им расслабиться не давал, постоянно напоминая об угрозе с севера. «Затем, разъезжая послом по Греции и произнося зажигательные речи против Филиппа, он сплотил для борьбы с Македонией почти все государства, так что оказалось возможным набрать войско в пятнадцать тысяч пеших и две тысячи всадников, – помимо отрядов граждан, – и каждый город охотно вносил деньги для уплаты жалованья наемникам» (Плутарх). Все это, конечно, было хорошо, но наиболее дальновидные из афинян, и среди них опять-таки Демосфен, прекрасно понимали, что этого для борьбы с грозным македонским царем недостаточно. Однако была в Элладе сила, способная дать решающее преимущество антимакедонской коалиции, и сила эта называлась – Фивы. Фиванская армия на тот момент была лучшей в Греции, ее боевые традиции восходили к временам непобедимого Эпаминонда, но проблема была в том, что Фивы с Македонией связывали особые отношения. То, что Филипп был там заложником и многих фиванцев знал лично, очень усложняло дело, да и во время войны с Фокидой македонцы не раз приходили к ним на помощь. И что самое главное, у Филиппа не было к ним никаких претензий и нападать на них он не собирался. Да и у самих граждан настрой был соответствующий, и воевать желания не было, о чем и написал Плутарх: «Фиванцы ясно видели, в чем для них польза и в чем вред, ибо у каждого в глазах еще стояли ужасы войны, и раны фокейских боев были совсем свежи». И когда к ним прибыли послы и от Филиппа, и от Афин, то казалось, что шансы втянуть их в войну с Македонией невелики. «Но сила Демосфенова красноречия, по словам Феопомпа, оживила их мужество, разожгла честолюбие и помрачила все прочие чувства, и в этом высоком воодушевлении они забыли и о страхе, и о благоразумии, и о благодарности, всем сердцем и всеми помыслами устремляясь лишь к доблести» (Плутарх). И главная беда фиванцев была в том, что они реально не оценили сложившуюся обстановку, а поддались волшебной силе ораторского искусства, наслушались Демосфеновых речей и затем приняли это роковое решение, которое в дальнейшем приведет к полному уничтожению их родного города. Можно представить себе весь гнев царя, когда он узнал об этом, но отступать не стал, а решил сражаться против объединенной вражеской армии. Когда собрались все союзные ему контингенты, македонская армия стала насчитывать 30 000 пехоты и 2000 всадников – вот тогда Филипп скомандовал идти на Фивы.

Но и афинские войска под командованием стратегов Хареса и Лисикла уже начали выдвижение, форсированным маршем вступили в Беотию, где у города Херонея соединились с фиванской армией. Вскоре туда же подошел Филипп, и оба войска стали готовиться к битве. По количеству пехоты оба войска не уступали друг другу, возможно, у союзников ее было даже немного больше, зато колоссальное преимущество в коннице и по количеству и по качеству было на стороне македонцев. Да и ветераны Филиппа, закаленные десятками походов и сражений на голову превосходили афинских наемников и ополченцев, а потому главная надежда союзников была на фиванских гоплитов. И что самое главное, во всем объединенном греческом войске не было полководца, равного Филиппу и по боевому опыту, и по таланту военачальника. Так что в свете всего вышеприведенного предприятие Демосфена выглядит довольно сомнительной авантюрой, с довольно предсказуемым исходом – это был скорее шаг отчаяния. А потому мужество тех, кто пришел на равнину к Херонее, сомнений не вызывает, они видели всю македонскую мощь, готовую на них обрушиться, и тем не менее не дрогнули. Если боги помогут, то они остановят вражеское вторжение, и больше никогда нога завоевателя не вступит на священную землю Эллады! Ведь в битве всякое бывает, да и Филипп не бессмертен, точный удар копья или метко пущенная стрела – и Греция спасена! Но пока это были всего лишь надежды, решено ничего не было, и противники еще только строили войска в боевые порядки.

* * *

Свое войско Филипп поставил обычным боевым строем, фаланга – в центре, кавалерия – на флангах. Сам он возглавил правое крыло, где по традиции всегда находится полководец, а сыну доверил командование левым. Конечно, рядом с наследником находились опытные полководцы, которые могли при случае подсказать правильное решение и уберечь от необдуманных поступков, но тем не менее командовал Александр, а остальные подчинялись. У союзников прямо напротив Филиппа встала афинская фаланга, они горели желанием вступить в бой со своим заклятым врагом, а вот напротив Александра встал фиванский строй. И на правом фланге этого строя, на самом почетном и опасном месте встал фиванский «Священный отряд», краса и гордость древних Фив. «Священный отряд» – это элита элит, это самые свирепые и бесстрашные бойцы, лучшие не только в своем родном городе, но и во всей Греции. «Священный отряд, как рассказывают, впервые был создан Горгидом: в него входили триста отборных мужей, получавших от города все необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем в Кадмее; по этой причине они носили имя «городского отряда», так как в ту пору крепость обычно называли «городом». Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных» – такую информацию сообщает нам о нем Плутарх. Трудно сказать, правдива эта информация или нет, зато мы знаем другое: этот «Священный отряд» под командованием своего легендарного командира Пелопида в битве при Левктрах прорубил строй непобедимой спартанской фаланги, его бойцы убили в рукопашной царя Спарты Клеомброта и в итоге принесли победу над доселе несокрушимым врагом. «Ни шагу назад!» – такой мог бы быть девиз этих 300 грозных воинов, и горе тем, кто посмел бы встать у них на пути. И вот такой страшный противник противостоял молодому македонскому царевичу. А соответственно возникает и вопрос – не логичнее было бы Филиппу самому встать против фиванцев, ведь по своим боевым качествам они превосходили афинян, зачем ему было рисковать сыном? Но дело в том, что не просто так оказался Александр против лучших бойцов Греции, и тот маневр, который задумал совершить в битве македонский царь, мог осуществить только он и никто другой – молод был еще царевич для таких дел. Здесь, на равнине у города Херонея, Александру предстояло либо победить и заслужить у македонцев славу и уважение, или погибнуть, потому что он наверняка тогда предпочел бы смерть бесславию.

За Элладу!

Современная деревушка Херонея расположена в 10 км на север от городка Ливадия, и от былого величия осталось очень немного. В самой деревне сохранился античный театр довольно странной прямоугольной формы да остатки башен и стен древнего херонейского акрополя. Как раз в этом древнем местечке и проживал один из самых известных писателей античности Плутарх, автор биографии Александра и ряда других политических деятелей интересующей нас эпохи. Сама равнина, где произошла битва, находится справа от дороги, если ехать со стороны Фив, а на самом въезде в деревню сохранилось то, что имеет непосредственное отношение к событиям, которые произошли здесь в августе 338 г. до н. э. Это огромный, мраморный лев, поставленный на месте гибели фиванского «Священного отряда». Когда в этом месте производили раскопки, то нашли останки 254 воинов-фиванцев, павших на этой равнине, а внутри каменного исполина были замурованы остатки щитов и копий фиванских героев. Лев грозно смотрит на могильный холм, где захоронены погибшие в битве македонцы, охраняя покой павших здесь последних защитников Эллады.

* * *

Планируя битву с греками, Филипп предполагал, что первый натиск врага будет и самым страшным. Он не сомневался в том, что его ветераны выдержат вражескую атаку, но переживал за сына, который остался один на один с грозной фиванской фалангой. Сражение царь не начинал, изначально отдавая инициативу неприятелю, чтобы враг, двинувшись вперед, смешал свои боевые порядки. Желая спровоцировать афинян, Филипп дал команду на отступление, и правый фланг македонской армии начал медленно пятиться назад. Сариссофоры отходили медленно, сомкнутым строем, старались не расстроить ряды и не разорвать фронт – это был очень сложный маневр, выполнить который могла только дисциплинированная и хорошо обученная армия. И царь не ошибся в своих предположениях – строй афинян пришел в движение, заколебался и двинулся вперед. Чем ближе они подходили к македонской линии, тем сильнее увеличивали шаг, а приблизившись на расстояние броска копья, издали боевой клич и перешли на бег. Когда афиняне приблизились совсем близко, над македонским строем пропела труба и фаланга остановилась: сариссофоры теснее сдвинули щиты и целый лес пик опустился навстречу врагу. Афинские ряды ударились о македонский строй и битва при Херонее началась. Между тем грамотный и аккуратно проведенный отход достиг своей цели – македонская армия сохранила единую линию фронта, а афиняне, вырвавшись вперед, свою линию разорвали, между ними и фиванцами появилась брешь. Это заметил Александр и дал сигнал к атаке – македонское левое крыло пошло в наступление. Сам царевич, в рогатом шлеме, верхом на Буцефале, занял место впереди клина тяжелой конницы и, взмахнув копьем, повел своих всадников в атаку.

Навстречу македонской кавалерии двинулся «Свя-щен-ный отряд» – закрывшись большими щитами, фиванцы шли плотными рядами, их тяжелые копья были нацелены в грудь вражеским лошадям. Элитные воины, не дрогнув, приняли на щиты и копья царских всадников, раненые и убитые кони падали перед строем на землю, македонцы перелетали через головы своих лошадей и катились под ноги вражеским гоплитам. Сбитых на землю врагов фиванцы пронзали копьями, рубили сплеча кописами, били окованными железом краями щитов. Стремительная конная атака не сумела с ходу прорвать боевой строй отряда, командиру фиванцев Феагену удалось вновь сплотить ряды, и битва перешла врукопашную. Вот здесь Александр действительно проявил все свое мужество – дрогни он, и вся атака захлебнется, всадники развернули бы коней и помчались назад. Но царевич отбросил в сторону сломанное копье и, рванув из ножен махайру, врубился во вражеский строй, а за ним в фиванские ряды вломились его телохранители, за которыми шел остальной клин. В это время со страшным грохотом столкнулись фиванская и македонская фаланги, и рукопашная пошла по всему фронту.

А Александр наращивал кавалерийскую атаку, македонский клин упорно прорывался сквозь строй отряда, стремясь выйти во фланг и тыл фиванской фаланге. Но «Священный отряд» стоял насмерть! Копьями они сбрасывали македонских всадников на землю, страшными ударами кописов рубили и подсекали ноги лошадям, и те валились в пыль, увлекая за собой лихих наездников. Принимая на щиты удары македонских пик и мечей, уцелевшие фиванцы сдерживали бешеный натиск царской кавалерии, умирали, но не покидали своей позиции. Сейчас они сражались не за Фивы, и даже не за Афины – они сражались и погибали за всю Элладу, последние герои свободной Греции. Их командир Феаген был убит, но никто не побежал – сдвигая изрубленные щиты, они вновь смыкали разорванные ряды и продолжали неравный бой. И лишь когда последний воин «Священного отряда» рухнул на истоптанную копытами и залитую кровью землю, македонская конная лавина обошла фиванских гоплитов и ринулась с фланга и тыла на их ряды. Царская тяжелая пехота вклинилась в брешь между афинской и фиванской фалангой, и единый строй армии союзников был прорван. Фиванские воины рубились отчаянно, однако атакованные со всех сторон дрогнули и начали отступать; македонский натиск все усиливался и в конце концов эллины обратились в бегство.

Видя полный успех на левом фланге, Филипп дал приказ идти в атаку и своим войскам, его ветераны стеной пошли на врага, поражая афинян сариссами. Насколько стремительным было афинское наступление, настолько же стремительным оказалось и бегство – бросая оружие и снаряжение, эллины побежали, преследуемые торжествующими победителями. Разгром был полный, афинян было убито более 1000 человек и 2000 взято в плен.

* * *

По поводу потерь фиванцев Диодор ограничился замечанием, что «кроме того, многие из беотийцев были убиты, а немало взято в плен». Ликующий победитель объезжал поле битвы, остановился он и там, где сражался и погиб «Священный отряд». «Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он (отряд) оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп, осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: «Да погибнут злою смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного» (Плутарх). С побежденными врагами Филипп обошелся по-разному: «Афинянам, которые выказали особую враждебность по отношению к нему, он без выкупа возвратил пленных, передал тела убитых для погребения и даже предложил им собрать все останки и положить их в гробницы предков» (Юстин). И здесь дело не в том, что царь испытывал к ним жалость – скорее всего он просто по-прежнему восхищался их великим городом и считал его самым славным в Элладе и украшением Ойкумены. И что характерно, демонстрируя к ним свое дружелюбие, он отправил в Афины для заключения мира Александра и своего полководца Антипатра.

А вот с фиванцами царь обошелся жестоко: «С фивян Филипп, напротив, взял выкуп не только за пленных, но даже за право похоронить павших. Самым видным гражданам он велел отрубить головы, других он отправил в изгнание, а имущество всех их забрал себе. Тех, которые были изгнаны несправедливо, он вернул в отечество» (Юстин). Очевидно, царь так и не смог им простить того, что они без всякого повода с его стороны вступили в войну с Македонией. А после этого Филипп занялся наведением порядка в Греции – для начала он велел себя именовать эллинам не царем, а гегемоном и вообще вел себя по отношению к Элладе крайне осторожно. «Он показывал всем свою добродетельность в частной и общественной жизни и представлял городам привилегии, с которыми он хотел бы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес» (Диодор). Филипп ведет себя очень грамотно, царь старается, чтобы греки забыли, что он их враг, теперь он представляет себя их верным союзником и выдвигает идею, которая, по его мнению, могла бы сплотить вокруг него греков. «Он распространил известие, что он хотел бы вести войну с персами на стороне греков с целью наказания за осквернение храмов, и этим обеспечил для себя преданную поддержку греков» (Диодор). «Война возмездия» – что может быть привлекательнее для страны, которая только что потерпела поражение в войне и теперь в союзе с победителем может сполна рассчитаться с другим врагом! На общегреческом съезде в Коринфе Филипп говорил с посланцами эллинских городов о войне с державой Ахеменидов и в итоге получил что хотел – его выбрали полномочным стратегом Греции. Все эллинские государства, кроме спартанцев, решили принять участие в «Войне возмездия» и поход на Восток стал лишь вопросом времени, началась усиленная его подготовка. К этому моменту Филипп, величайший политический деятель своего времени и крупнейший полководец эпохи, стал личностью поистине легендарной:«Он известен как тот, кто опирался на скудные средства в своих притязаниях на престол, но завоевал для себя величайшую державу в греческом мире, в то время как укрепление его позиций происходило не столько из-за его доблести на войне, сколько от его ловкости и радушия в дипломатии. Филипп сам, как говорят, испытывал гордость за свою стратегическую хватку и свои дипломатические успехи, чем своею отвагою в реальной битве. Каждый солдат его армии получал долю в успехе, которым была победа в поле, но только он один получал выгоды от побед, одержанных путем переговоров» (Диодор).

А что касается Александра, то он получил то, к чему стремился, – общегреческую славу как победитель фиванцев, любовь армии за мужество в бою и уважение отца. Ему даже удалось побывать в Афинах и увидеть то, о чем рассказывал ему Аристотель. Величайший город Эллады, славный не только своей историей, но красотой, вне всякого сомнения, произвел на наследника македонского трона неизгладимое впечатление.

А в XIX веке был найден лев, установленный над могилой «Священного отряда» у Херонеи, и по приказу турецкого султана его должны были вывезти в Стамбул. Но не успели – в Греции вспыхнула война за независимость, и туркам стало не до культурных ценностей Древней Эллады. Однако опасность подкралась к нему с другой стороны – по приказу командира одного из повстанческих отрядов его разбили на куски, думая, что внутри спрятаны сокровища. Сокровищ, естественно, не нашли, а льва чуть не сгубили – лишь в 1902 г. он был восстановлен греческими археологами. Так и стоит он на своем историческом месте, напоминая о подвиге воинов, павших за свободу и независимость Эллады.

Отец и сын

Великий греческий историк Полибий цитирует надпись, которая была на саркофаге Филиппа: «Он ценил радости жизни». Вот уж что-что, а радоваться жизни македонский царь умел, причем радовался так, что слава об этом дошла до наших дней. Сказать, что Филипп любил погулять – значит ничего не сказать, оргии правителя Македонии давно стали на Балканах притчей во языцех. Конечно, проводя большую часть жизни в боях и походах, постоянно балансируя на грани жизни и смерти, Филипп изматывал себя страшно, и понятно, что царский организм требовал разрядки – только беда царя была в том, что не знал он чувства меры и не мог вовремя остановиться. И иногда получалось по принципу – праздник каждый день. Ну а где много вина, там, понятно, и другие излишества нехорошие, и в итоге царский двор Македонии пользовался весьма дурной славой. «Если и был кто-нибудь во всей Греции или среди варваров, чей характер отличался бесстыдством, он неизбежно был привлечен ко двору царя Филиппа в Македонии и получил титул «товарища царя». Ибо в обычае Филиппа было славить и продвигать тех, кто прожигал свои жизни в пьянстве и азартных играх… Некоторые из них, будучи мужчинами, даже чисто брили свои тела; и даже бородатые мужи не уклонялись от взаимной скверны. Они брали с собой по два или три раба для похоти, в то же время предавая себя для той же постыдной службы, так что справедливо бы их называть не солдатами, а проститутками». Это отзыв историка Феопомпа, в свое время жившего при дворе Филиппа и лично все наблюдавшего.

Конечно, нехорошо так сильно злоупотреблять спиртным, особенно когда ты глава великой державы, – о пьяных выходках Филиппа на поле боя после битвы при Херонее была наслышана вся Эллада! Но была у царя еще одна страсть, которая в отличие от пьянства приводила к куда более серьезным последствиям – его необычайное распутство и женолюбие. Складывается такое впечатление, что Филипп не пропускал ни одной юбки, но и это было бы еще ничего, но уж очень ему нравилось жениться. А это, учитывая его статус, было чревато последствиями. И этим, кстати, он будет сильно отличаться от своего сына, который тоже был выпить не дурак, а вот в том, что касалось связей с женщинами, был гораздо воздержаннее, чем его отец. Ритор и грамматик Афиней привел список жен любвеобильного македонского царя: «Филипп всегда брал новую жену на каждой из его войн. В Иллирии он взял Аудату и имел от нее дочь Кинану. Он женился также на Филе, сестре Дерды и Махата. Желая выставить притязания на Фессалию, он прижил детей от фессалийских женщин, одна из них Никесиполида из Фер, которая родила ему Фессалонику, другая была Филинна из Лариссы, от которой он заимел Арридея. Дальше, он приобрел царство молоссов (Эпир), женившись на Олимпиаде, от которой имел Александра и Клеопатру. Когда он подчинял Фракию, там к нему перешел фракийский царь Кофелай, отдавший ему дочь Меду и большое приданое. Женившись на ней, он таким образом привел домой вторую жену после Олимпиады. После всех этих женщин он женился на Клеопатре, в которую влюбился, племяннице Аттала. Клеопатра родила Филиппу дочь Европу». Впечатляющий список, не правда ли? Но подобная ситуация вряд ли могла понравиться Александру, ведь пропорционально царским свадьбам могло увеличиваться и число претендентов на трон. Недаром сохранился его упрек, который он адресовал своему отцу по поводу его побочных детей, на что царь ответил: «Это чтобы ты, видя стольких соискателей царства, был хорош и добр и был обязан властью не мне, а себе самому» (Юстин). Александр совет принял к сведению, и когда пришло время брать власть в свои руки, он действительно был хорош – но не по-доброму.

А теперь давайте посмотрим на ситуацию глазами царевича: то, что царь-батюшка, бывало, в запой уходил и пирушки устраивал многодневные, вряд ли его сильно напрягало, ведь герои «Илиады» тоже немало времени за пиршественными столами проводили. Другое дело, что Филипп мог бы вести себя на этих мероприятиях поприличнее и посдержаннее как великий царь великой державы. Скорее всего, воспитанника Аристотеля явно коробили те грубости и пошлости, что творились в пиршественных залах царского дворца, но статус наследника обязывал его присутствовать. Гораздо больше его тревожила отцовская любвеобильность, ведь от этого напрямую зависело число конкурентов на царскую корону. То, что Олимпиада постоянно настраивала сына против Филиппа, сомнению не подлежит, и скорее всего главным аргументом в этом было то, что царь при желании может передать трон любому из своих детей. А вот это было для Александра неприемлемо – он был рожден царем, воспитан как царь и никем другим себя не видел. Надо думать, что когда Филипп приглашал Аристотеля, он отдавал себе отчет в том, что ученый будет воспитывать его наследника как будущего царя, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И Аристотель со своей задачей справился блестяще, Александр воспринимал себя как базилевса, который будет править после отца и никак иначе – а все разговоры о том, кто же все-таки будет наследником, воспринимал очень болезненно. Отсюда и стремление к излишней самостоятельности, а в итоге первый конфликт между ним и Филиппом не заставил себя долго ждать.

Пиксодар, сатрап Карии и правитель Галикарнасса, в свете предстоящего похода Филиппа на Персию, решил заключить военный союз с Македонией. А чтобы обозначить всю серьезность своих намерений, решил скрепить дело браком своей старшей дочери и царского сына Арридея – в Пеллу был послан его приближенный Аристократ, чтобы обговорить все детали. В принципе, шаг Пиксодора был логичен: он прекрасно понимал, что правитель такой могущественной державы, как Македония, никогда не согласится на брак своего сына и наследника с его дочерью, а потому принял, как ему казалось, вполне разумное решение – сосватать ее за другого, пусть даже и слабоумного, но тоже царского сына. В принципе, такое решение устраивало всех – и Пиксодора, и Филиппа, но, как оказалось, оно не устраивало человека, к которому не имело вообще никакого отношения – Александра. Даже, можно сказать, не его, а его окружение и, само собой, ненаглядную матушку. «Опять пошли разговоры; и друзья, и мать Александра стали клеветать на его отца, утверждая, будто Филипп блестящей женитьбой и сильными связями хочет обеспечить Арридею царскую власть» (Плутарх). Разговоры, по сути своей, дурацкие и не имеющие под собой ни малейшего основания – такой великий политик и реалист, как Филипп, никогда бы не передал трон Македонии психически нездоровому человеку. Он прекрасно осознавал, чем подобное самодурство может закончиться для страны, и никогда бы такое решение не принял. То, что мать повела подобные разговоры, вполне понятно, ни малейшего повода настроить сына против отца она не упускала. А вот поведение друзей, мягко говоря, удивляет, особенно таких здравомыслящих, как Гарпал и Птолемей. Возможно, в другой ситуации Александр на провокацию бы и не поддался, но вопрос престолонаследия был для него больным, и, не разобравшись что к чему, он сгоряча наворотил дел: «послал трагического актера Фессала в Карию, поручив ему убедить Пиксодара отвергнуть незаконнорожденного и к тому же слабоумного Арридея, а вместо этого породниться с Александром. Этот план понравился Пиксодару гораздо больше первоначального» (Плутарх). То, что план понравился Пиксодару, понятно: одно дело – дурачок без права на трон, а другое – законный наследник, но сатрапу, наверное, и в голову не могло прийти, что царевич занялся самодеятельностью и не согласовал этот вопрос со своим грозным отцом. А вот Филиппу подобное самоуправство явно не понравилось и вывело из душевного равновесия: «Царь горько корил сына и резко бранил его, называя человеком низменным, недостойным своего высокого положения, раз он хочет стать зятем карийца, подвластного царю варваров. Коринфянам же Филипп написал, чтобы они, заковав Фессала в цепи, прислали его в Македонию. Из остальных друзей Александра Филипп изгнал из Македонии Гарпала, Неарха, а также Эригия и Птолемея; впоследствии Александр вернул их и осыпал величайшими почестями». Судя по всему, Александр в этом вопросе так до конца и не разобрался, раз тех, кто его подставил, «осыпал величайшими почестями». А вот Филипп поступил гуманно: вместо того чтобы за подстрекательство – головы с плеч, взял да просто выгнал. Но явно не по доброте душевной, а чтобы не обострять конфликт с сыном. Вроде дело замялось, все утряслось, но тут разразился новый скандал, куда более серьезный, чем предыдущий, – да и последствия были гораздо печальнее.

* * *

«Однако неприятности в царской семье, вызванные браками и любовными похождениями Филиппа, перешагнули за пределы женской половины его дома и стали влиять на положение дел в государстве; это порождало многочисленные жалобы и жестокие раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра против отца» (Плутарх). Но самое примечательное, что значительную часть вины за происшедшее в семье несет и сама Миртала – Олимпиада. Когда однажды македонский царь явился исполнить свой супружеский долг и переступил порог спальни, то он был шокирован открывшимся перед ним зрелищем – рядом с женой на простыне лежала громадная змея. Филиппу не было дела ни до поклонения Дионису, ни до культа Кабиров, поскольку его это напрямую не касалось, но он, очевидно, испытал страшное отвращение к тому, что увидел. Осознать, что эти отвратительные ритуалы творятся у тебя дома, да еще в собственной спальне, было очень неприятным открытием. И его реакция на происшедшее была вполне нормальной и предсказуемой – дорогу на женскую половину он забыл. Возможно, ситуацию со временем и удалось бы стабилизировать, но тут вновь Олимпиада сделала глупость – то, что она усиленно распространяла слухи о божественном происхождении своего сына, теперь сыграло против нее. Повсюду утверждая, что Александр – не сын Филиппа, а Зевса, она помимо своей воли заронила в душу царя подозрение в супружеской неверности, ну а ходившая по македонскому двору байка о том, что Филипп лишился глаза, когда наблюдал, как его жена отдается богу, была обидна царю как мужчине. И дело кончилось тем, что его жена стала вызывать у него все большую неприязнь, которая со временем все усиливалась. Ситуация была накалена до предела и тут грянул гром – царь соизволил в очередной раз жениться. Мало того, что Филипп для невесты был староват и годился ей в отцы – поползли слухи, что ребенок от этого брака сможет занять македонский престол в обход Александра. Дело в том, что невеста царя, Клеопатра, была представительницей старой македонской знати, и если бы у царя родился сын, то он был бы чистокровный македонец, а Александр всегда помнил, что он – наполовину молосс. Поэтому враждебность царевича к предстоящей свадьбе понять нетрудно – а мать всячески подогревала его настроения. И в итоге на свадьбе произошел взрыв, все, что долго копилось у всех участников конфликта, вырвалось наружу.

«Аттал, дядя невесты, опьянев во время пиршества, стал призывать македонян молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник престола. Взбешенный этим Александр вскричал: «Так что же, негодяй, я по-твоему незаконнорожденный, что ли?» – и швырнул в Аттала чашу. Филипп бросился на сына, обнажив меч, но, по счастью для обоих, гнев и вино сделали свое дело: царь споткнулся и упал. Александр, издеваясь над отцом, сказал: «Смотрите, люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу» (Плутарх). Но дело на этом не закончилось, и пока все не отошли от пьяного угара, Александр, прикинув возможные варианты развития событий, быстренько забрал свою матушку и рванул к ней на родину – в Эпир. Оставив ее под присмотром брата Александра Эпирского, сам он ушел в Иллирию, к царю Плеврату, который являлся врагом Филиппа. За власть Александр собирался драться до конца, даже со своим отцом. А вот царь Македонии оказался действительно в дурацком положении – его сын и наследник, надежда и опора примкнул к его врагам, а это ставило под угрозу весь тщательно подготовленный поход в Азию. Стоит царю уйти с войском – и что помешает Александру объявиться в Македонии, но уже не как наследнику, а как царю? А если с Филиппом что-то случится, то кто примет власть над страной? Детей у царя много, и даже племянник имеется, только о том, как управлять и что делать со страной, они понятие имеют довольно смутное, а этот уже – готовый правитель, спасибо Аристотелю.

И как ни крути, а Филиппу пришлось идти со своей родней на мировую. «С отцом, который звал его обратно, Александр примирился неохотно и вернулся против своей воли, уступив только просьбам родственников» (Юстин). И возникает вопрос – это каких, собственно, родственников и что за интерес им был мирить Александра с отцом? А этим родственником мог быть только один человек – Александр Эпирский, дядя царевича, и интерес его назывался Клеопатра, дочь Филиппа. Мало того, что царь Эпира был обязан Филиппу троном, он теперь становился еще и его зятем, а это уже несколько другие отношения. Правда, Плутарх приводит несколько иную версию развития событий: «В это время коринфянин Демарат, связанный с царским домом узами гостеприимства и пользовавшийся поэтому правом свободно говорить с царем, приехал к Филиппу. После первых приветствий и обмена любезностями Филипп спросил его, как ладят между собою греки. «Что и говорить, Филипп, кому как не тебе заботиться о Греции, – отвечал Демарат, – тебе, который в свой собственный дом внес распрю и беды!» Эти слова заставили Филиппа одуматься, и он послал за Александром, уговорив его, через посредничество Демарата, вернуться домой». Скорее всего обе эти версии имели место быть, так как одна другой не противоречат, а в итоге все царское семейство вновь собралось в Македонии. Филипп затеял грандиозные торжества по случаю свадебной церемонии своей дочери и царя Эпира, а затем планировал выступить в поход против персов. Македонский корпус под командованием Пармениона и Аттала, дяди царицы Клеопатры, уже высадился в Малой Азии и вступил в бой против войск Царя царей. Время поджимало, но Филипп твердо решил сначала провести торжественное мероприятие, которое он планировал превратить в большое политическое шоу, и лишь потом идти на войну. Свадьба состоялась, а вот в поход царь Македонии так и не выступил – боги распорядились иначе.

Жертвоприношение

«Бык увенчан цветами, и близок тот, кто его заколет» (Диодор) – такое предсказание было дано Филиппу прорицателями накануне его смерти. Естественно, царь истолковал его так, как было выгодно ему, подразумевая под жертвенным быком Персидскую державу, и даже на миг не допуская, что этим быком является он сам. Македонское царство его стараниями находилось на вершине могущества, а он сам на вершине славы и успеха. Филипп достиг всего, к чему стремился, и теперь приступал к осуществлению главного дела своей жизни, как он его понимал: походу на Восток. Приготовления закончены, войско под командованием Аттала и Пармениона ведет боевые действия в Малой Азии, и, как закончится свадьба дочери, он присоединится к ним со всей армией. Он и свадьбу-то затеял, чтобы во время своего отсутствия было кому прикрыть с запада рубежи его державы, здесь надежный родственник мог бы очень помочь. Исходя из свидетельств античных авторов, видно, что свадьба была грандиозной, гости съехались со всей Греции в невиданном количестве, но Филипп не был бы Филиппом, если бы не вложил во все политический подтекст. «Он решил предстать перед греками как человек любезный и соответствующий присвоенному отличию, – верховному главнокомандованию, с соответствующим случаю гостеприимством» (Диодор). Саму свадьбу он объединил с торжественными жертвоприношениями олимпийским богам, примешав ко всему и религиозный оттенок, а также еще решил устроить роскошные состязания в честь муз, чем привлек еще больше гостей. «Так большое число людей собрались вместе со всех сторон на праздник, игры и бракосочетание, которые отмечались в Эгах в Македонии» (Диодор). Получается так: не хочешь на свадьбу – приезжай и почти богов, если безбожник – гуляй на свадьбе, а если ни туда ни сюда, то иди и насладись состязаниями. Все авторы подчеркивают огромное количество народа, съехавшегося в Эги, эти торжества должны были стать своеобразным триумфом Филиппа. Македонский царь гулять любил и умел, и поэтому можно представить, что творилось в древней македонской столице. На следующее утро были назначены игры, и еще не отошедшие от обильных возлияний гости затемно потянулись в театр, где должны были проходить состязания. Торжественное шествие в честь открытия началось с восходом солнца, и вновь Филипп решил всех поразить своим размахом. И здесь Диодор приводит один интересный момент, на который стоит обратить внимание. «Наряду со всякого рода выставленными богатствами Филипп включил в процессию статуи двенадцати богов, выполненных с большим искусством и блестяще украшенных, вызванных показать богатство и привести зрителя в трепет, а вместе с ними была пронесена тринадцатая статуя самого Филиппа, изображающая его богом, так что царь самолично возвел себя на престол среди двенадцати богов». Ничего не напоминает? Правильно, его сын тоже объявит себя богом, только произойдет это не в Греции, где на такое деяние посмотрели бы довольно косо, а в Египте, там подобные действия в порядке вещей. Значит, можно сказать и так, что, объявляя себя богом, Александр новатором в этом не был, лавры первооткрывателя и здесь принадлежали его отцу. Другое дело, что македонский царевич это заметил и сумел оценить по достоинству, в дальнейшем взяв на вооружение. А вот что планировал дальше со своей божественностью делать Филипп, так и осталось неизвестным, ибо побыть богом ему было суждено совсем немного времени.

Царь Македонии, решив показать собравшимся, что среди своего народа ему ничего не страшно и бояться некого, отсылает свою охрану и идет в театр один. И по пути получает удар мечом, от которого умирает. Вот как это выглядит у Юстина: «Не было недостатка и в великолепных зрелищах; Филипп отправился посмотреть на них без телохранителей, между двумя Александрами, сыном и зятем. Воспользовавшись этим, молодой человек из македонской знати, по имени Павсаний, ни в ком не возбуждавший подозрений, стал в узком проходе и заколол Филиппа, когда тот шел мимо него». А теперь посмотрим, что у Диодора: «Когда Филипп направил своих присутствующих друзей идти впереди него в театр, в то время как охранники держались на расстоянии, он, увидев, что царь остался один, бросился на него, вонзил кинжал под ребро и вытянул его из мертвеца, а затем побежал к лошадям у ворот, которых он приготовил для своего бегства». Какой вывод можно сделать из источников? А такой, что в момент убийства Филипп оказался совершенно один, охрану он сам не взял, а вот идти по узкому проходу, между сыном и зятем, как он шел до этого, стало невозможно, и те прошли вперед. Стоявший в проходе Павсаний, судя по всему, подозрений абсолютно никаких не вызывал, и его появление там воспринималось как само собой разумеющееся. Но вот что занятно – в погоню за убийцей бросились телохранители наследника, а не Филиппа, которые поспешили к нему. Но царь был уже мертв, а вот друзья Александра догнали убийцу и прикончили на месте, истыкав копьями – а ведь могли бы и взять живым, у Диодора четко написано, что Павсаний зацепился за виноградную лозу и упал. И судя по всему, убили там, где видеть не могли – виноградные лозы ни в театре, ни на главных улицах городов не растут.

* * *

Так кто же был этот Павсаний – одиночка или же за ним кто-то стоял? Ищи того, кому это выгодно, вот первое правило при раскрытии преступлений. Но тут-то как раз оно и не поможет, ибо смерть Филиппа была выгодна очень многим. Во-первых, Александру и Олимпиаде, во-вторых, персам, в-третьих, тем же грекам, и, наконец, даже князьям из горной Македонии – ну и как тут определить, кому нужнее? Какую выгоду каждый из них получал в случае смерти царя, и так ясно, поэтому посмотрим, а какой же интерес был у Павсания убивать Филиппа. Диодор сообщает, что «Македонец Павсаний происходил из знатного рода из Орестиды». Это само по себе примечательно, ибо наводит на мысль о связях с князьями горной Македонии и их причастности к убийству. А вот что по этому поводу сообщает Юстин: «Павсаний этот еще в ранней юности подвергся насилию со стороны Аттала (того самого, дядюшки царицы Клеопатры), причем этот и без того позорный поступок тот сделал еще более гнусным: приведя Павсания на пир и напоив его допьяна неразбавленным вином, Аттал сделал его жертвой не только своей похоти, но и предоставил его и остальным своим сотрапезникам, словно Павсаний был продажным распутником, так что Павсаний стал посмешищем в глазах своих сверстников. Тяжко оскорбленный, Павсаний несколько раз обращался с жалобами к Филиппу. Павсанию отводили глаза ложными обещаниями, да еще и подшучивали над ним, а врагу его – он видел – дали почетную должность военачальника; поэтому он обратил свой гнев против Филиппа и, не будучи в состоянии отомстить обидчику, отмстил несправедливому судье». Но тут возникает вопрос – а что, собственно, мешало ему добраться до Аттала? Подкараулить македонского полководца гораздо проще, чем убить царя, ведь Аттал, надо думать, околачивался во дворце постоянно, и пока его не отправили в Азию с корпусом, был вполне доступен для мести. Но нет, Павсаний предпочитает надоедать Филиппу, а сам не делает ничего, а потом вдруг решает убить македонского царя, хотя до этого вполне мог и обидчика. Интересные подробности сообщает Диодор: «Павсаний тем не менее неумолимо вынашивал свой гнев и жаждал отомстить за себя, а не только тому, кто совершил несправедливость, но и тому, кто отказался отомстить за него. В этом замысле его особенно поощрял софист Гермократ. Он был его учеником, и когда он спросил в ходе своего учения, как можно стать самым известным, софист ответил, что надо убить того, кто совершил великие дела, и сколь же долго как будут помнить его, столь же долго будут помнить и его убийцу». Но в этом разговоре с софистом и слова нет о мести, здесь скорее Павсанию лавры Герострата покоя не дают! А вот почему его поощрял Гермократ и на кого сей софист работал, узнать было бы очень интересно. Можно предположить, что сначала Павсанию и в голову не приходило убивать царя, должен же он был понимать, что теперь Аттал Филиппу – родственник, и вряд ли будет наказан. Значит, кто-то должен был подсказать, объяснить и направить на путь истинный. И этот кто-то мог быть кто угодно – хотя бы и тот же Гермократ или некто другой.

И здесь хотелось бы обратить внимание на то, имел Александр отношение к убийству или нет. «Думали также, что Павсаний был подослан Олимпиадой, матерью Александра, да и сам Александр не был, по-видимому, не осведомлен о том, что замышляется убийство его отца… Александр же опасался встретить соперника в лице брата, рожденного мачехой» (Юстин). Но вот что хотелось бы заметить: на момент убийства Александр – единственный законный наследник Филиппа, которого любят в армии и знает народ, слабоумный Арридей в счет не идет. Родится у Филиппа и Клеопатры новый сын или нет – написано вилами на воде, и случись что с царем после того, как он избавится от Александра, Македония останется без правителя со всеми вытекающими отсюда последствиями. А Филипп все это прекрасно понимал и вряд ли вынашивал планы отстранения старшего сына от власти, недаром он с ним помирился накануне. А возможно даже, и был у них разговор о престолонаследии, и отцу удалось убедить сына в том, что ничего плохого он ему не желает. Сейчас трудно сказать что-то определенное, но, на мой взгляд, в данной ситуации Александр чувствовал себя при македонском дворе достаточно уверенно, отношения с Филиппом стали более-менее налаживаться, и вряд ли бы он пошел сейчас на убийство отца. А вот мать царевича – совсем другое дело.

Гордая и властная царица, жрица древнего культа Кабиров, чувствовала себя униженной и прекрасно понимала, что та роль, которую раньше при македонском дворе играла она, теперь будет принадлежать другой. И ситуация может измениться только в том случае, если царем станет сын, а главный виновник ее позора отправится к Аиду. «Олимпиада не менее страдала от того, что ее отвергли и предпочли ей Клеопатру, чем Павсаний, – от своего позора» (Юстин). Получается что-то по принципу – вот и встретились два одиночества. Но тот же Юстин указывает, что оскорбленная царица искала и другие пути мести своему неверному мужу: «Олимпиада со своей стороны побуждала своего брата Александра, царя Эпира, к войне с Филиппом и достигла бы цели, если бы Филипп не сделал Александра своим зятем, выдав за него дочь». Ну, тут трудно говорить, начал бы Эпирец войну с Филиппом или нет – ведь троном он, в конечном итоге, был обязан именно ему, да и не Эпиру было воевать с Македонией – весовые категории разные. Александр Эпирский был реалистом и ввергать свой народ в войну из-за оскорбленных чувств сестры вряд ли бы стал – времена Троянской войны канули в Лету. Так что вполне возможно, что, не найдя понимания у брата, Олимпиада и решила привлечь к делу Павсания. Да и поведение ее после смерти мужа наводит на определенные размышления: «Когда же она, услыхав об убийстве царя, поспешила на похороны под предлогом исполнения последнего долга, то она в ту же ночь возложила на голову висевшего на кресте Павсания золотой венец. Никто, кроме нее, не мог отважиться на это, раз после Филиппа остался сын. Спустя немного дней она сожгла снятый с креста труп убийцы над останками своего мужа и приказала насыпать холм на том же месте; она позаботилась и о том, чтобы ежегодно приносились умершему жертвы согласно верованиям народа» (Юстин). Но если посмотреть на это с другой стороны и допустить, что к убийству она отношения не имеет, то и тогда ее поведение будет понятным: одним ударом меча Павсаний вернул ей прежнее положение, сделав царем ее сына. Как она должна относиться к человеку, который покарал того, кто ее страшно оскорбил и унизил? Олимпиада наглядно показывала всем свое торжество, ей просто необходимо было, чтобы все видели, что боги на ее стороне. «Наконец, она посвятила Аполлону меч, которым был заколот царь, от имени Мирталы; это имя Олимпиада носила в младенчестве. Все это она делала настолько открыто, как будто она боялась, что преступление, совершенное ею, будет приписано не ей» (Юстин). А чего и кого ей, собственно, было бояться, ведь царем стал ее любимый и ненаглядный сынок, и из ее действий складывается такое впечатление, что на мнение окружающих ей было глубоко наплевать, главное – она снова царица!

Еще раз обращу внимание на то, что Павсаний был родом из Орестиды, которая, как и Линкестида, раньше управлялась родовыми князьями. И не случайно первыми, на кого пало подозрение, были именно представители высшей македонской аристократии из этих в прошлом независимых княжеств. И, наконец, у Арриана мы находим момент, где Александр, отвечая на письмо Царя царей, прямо называет персов виновниками смерти отца: «Отец мой умер от руки заговорщиков, которых сплотили вы, о чем хвастаетесь всем в своих письмах». Что ж, такая версия тоже имеет право быть, персидское золото могло подкупить как македонских аристократов, так и греческих демократов. И потому, подводя итог всему изложенному, можно сделать такой вывод – мы никогда не узнаем, кто же направил руку Павсания и был главным вдохновителем убийства. А строить всякие версии и предположения, выдавая их за истину в последней инстанции, мне просто не хочется, этого добра и в других книгах хватает, кому интересно, могут почитать.

* * *

После смерти Филиппа при македонском дворе произошла самая настоящая резня. Первым делом Олимпиада расправилась со своей ненавистной молодой соперницей: сначала на глазах Клеопатры убили ее дочь, а затем повесили и ее саму. Царица лично присутствовала при этом убийстве, утоляя свою жажду мести, и впоследствии из-за этого произошла ее ссора с Александром – молодой царь был возмущен таким неоправданным зверством. Зато сам он со своими врагами расправился не менее жестоко. Самыми первыми по подозрению в убийстве были схвачены два князя области Линкестиды – Геромен и Аррабей, их казнили перед могильным курганом Филиппа как главных подозреваемых. А вот третий их брат, Александр, повел себя совершенно неожиданно – в полном вооружении он явился к сыну Олимпиады и одним из первых признал его царем. Александр это запомнил и в дальнейшем при каждом удобном случае продвигал Линкестийца наверх – тот быстро дослужился до командира фессалийской конницы, а пост этот в армии был один из важнейших. Но скорее всего не сам потомок гордых и независимых князей до подобного решения дошел, а надоумил его любимый тесть – ближайший соратник Филиппа, Антипатр. И потому до поры до времени Александру Линкестийцу жаловаться на жизнь не приходилось. А вот следующей жертвой молодого царя стал его брат по отцу – Каран, другого же брата, Арридея, рожденного от танцовщицы и страдавшего слабоумием, Александр пощадил, не видя в нем опасного конкурента. Зато его двоюродный брат Аминта, сын царя Пердикки III, тоже не избежал печальной участи, конкурентов по царскому приказу резали одного за другим. Хотя если мы оглянемся назад, то увидим, что и Филипп, взойдя на трон, делал то же самое – таковы были кровавые традиции македонского двора. В этих сложных обстоятельствах Александр действует очень быстро – не успела высохнуть кровь на каменных плитах царского дворца, как по его приказу собирается народное собрание – и новый царь обращается к народу. Судя по всему, смысл его речи свелся к тому, что царь новый, но политический курс останется прежним, ему просто необходимо успокоить народ и избежать возможных волнений. Молодой человек прекрасно помнит, что он македонец только наполовину, понимает, что борьба за власть в самом разгаре и любая ошибка может стоить ему жизни. Главное здесь – расположить к себе македонцев, и это ему блестяще удается: «Македонян он освободил от всех государственных повинностей, кроме военной службы; этим поступком он заслужил такое расположение со стороны всех окружающих, что стали говорить: на престоле сменился человек, но доблесть царская осталась неизменной» (Юстин).

Но главной проблемой для молодого царя оказался Аттал, дядя погибшей молодой царицы. И опасен он был не сам по себе, а тем, что под его командованием были войска, среди которых он пользовался популярностью. Да и какую позицию займет Парменион, пока было непонятно, старый полководец демонстрировать свою лояльность не спешил. Поэтому, понимая, что Азиатский корпус при желании может очень сильно осложнить ему жизнь, Александр принял меры – и один из его друзей, Гекатей, отправился с отборным отрядом в Малую Азию, имея приказ доставить Аттала в Македонию живым или мертвым. Живым не получилось, но и так обошлось, а Пармениону, судя по всему, удалось успокоить взбудораженные войска и доказать свою преданность новому режиму. Вряд ли такая операция прошла бы успешно без его участия, в дальнейшем Парменион всегда пользовался полным доверием своего царя, но – до определенного момента. В конечном итоге Александр власть захватил и удержал – хотя вряд ли такое было бы возможно без поддержки армии и помощи Антипатра, одного из полководцев Филиппа. Антипатр поставил на молодого царевича – и выиграл, получив от последнего почет и уважение. И теперь и македонцы, и окружающие народы замерли в ожидании – чего, собственно, ждать от нового царя и каковы будут его дальнейшие действия. А кое-кто всерьез задумался – а не воспользоваться ли македонской смутой, чтобы сбросить тяжелую руку ее правителей?

* * *

К западу от города Фессалоники расположена деревня Вергина, в древности Эги, знаменитая тем, что там находятся гробницы македонских царей, и Филиппа II в частности. Когда они были раскопаны в 1974 г., то оказалось, что они не только хорошо сохранились, но и были не разграблены. Кроме Филиппа там захоронена Олимпиада, его внук, сын Александра Великого, а также жена Завоевателя, Роксана. В настоящее время под погребальным курганом находится великолепный музей, где выставлены вещи, найденные в гробницах. А вот примерно в 2 км от Вергины, в местечке под названием Палатица, находится то, что осталось от дворца македонских царей. И совсем рядом расположен театр, тот самый, куда смело вошел македонский царь Филипп II и где принял смерть от меча своего телохранителя.

Македонский блицкриг

Устроив более-менее внутренние дела Македонии, Александр решил заняться делами внешнеполитическими. Очень хорошо прокомментировал сложившуюся ситуацию в Греции Плутарх: «Филипп только перевернул и смешал там все, оставив страну в великом разброде и волнении, вызванном непривычным порядком вещей». Первыми, с кем договорился молодой македонский царь, были фессалийцы и амбракиоты. С Фессалией македонцев связывали особые отношения, многие из местной аристократии служили в царской армии. А вот с собственно Элладой было сложнее, поэтому, исходя из сложившейся ситуации, Александр выступил с войском на Пелопоннес. Демонстрация силы должна была остудить те горячие головы, которые, пользуясь смертью Филиппа II, решили, что могут взять реванш за поражение у Херонеи. По утверждению Арриана, «были кое-какие волнения и в Афинах» и царь решил задавить недовольство в самом зародыше. Прибыв в Беотию и демонстративно расположившись лагерем у стен Фив, Александр быстро привел в чувство поборников греческой независимости – даже неистовый Демосфен был вынужден замолчать. Молниеносные и решительные действия Александра настолько перепугали тех, кто раньше относился к нему пренебрежительно, что афиняне стали запасаться продовольствием и чинить городские стены, а в македонский лагерь отправили посольство с извинениями, что замедлили с вручением царю гегемонии. И что самое интересное, в состав посольства включили Демосфена – то ли чтобы немного царя позлить, то ли чтобы дать ему шанс избавиться от неугомонного оратора. Скорее всего последнее, потому что поборник демократических ценностей почуял неладное и удрал с полдороги. Однако Александр принял послов дружелюбно, обнадежил, что зла на них не таит, и когда были подтверждены прежние договоренности с Филиппом, отпустил с миром. Затем снялся с лагеря и, быстро прибыв в Коринф, собрал там общеэллинское собрание, к которому обратился с просьбой вручить ему командование в войне с Персией. Свое пожелание он обосновал тем, что до этого командующим был его отец, а он является его наследником и преемником. Естественно, что в просьбе ему отказано не было, лишь спартанцы, живущие в мире иллюзий и воспоминаний о собственном величии, уперлись и ответили ему: «что им от отцов завещано не идти следом за другими, а быть предводителями» (Арриан). По большому счету, Александру было на их мнение наплевать, он и без спартанцев мог обойтись. Быстро разобравшись с греческими делами, царь вернулся в Македонию.

Между тем подготовка к войне с державой Ахеменидов шла полным ходом, но Александра все больше и больше стала тревожить обстановка, складывающаяся на северных и западных границах страны. Узнав о смерти Филиппа, одни варварские племена пришли в волнение, а некоторые открыто восстали – и в итоге ситуация требовала личного вмешательства Александра. Но было и еще одно: судя по всему, молодой царь навсегда уяснил одну простую вещь – если выступил в поход, то в тылу должно быть спокойно. Этому правилу он будет следовать всю свою жизнь, а потому поход против фракийских и иллирийских племен был решен и рассматривался в контексте похода в Азию. И едва только наступила весна, македонская армия во главе с царем выступила в поход.

Пройдя Амфиполь и перейдя стекающую с Родопских гор реку Несс, Александр остановил свое войско у горы Гем (современное название – Курбетска-Планина). Причина для остановки была, потому что ущелье, через которое шла дорога на гору, было занято враждебными фракийскими племенами. Фракийцы к встрече с врагом подготовились основательно, втащив на гору огромное множество телег, которые надеялись столкнуть на приблизившуюся македонскую армию, и разрушить ее боевой строй. Ну а дальше по их плану должна была быть стремительная атака вниз по склону горы и бегство разгромленного противника. Но молодой царь замысел врага разгадал и тут же приступил к осуществлению своего плана, который был прост и изящен. Войскам был дан приказ – начинать наступление вверх по склону, а когда варвары столкнут свои телеги, то там, где позволяет местность, расступиться, а где нет, то воинам ложиться на землю и закрываться щитами – телеги через них просто перекатятся и вреда не причинят.

Все случилось именно так, как и предвидел Македонец: там, где позволяли условия, фаланга расступилась и фракийские повозки промчались мимо, в других местах солдаты падали на землю и, закрывшись щитами, пропускали телеги над собой. Самое удивительное, что обошлось без жертв! Вперед сразу же выбежали лучники и начали поражать фракийцев стрелами, пока фаланга смыкала строй. А затем последовала атака тяжелой пехоты, и фракийцы ударились в бегство – около 1500 их воинов остались лежать на поле боя. Легковооруженные, быстрые на ногу и хорошо знавшие местность, они сумели уйти от погони, зато победителям достались их семьи и все добро, которое они потащили с собой. Отправив добычу распродавать в города побережья, Александр перевалил через Гем и подошел к речке Лигин, где находились земли племени трибаллов. Там он узнал, что царь этого племени по имени Сирм всех женщин и детей отправил на большой остров посреди реки Истр (Дунай). Вскоре туда удрал и сам царь трибаллов, а основная масса его воинов вышла к реке Лигин, откуда только что ушла македонская армия. Узнав о встречном движении врага, Александр армию развернул и атаковал трибаллов, когда те были заняты постройкой лагеря. Оказавшись застигнутыми врасплох, те бросились к лесу, который находился у реки, и там встали в боевые порядки, не желая вступать в бой на открытой местности. Но вперед выбежали македонские лучники, пращники, метатели дротиков и забросали врагов метательными снарядами. Один за другим воины трибаллов стали валиться на землю, стрелы, дротики и камни легко находили своих жертв среди не защищенных доспехами людей. Не желая нести потери, варвары ринулись в атаку на легкую пехоту и, покинув спасительный лес, оказались на открытом пространстве. Удар царской кавалерии по флангам и атака фаланги в лоб опрокинули трибаллов, и те снова ударились в бегство, во время которого было перебито около 3000 человек. Убитых было бы больше, но наступила ночь, да и густой лес, в котором скрылись беглецы, остановил погоню: «македонцы же, по словам Птолемея, потеряли 11 всадников и около 40 пехотинцев» (Арриан).

Дав войскам 3 дня отдыха, Александр вновь повел своих людей к Истру. Там его ожидало 5 кораблей, пришедших из Византия, и царь, погрузив на них легкую и тяжелую пехоту, попытался захватить остров – однако кораблей было мало и, соответственно, много войск на них не посадишь. А трибаллов и присоединившихся к ним фракийцев было много, и мало того, на противоположном берегу собиралось войско гетов, и как подозревал Александр, явно для того, чтобы оказать помощь запертым на острове. А потому их следовало опередить, и Македонец решил нанести удар первым. По его приказу собрали все лодки и челноки в окрестностях, меха, из которых делают палатки, он велел набить сеном и в итоге ночью переправил 1500 всадников и 4000 пехоты. Высадились по-хитрому, в таком месте, где хлебные колосья стояли в полный рост и за ними не было видно человека. А наутро царь начал наступление на варваров: «На рассвете Александр повел пехоту через хлеба, приказав воинам держать сариссы наискось и раздвигать колосья, пригибая их. Так они вышли на необработанное пространство. Всадники следовали сзади, пока фаланга не прошла через хлеба» (Арриан). И пока македонские солдаты вытаптывали урожай, геты, ничего не подозревая, мирно спали в своих палатках – им и в голову не могло прийти, что противник за одну ночь организует переправу. Пройдя через хлебные поля, армия Македонии развернулась в боевой порядок и атаковала врага. Хоть у гетов и было численное преимущество – 4000 всадников и 10 000 пехоты, а вот шансов на победу у них не было. Стремительное форсирование реки и атака на рассвете застали их врасплох, а потому после первого же столкновения они обратились в бегство. Гетов гнали до ворот их города, а поскольку его укрепления были слабыми, то и защищать их никто не собирался. Разбитые наголову варвары старались только спасти свои семьи, вывести их из города, который внезапно превратился в ловушку. Дальше бегство продолжалось – они стремились как можно скорее уйти от берегов Истра. А город со всеми богатствами и имуществом достался победителю – геты не успели ничего из него вывезти. Добычу переправили на другой берег, а сам город сожгли – варварам в наказание, а остальным – в назидание. И похоже, что урок пошел впрок: «прибыли к Александру послы от других независимых племен, живущих возле Истра, а также от Сирма, царя трибаллов. Пришли послы и от кельтов, живущих у Ионийского залива» (Арриан). Таким образом, дела на северной границе были улажены и руки Александра в какой-то степени оказались развязанными – в такой ситуации от молодого царя требовалась быстрота, и он ее продемонстрировал.

* * *

Во время похода к агрианам и пеонам к Александру пришло известие о том, что восстали иллирийцы. «Клит, сын Бардилея (того самого, погибшего в битве с Филиппом), отпал от него, и к нему присоединился Главкия, царь тавлантиев. Сообщили ему, что и автариаты собираются напасть на него в пути» (Арриан). Тавлантии – древнее иллирийское племя, проживавшее около города Эпидамна (сов. Дуррес), на побережье Адриатического моря, и ничего удивительного нет в том, что они пришли на помощь своим соотечественникам. Иллирийская граница полыхнула огнем, но Александр был уверен, что справится и с этой напастью. Царь агриан Лангар прибыл на встречу с ним и обещал, что окажет помощь македонскому царю, напав на земли автариатов, о которых был весьма невысокого мнения. Царь сказал – царь сделал, и агриане под командованием Лангара вторглись во вражескую страну, подвергнув ее разгрому и опустошению. Теперь пробил час Клита, сына Бардилея, и Главкия. Македонская армия перешла реку Эригон и подошла к городу Пелий, в котором, укрывшись за мощными укреплениями и ожидая помощи от тавлантиев, засел царь Клит. Но он не просто там сидел и ждал, нет, часть войск хитрец расположил на покрытых лесом горах, которые окружали город, и в случае македонской атаки они бы обрушились на штурмующих с тыла. Причем, пользуясь тем, что горы заросли густым лесом, они могли атаковать в любом месте, подойдя туда незамеченными. А если бы подошел и Главкия со своими войсками, то положение македонцев сильно осложнилось. Однако по какой-то причине царь тавлантиев не пришел, и иллирийцы, видя, что Александр подводит армию к городу, ринулись в бой без подкреплений. Но в рукопашной шансов против македонской тяжелой пехоты у них не было – насколько лихой была атака, настолько поспешным было и отступление. В итоге город был осажден и Александр приступил к тесной блокаде, окружая его укреплениями.

А на следующий день явился тот, кого так долго ждал царь Клит – Главкия со своим войском – теперь уже македонская армия оказалось заблокированной у городских стен, и ни о каком приступе и речи быть уже не могло. Судя по всему, дала себя знать и продовольственная проблема, потому что в такой сложной ситуации Александр был вынужден отправить полководца Филота с отрядом на поиски провианта. Разделение армии в таких условиях было очень опасно, но, судя по всему, у царя просто не было выбора, иначе его войскам грозил бы голод. Зато царю тавлантиев сразу же доложили о том, что значительный македонский отряд ушел из лагеря, и тот, сразу же сообразив, что к чему, выступил за ним следом, в надежде уничтожить. Но и македонская разведка свой хлеб ела недаром, и Александр с гипаспистами, лучниками и агрианами ринулся на помощь Филоту, основную армию оставив держать город в блокаде: узнав о приближении царя, тавлантии ушли. Но это не решало проблему в целом, и молодой царь понимал – надо уходить, иначе его армия так и останется здесь на веки вечные. Но это хорошо понимали и его враги, и шанс уничтожить македонскую армию у них был – они и решили им воспользоваться. «Клит же и Главкия думали захватить Александра, пользуясь бездорожьем: они заняли и горные высоты, послав туда множество всадников, множество метателей дротиков, пращников, да немало и гоплитов; оставшиеся в городе собирались присоединиться к уходившим. Место, где лежал проход для Александра, узкое и лесистое, с одной стороны было отрезано рекой, с другой – поднималась очень высокая гора, вся в стремнинах, так что и четырем воинам со щитами было не пройти в ряд» (Арриан). На руку противнику здесь было все: и ситуация, в которой оказался молодой македонский царь, и численное преимущество, и, конечно, условия местности, которые играли здесь решающую роль. Вне всякого сомнения, их план бы удался, если бы армией врагов командовал кто-то другой – не Александр. Другое дело, почему эта самая армия оказалась в такой сложнейшей ситуации и кто ее туда загнал – ответ лежит на поверхности. Но царь Македонии, сам создав себе трудности, готовился их с честью преодолеть и при этом стяжать себе славу.

Флавий Арриан, писавший о походах македонского царя, был профессиональным военным, и это явилось большой удачей для тех, кто изучал военное искусство великого полководца. Арриан по-военному лаконичен, четок, и что самое главное, в его труде отсутствуют глупости, которыми частенько грешат писатели, с военным делом не знакомые. Римский военачальник очень доступно и грамотно описал блестящий маневр армии Македонии в противостоянии с иллирийцами. «Александр выстроил свой отряд фалангой в 120 человек глубиной. На каждом крыле он поставил по 200 всадников и приказал молча и стремительно выполнять приказы. Сначала он велел гоплитам поднять копья прямо вверх; затем по знаку взять их наперевес, а после тесно сомкнуть их и склонить направо и затем налево. Стремительно двинув фалангу вперед, он велел солдатам делать то направо кругом, то налево. Произведя таким образом в течение короткого времени разные маневры и построения, он повернул фалангу влево, выстроил ее клином и повел на врага. Те сначала с изумлением смотрели на быстроту и порядок совершаемого; сражения с Александром они не приняли и оставили первые возвышенности. Он приказал македонцам издать военный клич и ударить в щиты копьями. Тавлантиев этот крик испугал еще больше, и они быстро отвели свое войско к городу». А теперь надо вдуматься, сколько нужно было тренировать свои войска, чтобы они достигли подобной слаженности и взаимопонимания на поле боя. Вне всякого сомнения, главная заслуга здесь принадлежит отцу Александра, царю Филиппу, но как часто бывало, многие вступившие на престол просто не могли грамотно распорядиться тем, что им досталось в наследство. А молодой македонский царь не просто сумел сохранить то, что ему досталось, он в дальнейшем усовершенствовал военную машину своего отца до идеального состояния, и она показала свою мощь на просторах Ойкумены. Комбинируя действия тяжелой пехоты с действиями мобильных войск, умудрившись применить в горах кавалерию, когда половина всадников, достигнув врага, спрыгнула и сражалась в пешем строю, Александр вырвался из ловушки и прорвался к реке. Видя, что иллирийцы пытаются помешать переправе, по его приказу к реке выдвинули баллисты и забросали врагов стрелами – те откатились в лес, а армия без потерь перешла реку. Продемонстрировав блестящие тактические способности, Македонец справился с, казалось, неразрешимой задачей – вывел армию из-под удара с минимальными потерями.

И здесь хотелось бы сделать небольшое отступление. Дело в том, что апологеты Римской республики и ее ценностей, когда речь заходит о противостоянии легиона и фаланги, в один голос начинают заявлять о том, что последняя лишена свободы маневра, воевать может только на равнине и т. д. и т. п. И вот им наглядный пример – горы, лес, пересеченная местность, что еще можно пожелать для полного разгрома неуклюжей, по их понятиям, македонской военной организации? А результат налицо – и фаланга маневрирует, как на плацу, и местность пересеченная не мешает, и все войска действуют слаженно. Другое дело, что не каждый рождается командиром, подобным Александру, чтобы правильно использовать ту военную систему, которую имеет.

А теперь вернемся к войне с иллирийцами. Через три дня разведка донесла Александру о том, что объединенное войско Клита и Главкия, при полном попустительстве со стороны своих командиров, «живет в полной беспечности; караулы для охраны не расставлены, нет перед лагерем ни палисада, ни рва, словно все думают, что Александр в страхе бежал. Линия фронта была бессмысленно вытянута в длину» (Арриан). Македонец сразу понял, что удача повернулась к нему лицом и есть шанс одним ударом закончить войну. Как только наступила ночь, легкая македонская пехота выдвинулась на исходные позиции для атаки, следом шли подразделения фалангитов. Ударили неожиданно, пока враг спал, агриане резали неприятельских солдат прямо в постелях, сариссофоры, отложив пики, рубили иллирийцев мечами и махайрами. Огромная толпа, в которую превратилось войско союзников, бросилась бежать, беглецы натыкались друг на друга, метались в темноте, но шансов на спасение было немного. Вырвались из ловушки лишь те, кто, побросав оружие и снаряжение, выскользнул из лагеря в самом начале бойни – остальные либо погибли, либо попали в плен. Царь Клит удрал в свой город, но, видя, что все пропало и войско разбежалось, велел его поджечь, а сам бросился спасаться на территории Главкия. Победоносные македонцы гнали врага до самых гор в землях тавлантиев, куда скрылись жалкие остатки вражеского войска. Победа была полной и окончательной, а молодой полководец, проявив себя в этих боях с наилучшей стороны, заслужил уважение и любовь своего войска. Теперь нужно было решить – идти ли в поход на территорию тавлантиев и добить их окончательно или же двинуться в Македонию. И тут сама судьба решила за Александра – он получил весть, что Греция восстала.

На руинах Фив

На этот раз зачинщиками смуты выступили Фивы, хотя не обошлось и без злокозненности Демосфена. «Снова зазвучали зажигательные увещания Демосфена, и греческие государства снова сплотились. Раздобыв с помощью Демосфена оружие, фиванцы напали на сторожевой отряд (македонский) и истребили значительную его часть» (Плутарх). С другой стороны, начало смуты в Фивах связано с возвращением людей, которых изгнали оттуда как врагов Македонии. Именно они и начали волновать народ, распространяя слухи о смерти македонского царя на войне с варварами. Людям всегда свойственно принимать желаемое за действительное, и все охотно поверили в то, во что хотелось верить. А слухи о гибели Александра все ширились, и наконец в это поверили все – известий от него не приходило никаких, а неугомонный Демосфен откуда-то притащил человека, который утверждал, что лично видел смерть царя. «Демосфен утверждал, будто все войско македонян вместе с царем уничтожено трибаллами, и даже привел на собрание свидетеля, который говорил, что он сам был ранен в том сражении, в котором пал царь. Этот слух, как узнал Александр, изменил настроение почти во всех государствах, и македонские гарнизоны оказались в осаде» (Юстин). И сразу же все вокруг пришло в движение, подняли головы все противники македонской гегемонии, а фиванцы начали действовать открыто. Прежде всего они выманили начальников македонского гарнизона, который занимал фиванский акрополь Кадмею, Аминту и Тимолая, и убили. А затем, решив что ситуация им благоприятствует, они взяли в осаду и сам Акрополь, обнесли его рвом и частоколом, чтобы никто не ушел, и повели по всем правилам осаду. Деятельность фиванцы развили бурную: «К аркадянам, аргосцам и элейцам они отправили посольство с просьбой о помощи. Также и к афинянам пошли послы договориться о союзе; получив от Демосфена в подарок много оружия, они снабдили им безоружных. Пелопоннесцы, призываемые на помощь, выслали войско к Истму, которое и остановилось там, поджидая царя. Афиняне под влиянием Демосфена постановили помочь фиванцам, но войска не послали, выжидая, как обернется война» (Диодор). Позицию афинян понять можно, они уже сражались при Херонее с македонской фалангой и знали, что она из себя представляет. С другой стороны, значит, не до конца они верили пламенному оратору Демосфену, раз не решились воспользоваться таким моментом и сбросить македонское ярмо. Последние события приучили их к осторожности, а отсюда и выжидательная позиция, Демосфен – он тоже не бог, может и ошибиться. А оратор энергично взялся за организацию помощи фиванцам, и оружие, которое они получили от него в подарок, естественно, было куплено не на его деньги, а на персидские. «Говорят, что он получил от персов много денег, чтобы действовать против македонцев. Эсхин, говорят, упрекая Демосфена в том, что он подкуплен, сказал в своей речи: «Теперь ты купаешься в царском золоте! Золота этого не хватит: плохо нажитое никогда не уцелеет» (Диодор). И здесь греческие интересы пересеклись с персидскими – сильная Македония была им не нужна, и отсюда все их дальнейшие действия. Но тщетно Демосфен пытался заставить афинян прийти на помощь фиванцам – граждане уперлись и не хотели рисковать, и ни золото, ни пламенное слово не могло заставить их изменить свое решение. И как оказалось, они были правы, а великий оратор – нет: «Но когда Александр, приведя в порядок дела у себя в стране, появился с войском в Беотии, смелость афинян пропала и Демосфен разом сник» (Плутарх). Конечно, сникнешь тут, когда все надежды рухнули разом! А в том, что в одиночку Фивы не устоят против македонской мощи, оратор не сомневался.

* * *

Появление Александра в Греции поразило всех, как удар грома, – этого не ожидал никто! Фиванцы, похоже, и сами поверили в те слухи, которые распускали, и для них это оказалось большим шоком, чем для кого-либо. А Македонец, едва только получил известия о происходящих в Греции событиях, отнесся к ним очень серьезно – если все это не пресечь на корню, то вместо похода в Азию его будет ждать война с восставшей Элладой. Он прекрасно понимал, что самое главное сейчас – это не дать своим врагам объединиться, бить их поодиночке, и потому марш его армии был стремителен. Уже на седьмой день похода он прибыл в Фессалию, на шестой – прошел через Фермопилы и вторгся в Беотию, а фиванцы все продолжали осаждать в Кадмее македонский гарнизон и ни о чем не подозревали. Правда, когда до них дошли слухи о наступлении македонской армии, руководители восстания стали уверять, что это подходит Антипатр, а Александр как был мертв, так и остался. Зато когда на следующий день армия царя подошла к Фивам и стала там лагерем, а сам он в добром здравии предложил фиванцам решить дело миром, те, оправившись от удивления, не испугались, а решили дать бой македонскому царю.

Диодор приводит состав армии Александра на тот момент: 30 000 пехоты и 3000 кавалерии, явно больше, чем располагали фиванцы. Через день он перенес свой лагерь ближе к Кадмее, чтобы в случае фиванской атаки на Акрополь быстро оказать помощь осажденным македонцам. А в самом городе произошел раскол – одни, видя явное неравенство сил, хотели идти в македонский лагерь и просить пощады у царя; другие, подстрекаемые изгнанниками и некоторыми из должностных лиц, хотели сразиться с врагом. Положение действительно было хуже некуда – мало того, что перед городом стояла лучшая армия того времени, так и в Акрополе сидел вражеский отряд и в любой момент мог сделать вылазку и ударить в тыл. На военном совете, фиванские военачальники приняли решение биться до конца, и судьба Фив была решена. На что же надеялись руководители антимакедонской партии, в одиночку выступая против такой грозной силы?

А надежда была только одна – на доблесть и воинское умение фиванских гоплитов, и быть может, что подойдет помощь от тех, к кому были посланы посольства. И действительно, помощь шла – из Аркадии к Фивам вышло войско, а этолийцы подняли восстание. Но все произошло так быстро, что никто никуда не успел. Поэтому и пришлось гражданам древних Фив рассчитывать только на самих себя. «Увлекаемые гордостью, они напоминали друг другу об удаче под Левктрами и о других сражениях, когда их изумительная храбрость помогла им одерживать победы, которых они и не ожидали. Так-то фиванцы своей решительностью, в которой было больше мужества, чем благоразумия, обрекли свою отчизну на совершенную гибель» (Диодор). Я уже писал выше, что именно фиванцы на тот момент были лучшими воинами в Греции – слава Спарты померкла после разгрома при Левктрах, а всплеск афинской воинственности, который привел их на равнину у Херонеи, можно назвать случайным. Сравнивая македонцев и фиванцев, Диодор отмечает, что последние «превосходили их (македонцев) железной крепостью благодаря привычке к гимнастическим упражнениям». Еще были живы боевые традиции великих стратегов Эпаминонда и Пелопида, и в итоге восторжествовала фиванская доблесть.

* * *

Фиванские стратеги не собирались отсиживаться за городскими стенами, а решили встретить врага на подступах к городу. Чтобы как-то уравнять численное преимущество македонской армии, свои позиции фиванцы укрепили частоколом, рвами и насыпями, надеясь, что, опираясь на них, им удастся остановить страшный македонский натиск. Боевой дух гоплитов был необычайно высок, они знали, за что сражаются, и знали, что их ждет в случае поражения. Жители города пошли на отчаянный шаг – освободили всех рабов, способных носить оружие и поставили их в строй, а также раздали оружие метекам. Бывшие изгнанники вставали в первые ряды гоплитов, желая как можно скорее встретиться с ненавистным врагом с оружием в руках. Фиванская кавалерия встала за частоколом, чтобы в случае, если вражеская атака захлебнется и македонцы дрогнут, перейти в атаку и нанести решительный удар. Тысячи женщин и детей укрылись в городских храмах, надеясь на помощь богов, жрецы на алтарях десятками резали жертвенных животных, моля олимпийцев даровать победу фиванскому оружию.

Готовился к битве и Александр, но события не форсировал, выжидал, чем же закончатся у фиванцев их внутренние разногласия. А когда увидел, что перед городом начали возводить укрепленные позиции, понял, что время разговоров прошло. С другой стороны, такое развитие событий было ему на руку – в своей победе он не сомневался, а вот грекам появилась возможность преподать показательный урок: судьбу Фив он решил задолго до того, как его войска ворвались в город. Свою армию он разделил на 3 части: одна должна была разрушить фиванские укрепления, другая – вступить в бой с врагом, а третья представляла общевойсковой резерв, который царь планировал использовать там, где обозначится успех или потребуется ввести свежие войска. Под рев боевых труб началась македонская атака – мобильные войска противников вступили в бой и начали поражать друг друга стрелами и дротиками. Затем по сигналу они очистили поле боя, и в сражение вступила тяжелая пехота – главная ударная сила противников. Фиванские гоплиты, лучшие воины Эллады, остановили яростный напор македонцев и вступили с врагом врукопашную. Тесно сдвинув большие щиты, фиванцы стеной встали на пути фаланги, отражая страшные удары македонских сарисс и не давая возможности прорвать свой строй. Там, где пики и копья оказались сломанными, противники схватились на мечах, с остервенением рубя друг друга. Никто не желал уступать, количество убитых стремительно росло с обеих сторон, а исход сражения был по-прежнему неясен. Гоплиты фиванцев оказались достойными славы своих великих предков, воинов Эпаминонда и Пелопида, разгромивших непобедимую спартанскую фалангу. Сражались строем на строй, рубились на частоколе, метали друг в друга копья и дротики. Царь, видя, что македонский натиск начал ослабевать, велел вывести из боя уставшие войска и ввести резерв – по его расчетам, истомленный враг должен был не выдержать нового натиска. Сминая все на своем пути, страшная фаланга двинулась вперед, казалось, нет такой силы, которая способна ее остановить. Но вновь над полем боя прогремел боевой клич фиванских гоплитов, и, еще теснее сомкнув свои ряды, они пошли в атаку на македонский строй – их мужество было запредельным, а силы казались неисчерпаемыми. Тогда по приказу царя один из его друзей, Пердикка, повел своих людей в обход частокола, но свалился замертво, сраженный стрелой, и его на щитах утащили в лагерь. И все же воинам из этого отряда удалось зайти в тыл фиванцам и через незапертую дверь в стене проникнуть в город. Но не это оказалось самым страшным, а то, что командир осажденного в Кадмее гарнизона, Филот (не путать с сыном Пармениона), распорядился идти на вылазку. Узнав, что враг проник в город, фиванские стратеги отдали приказ об отступлении за городские стены, и гоплиты начали организованно отходить, стараясь держать строй. И ничего еще не было решено, когда фиванская конница, так ничем себя в битве и не проявившая, развернула своих коней и бросилась в город, ломая боевые порядки пехоты, сбивая и растаптывая своих гоплитов. В воротах образовалась настоящая давка, дисциплина рухнула, всадники десятками валились в ров и погибали от страшной тесноты. Героически сражавшиеся до этого момента фиванцы заколебались, а македонцы усилили натиск – в этот момент гарнизон Кадмеи, построившись клином, ударил защитникам города в тыл. Единая оборона рухнула сразу, битва разбилась на сотни отдельных сражений и поединков, где каждый фиванец сражался и умирал как мог. Улицы Фив стали полем сражения, группы защитников вступали в бой с македонскими отрядами, но те, сметая все со своего пути, рвались к центру города. Фиванские гоплиты из последних сил сражались у своих домов, отбивались от наседавших врагов на агоре, но их становилось все меньше и меньше. Пощады не просил никто, да и вряд ли бы получил, поскольку за македонцами в поверженный город входили отряды беотийцев, у которых были личные счеты с фиванцами. Начиналась агония древнего города, македонская мощь сломила фиванскую доблесть, и огненные языки пламени уже начинали охватывать городские постройки. Клубы густого черного дыма столбами начали подниматься в ярко-синее безоблачное небо, возвещая Элладе о гибели славнейшего из ее городов.

* * *

Были ли у фиванцев шансы на победу? Были, но при одном условии – если бы их поддержали остальные эллинские города. Некоторые действительно хотели оказать им помощь, но Александр среагировал мгновенно, и его молниеносный бросок с севера на юг застал всех врасплох. А некоторые, обнадежив поддержкой, обманули и оставили храбрых фиванцев в одиночестве. И не их вина, что болтуны и подстрекатели вроде Демосфена, пообещав помощь, трусливо бросили героический город в решающий момент. Фиванская доблесть ярко сверкнула на фоне афинской трусости, героизм фиванских стратегов, павших на поле боя, лишь показал всей Греции подлость и лицемерие афинской правящей верхушки. Некогда гордость Эллады, Афины постепенно деградировали, увязая в собственной болтовне и интригах. Легендарные герои поколения марафонских бойцов и Золотого века Перикла пришли бы в ужас, увидев, во что превратился их славный город и какие люди теперь вершат судьбы граждан.

* * *

И вот что еще хотелось бы отметить – резня, которая произошла, когда войска царя ворвались в Фивы, была страшной, но отличились в ней не македонцы, а соседи фиванцев – беотийцы. «И тогда началось беспорядочное избиение уже не защищавшихся фиванцев, причем гнева были полны не так македонцы, как фокейцы, латейцы и прочие беотийцы; одних застигали в домах, – некоторые пытались сопротивляться, другие молили о пощаде, припав к жертвенникам, – но жалости не было ни к женщинам, ни к детям». (Арриан). Эллины убивали эллинов, а как известно, нет ничего страшней, чем война между своими. У беотийцев был давний счет к своим могущественным соседям, и теперь пришло время фиванцам по этим счетам платить. «Феспийцы, платеяне, орхоменцы и прочие из эллинов, враждебно настроенные к фиванцам, пошли в поход вместе с царем и, ворвавшись в город, выместили свою вражду на несчастных. Много жестокого страдания было в городе. Эллины безжалостно истребляли эллинов; родных убивали люди, близкие им по крови; одинаковость языка не меняла чувств» (Диодор). В свое время те же фиванцы разрушали и заливали кровью беотийские города и теперь в полной мере ощущали на себе торжество разъяренных победителей. В огне пожаров, в кровопролитных боях на улицах обреченного города погибла фиванская слава, и никогда уже не возродилась его прежняя мощь. От Великого города, чьи воины когда-то разгромили непобедимую Спарту, осталась лишь тень.

* * *

По свидетельству Диодора, фиванцев погибло больше 6000 человек, а 30 000 взяли в плен. Предстояло решить, что делать с самим городом. Для себя Александр уже все определил, Фивы должны будут стать уроком для всей Эллады, на их примере он покажет остальным, что их ждет в случае неповиновения. Это отмечает и Плутарх, когда подводит итоги деятельности своего героя в Элладе: «Александр рассчитывал, что греки, потрясенные таким бедствием, впредь из страха будут сохранять спокойствие». Здесь был именно холодный расчет, ничего личного. Это в дальнейшем Македонец будет стирать с лица Земли города, руководствуясь своими симпатиями и антипатиями, а сейчас это время еще не пришло. Но все надо было обставить как положено, в свете греческих демократических традиций, и царь, «собрав эллинских представителей, поручил общему собранию решить, как поступить с городом фиванцев» (Диодор). А вот то, что среди этих представителей находились жители Платей и Орхомена, беотийских городов, которых фиванцы когда-то сами стерли с лица Земли, сомнений в окончательном решении не вызывало. «Союзники, принимавшие участие в этом деле, которым Александр и поручил распорядиться судьбой Фив, решили поставить в Кадмее гарнизон, город же срыть до основания, а землю, кроме священной, разделить между союзниками; детей, женщин и фиванцев, оставшихся в живых, кроме жрецов, жриц, друзей Филиппа или Александра и македонских проксенов, продать в рабство. Рассказывают, что Александр из уважения к Пиндару сохранил дом поэта и спас его потомков. Сверх того союзники постановили восстановить Орхомен и Платеи и обвести их стенами» (Арриан). Следуя постановлению совета, Александр велел своим солдатам срыть город до основания, что и было исполнено – Фивы перестали существовать. Пленные все были проданы с торгов, и выручка составила, по Диодору, 440 талантов серебра. Но личной ненависти у царя к Фивам не было, как я уже говорил, на их примере он показал всей Греции, кто есть кто. Плутарх так и пишет: «Говорят, что впоследствии Александр не раз сожалел о несчастье фиванцев, и это заставляло его со многими из них обходиться милостиво… Из оставшихся в живых фиванцев не было ни одного, кто бы впоследствии, придя к царю и попросив у него что-нибудь, получил отказ». Просто Александр шел воевать в Азию, и спокойный тыл ему был жизненно необходим, а грекам был нужен наглядный урок. Покончив с Фивами, грозный царь Македонии обратил свой взор на Афины.

А там перепугались не на шутку – хоть сами они и не приняли участия в восстании, но деятельность Демосфена могла навести Александра на определенные подозрения. В страхе перед македонским вторжением жители окрестных селений бросились в город, таща с собой годами нажитое добро. К царю срочно отправили посольство, составленное из приятных ему людей, они передали ему поздравления по случаю побед над северными варварами и подавления фиванского восстания. В ответ царь отправил народу письмо: «в котором требовал выдачи Демосфена, Ликурга и сторонников их. Требовал он также выдать и Гиперида, Полиевкта, Харета, Харидема, Эфиальта, Диотима и Мироклея, потому что они виноваты в бедствии, постигшем город у Херонеи, а позднее, после кончины Филиппа, в пренебрежительном отношении к нему и к памяти Филиппа; в отпадении фиванцев они, объявил он, виноваты не меньше, чем люди, поднявшие фиванцев на восстание» (Арриан). Но потом уступил просьбам и сменил гнев на милость – только стратег Харидем и его военачальники отправились в изгнание и прибыли ко двору Царя царей Дария. Здесь очень интересно наблюдение Юстина, который пишет, что афиняне «согласились на том, что военных вождей отправят в изгнание, а ораторы останутся. Военные вожди, отправившись из Европы к Дарию, немало принесли пользы военным силам персов» – например, Эфиальт стал одним из руководителей обороны Галикарнасса и едва не склонил чашу весов в пользу персов. Вот здесь и проявилась вся сущность афинян того времени – люди, способные действительно принести пользу своей стране, были изгнаны, а болтуны и демагоги остались. С таким подходом у города не было никаких шансов претендовать на ведущую роль в Элладе, и оставалось жить только воспоминаниями о былом величии. Зато Царю царей удача сама пришла в руки: в канун македонского вторжения он получил несколько отличных профессионалов, знакомых с македонским способом ведения войны. А урок, который Александр преподал Элладе, пошел ей впрок: в стране воцарилась тишина, те, кто бряцал оружием и призывал к войне с Македонией, попрятались от греха подальше, а где не успели, там сполна ответили за свои действия – в Аркадии их, например, казнили. Кампания в Греции была закончена, и царь повел свою армию на север, в Македонию.

Диодор сообщает, что по возвращении в Пеллу был созван военный совет, на котором обсуждали план похода в Азию. В числе присутствующих историк называет Пармениона, что, однако, маловероятно – он находился в Малой Азии с экспедиционным корпусом и чисто физически не мог присутствовать на совещании. После этого в течение девяти дней царь праздновал победу, а затем распустил войска на отдых, сам же занялся подготовкой Великого похода на Восток. И хотелось бы еще отметить, что именно во время кампании на северных границах и во время сражения за Фивы Александр сумел лучше узнать свои войска, и войска узнали его. У воинов появилась уверенность в своем полководце, они поверили в него, а царь, в свою очередь, поверил в своих солдат. Накануне войны с Персией это приобретало решающие значение. И еще один небольшой штрих к портрету этого молодого человека, который только недавно получил власть, а ведет себя уже как опытный политик. «Прежде чем отправиться на войну с персами, Александр умертвил всех родственников своей мачехи, которых Филипп (в свое время) поставил во главе управления, выдвинув на самые высокие и почетные должности. Не пощадил он и собственных своих родных, которые казались ему способными царствовать, чтобы в Македонии, когда он будет далеко от нее, не было почвы для мятежей. Он увел (с собой) в качестве соратников всех наиболее одаренных царей-данников, оставив для охраны государства менее предприимчивых» (Юстин).

Глава 2

Сотер – значит Спаситель

Царское копье

В самом начале весны 334 г. до н. э. македонская армия была собрана у города Дион. Дион – главное национальное святилище страны, и именно отсюда цари всегда выступали в походы. Притаившийся у подножия Олимпа, город и в наши дни производит очень сильное впечатление, а некоторые достопримечательности сохранилось с тех легендарных времен. На равнине у города была построена армия, и царь, в окружении жрецов и прорицателей, приносил жертвы богам. Большинство источников сходятся в определении численного состава македонской армии: 30 000 пехоты, тяжелой, легкой и средней; а также 5000 кавалеристов, соответственно также тяжелых средних и легких. Около 12 000 бойцов было оставлено наместнику Антипатру, ибо Александр прекрасно понимал, что стоит ему уйти с Балкан, как в Элладе может разразиться смута. Да и персидское золото со счетов сбрасывать не следовало, он прекрасно знал, что агенты Царя царей будут подбивать антимакедонские силы на вооруженное выступление. А вот у самого македонского царя с золотом было скудно: «Средств на содержание войска у Александра было, как сообщает Аристобул, не более семидесяти талантов, по словам Дурида, продовольствия было только на тридцать дней, кроме того, по сведениям Онесикрита, царь задолжал двести талантов» (Плутарх). Поправить свои финансовые дела царь мог только за счет державы Ахеменидов, а в том, что так и произойдет, Александр не сомневался. И в контексте этого очень правдоподобно выглядит рассказ Плутарха о том, что царь Македонии перед походом раздарил друзьям все свои владения: «Когда наконец почти все царское достояние было распределено и роздано, Пердикка спросил его: «Что же, царь, оставляешь ты себе?» «Надежды!» – ответил Александр». И что самое главное, основания для таких надежд у него были, и в первую очередь армия, которая маршировала по равнине у Диона. Очень интересное наблюдение по этому поводу оставил Диодор Сицилийский: «Когда он набирал войско для столь опасной войны, он взял в него не сильных юношей, не людей цветущего возраста, а ветеранов, в большинстве своем уже отслуживших свой срок, сражавшихся еще под командой отца его и дядей, так что можно было подумать, что это не солдаты, а отборные учителя военного дела. Командные должности занимали исключительно люди не моложе шестидесяти лет, так что если бы ты посмотрел на начальников лагерей, то сказал бы, что перед тобой сенат какой-то древней республики. Поэтому в сражении никто не думал о бегстве, а всякий – о победе, каждый надеялся не на быстроту ног, а на силу рук». Но не надо думать, что эти ветераны в своем большинстве прослужили Александру до конца – в армии постоянно шел процесс омоложения за счет прибывающих подкреплений, а в разгар кампании царь стал выдвигать на командные должности за храбрость и воинское умение. И лишь теперь, после того как все жертвы были принесены и обряды выполнены, македонская армия двинулась на север – Великий поход на Восток начался.

* * *

Поход Александра к Геллеспонту был стремителен – пройдя мимо Амфиполя и переправившись через реку Стримон (совр. Струма, протекает на территории Греции и Болгарии), он двинулся вдоль фракийского побережья и уже на двадцатый день похода подходил к городу Сест, расположенному на берегу Геллеспонта, месту, откуда всего удобнее переправляться в Азию. Совсем рядом находился городок Элеунт, посвященный герою Протесилаю – согласно мифу именно он был первым греком, который вступил на землю Азии в Троянской войне: но он же и был первой жертвой этой войны со стороны ахейцев. Александр, очень чутко относившийся ко всем пророчествам и предсказаниям, тут же отправился на могилу героя и совершил богатое жертвоприношение: «А цель этого жертвоприношения была такая: да будет ему эта высадка счастливее, чем Протесилаю» (Арриан). В дальнейшем мы увидим неоднократно, как трепетно будет относиться царь ко всем местным легендам и преданиям – и не только потому, что был очень восприимчив к подобным вещам, но и потому, что умудрялся использовать их в целях своей пропаганды и наживать на них неплохой политический капитал. Вот и в этот раз он стремится провести параллели между Троянской войной и своим предприятием, а заодно напоминает и грекам, и своим солдатам, во имя чего ведется война: «Александр закалывает жертвы, испрашивая победу в войне, в которой он избран мстителем за Грецию, столько раз подвергавшуюся нападениям персов» (Юстин). Когда флот из 160 галер отплыл из Элеунта, Александр сам правил кораблем, а на середине Геллеспонта вновь затеял отправление религиозных культов. На жертвы он не скупился, справедливо полагая, что такое грандиозное предприятие без покровительства богов обречено на неудачу. Когда царский корабль приблизился к берегу, Александр, стоя на носу в полном вооружении, размахнулся и метнул копье, которое вонзилось в землю Азии. Этим броском он отныне всем давал понять – эта земля принадлежит ему по праву оружия, и торчавшее из прибрежного песка царское копье это право четко обозначило. Александр первым спрыгнул с корабля и первым ступил на азиатский берег: он пришел туда, куда мечтал прийти его отец, куда мечтал прийти сам и откуда начинается его путь к вершинам славы. Сразу же, по царскому приказу, были сооружены алтари Зевсу, Афине и Гераклу в благодарность за удачную высадку, и тут он был совершенно прав – а что бы произошло, если бы в Геллеспонте вдруг появился персидский флот? Скорее всего Великий поход так и закончился бы, толком не начавшись. Александр страшно рисковал, но рисковал осознанно, понимая, что другого такого шанса может и не быть. Невероятная вера в себя, в свою удачу и свою звезду не подвела его и на этот раз. Теперь перед ним лежали просторы Малой Азии и можно было продолжать поход. Но сначала Александру предстояло кое-что сделать.

* * *

Отправив свою армию под командованием Пармениона в Арисбу, один из городков Троады, сам Александр направился на руины Трои. Пока македонский царь шел в те места, где сражался и погиб его легендарный предок, по всему пути его радушно встречали эллины и местное население – ему подносили золотые венки и встречали как освободителя от персидского господства. В Трое царь занялся жертвоприношениями, в частности посвятил Афине полный комплект доспехов, а в храме Зевса принес жертву троянскому царю Приаму, которого убил его предок Неоптолем. Насколько большое значение придавал всему этому Александр, видно из того, что в храме Афины он взял себе древний щит, который считался священным, и использовал его в боях. Можно только представить, какими восторженными глазами смотрел молодой человек на места, о которых читал еще в детстве, все события «Илиады» оживали перед его взором. И, вне всякого сомнения, Македонец был вполне искренен, когда возложил венок на могилу своего легендарного предка – Ахиллеса. «Он, согласно обычаю, умастил тело и нагой состязался с друзьями в беге вокруг памятника; затем, возложив венок, он сказал, что считает Ахилла счастливцем, потому что при жизни он имел преданного друга, а после смерти – великого глашатая своей славы» (Плутарх). А вот лучший друг Александра быстро сообразил что к чему и тут же возложил венок на могилу Патрокла – и Александра уважил, и перед другими провел параллель: если царь Ахиллес, то Гефестион, соответственно, Патрокл, смотрите и делайте выводы. Но мне кажется, что в этот момент Александр был действительно счастлив: он не думал о том политическом значении, которое будет потом предаваться этому мероприятию, он просто наслаждался тем, что находится там, где жили, сражались и умирали великие герои, чьи имена он слышал едва ли не с рождения. Он всегда очень серьезно относился к тому, что написано в «Илиаде», это были впечатления его детства, а они, как известно, самые яркие. Александр был обязан здесь побывать, и он это сделал, и можно не сомневаться, что воспоминания об этом дне он сохранил на всю жизнь.

* * *

После паломничества по местам «Илиады» царь прибыл в Арисбу, где стояла лагерем его армия. До него уже дошли известия, что персидские сатрапы собрали значительное войско и готовятся дать отпор вторжению. Александр двинулся им навстречу, занял города Лампсак и Гермот, а там стало известно, что персидское войско, выйдя из города Зелея, подошло к реке Граник. «Сражение было неизбежно, ибо здесь находились как бы ворота Азии, и, чтобы начать вторжение, надо было биться за право входа» (Плутарх).

Но битвы очень хотели и персидские полководцы, а потому, когда было предложено альтернативное решение, приняли его в штыки. А предложение было действительно гениальным, и как пошли бы дальше события, прими его персы, сказать трудно. «Мемнон родосец дал совет не вступать в сражение с македонцами, потому что пехота македонская значительно сильнее, да и сам Александр находится при войске, а Дария тут нет. Надо отступать, вытаптывать подножный корм конницей, жечь урожай и не щадить даже своих городов: Александр не сможет остаться в стране, где нет провианта». Мало того, наемник советовал посадить часть войска на корабли и высадить в Греции – вот тогда у Александра действительно земля под ногами загорится! Но как же принять совет чужеземца, если он лучше твоего собственного предложения? К тому же сатрапов обуяла спесь, они были уверены, что без труда растопчут своей конницей македонскую армию. Больше всех возмущался и смущал умы сатрап Геллеспонтской Фригии, Арсит, которому очень не хотелось опустошать свою сатрапию и наносить убытки самому себе. Он желал все решить одним сражением и войну не затягивать, потому что боевые действия велись на его территории. И что окончательно все испортило, так это отсутствие единоначалия: «Военачальниками персов были Арсам, Реомифр, Петин и Нифат. С ними находился Спифридат, сатрап Ионии и Лидии, и Арсит, правитель Фригии у Геллеспонта» (Арриан). Мемнона больше никто не слушал, и доблестные персидские витязи повели свои войска к Гранику, чтобы железной стеной встать на пути врага. Берег, который заняли персы, был высок и обрывист, и оборону там можно было довольно просто организовать, а македонский был низким и довольно пологим, что создавало определенные трудности для атаки. Но то, что произошло дальше, не лезло ни в какие ворота.

Армия Царя царей огромной не была, но была очень качественной по составу – на 20 000 отборной персидской и каппадокийской конницы приходилось 20 000 греческих наемников. Эти самые наемники были элитой персидской армии и как тяжелая пехота могли на равных сражаться с македонской фалангой. Они не знали другого ремесла, кроме войны, и на боевые действия смотрели как на свою работу, которую надо делать хорошо. По всем канонам и законам военного искусства их надо было поставить на обрывистом берегу, чтобы его удержать, а на флангах поставить кавалерию. Но все было сделано с точностью до наоборот – вдоль обрыва встала персидская конница, а наемников вообще исключили из боя, поставив в тылу вытянутых в линию всадников, на значительном расстоянии от берега, который, правда, дальше повышался. Трудно сказать, кто был автором подобного плана, скорее всего это был плод коллективного творчества, но Мемнон в нем явно участия не принимал. Он решил со своими сыновьями сражаться в строю как простой воин и не принимать участия в творившемся безобразии. А персидские аристократы были уверены, что сами справятся с македонцами, они не привыкли прятаться за спины своих воинов и, облачившись в тяжелые пластинчатые доспехи, встали в первых рядах. Только все дело в том, что, расположив так по-дурацки войска, они проиграли сражение еще до его начала.

* * *

День стал клониться к вечеру, и красное солнце медленно поползло за линию горизонта, когда с высокого берега персы увидели приближавшуюся армию Македонии. Получив донесения от разведки, что персы выдвинулись на берег Граника, Александр перестроил войска из походного строя в боевой и осторожно продолжал движение. В центре двигалась в развернутом строю фаланга, на флангах шла кавалерия, а впереди – легковооруженные войска. Чем ближе подходили македонцы к реке, тем большее удивление вызывало у царя их построение, он не мог поверить своим глазам, что персы могли допустить подобную ошибку, расположив вдоль берега кавалерию и исключив из боя пехоту. Поэтому не случайно на предложение Пармениона встать лагерем и атаковать на рассвете Александр ответил отказом: «Я знаю это, Парменион, – ответил Александр, – но мне стыдно, что я без труда перешел Геллеспонт, а этот крохотный ручей (так уничижительно назвал он Граник) помешает нам переправиться сейчас же, как мы есть» (Арриан). Македонский царь как полководец обладал двумя прекрасными качествами: во-первых, он мог моментально правильно проанализировать обстановку и найти слабое место в боевых порядках врага, а во-вторых, сразу же принять единственно правильное решение исходя из сложившейся ситуации. На поле боя Македонец действовал творчески, не следуя шаблонам и устоявшимся канонам – в итоге это всегда приносило ему победу. Если персы при Гранике, отступив от общепринятых правил ведения боя в обороне, сделали глупость, то Александр, отринув все шаблоны и рискнув атаковать с ходу, проявил свой гений полководца. Опасаясь, как бы враг не спохватился и не исправил ситуацию, царь Македонии дал сигнал к атаке.

На правом фланге, где командовал сам Александр, стояли легковооруженные войска, тяжелая кавалерия гетайров, далее конные сариссофоры и пеонийская кавалерия. Между кавалерией и фалангой встала агема гипаспистов, а весь центр состоял из тяжелой пехоты. На левом крыле Пармениона стояла фессалийская и союзная кавалерия, а также наемные фракийцы. Играло на руку Александру и то, что его армия приблизилась к реке в боевом порядке, и на перестроения абсолютно не требовалось времени. Под грохот барабанов и рев боевых труб, ила гетайров, пеонийская кавалерия и гипотоксоты, которых поддержали гипасписты, двинулись вперед. Подняв тучи водяных брызг, македонцы стремительно пересекли Граник и достигли противоположного берега, где и были атакованы персами. С высокого берега азиаты били врагов стрелами, метали копья и дротики, а когда передние ряды противника стали выходить на прибрежную отмель, многие персидские витязи на конях спустились к воде и вступили в рукопашную. Вот тут-то и проявились все последствия неправильного построения армии сатрапов, ибо берега, будучи крутыми и обрывистыми, не позволяли их тяжелой коннице взять разгон и смести противника в реку, а сами наездники были вынуждены осторожно спускаться по скользким кручам вниз. Сражение больше стало напоминать пехотное – сражались в воде у берега, на речных откосах, да и твердой почвы под ногами не было. Никаких кавалерийских окружений и охватов – банальное лобовое столкновение, военачальники персов сами себя лишили возможности маневра конницей. И тем не менее первые ряды македонцев были изрублены, а отряды отборной персидской кавалерии начали теснить их к реке. Здесь сражался Мемнон с сыновьями, ему удалось сплотить ряды и создать какое-то подобие боевого строя. Но главные события развернулись не здесь, а левее, куда Александр повел наискосок по течению кавалерию гетайров и легкую пехоту. Его было очень легко узнать по блестящим доспехам и рогатому шлему, а потому все персидские полководцы с отрядами своих телохранителей тоже сместились левее и бросились ему навстречу.

Здесь и решилась судьба сражения. Гетайры длинными и тяжелыми копьями пронзали персидских наездников, но те не ослабили своего натиска, надеясь поразить македонского царя. Александр находился в гуще рукопашной – нападал, защищался, прикрываясь щитом, и одновременно умудрялся руководить атакой. А для вражеских полководцев его смерть стала заветной целью, каждый из них хотел прорваться к нему и сразить в поединке, разом решив исход сражения. Зять Дария, Мифридат, построив свою охрану клином, повел ее в атаку – но Александр его опередил – ударом копья в лицо он поверг на землю персидского богатыря, и тот был затоптан лошадьми. Сатрап Ресак бросился на царя и страшным ударом меча отсек гребень и разрубил шлем, но Македонец каким-то чудом остался жив. Ответным ударом он сбросил могучего перса на землю и копьем пригвоздил его к земле. Полководец Спифридат прорубился к македонскому царю и, напав сбоку, занес меч для решительного удара – но Черный Клит оказался проворнее, и рука перса, сжимавшая меч, упала на окровавленную землю. Тем временем гетайры, которых становилось все больше и больше, оттеснили персов, а подоспевшая легкая пехота тоже включилась в бой, подсекая ноги персидским лошадям и внося все большую сумятицу в их ряды. В итоге сказалось преимущество македонской кавалерии в вооружении и тактике – персидские наездники, вооруженные короткими копьями и дротиками, не могли противостоять длинным копьям гетайров. В это время перешла в наступление по всему фронту и остальная македонская армия: в центре фаланга преодолела реку и начала теснить врагов с фронта, а на левом фланге фессалийцы вступили в бой с вражескими всадниками. Деморализованные потерей своих полководцев, персы на левом фланге начали медленно отходить, а когда и центр поддался под натиском фаланги, началось повальное бегство. Греческие наемники, находившиеся в отдалении от места сражения, оставались только зрителями происходящего. Вот на них-то и обрушился следующий удар македонской армии – оставшись без командиров, без поддержки кавалерии, греки были обречены. Ощетинившаяся пиками фаланга ударила в лоб, а конница, зайдя с тыла и флангов, врубилась в ряды наемников. Бой сразу превратился в резню, уцелеть в которой у побежденных шансов не было. Солнце еще не успело уйти за горизонт, а все уже было кончено.

Погибло около 1000 персидских всадников, а основные потери армии пришлись на греческих наемников – уцелело 2000 человек, которых взяли в плен. Зато потери командного состава впечатляют: «Из персов-военачальников пали: Нифат, Петин, Спифридат, лидийский сатрап; наместник каппадокийцев Мифробузан; Мифридат, зять Дария; Арбупал, сын Дария, внук Артаксеркса; Фарнак, брат Дариевой жены, и Омар, предводитель чужеземцев. Арсит с поля боя бежал во Фригию и там, как говорят, покончил с собой, потому что персы считали его виновником своего тогдашнего поражения» (Арриан). У македонцев погибло 25 гетайров, их медные статуи, изготовленные Лисиппом по приказу царя, были установлены в Дельфах. А что касается остальных погибших, то Арриан определяет их в 30 пехотинцев и 60 всадников – довольно маловато для такого крупного сражения. Но о том, как македонцы считали боевые потери, будет рассказано ниже, отмечу лишь, что тенденция к их занижению будет прослеживаться постоянно. Что же касается самого Александра, то сражение было спланировано и проведено блестяще, лишний раз подтвердив его выдающиеся качества полководца. «И персидских военачальников он похоронил; похоронил и эллинов-наемников, которые пали, сражаясь заодно с его врагами. Тех же, кого взял в плен, он заковал в кандалы и отправил в Македонию на работу, ибо они, эллины, пошли наперекор общему решению эллинов и сражались за варваров против Эллады» (Арриан). А победа уже начала приносить свои плоды – гарнизон Даксилия в страхе покинул город, и Александр отправил туда Пармениона – чтобы тот принял его под высокую царскую руку. После битвы на Гранике путь в Малую Азию для македонской армии был открыт.

Освобождение Ионии

Сатрапом Геллеспонтской Фригии Александр назначил командира фессалийской конницы Калата, это была первая вражеская провинция, завоеванная им в Великом походе на Восток. При решении проблемы управления завоеванной территорией он не мудрствовал лукаво – назначил верного человека и все. Но со временем мы увидим, что он будет действовать гораздо тоньше и привлекать к управлению местную элиту. А пока перед Александром беззащитным лежало все Эгейское побережье Малой Азии – нужно было поторопиться и занять его.

Македонская армия двинулась на Сарды – столицу персидской сатрапии Лидии и бывшую столицу одноименного царства. Руины этого древнего города находятся в 75 км на восток от Измира, добраться туда не так уж и сложно. Там есть на что посмотреть, но самое главное, в этом древнем городе сохранились руины храма Артемиды, построенного царем Крезом и разрушенного греками во время Ионийского восстания. Вот этот-то храм, построенный в ионическом стиле, и велел восстановить царь Александр, когда прибыл в Сарды. Вообще, на Эгейском побережье Малой Азии довольно много мест, связанных с деяниями Великого Македонца, – тот же храм Афины в Приене построен на его деньги. А деньги, судя по всему, были немалые, потому что строил его не кто иной, как архитектор Пифей, тот самый, который построил Мавзолей в Галикарнассе, одно из семи чудес света. И будучи в Эфесе, царь вновь предлагает помощь в восстановлении местного храма. На этот раз это храм Артемиды, тот самый, который сжег Герострат за 22 года до прибытия македонского завоевателя. Именно с этим храмом была связана очередная легенда, касающаяся самого Александра: в 356 г. до н. э., в ночь, когда в Пелле родился будущий завоеватель, тщеславный гражданин Эфеса по имени Герострат поджег огромный храм, желая таким образом прославиться. Как впоследствии заметил один из эллинов, безумцу поджог удался только потому, что богини в храме не было – она присутствовала при рождении Александра. Вне всякого сомнения, царь все эти слухи и легенды знал, а потому вполне естественно, что он решил посодействовать восстановлению святилища. Но тут полководца заело тщеславие, и он выдвинул условие о том, что в храме должна быть надпись, восхваляющая его заслуги. Жители Эфеса к этому моменту уже надышались воздухом демократии, а потому сочли такое желание неприемлемым. Но страх перед победоносным царем был велик, и потому была придумана блестящая отговорка: «Негоже одному богу строить храм, посвященный другому богу» (Страбон) – и Македонцу пришлось с этим согласиться.

Но вернемся к походу на Сарды. Царь Александр помнил и то, что именно лидийцы во главе с легендарным царем Крезом оказали наиболее упорное сопротивление персидским завоевателям, за что в свое время и были лишены права носить оружие. Несмотря на то, что Лидия была завоевана персами в 547 г. до н. э., воспоминания о былом величии были живы, и за персов никто сражаться не собирался, а македонский царь воспринимался некоторыми кругами как освободитель от персидской власти. Все это прекрасно понимал и командир персидского гарнизона Мифрен, а потому, справедливо рассудив, что своя жизнь дороже, решил сдать Сарды. Вместе с лучшими людьми он встретил Александра на дальних подступах к городу и сообщил, что передает ему Акрополь и всю царскую казну; отцы города так же объявили о своей покорности. Сам он двинулся на Сарды. В итоге македонская армия заняла этот важнейший город без боя, а царь, вступив в город и осмотрев его мощнейшие укрепления, мог только порадоваться такому бескровному успеху. Соответственной была и его благодарность: «Мифрена он увел с собой, оказывая ему почет; жителям Сард и остальным лидийцам разрешил жить по старинным лидийским законам и даровал им свободу» (Арриан). Александра многие встречали как спасителя от персидского господства, и он этому образу решил соответствовать – от этого и такой широкий жест. Вне всякого сомнения, царь прекрасно понимал, что все древние законы однозначно восстановлены не будут – мир изменился, многие из них стали архаикой и не подойдут к современным реалиям. Но желание заработать политический капитал, а также подготовить почву для вторжения в Ионию были очень велики, и Македонец на это пошел. Находясь на вражеской территории, он действует не только силой оружия, он старается вести политику привлечения на свою сторону местного населения. Благо он в свое время посмотрел на то, как дипломатия облегчает достижение целей на войне, да и учитель был самый лучший – Филипп II, его отец. Далеко не каждый политический деятель может пойти на такое, например, представить Цезаря, дарующего право галлам жить по их старинным законам, просто невозможно – вот вам римские ценности, обогащайтесь ими, а кто не хочет, того заставим! А у Александра подход изначально другой, сейчас он только присматривается, смотрит, что из этого выйдет, но чем дальше он будет уходить на Восток, тем большие обороты будет набирать проводимая им подобная политика. А пока во главе Лидии он поставил македонцев – не одного, как в Геллеспонтской Фригии, а сразу трех: один командовал гарнизоном в Сардах, другой ведал финансовыми делами, а третий осуществлял власть на территории всей сатрапии. Судя по всему, царь решил, что так будет надежнее – много власти в одних руках, ему, воспитанному при македонском дворе, представлялось опасным. Теперь Македонцу предстояло вести армию в земли Ионической Греции, и вот туда-то он точно собирался явиться в образе Спасителя.

* * *

Но сама политическая ситуация в Ионии была достаточно сложной – олигархические режимы крепко держались Царя царей, да и в торговых кругах многие не хотели рвать устоявшиеся связи. То, что для своих деловых операций купцы на всю катушку использовали инфраструктуру империи, тоже сомнений не вызывает. А потому у Александра, пришедшего в Азию под лозунгом «Войны возмездия», выход был один – опереться на демократические силы. Что он и сделал и, как показало будущее, в своих расчетах не ошибся. Потому что именно для ионийских греков «Война возмездия» могла оказаться настоящим возмездием персам. Ведь если вспомнить историю, то мы увидим, что Греко-Персидские войны начались именно с Ионийского восстания (499–493 гг. до н. э.), когда ионийцы, попросив помощи у своих балканских сородичей, накликали на тех персидские полчища. Само восстание персы зверски подавили, города вновь присоединили к империи, а величайший город Ионии Милет разрушили до основания, прежнего величия он так никогда и не достиг. А эллины – народ, как известно, гордый, да и подобное унижение вряд ли забудется быстро. Так что претензии у многих ионических греков к Персии были вполне реальные, и они стремились воспользоваться выпавшим им шансом. И здесь интересы царя Македонии и демократических кругов вполне совпадали, и когда царская армия вступила на земли Ионической Греции, там все пришло в волнение. И еще необходимо помнить о том, что в состав армии Александра входили многочисленные греческие контингенты – тоже можно сказать, что шли освобождать угнетенных братьев.

Узнав о разгроме на Гранике и о том, что армия завоевателей в Сардах, персидский гарнизон Эфеса морем удрал в Милет. Вскоре в город явился македонский царь: «Александр прибыл в Эфес четыре дня спустя, вернул изгнанников, которых удалили из города за расположение к нему, уничтожил олигархию и восстановил демократию; взносы, которые эфесяне делали варварам, велел уплачивать Артемиде» (Арриан). Царь верен себе, он пришел освободителем, пусть на данный момент все так и считают. А в городе сразу же полыхнуло народное недовольство против персидских приспешников – граждане устроили на них охоту и убивали на месте; только вмешательство Александра остановило дальнейшие погромы. «Он понимал, что народ, если ему позволить, убьет вместе с виновными и невинных – одних по злобе, других грабежа ради. И если Александр заслуживает доброй славы, то, между прочим, конечно, и за свое тогдашнее поведение в Эфесе» (Арриан). Потому что очень часто бывало и так, что, выпустив на волю джинна в лице народных волнений, его не всегда удавалось загнать назад. Но здесь обошлось.

А дальше стало совсем интересно – к царю пришли посольства из Магнесии на Меандре (не путать с Магнесией на Сипле, где Антиох III сражался с римлянами) и города Траллы и объявили, что сдают ему свои города. Александр ответил в духе момента: «Он приказал всюду уничтожать олигархию, восстанавливать демократическое правление, разрешать всем жить по их законам и снять подати, которые платились варварам» (Арриан). Одним словом, процесс пошел, и демократические круги рьяно взялись за дело, всячески поощряемые царем Македонии. К Траллам и Магнесии выступил с войском Парменион, чтобы помочь народу обрести демократические ценности, другой македонский отряд под командованием Алкимаха понес демократию на север, в область эолийцев, туда, где в будущем возникнет Пергамское царство. Сам Александр в Эфесе принес жертвы местным богам (это станет у него нормой), провел военный парад и выступил на Милет – именно там, в бывшем центре антиперсидского восстания, теперь группировались отряды армии Ахеменидов.

* * *

Милет – крупнейший город Ионической Греции, разрушенный до основания персами в 494 г. до н. э. был позже восстановлен, но былого величия так уже и не достиг. Сейчас в Милете от прошлого великолепия не осталось и следа – лишь руины города времен Римской империи. Конечно, огромный театр на 20 000 человек, построенный римлянами, оставит неизгладимое впечатление, а если залезть на самый верх, то оттуда откроется роскошный вид на долину Меандра. Правда, там, где раньше плескалось море, будут зеленеть поля, а большой холм на равнине к западу от театра окажется не чем иным, как островом Лада, где произошло несколько значительных морских сражений древности.

Когда македонская армия подошла к Милету, который окружали два ряда стен, выяснилось, что первый пояс обороны гарнизон оставил без боя. То ли командующий Гегесистрат посчитал, что у него недостаточно людей, чтобы удержать такой периметр укреплений, то ли не рассчитывал всерьез защищать город – неизвестно. Но Арриан свидетельствует, что сначала он обещал сдать город Александру и, лишь узнав о подходе персидского флота, передумал. Но флот Царя царей на помощь Милету не пришел, так как его опередил флот Александра – он занял позицию у острова Лада, а на сам остров царь высадил 4000 наемников. Персидские флотоводцы в бой вступать не стали, а ушли на север и встали у мыса Микале. Видя, что помощь не придет, в македонский лагерь явилась делегация из города, которая сделала царю довольно мудреное предложение: Милет откроет ворота и гавань одинаково как македонцам, так и персам, а за это пусть Александр снимет осаду. Поначалу царь, наверное, просто не понял, чего от него хотят, а когда дошло, то разозлился не на шутку, а затем объявил, чтобы завтра и жители и гарнизон готовились к бою, штурм начнется на рассвете, если ворота не будут открыты. Он быстро сообразил, что попытка жителей города сохранить нейтралитет может выйти ему боком – стоит только отвести войска от города, как никто не гарантирует, что он не будет занят персами. И едва ушла делегация, как к стенам Милета подвели осадные машины и стали ломать и рушить крепостные укрепления. А вот здесь произошла удивительная вещь – жители Милета, те, кого царь по идее должен был освобождать, взялись за оружие и выступили на стороне существующего режима. Значит, не так уж и плох был для них этот режим, а вот демократические ценности, которые на остриях своих пик несли македонские солдаты, их нисколько не прельщали. Во время сражения за Милет царь вступил в противоречие с лозунгом освобождения, но у него просто не было другого выхода, а что-то придумывать новое не было времени.

К утру часть стены была разрушена, во многих местах возникли проломы, и Александр велел трубить атаку – он лично повел своих солдат на приступ. Едва македонская армия приблизилась к стенам, где толпились вооруженные горожане, как их сразу же забросали копьями, стрелами и камнями. В проломах, плечом к плечу и сдвинув тесно щиты, встали греческие наемники, полные решимости не пустить врага в город. Бой был яростным и скоротечным – сил гарнизона было явно недостаточно, чтобы противостоять всей македонской армии, в итоге наемники были сбиты со своих позиций и бои распространились по всему городу. В уличных боях погибло много народу, а те, кто уцелел, бросились в море и на перевернутых щитах доплыли до небольшого островка, находившегося недалеко от причала, тех же, кто спасался на лодках, ловили с македонских кораблей. Александр, видя бегство горожан и наемников на островок, решил взять его штурмом и, велев затащить на корабли лестницы, поскольку берега были отвесные, окружил его. Последние защитники Милета, укрывшиеся на острове, встали в круг, закрылись щитами и приготовились к смерти. «Когда он (Александр) увидел на острове людей, готовых стоять насмерть, его охватила жалость к этим людям, обнаружившим такое благородство и верность. Он предложил им мир на условии, что они пойдут к нему на службу». Ситуация, в принципе, такая же, как и на реке Граник – там наемники сами изъявили желание ему сдаться, но их всех просто вырезали. Почему же здесь Александр действует по-другому? А потому, что он прекрасно понимает, что Милет – это не Граник, и раз он явился сюда как освободитель, то и бойню устраивать негоже. Во всех его действиях виден трезвый расчет, а не жалость: «Милетян же, которые уцелели при взятии города, он отпустил и даровал им свободу» (Арриан). Что ж, все правильно, пусть теперь живут и наслаждаются демократией, навязанной им извне, – только, судя по всему, таких счастливчиков осталось немного. И здесь же, в Милете, Александр распустил свой флот – античные историки по-разному оценивают это мероприятие. На наш взгляд, ближе всех к истине оказался Арриан, правильно указавший основные причины, побудившие царя действовать так, а не иначе. «Александр решил распустить свой флот: у него на ту пору не хватало денег, и он видел, что его флоту не сладить с персидским, а рисковать хотя бы одной частью своего войска он не хотел. Кроме того, он считал, что, завладев Азией с помощью сухопутных сил, он уже не нуждается во флоте, а взятием приморских городов он погубит у персов флот, так как им неоткуда будет пополнять число гребцов и матросов и не будет в Азии места, где пристать». Таким образом, картина вырисовывается следующая – невзирая на свой успех, царь по-прежнему очень стеснен в деньгах, ведь, выступая в роли освободителя греков, он не может предаваться грабежам на территории Ионической Греции: положение обязывает.

* * *

А Александр вдоль побережья уже двигался на юг, через Дидим с его легендарным храмом Аполлона, в область Карии – в ее столицу Галикарнас, отступил после сражения при Гранике Мемнон. И пока войско македонского царя приближалось к карийским границам, в его лагерь прибыло посольство – изгнанная из Галикарнаса царица Карии Ада сдавала Александру свою крепость Алинды, а заодно и объявляла своим сыном со всеми вытекающими отсюда последствиями. Помните сатрапа Пиксодара, к дочери которого так неудачно сватался Александр? Вот он-то и выгнал царицу из ее владений и сам уселся на доходное место. После его смерти Галикарнас и Кария достались персу Оронтобаду, который к Аде не имел вообще никакого отношения. И поскольку в глазах большинства он являлся узурпатором, то Александр, став ее законным наследником, обладал на Карию такими же, как и сама царица, правами. Получалось, что он идет возвращать свое, а не покушается на чужое. Македонец по достоинству оценил хитроумие Ады и впоследствии отблагодарил ее по-царски.

В итоге можно констатировать, что своих целей по освобождению из-под персидской власти Эгейского побережья Малой Азии Александр достиг. Его действия были точны и стремительны, а сама кампания напоминала удар молнии. И что самое важное, он сумел полностью воспользоваться плодами победы при Гранике, а это дано далеко не каждому, пусть даже и гениальному полководцу – пример Ганнибала при Каннах и Помпея Великого при Диррахии, всегда стоит перед глазами. Македонец проявил себя не только отличным полководцем, но и толковым политиком, умело смешивая элементы пропаганды и свои истинные цели. Но это было только начало, Александр пока еще только приобретал тот опыт, который в скором времени будет востребован. А пока впереди его ждала тяжелейшая битва, которая должна была определить, кто будет владыкой Малой Азии – Александр Македонский или Царь царей Дарий.

Битва за Галикарнас

«После взятия Милета много персов и солдат-наемников собралось в Галикарнасе; бежали туда и самые дельные военачальники. Это самый большой из городов Карии, ее столица, с превосходными крепостями. Как раз в это время Мемнон отослал свою жену и детей к Дарию: тут была и предусмотрительная разумная забота об их безопасности, и расчет на то, что царь, имея таких важных заложников, охотнее доверит ему верховное командование. Так и случилось. Дарий тотчас же отправил жителям приморских областей приказ повиноваться во всем Мемнону. Получив верховное командование, он стал приготовлять все необходимое на тот случай, если Галикарнас окажется в осаде», – такими словами начинает Диодор Сицилийский повествование о важнейшей битве Александра в Малой Азии – штурме Галикарнаса. На мой взгляд, в исторической литературе оборона Галикарнаса не получила должной оценки, все просто сводится к осаде очередного города. А между тем это был реальный шанс персов остановить македонское вторжение в самом начале. Здесь все играло им на руку – и стратегическая ситуация, и большое количество боеспособных войск, основу которых составляли греческие наемники, и наличие флота, который исключал полную блокаду города. А также то, что командование было сосредоточено теперь в одних руках, что совершенно исключало то дурацкое положение дел, которое возникло перед сражением на Гранике. Недаром Диодор особо подчеркивает профессиональные качества командного состава гарнизона. Кроме Мемнона, это были афиняне Эфиальт и Фрасибул, перс Оронтобад и македонский перебежчик Неоптолем, сын Аррабея. А самое главное, что господствовал принцип единоначалия и приказы родосца не обсуждались – в итоге шансы на успех вырастали многократно. И, наконец, сам город – его выгоднейшее положение и мощнейшие укрепления. При подготовке Галикарнаса к осаде по приказу Мемнона вокруг города был вырыт ров, шириной 13 м и глубиной 7 м; именно здесь персидский командующий надеялся использовать все великолепные боевые качества греческих наемников, противопоставив их тяжелой македонской пехоте. Сражение при Гранике показало, что сами персы толково их использовать не умеют, и родосец решил им продемонстрировать, как это надо делать. А что касается Александра, то у него выбора не было – оставить в тылу такую мощную базу персидского флота он не мог, а то, что Мемнон стянул в столицу Карии все войска, которые остались в его распоряжении после битвы на Гранике и осады Милета, еще больше усугубляло ситуацию. В городе скапливался ударный кулак персидских войск, и оставлять его в тылу было чистым безумием.

* * *

Сейчас Галикарнас – это популярный турецкий курорт Бодрум и, на мой взгляд, один из самых красивых городов этой страны. С окружающих город холмов к морю сбегают белоснежные ряды домиков, а посередине залива возвышается выстроенная госпитальерами громада замка Святого Петра. От античных времен мало что уцелело, но кое-что все же есть. Это прежде всего театр на 13 000 зрителей, словно врезанный в склон одного из холмов, с верхних рядов которого открывается потрясающий вид на рыцарский замок – раньше на его месте находился царский дворец. Первая крепость – Салманкида находилась у входа в гавань, а второй, Акрополь, на холме, и от них практически ничего не осталось, кроме фундаментов стен. Жалкие остатки того, что было когда-то одним из семи чудес света, Мавзолеем, находятся в центре города, и найти их можно только по указателям – а раньше громадное сооружение было видно со стороны моря, и оно поражало всех приплывающих в город. Зато в западной части Бодрума сохранились в довольно приличном состоянии ворота Миндоса, те самые ворота, которые были свидетелями грандиозной осады Галикарнаса армией Александра. Предположительно они были построены в 364 г. до н. э. и, являясь частью городских стен, окружавших древний Галикарнас, служили западным входом в город. Средняя часть ворот Миндоса разрушена полностью, однако руины двух других ее частей, выполненных из огромных и тяжелых квадратных каменных глыб, по-прежнему возвышаются над городом. А у подножия этих каменных исполинов находится отреставрированный ров, который дает представление о том, как все это выглядело в те времена, когда Галикарнас был окружен железным кольцом македонской армии. Свое название ворота получили в честь Миндоса – древнего города, прикрывающего столицу Карии, в сторону которого они были обращены. Всего в городе было трое ворот – главные, Тетрапилон (Тройные), вели на север, Миндоса – на юг, а ворота Миласса – на восток. От мощнейших укреплений, построенных при легендарном царе Мавзоле и имевших протяженность 7 км, кроме ворот Миндоса, сохранились лишь остатки городских стен, которые тянутся по гребню окружающих город холмов.

* * *

Осенью 334 г. до н. э. македонская армия подходила к Галикарнасу. Со стен было видно, как огромная стальная змея охватывает город и расползается по окрестностям, тысячи лагерных костров замерцали в сгущавшихся вечерних сумерках – осада Галикарнаса, которой суждено было продлиться два месяца, началась. Первую пробную атаку, разведку боем, Александр решил провести со стороны ворот Миласса, но когда его войска приблизились к городу, ворота распахнулись и легковооруженные воины неприятеля ринулась в атаку, закидывая македонцев копьями, дротиками и поражая стрелами. Тяжелая македонская пехота сомкнула ряды и прикрылась щитами, а мобильные царские войска вступили в бой и загнали противника обратно в город. Несколько дней прошли в приготовлениях к штурму, но затем планы царя резко изменились – из города Миндоса явились лазутчики, которые донесли, что если царь ночью подойдет к городу, то горожане откроют ворота. Если бы это удалось, то стало бы большой удачей и значительно облегчило бы ведение осады Галикарнаса, так как царь получал прекрасный опорный пункт на полуострове. Взяв конных гетайров, гипаспистов, три подразделения тяжелой пехоты под командованием Пердикки, Мелеагра и Аминты, а также агриан и критских лучников, Александр ринулся на Миндос. События развивались стремительно – подойдя к городу, македонский царь обнаружил, что сдаваться никто не собирается, а на стенах полно вооруженных горожан. Но отступать он не собирался и дал команду начать атаку. Поскольку никто не рассчитывал, что город придется штурмовать, то ни лестниц, ни другого осадного снаряжения не было; македонцы стали подкапывать одну из башен, надеясь, что когда она обрушится, то можно будет войти в город. Жители защищались отчаянно, поражая со стен царских воинов, но Александр не отступал. Наконец башня рухнула, подняв тучу пыли, однако ожидаемого эффекта это не произвело: сама стена не обвалилась, и проникнуть в Миндос не представлялось возможным. Мало того, из Галикарнаса подошли персидские корабли и с них в спешке начали выгружаться войска, которые Мемнон направил на помощь осажденному городу. Теперь и Александр понял, что атака провалилась, и велел трубить отход; ему оставалось только гадать, то ли его лазутчики ошиблись и выдали желаемое за действительное, то ли он стал жертвой провокации со стороны персидского командования. Эта была первая неудача царя в противостоянии под стенами Галикарнаса, но далеко не последняя.

И началась подготовка к штурму, который, по мысли Александра, должен был стать решающим: в македонском лагере день и ночь кипела работа, сооружались осадные башни, тараны и черепахи, вязались лестницы, выкатывались на боевые позиции баллисты и катапульты. А пока сооружалась осадная техника, пехотинцы день за днем, под яростным обстрелом врага заваливали громадный ров – царь хотел подтащить осадные башни вплотную к стенам. Македонец лично объезжал свои войска, проверял качество осадных работ, стараясь ничего не упустить, изучал городские укрепления, выискивая наиболее слабое место в обороне. А когда приготовления были закончены и осадная техника двинулась к стенам, осажденный гарнизон ночью сделал вылазку. Для македонцев это было полной неожиданностью, стража не смогла сдержать натиск атакующих, но из лагеря подбегали те, кто успел проснуться, и в итоге совместными усилиями им удалось отбросить врагов в город. Для персов эта атака закончилась плачевно – поставленных целей не достигли, потеряли 170 человек, а командовавший отрядом македонский перебежчик Неоптолем погиб. Но это было только начало, решающая битва за Галикарнас еще только начиналась…

«Александр, расположившись лагерем возле города, повел осаду деятельным и устрашающим образом. Сначала он посылал войска на приступы, которые следовали один за другим, и целый день проводил в сражении; затем подвел разные машины; рвы перед городом засыпал под прикрытием трех «черепах» и начал таранами бить по башням и стенам между башнями. Когда часть стены рухнула, солдаты, прокладывая себе путь в рукопашных схватках, ворвались через пролом в город. Мемнон сначала легко отражал приступы македонцев, так как в городе у него было много воинов» (Диодор). Сражение в проломе закончилось победой персов, так как их командующий правильно определил место, где противник будет наносить главный удар – севернее ворот Тетрапилон. Там, где внешняя стена рушилась под ударами таранов и катапульт, воины гарнизона спешно возвели внутреннюю стену, благо людей пока хватало, мало того, по сообщению Диодора, осажденными: «выстроена была деревянная башня высотой в 100 локтей, и в ней было полно стрел для катапульт». Когда начался приступ и с грохотом, вздымая клубы серой пыли, стала рушиться городская стена, македонские командиры были уверены, что именно сейчас им удастся прорваться в город. Но когда под рев боевых труб тяжелая пехота пошла в атаку, то наличие второй внутренней стены стало для осаждающих полной неожиданностью. Македонцев, вошедших в пролом и оказавшихся в ловушке, поражали в лицо и с флангов, разве что не с тыла. Не желая губить воинов понапрасну, Александр велел отступить. Между тем бои за Галикарнас достигли своего высшего накала: «Перед городом происходили большие сражения; македонцы значительно превосходили врага храбростью; преимущество персов состояло в их числе и подготовленности. Стоявшие на стенах помогали им в бою и стрелами с катапульт убивали и ранили врагов» (Диодор). Мемнон не собирался отсиживаться в обороне, он прекрасно понимал, что любые стены, как бы высоки и прочны они ни были, рано или поздно будут разрушены – дело лишь во времени! А время сейчас работало на него: чем дольше македонская армия топчется под Галикарнасом, чем большие она несет потери, которые трудно восполнить, тем больше шансов на то, что Царь царей успеет собрать армию и прибыть в Малую Азию. Хотя возможно, что родосец надеялся обойтись без участия Дария и справиться своими силами. И основания для этого у него были – приближалась зима, а в отсутствие у Александра флота, который мог бы снабжать его армию по морю, должен был остро встать вопрос с продовольствием. А вот осажденные недостатка пока ни в чем не испытывали, разве что людские потери росли с катастрофической быстротой. Однако, понимая всю опасность, которую представляла осадная техника македонской армии для полуразрушенных городских укреплений, командование гарнизона решило повторить попытку по ее уничтожению.

Атака на македонские позиции началась успешно, и часть осадной техники в итоге удалось поджечь: «Часть защитных сооружений, стоявших близко от стены, сгорела; обгорела и одна деревянная башня, но все остальное уберегли воины Филоты и Гелланика, которым была поручена охрана этих сооружений» (Арриан). В этот критический момент Александр быстро сориентировался в обстановке и двинул на выручку свежие войска. Вот как описал Диодор действия и персов, и греков в этом сражении: «Одни тушили огонь, взвивавшийся высоко над машинами, другие избивали врага, схватившись врукопашную; третьи за рухнувшими стенами складывали другие стены и делали их прочнее старых. Военачальники Мемнона сражались в первых рядах и вручали богатые подарки отличившимся; обе стороны горели несказанной ревностью победить». Бой не прекращался ни на минуту, македонцы и персы сошлись лицом к лицу, уступать не хотел никто, слишком велика была цена поражения. «Галикарнасцы, правда, вначале брали верх по причине высокого местоположения: они не только били в лоб людей, оберегавших машины; с башен, уцелевших по обеим сторонам рухнувшей стены, была для них возможность поражать врага, подходившего ко второй стене» (Арриан). Ход битвы постоянно менялся – в некоторых местах защитникам города удавалось оттеснить македонцев от города, в других, наоборот, царские воины отбросили врага к городским укреплениям. «Некоторые среди всех этих ужасов начинали падать духом, но ободряющие слова начальников опять вливали в них мужество, и они исполнялись свежих сил» (Диодор). Однако постепенно Мемнон осознал, что если бой затянется, то он рискует превратиться в полномасштабное полевое сражение, исход которого предсказать нетрудно; поэтому он приказал трубить отбой. Побросав ставшие ненужными факелы, греческие наемники сдвинули большие щиты и начали отступать к городским воротам, отражая атаки македонцев. Вскоре сражение закончилось, на плечах врага солдатам Александра в город ворваться не удалось, и он отвел свои войска от города. Битва за Галикарнас продолжалась.

* * *

Вино, как известно, ума никому не добавляет. И македонцы в этом отношении не являются исключением из правил, а скорее наоборот – тоже выпить не дураки и лишний стаканчик мимо рта не пронесут. Обычно думают, что это только русский человек так может – махнул, и потянуло на подвиги, горы своротит, и море по колено. А вот и нет, македонская душа – она тоже загадочная, и не все ее поступки подлежат пониманию и логическому объяснению. Дело было так: сидели два товарища из подразделения тяжелой пехоты, которой командовал Пердикка, у себя в палатке и выпивали. В отличие от греков, которые пили вино разбавленным, македонцы этим не грешили и поганить благородный напиток водой считали кощунством. Судя по всему, этим солдатам хотелось не просто напиться и забыться, а как положено – выпить и поговорить. Вот эти-то разговоры их до добра и не довели: о чем говорить двум солдатам на войне? Конечно, о том, кто, сколько врагов убил, кто в каких делах явил примеры высокой доблести и героизма, за что был отмечен начальством, и т. д. и т. п. А в итоге перешли на личности – кто из них двоих храбрее, кто сильнее и умнее. А чтобы не быть голословными и обвиненными в пустой болтовне, решили подтвердить свои слова делом и забраться на стену городского Акрополя. Сказано – сделано, и боевые товарищи, покачиваясь от количества выпитого, направились к черневшим в ночи стенам Акрополя, на которых маленькими точками мерцали факелы дозорных. Мы не знаем, с песнями или без подошли к стенам города эти двое, но как бы там ни было, их заметили. Диодор так и пишет: «какие-то солдаты Пердикки, напившись, полезли ночью очертя голову на стены Акрополя». Но мало того, что эту парочку заметили со стен, судя по всему, их захотели взять в плен, со всеми вытекающими последствиями. Однако воинское мастерство отмирает в последнюю очередь: «Македонцы убили подошедших ближе, а в тех, кто остановился подальше, стали метать дротики; но на стороне врага было и численное превосходство, и место для него было выгодным: галикарнассцы сбегали и бросали дротики сверху» (Арриан). Шум у стены разбудил многих в македонском лагере, похватав оружие, они бросились на помощь своим. «В это время подоспел еще кое-кто из воинов Пердикки, прибежали еще люди из города, и перед стеной завязалась жаркая схватка; македонцы опять отбросили вышедших за ворота и чуть было не захватили город» (Арриан). Но персидское командование вновь оказалось на высоте: «Мемнон и его помощники, понимая неопытность атакующих, выступили с отрядом, значительно большим, отогнали македонцев и многих убили. Узнав об этом происшествии, многие македонцы бросились на помощь; завязалась жестокая сеча, и когда на поле битвы появился со своими воинами Александр, то персы отступили и заперлись в городе» (Диодор). Сражение было жестоким и кровопролитным, потери обе стороны понесли значительные, но гораздо примечательнее были его последствия. «Царь попросил через глашатая выдать для похорон трупы македонцев, павших за стенами» – такую вот ценнейшую информацию поведал нам Диодор. Казалось бы, ничего особенного, попросил – и попросил, но дело в том, что, по законам войны того времени, тот, кто обращался с подобной просьбой к противнику, признавал себя побежденным! Ни до, ни после в полководческой карьере Великого Македонца подобного не было, случай сам по себе уникальный, который наглядно показывает все трудности, с какими столкнулся царь во время боев за столицу Карии. Можно только догадываться, какие чувства бушевали в душе Александра, когда он отправлял в город парламентеров, практически расписываясь перед врагом в собственном бессилии. Характерна реакция на это персидского командования: греки Фрасибул и Эфиальт выступили за отказ в просьбе Александру, а вот Мемнон решил иначе и просьбу македонского царя удовлетворил. Казалось, защитники города могли чувствовать себя победителями – но все было не так однозначно.

* * *

Невзирая на то что македонская армия пока терпела неудачи и персам пока удавалось удерживать Галикарнас, положение защитников было критическим. И дело даже не в том, что были проблемы с продовольствием или стала ощущаться нехватка вооружения, нет. За все недели боев, которые развернулись под городом, гарнизон понес катастрофические потери в людях, которые невозможно было восполнить. Накануне осады Мемнон собрал в город все боеспособные войска, которые на тот момент находились в регионе. Те, кто уцелел при Гранике, те, кто был эвакуирован из Милета, гарнизоны из более мелких городов и отряды знатных персов – все собрались в Галикарнасе, ибо здесь должна была решиться судьба персидского владычества в Малой Азии. Больше персидских войск здесь не было, а об армии Дария не было ни слуху ни духу, и когда она прибудет на театр военных действий, никто не знал. Македонские осадные машины превращали в щебень городские укрепления, защищать которые становилось все труднее, и потому надо было что-то срочно предпринимать. С конкретным предложением на военном совете выступил командир наемников Эфиальт, говоря, что надо «не ждать, пока город возьмут, и они окажутся в плену: пусть наемники сами нападут на врага, имея начальников в первых рядах. Мемнон, видя, что Эфиальтом движет доблесть, и вполне на него полагаясь (был он человеком мужественным и физически сильным), разрешил ему поступить, как он хочет» (Диодор).

И так под Галикарнасом наступил финал длительного противостояния, ставки в борьбе были высоки как никогда: одолеют персы – и македонской армии придется отступать, подыскивать себе зимние квартиры, а молниеносная кампания, на которую рассчитывал Александр, будет сорвана. Значительно увеличивалась вероятность появления на театре военных действий армии Царя царей, и тогда положение становилось очень опасным. Если же победа оставалась за македонским царем, то персидскому господству в Малой Азии приходил конец окончательно и бесповоротно. Противники это прекрасно осознавали и потому к финальному столкновению готовились особо тщательно.

Атаку на македонские метательные машины решили произвести на рассвете, когда особенно крепок сон да и часовых клонит в дрему. Эфиальт подготовил для вылазки 2000 отборных греческих наемников – половине велел взять зажженные факелы, а другую половину построил в глубокую колонну, наподобие боевого строя фиванцев. По его знаку распахнулись городские ворота, и железная лавина греческих гоплитов обрушилась на македонские позиции. Яркими кострами заполыхала осадная техника, греки сновали вдоль боевой линии царской армии, поджигая осадные башни, тараны, баллисты и катапульты. А в поддержку наемникам из ворот Тетрапилона атаковал македонские войска еще один отряд, имея своей задачей отвлечь внимание неприятеля от направления главного удара. Огромный пожар ярко полыхал в предрассветных сумерках, с городских стен было видно, как превращались в пепел все усилия и труды царских инженеров. Подобно страшному удару молота, вломилась греческая боевая колонна в расположение македонских войск и двинулась вперед, сметая все со своего пути. Во главе гоплитов шел Эфиальт, под его могучими ударами македонцы падали, как трава под серпом. В зареве огня греки увидели македонского царя – построив свою тяжелую пехоту в три линии, Александр двинул ее навстречу врагу, легковооруженные бойцы ринулись тушить огонь. Два боевых строя сблизились, и судьба Галикарнаса повисла на волоске. Дадим слово Диодору Сицилийскому, ибо ему лучше всех удалось передать тот сумасшедший накал борьбы, который охватил сражающихся. «С обеих сторон одновременно раздался неистовый крик; трубы дали сигнал к бою, и завязалась великая битва, ибо доблестны были сражавшиеся, и велика была у них жажда славы. Македонцы не дали огню распространиться, но воины Эфиальта одержали в сражении верх. Значительно превосходя остальных телесной силой, он сам убил многих подвернувшихся ему под руку. Стоявшие на новой, только что сложенной стене градом сыпали стрелы и многих убили… Немало македонцев пало; многие под этим градом стрел отступили; Мемнон привел на помощь значительный отряд, и царь оказался в большом затруднении». Вот он сладкий миг победы! Греческая доблесть повергла македонскую храбрость, а Мемнон показал самодовольным персидским сатрапам, как надо использовать мастерство и профессионализм греческих наемников. Спасая положение, царь встал в ряды своих солдат и рубился как простой воин, личным примером удерживая своих пехотинцев от беспорядочного бегства. Все три боевые линии македонцев были введены в бой, положение спасли ветераны, которые воевали еще с Филиппом и по возрасту были освобождены от участия в бою. «Значительно превосходя воинским разумением и опытом молодых солдат, которые стали отступать, они горько упрекнули их в трусости, составили отряд и, став щит к щиту, остановили неприятеля, уже считавшего себя победителем. Убив в конце концов Эфиальта и многих других воинов, они заставили остальных бежать в город» (Диодор). Здесь можно смело утверждать, что именно смерть командира греческих наемников явилась тем переломным моментом, когда решилась судьба сражения. Примеров, подобных этому, можно привести множество, когда гибель командующего решала исход той или иной битвы – смерть Кира Младшего в битве при Кунаксе или короля Гарольда при Гастингсе.

Отступление наемников было паническим, и македонцы имели все шансы прорваться в город: «Наступала ночь, и македонцы вслед за беглецами ворвались за стены, но так как царь велел трубить отбой, то они вернулись в лагерь» (Диодор). Если следовать этому сообщению, то получается, что сражение продолжалось все утро, весь день и весь вечер. Можно представить, как были вымотаны воины и с той, и другой стороны. Завершились бои и у Тетрапилона, там персы тоже не устояли против яростного натиска македонцев и обратились в бегство. «Беглецам пришлось при отступлении проходить по узкому мосту, переброшенному через ров; мост обломился под таким количеством людей; многие попадали в ров и погибли, растоптанные своими же или пораженные сверху македонцами. Самая же большая резня произошла в самих воротах: страха ради закрыли их преждевременно, боясь, как бы македонцы, по пятам преследующие бегущих, не ворвались в город, отрезав таким образом возвращение многим своим. Македонцы перебили их у самых стен» (Арриан). Почему же царь Александр остановил свои войска и не рискнул ворваться в город на плечах беглецов? Скорее всего он просто опасался ночных боев на узких городских улицах, когда трудно отличить своих от чужих и очень легко потерять управление войсками. Осторожность на этот раз взяла свое, и царь отложил атаку до утра. Что касается боевых потерь, то их приводит тот же Арриан: «Осажденные потеряли до тысячи людей; Александр около 40 человек; среди них были Птолемей-телохранитель, таксиарх Клеарх, хилиарх Адей и другие, не последние из македонцев». Вот что занятно – если исходить из этого отрывка, то видно, что армия царя понесла большие потери в командном составе; сражение продолжалось весь день, и неужели погибло всего 40 человек простых воинов? Я в это, например, не верю и думаю, что цифры были сознательно занижены. Но сути дела это не меняет, так как после этой битвы всем стало ясно – Галикарнас был обречен!

* * *

Мемнон, Оронтобат и оставшиеся в живых персидские военачальники прекрасно осознавали невозможность дальнейшего сопротивления. Они сделали все возможное и невозможное, чтобы остановить под стенами города македонского царя и дождаться помощи от Дария. Но Царь царей не пришел на помощь истекающему кровью гарнизону, и у защитников оставался небогатый выбор – либо сдать город Александру, либо покинуть его морем, предварительно предав огню. Судя по всему, первый вариант даже не рассматривался, поэтому сразу приступили к осуществлению второго. «Мемнон со своими военачальниками и сатрапами, собравшись, решили покинуть город, оставить в Акрополе самый лучший отряд со всем снаряжением, которое нужно, остальных же и все имущество перевезти на Кос», – так завершает Диодор свой рассказ о знаменитой осаде Галикарнаса Александром. Ночью, после битвы, началась спешная эвакуация гарнизона, в самом городе были оставлены небольшие отряды, которым перед погрузкой необходимо было осуществить вторую часть плана: «они около второй ночной стражи подожгли деревянную башню, которую сами выстроили против вражеских машин, а также стои, где было сложено у них оружие. Подложили огонь и под дома, находившиеся возле стены. Пламя, широко разлившееся от башни <…>, охватило и другие постройки; ветром его еще и гнало в ту сторону» (Арриан). Галикарнас пылал – огромное огненное зарево стояло над городом, в пламени рушились дома и общественные здания, сгорали запасы продовольствия и оружейные склады. Последние корабли уходили из гавани в мрак окутавшей землю ночи, и лишь огненный столб пламени над городом озарял чернеющее небо. В крепости на острове и Акрополе Салмакиды остались персидские отряды, их задача была продержаться как можно дольше, и по возможности затруднить Александру использование этого прекрасного порта – учитывая господство персов на море, это было вполне реально сделать. А Мемнон, покидая Галикарнас, применил в городе ту тактику, что советовал персидским сатрапам накануне битвы на Гранике – тактику выжженной земли.

«Александру сообщили о случившемся перебежчики, да и сам он увидел огромный пожар. Хотя время было около полуночи, он все-таки вывел своих македонцев; захваченных поджигателей велел убивать и оставлять в живых тех галикарнасцев, которых застали по домам» (Арриан). Отряды персов, засевшие в Акрополе и на острове, беспокойства у него не вызывали, так как Галикарнас был взят, а основные силы персов во главе с Мемноном уже находились далеко. Сам город по приказу царя сровняли с землей, Акрополь во избежание вылазок окружили стеной и рвом, а осадный парк отправили в Траллы (совр. Айдын). Почему Александр так поступил с Галикарнасом? Известий о том, что происходили расправы с мирным населением, нет, наоборот, накануне по приказу царя вылавливали поджигателей, а затем внезапно следует разрушение города. Мавзолей, одно из семи чудес света, разрушен не был, значит, город рушили сознательно, а не по приказу внезапно впавшего в ярость Александра. Дело скорее всего в том, что македонский царь опасался возвращения Мемнона и боялся не удержать город за собой – тогда все труды и потери были бы коту под хвост и все пришлось бы начинать сначала. В Галикарнасе было оставлено 3000 наемных пехотинцев и 200 всадников под командованием Птолемея: ему вменялось в обязанность не только блокировать вражеские отряды, но и наблюдать за всей Карией. Правителем области Александр назначил хитроумную царицу Аду – ее мечта сбылась, и город предков снова принадлежал ей по праву. Часть молодых македонцев, которые поженились перед самым походом, он отправил из Карии на родину, чтобы они провели там зиму, а по весне вернулись в свои части. К Александру можно относиться по-разному, но именно такие мелочи, стремление вникнуть в проблемы своих подчиненных и принесли ему невероятную популярность среди своих солдат. Отправив Пармениона с фессалийской кавалерией и обозом в Сарды, а оттуда велев идти на соединение с ним во Фригию, Александр покинул Карию. Путь его лежал через Ликию в Памфилию, где он собирался, пройдя вдоль побережья, лишить персидский флот последних баз на территории Малой Азии. Галикарнасская эпопея закончилась.

Дорога на Исс

Как-то давно мне попался на глаза рекламный проспект, который описывал тур в Грецию под интригующим названием – «По следам Александра Македонского». Интерес взял верх, и я его внимательно изучил. К своему удивлению, обнаружил, что большая часть посещаемых объектов имеет к Александру довольно далекое отношение либо вообще никакого. А имя великого полководца скорее используется как бренд, и не более того. Что интересно, в собственно Греции мест, связанных с его жизнью и деятельностью, не так уж и много, ведь большая часть его свершений приходится на Восток. Зато где если такой маршрут и делать, то по территории Турции – от развалин Трои и хоть до Киликийских ворот! Вот где Великий Завоеватель наследил изрядно! От Мраморного моря, вдоль Эгейского побережья, через Асс, Измир, Эфес и Милет к Бодруму – вот он, маршрут Александра Великого. При этом надо учесть, что количество античных достопримечательностей не исчерпывается перечисленными городами, большинство из них россыпью разбросаны по всему региону – Лабранда, Иасосс, Гераклея на Латмосе, Магнессия на Меандре, Алинда… И это далеко не полный их перечень. Другой его маршрут пролегал уже от Карии, через Ликию и Памфилию на территорию Великой Фригии. Говоря современным языком, от Бодрума к Фетхие и вдоль побережья до Мир Ликийских, а оттуда – на Кемер, Анталию и Сиде. А затем на север, к Анкаре и в Каппадокию. Этим путем действительно проходил Александр Македонский, с ним действительно связаны некоторые факты биографии великого полководца. Посмотрим, что же происходило с ним на этом отрезке его бурной жизни.

* * *

После битвы за Галикарнас царь выступил вдоль побережья на Восток, занимая приморский регион и лишая персидский флот его военных баз. «Прежде всего он с ходу взял лежавшие на его пути Гипарны; это было неприступное место, охраняемое чужеземными наемниками. Чужестранцы эти вышли из кремля, сдавшись Александру. Он вторгся затем в Ликию; заключил договор с телмесцами и, перейдя реку Ксанф, овладел Пинарами, городами Ксанфом и Патарами (они сдались ему) и другими меньшими городками – числом до 30» (Арриан). Где находились эти самые Гипарны, известно одним олимпийским богам, их местонахождение и по сегодняшний день не установлено; зато остальные города находятся там же, что и во времена Великого Македонца. Например, город Телмес – это сейчас курорт Фетхие, от той эпохи там практически не осталось ничего, так как сильные землетрясения нанесли ему серьезный ущерб. Все, что сегодня осталось от древнего Телмеса, – это скальные гробницы, среди которых выделяется гробница Аминты, редкие саркофаги, разбросанные по всему городу, и руины театра, а Ксанф, Пинара и Патары находятся к югу от Телмеса, причем руины Ксанфа занесены в список ЮНЕСКО. В середине зимы царская армия вступила в область, которую Арриан называет Милиадой, а в действительности это просто древнее название Ликии. И здесь македонская армия неожиданно для себя и своего полководца вступила в бой – местные племена мармаров внезапно атаковали македонский арьергард, разграбили обоз и с большой добычей убрались в свою крепость.

Великий полководец всю свою жизнь придерживался одного железного правила – если местные племена атакуют македонцев, расплата должна быть показательной, жестокой и немедленной. В пустынях Средней Азии и джунглях Индии, горах Афганистана и Иранском нагорье он неукоснительно следовал этому принципу, огнем и мечом истребляя непокорных. И если при взятии городов и после полевых сражений Александр мог проявить снисходительность или сделать красивый жест, то в случае партизанской войны или разбойных нападений он не знал жалости. Царь Македонии для себя четко разграничил способы ведения войны – с противником достойным, с которым сражаешься лицом к лицу, и противником, который воюет не по правилам, а также занимается грабежами и разбоями. Именно поэтому в дальнейшем те племена, которые, пользуясь временными трудностями македонской армии, рискнут промышлять ее обозы, будут беспощадно вырезаться, а народная война в Согдиане, которую возглавит герой Спитамен, будет потоплена в крови. Но это случится потом, а пока Александр решил впервые применить подобную тактику в горах Ликии. Страшно разгневанный македонский царь «осадил крепость и прилагал всяческое старание к тому, чтобы овладеть ею. Мармары, отличавшиеся мужеством, храбро выдерживали осаду, уверенные в неприступности места. В течение двух дней один приступ сменялся другим; было ясно, что царь не отступит, пока не возьмет крепость» (Диодор). Вряд ли при штурме использовалась осадная техника – как мы помним, она была отправлена в Траллы; скорее всего македонцы использовали приставные лестницы, веревки, пытались бревнами выбить ворота. Когда стало ясно, что сопротивление бесполезно, все мармары, кто мог держать оружие в руках, подожгли дома, где находились старики, женщины, дети, и через македонский лагерь, ночью, стали прорываться в горы. Кому-то удалось уйти, кого-то убили, но в итоге сама крепость перестала существовать, а Александр приобрел первый опыт по борьбе с налетчиками.

Скорее всего именно здесь царя и застало посольство из богатого города Фаселиса (Фаселиды), которое почтило его золотым венком и просило царской дружбы. Их пример оказался заразителен, и со всей Ликии в царский лагерь потянулись многочисленные посольства. «Александр велел фаселитам и ликийцам сдать их города тем, кого он к ним для этого направит. Все города были сданы. Сам он немного спустя прибыл в Фаселиду и помог населению уничтожить мощное укрепление, воздвигнутое в их стране писидами: варвары делали отсюда набеги и наносили урон фаселитам, работавшим в поле» (Арриан). Сами руины города Фаселис находятся в 14 км от современного городка Кемер, среди пышных сосновых и кедровых деревьев природного парка, у подножия горы Олимпос. И с Фаселисом связано очень интересное местное предание, напрямую касающееся Александра. Среди турок бытует мнение, что золотой саркофаг с телом легендарного царя спрятан в этих руинах. По легенде на закате Римской империи его привезли из Александрии, где восторжествовало христианство, и приверженцы новой религии уничтожали все языческое. Что и говорить, информация занятная, просто хотелось бы узнать – а почему именно в Фаселис? В империи было полным-полно и более значительных городов, где с радостью бы приняли саркофаг Великого Завоевателя и не прятали бы его, а наоборот, гордились. Ответа нет, хотя отдаленно эта история напоминает ситуацию с мощами святого Марка, которые вывезли из той же Александрии, только на сей раз от мусульман.

И вот здесь, в Фаселисе, Александр впервые столкнулся с проявлением измены, совершенной человеком из его ближайшего окружения; только было ли это изменой и что могло за всем этим стоять, мы сейчас увидим.

* * *

Власть – дело грязное, и большую политику, как известно, чистыми руками не делают. Александр Линкестиец, командир фессалийской конницы, зять наместника Македонии, Антипатра, входивший в ближайшее окружение царя, был обвинен в государственной измене и покушении на жизнь Александра. «Он отличался мужеством, был преисполнен гордости и, находясь в свите Александра среди его друзей, пользовался его доверием», – так рассказывает об этом человеке Диодор. Это был тот самый Линкестиец, старшие братья которого были казнены по подозрению в убийстве Филиппа; сам же он первым провозгласил Александра царем и в полном вооружении сопровождал его во дворец. Царь этого не забыл и при каждом удобном случае старался его продвигать – когда командир фессалийцев Калат был назначен сатрапом Фригии, то Линкестиец получил должность командира этой великолепной кавалерии. С другой стороны, он не был, подобно Гефестиону, Птолемею и другим, связан с царем узами близкой дружбы: службу нес исправно, приказы выполнял четко, старшим по званию не перечил – что еще требуется от хорошего солдата? Перспективы перед ним открывались блестящие, а тут подобное обвинение! Посланец Дария, перс Сисин, был пойман людьми Пармениона, приведен к старому полководцу и на допросе показал, что послан Царем царей к Линкестийцу с предложением 1000 талантов и трона Македонии, а взамен тот убьет Александра. Положение создалось щекотливое, ибо Линкестиец был зятем Антипатра, а Антипатр и Парменион, представители старой гвардии Филиппа, были в дружеских отношениях. С другой стороны, если не донести об этом царю, а не дай боги это сделает кто-то другой, то последствия для Пармениона и его клана будут просто катастрофическими, поэтому полководец не мудрствуя лукаво взял да и отправил перса в царскую ставку, пусть Александр сам с ним разбирается. С другой стороны, старик, возможно, понимал всю вздорность обвинений и их бездоказательность и надеялся на разум царя. Александр вновь допросил Сисина и, перед тем как принять какое-либо решение, собрал своих ближайших друзей на совет: «Решили так: неразумно было и раньше поручать командование конницей человеку, не заслуживающему доверия; теперь же следует как можно скорее его убрать, прежде чем фессалийцы не свыкнутся с ним и не пойдут за ним против Александра» (Арриан). В принципе решение правильное, время военное, против человека выдвинуто обвинение, и оставлять его на высокой командной должности в этот момент просто глупо. Но царь пошел дальше и, послав гонца к Пармениону, велел взять Линкестийца под стражу. Зачем он это сделал? И вот тут мы должны учесть один момент – дело в том, что между македонскими полководцами, составлявшими ближайшее окружение Александра, шла настоящая борьба не на жизнь, а на смерть за влияние на царя и за его расположение. В этой борьбе всех против всех никто никому пощады не давал, и ставкой на кону могла оказаться человеческая жизнь. А Линкестиец для них всех был чужой, он был человек не их круга, а потому обречен был изначально. Можно не сомневаться, что они постарались представить события в выгодном им свете, специально нагнетать обстановку и добиваться нужного им приговора. Но Александр не был бы Александром, если бы прислушивался ко всяким слухам и сплетням и действовал, подчиняясь чужому влиянию. Значит, было что-то еще, что заставило его действовать так, а не иначе; и ответ на это мы находим у Диодора Сицилийского.

«В письме к Александру мать его, давая ему много полезных наставлений, между прочим, посоветовала остерегаться Александра линкейца». Вот оно, главное! Злейшим врагом царицы Олимпиады был Антипатр, наместник Македонии и тесть Линкестийца, нанося удар по его зятю, она метила в наместника. Желая безгранично управлять Македонией в отсутствие сына, царица этого делать не могла, так как встречала яростное сопротивление старого вояки, облеченного всеми полномочиями правителя государства – его низвержение стало ее навязчивой идеей. Но Александр был не так прост и в итоге принял решение, которое пока удовлетворяло всех – Линкестиец был взят под стражу и закован в цепи, но жизнь ему сохранили. С одной стороны, он пошел навстречу пожеланиям матери и арестовал неугодного ей человека; с другой стороны, не желая обострять отношения с Антипатром, он сохранил его зятю жизнь. И царские друзья в итоге были довольны – одним конкурентом меньше, а вакансия на престижное место освободилась. А в итоге можно констатировать, что в деле Линкестийца Александр проявил себя хорошим правителем и не ударился в крайности, благополучно разрешив довольно запутанную ситуацию. Можно сказать, что чем дальше македонский царь уходил на Восток, тем больше он учился – учился не только воевать, но и править. Быть гениальным полководцем и гениальным властителем – не одно и то же, – Александр в итоге стал и тем, и другим.

* * *

Закончив свои дела в области Фаселиды, македонский царь выступил в сторону Перге. Большую часть армии он отправил через горы, путь там был нелегок, и его прокладывали наемные фракийцы. Сам же Александр задумал новую авантюру – двинуться по побережью, вдоль берега моря и прийти к Перге раньше основной армии. И все бы было ничего, но, как указывает Арриан, была одна проблема: «Идти здесь можно только, если дует северный ветер; при южном по побережью идти нельзя». Для чего это было нужно македонскому царю, неужели он так спешил в Перге, что не мог подождать и прийти с основной армией? Ведь это дело очень опасное – если ветер переменится и придет вода, то весь отряд во главе с царем мог отправиться к Посейдону на вечное жительство! В чем же дело? А дело скорее всего в том, что Александр мог заранее узнать у местных, в какое время меняется ветер, и исходя из этого составить план действий. Зато пропагандистский эффект от такой акции был бы огромен – само море отступило перед македонским царем! Ситуация очень напоминает ту, которая сложилась во время взятия Нового Карфагена войсками Сципиона Африканского – там полководец также узнал у рыбаков время отлива, а когда вода спала, перевел через лагуну войска и затем объяснил это тем, что поговорил с богами, и они вняли его мольбам. Так что вполне вероятно, что Александр все просчитал заранее, а потом, он настолько верил в свою звезду и в то, что с ним ничего не случится, что без страха пустился в этот рискованный переход. «Теперь же с южной стороны – не без божественного произволения, как решил и сам Александр и его сторонники, – задул сухой борей, и они прошли быстро и без утомления» – так кратко описал Арриан это рискованное предприятие. Что и говорить, своей цели Александр достиг – мало того, что его спутники прониклись сознанием того, что сами боги помогают их царю, но он и сам еще больше уверился в своей исключительности. Заняв без боя Перге и немного передохнув, царь выступил в поход на Сиде.

Когда македонская армия двигалась вдоль побережья, к царю прибыли послы от города Аспендоса: «они сдавали город, но просили не ставить там гарнизона. Просьба эта была исполнена. Александр приказал им внести 50 талантов для уплаты воинам и дать лошадей, которых они обязаны были растить для царя» (Арриан). Закончив переговоры, послы удалились, а царские войска продолжили марш и вступили в Сиде, жители которого сами открыли ворота. Оставив в городе гарнизон, Александр той же дорогой пошел обратно – по пути он решил захватить городок Силион, благо он лежал на пути победоносной армии.

* * *

Город Силион расположен вдали от моря, на громадном плато, которое господствует над раскинувшейся вокруг равниной. Подступы к нему открыты, и с какой бы стороны ты ни подошел, тебя будет видно отовсюду. Вокруг – ни деревца, осадные орудия строить не из чего, а без них штурмовать себе дороже выйдет. Пока воины лезут наверх по крутым склонам, их всех запросто перестреляют из луков, забросают дротиками и закидают камнями. К тому же в городе засел гарнизон из местных жителей и наемников и выманить их оттуда не представлялось возможным.

Сейчас от города остались одни развалины, они разбросаны у подножия плато, а часть, включая и театр, находятся на вершине. Значительная часть города была уничтожена гигантским оползнем, а остальная постоянно находится под угрозой. Повсюду разбросаны и хрустят под ногами глиняные черепки, попадаются заваленные камнями исковерканные таблички с указанием достопримечательностей, а среди руин бродят овцы. Ничто не напоминает о тех днях, когда армия Александра Македонского подступила к городу. И судя по всему, изучив местоположение Силиона, царь даже не попытался организовать штурм, так как без осадной техники он был обречен на неудачу. Пока полководец раздумывал, как ему поступить, пришли тревожные вести из Аспендоса – горожане «не дают лошадей посланным за ними; не выплачивают денег, из деревень свезли все в город; заперли перед посланцами Александра ворота и чинят стены в тех местах, где они обветшали» (Арриан). Это уже был вызов – царь развернул армию в обратном направлении и стремительным маршем пошел на мятежный город.

«Значительная часть Аспенда расположена на неприступной обрывистой горе, у которой течет река Эвримедонт. Вокруг горы на низине выстроилось немало домов; их окружала невысокая стена», – так описывает местоположение города Арриан. Все так, очень много руин вокруг горы находится и поныне, многие расположены прямо в садах местных жителей. Знаменитый театр был построен позже, в Римскую эпоху, а сами по себе склоны горы представляли серьезное препятствие для штурмующих. Конечно, Аспендосу было очень далеко до Силиона, но тем не менее это был хорошо укрепленный город. Узнав о приближении царя, горожане впали в панику, побросали свои дома в низине и устремились на гору, в крепость. Македонская армия плотным кольцом обложила город и начала готовиться к штурму – шутки кончились, Александр брался за дело серьезно. Тут жители города почувствовали, что зарвались, и отправили в царский лагерь послов просить мира на прежних условиях. Царь прекрасно понимал, что его войско к длительной осаде не готово, но решил нагнать страху на горожан, их условия отверг и предложил свои, на этот раз более суровые. Страх перед владыкой далекой Македонии был настолько велик, что те безропотно согласились. «Он потребовал влиятельнейших людей в качестве заложников; тех лошадей, о которых уже было соглашение, и 100 талантов вместо 50. Аспендийцы должны были подчиняться сатрапу, поставленному Александром, платить ежегодно македонцам дань и решить судебным путем вопрос о земле, которую они силой отобрали от соседей» (Арриан). Вот тут-то жители Аспендоса явно пожалели о своем необдуманном поступке, но делать было нечего, и оставалось благодарить богов за то, что гроза миновала. А македонский царь снова выступил с армией в сторону Перге, намереваясь оттуда двинуться во Фригию. Но казалось, сама судьба испытывает его, город Термессос отказался открыть ворота.

* * *

Если сказать «неприступный город», то под ним смело можно подразумевать Термессос. Из всех городов, с которыми Александр столкнулся в Ликии, Памфилии и Писидии, этот был самым недоступным. Мало того, что он находится на высоте 1050 м над уровнем моря, он был еще и очень хорошо защищен укреплениями, которые, вписываясь в ландшафт, создавали для противника неодолимую преграду. И что самое обидное, он не имел абсолютно никакого стратегического значения, и усилия по его захвату не вознаграждались должным образом. Город, по утверждению Арриана, населяли писидийцы, которые решили, используя условия местности, встретить македонскую армию на подступах к городу в ущелье. Но царь своих воинов терять не хотел и, дождавшись ночи, когда часть врагов ушла в Термессос, а другая просто расслабилась, повел своих легковооруженных воинов и гоплитов в ночную атаку. Македонская волна смела писидийцев, и те бросились наутек – Александр преследовать их не стал, а велел своим войскам проходить через ущелье. Разбив лагерь напротив города, он испытывал досаду – просто так Термессос не возьмешь, нужна серьезная подготовка, а размениваться на мелочи и губить напрасно своих солдат ему очень не хотелось. Когда же к нему пришли послы от племени селгов и предложили дружбу, то Александр плюнул на непокорный город и пошел на Сагалассос. И несколько слов о селгах. В верховьях реки Эвримедонт, которая теперь называется Кепрючай, расположен живописный каньон, куда туристов возят на рафтинг. Через него перекинут древний каменный мост, который местные жители называют мост Искандера – по местной легенде Великий Македонец переводил по нему свою армию. Так это или нет, вряд ли кто теперь узнает, но выше в горах есть развалины древнего города, который называется Сельге. Сохранились развалины театра, храмов Зевса и анатолийского бога войны Санды – скорее всего именно отсюда и явились пред светлые царские очи послы этого воинственного народа, желая заключить союз с Александром. А вот жители Термессоса не угомонились – пока македонская армия шла на Сагалассос, параллельно с ней из Термессоса шел отряд писидийцев, чтобы помочь жителям этого города в борьбе с захватчиками.

Горожане Сагалассоса решили встретить армию царя на дальних подступах, «заняв перед городом холм, с которого отражать врага было не хуже, чем со стены, – таким неприступным он был» (Арриан). Объединившись с отрядом термессцев, они были полны решимости дать бой врагу и не допустить его в родной город. Сражение было жестоким и кровопролитным – Александр лично вел в атаку вверх по склону гипаспистов, в центре наступала тяжелая пехота, а на левом фланге атаковали наемные фракийцы. Впереди гипаспистов шли агриане и критские лучники – забросав писидийцев метательными снарядами, они спровоцировали их на атаку. Жители Сагалассоса ринулись вниз по склону, критские лучники были смяты и рассеяны, а вот агриане устояли и вступили с врагом врукопашную. Подоспел царь с гипаспистами, в яростной схватке македонская пехота опрокинула врага и нанесла ему поражение. Писидийцы начали разбегаться, но Александр преследование остановил – местность была незнакомая, и он опасался наткнуться на засаду. Приведя в порядок свои войска, царь выступил вперед и взял Сагалассос с ходу, поскольку противник был деморализован поражением. После падения главного города области многие крепости сдались македонцам без боя; но не все, некоторые пришлось брать штурмом. Дорога во Фригию была открыта.

* * *

Пока царь Александр сражался с врагами в глубинах Малой Азии, Мемнон привел в порядок свои потрепанные после побоища в Галикарнасе войска, пополнил их наемниками и решил нанести македонскому царю очередной удар. Причем удар страшный, неотразимый и неожиданный. Персидский командующий решил перенести войну туда, откуда она пришла – в Македонию и Грецию. «Дарий послал Мемнону очень много денег и сделал его главнокомандующим» (Диодор) – как мы видим, Царь царей по достоинству оценил оборону Галикарнаса и теперь всецело доверял своему полководцу. И тот стал надежды Дария оправдывать, да так, что у македонского царя едва земля не загорелась под ногами. Погрузив свои войска на корабли, Мемнон начал захватывать острова в Эгейском море, подготавливая плацдарм для удара по Балканам; самое страшное было в том, что Александр не мог этому помешать и все свои надежды возлагал на Антипатра, хотя было неизвестно, сумеет старый полководец предотвратить угрозу или нет. Талантливый родосец «подчинил Хиос; подойдя к Лесбосу, без труда овладел Антиссой, Мефимной, Пиррой и Эресом, но Митилену, город большой, превосходно снабженный, располагавший большим войском, он осаждал долго, потерял много солдат и взял с трудом» (Диодор). Но дело того стоило, резонанс от действий персидского полководца прокатился по всему Восточному Средиземноморью: «Сразу же разнеслась молва о действиях командующего, и большая часть Кикладских островов отправила к нему посольства» (Диодор). Мало того, агенты Мемнона, снабженные персидским золотом, начали сеять смуту в Греции, и проперсидски настроенные элементы подняли голову. Судьба великого предприятия Александра повисла на волоске…

Казалось, судьба начала поворачиваться лицом к Царю царей, его военачальник готовился нанести удар врагу в самое сердце, а македонский царь увяз в глубинах Малой Азии. Все ждали новых ободряющих вестей от Мемнона, но внезапно все рухнуло – персидский командующий умер. Ситуацию очень тонко прочувствовал Диодор Сицилийский, его пассаж о Мемноне стоит того, чтобы его процитировать: «Судьба, однако, не позволила этому человеку развернуться во всю ширь. Он заболел и неожиданно скончался; смерть его погубила все дело Дария». Для персидского царя это была катастрофа: во-первых, все тщательно подготовленное предприятие по высадке в Греции рушилось, во-вторых, он лишился полководца, способного противостоять Александру. Во главе флота был поставлен племянник Мемнона, Фарнабаз, но что-то изменить это уже не могло. Дарий срочно собрал на совет ближайших соратников, чтобы решить – что делать дальше. Сам Царь царей настаивал на перенесении войны в Европу, другие советовали ему самому встать во главе армии и выступить навстречу Александру, ссылаясь на то, что под его командованием армия будет сражаться лучше, но самый толковый совет, как обычно, прозвучал от чужеземца. «Афинянин же Харидем, человек изумительной храбрости и стратег искуснейший (он воевал вместе с царем Филиппом и был его правой рукой и советником во всех предприятиях), посоветовал Дарию не делать опрометчиво ставкой свое царство: пусть он несет на себе тяжесть управления Азией, а на войну отправит полководца уже испытанной доблести. Стотысячного войска, треть которого составляют эллинские наемники, достаточно, и он намекнул, что он сам берется осуществить свое предложение» (Диодор). И вот здесь бы Дарию проявить политическую мудрость и ухватиться за это спасительное для него и его империи предложение. Деятельность Мемнона лишний раз подтвердила, что против македонского царя более или менее успешно может сражаться только тот человек, который в совершенстве знает военную доктрину Эллады и знаком с македонским способом ведения войны. А Харидем всем этим требованиям соответствовал как никто другой. Но недаром говорят, что того, кого боги хотят наказать, они лишают разума. То, что произошло дальше, логическому объяснению не поддается, а на Дарии как на руководителе государства после случившегося можно смело ставить жирный крест.

Ситуация, как в зеркале, отразила ту, что произошла перед битвой на Гранике – амбиции самонадеянных персидских сатрапов взяли верх над здравым смыслом. Не желая, чтобы иностранец командовал персидскими войсками, царские советники обвинили Харидема в измене. «Разгневанный Харидем обругал персов за трусость всеми словами, какие только пришли в голову, и тем еще больше задел царя. В раздражении, не думая уже о своей пользе, Дарий схватил Харидема за пояс, предавая его тем, по персидскому обычаю, своим прислужникам на казнь» (Диодор). Царь своими руками отправил на смерть единственного человека, который мог бы остановить македонское нашествие. Правда, потом Дарий одумался и горько сожалел о содеянном, но было поздно. Тогда «он стал искать военачальника, достойного принять власть Мемнона. Найти такого он не смог и был вынужден сам вести войну за свое царство» (Диодор). Раз сам взялся, то с тебя и спрос, ты отвечаешь теперь за все, что происходит на театре боевых действий. Понимая, что медлить больше нельзя, в конце лета 333 г. до н. э. Дарий выступил из Вавилона навстречу Александру. Но что это был за поход! За царем на войну потащились все кому не лень: жена, дети – сын и две дочери, и старушка мать. Что они могли ему посоветовать в ратных делах, остается загадкой, о стратегических и тактических познаниях членов его семьи история умалчивает. Наверное, не хотели главу семьи без присмотра оставлять – а вдруг проголодается или захворает от трудов тяжких? Соответственно, и обозы за армией потащились громадные, повозки буквально распирало от разного барахла, а тысячи поваров, ловчих и прочих слуг, предназначенных для удовлетворения потребностей царского семейства, дисциплины на марше не прибавляли. По сравнению с мобильной и не отягощенной обозами македонской армией, это войско выглядело шумной и беспорядочной толпой. Ни о какой маневренности и скорости передвижения речи не было, и, поднимая над равниной тучи пыли, вся эта орда неспешно двинулась на Запад. Царская жизнь не лучшим образом повлияла на богатыря Дария – персидский владыка изнежился на мягких коврах и пуховых перинах, да и в свою непогрешимость уверовал крепко, а это не есть хорошо, потому что реальность всегда гораздо сложнее, чем представляется из окна царского возка.

* * *

А македонская армия уже маршировала по Фригии. «Александр еще при жизни Мемнона узнал, что Хиос и города на Лесбосе захвачены, а Митилена взята силой. Мемнон с 300 триер и пешим войском собирается идти на Македонию, а большинство эллинов готово восстать. Его охватила великая тревога, но когда ему принесли известие о кончине Мемнона, тревога эта несколько утихла» (Диодор). Кто бы сомневался, можно только представить радость македонского царя, словно гора упала у него с плеч, когда эти известия дошли до Фригии. Он преисполнился еще большей веры в свою счастливую звезду и окончательно уверовал в божественную помощь свыше. В критический момент, когда Александр не знал на что решиться и как поступить, все, словно по указанию высшего божества, благополучно разрешилось само собой! Как тут не поверишь в свою избранность! А Плутарх четко указывает, что именно после смерти Мемнона Великий Македонец решил совершить поход в глубь Азии. Тем временем армия македонского царя подошла к большому и цветущему торговому городу Келены, расположенному в Южной Фригии. Именно здесь, согласно греческим мифам, и произошло состязание в музыке между Аполлоном и сатиром Марсием, который самонадеянно бросил вызов богу. Чем все закончилось, догадаться нетрудно, ибо кожа Марсия, которую с него содрали за наглость, с тех пор хранилась в гроте у истоков реки Меандра. Здесь проходила «царская дорога», соединявшая Сузы и Сарды, именно Келены царь Ксеркс назначил местом сбора своих войск пред походом на Грецию. В дальнейшем у города появится другое название – Апамея на Меандре – и знаменит он будет тем, что именно здесь будет подписан в 188 г. до н. э. Апамейский договор с Римом, по которому Селевкиды потеряют свои владения в Малой Азии. Но это будет потом, а пока в Акрополе на неприступной, отвесной скале засел гарнизон из 1000 карийцев и 100 греческих наемников. Читая источники, порой просто удивляешься, как в этот начальный период войны везло македонскому царю на города и крепости, расположенные в труднодоступных местах: Сагалассос, Термессос, Силион, Аспендос… А теперь вот Келены. Но зато именно здесь, в Анатолии, приобретал Александр тот бесценный опыт, который потом будет им востребован при покорении горных замков в Средней Азии и расположенных на скалах индийских крепостях. Не надо думать, что он родился с четким пониманием того, как вести себя в той или иной ситуации на поле боя; все приходило с практикой, с учетом и осознанием собственных ошибок и просчетов, ибо только благодаря этому он стал тем, кем стал – лучшим полководцем эпохи! Вот и сейчас, разглядывая перед собой крепость на скале, Александр начал прикидывать, как лучше организовать осаду. Но тут вновь удача повернулась к нему лицом, и воины гарнизона отправили к царю послов с предложением сдать город, если к условленному сроку не придет помощь. Царь предложение оценил по достоинству и, оставив для блокады города 1500 солдат, выступил в поход на город Гордион, чтобы соединиться с отрядами Пармениона.

* * *

История с гордиевым узлом всем известна с детства, и пересказывать ее в сотый раз охоты нет. Скажу коротко – стояла на Акрополе Гордия повозка с узлом: «Об этой повозке рассказывают вот еще что: тому, кто развяжет узел на ее ярме, предсказано владеть Азией» (Арриан). Отмечу здесь лишь такой момент: это – загадка для Александра, если бы такой повозки не было, ему тогда ее надо было бы придумать, ради нее стоило захватить Гордион, потому что это был повод явить царю свою избранность не только перед армией, но и подданными Царя царей Дария. Македонец прекрасно понимал, что вот-вот произойдет решающее столкновение, где ставкой будет судьба целой империи, и любая на первый взгляд несущественная мелочь может оказать решающее значение. И здесь он был прав, недаром эта история пережила века. А потом, это было надо ему лично, ведь получив очередной знак благосклонности богов в канун грандиозной битвы, царь обретал несокрушимую уверенность в своих силах, которая передавалась и его войскам. Звезда Александра вела его дорогой славы и на весь мир гремящих побед, и царь был уверен, что с повозкой, хотя бы и окутанной легендами и преданиями глубокой старины, он справится. И действительно, справился блестяще! Один удар меча – и громадная толпа народа, толпившаяся на Акрополе и ожидающая посрамления наглого чужеземца, застыла в благоговейном ужасе – новый царь Азии явил себя! С этого момента для своих новых подданных Александр еще не полубог, но уже больше, чем человек, а слухи о сбывшемся пророчестве волнами катятся по империи и достигают персидского лагеря. Грозная тень нового владыки уже падает на державу Ахеменидов, но пророчество пророчеством, а свое право на власть ему предстоит защитить с оружием в руках.

* * *

Вместе с отрядами Пармениона в Гордион прибыли пополнения из Македонии и Греции, а также те молодые солдаты, которых царь отпускал домой на побывку. Час решающего столкновения неумолимо приближался, и Александр все силы стягивал в кулак. Туда же явилась и афинская делегация с просьбой отпустить тех афинян, которые на стороне персов сражались против царя при Гранике. Царь был краток: «Он ответил послам, что пусть они приходят просить за них, когда его предприятие счастливо закончится» (Арриан). Ответ Александра полностью укладывался в ту концепцию, которую он пока использовал: идет Священная война эллинов против извечного врага, и пока она не закончится, те, кто сражается на стороне персов, – предатели и изменники общегреческому делу. Затем, когда македонская армия выступила на Анкиру (совр. Анкара), в пути к нему явились послы от пафлагонцев с «заявлением, что народ их сдается Александру, вступает с ним в переговоры, но просит не входить в их землю с войском» (Арриан). Царь милостиво согласился и подчинил их сатрапу Фригии Калату, сам же двинулся дальше и вступил на земли Каппадокии – огромная территория покорилась без боя, а армия Александра форсированным маршем двинулась на юг, в Киликию. Но чтобы туда проникнуть, необходимо было захватить перевал под названием Киликийские ворота, а это представлялось трудной задачей, поскольку там уже находились персидские отряды. Киликийские ворота – это горный проход через горы Тавра на юг, он соединяет Анатолийское плоскогорье с приморской низменностью. Громады черных скал вздымаются к небу, а по дну ущелья мчится горный поток. Но перевал брать надо! «Александр, узнав, что Дарий находится от него на расстоянии нескольких дней пути, послал Пармениона с войском заранее захватить проходы и так называемые «Ворота». Парменион, вторгшись в эти места, прогнал варваров, успевших захватить ущелья, и завладел проходами» (Диодор). Это был крупный успех, теперь македонская армия выходила на оперативный простор. И тут же царю доложили о том, что сатрап Киликии, Арсам, применяет тактику выжженной земли – есть угроза, что приморский город Тарс будет уничтожен. Реакция последовала сразу: Александр с кавалерией и мобильными войсками ринулся вперед. Узнав о стремительном царском рейде, сатрап запаниковал, бросил город и удрал в расположение Дария: Тарс достался македонцам в целости и сохранности, со всеми запасами продовольствия.

Между тем персидская армия стояла на равнине и поджидала врага. Македонский перебежчик Аминта говорил Царю царей, что «этот простор выгоден для персов с их большим войском и его снаряжением» (Арриан). Дарий послушался умного совета и стоял, не двигаясь с места, ожидая прибытия своего злейшего врага. Напряжение витало в воздухе, нервы военачальников и простых воинов были на пределе, а македонская армия все не появлялась. И как всегда среди царского окружения нашлись люди, подбивающие Дария на неразумные поступки: раз царь Македонии боится вступать в бой с персами, значит, надо идти самим навстречу ему и уничтожить. А в том, что так и будет, никто не сомневается, потому что Дарий – самый храбрый, самый сильный, самый умный и вообще самыйсамый-самый – куда до него какому-то Александру! А между тем счастье вновь едва не улыбнулось персидскому владыке.

«Узнав о длительном пребывании Александра в Киликии, Дарий счел это признаком трусости, что еще больше ободрило его. В действительности же причиной задержки была болезнь царя, вызванная, по мнению одних, переутомлением, а по мнению других – простудою после купания в ледяной воде реки Кидна. Никто из врачей не решался лечить Александра, считая, что опасность слишком велика и что ее нельзя одолеть никаким лекарством; в случае неудачи врачи боялись навлечь на себя обвинения и гнев македонян. Один только Филипп, акарнанец, видя тяжелое состояние больного, поставил дружбу превыше всего и счел преступным не разделить опасность с Александром и не исчерпать – пусть даже с риском для себя – все средства. Он приготовил лекарство и убедил царя оставить все сомнения и выпить его, если он желает восстановить свои силы для продолжения войны. В это самое время находившийся в лагере македонян Парменион послал царю письмо, советуя ему остерегаться Филиппа, так как Дарий будто бы посулил врачу большие подарки и руку своей дочери и тем склонил его к убийству Александра. Царь прочитал письмо и, не показав его никому из друзей, положил себе под подушку. В установленный час Филипп в сопровождении друзей царя вошел к нему, неся чашу с лекарством. Александр передал ему письмо, а сам без колебаний, доверчиво взял у него из рук лекарство. Это было удивительное, достойное созерцания зрелище. В то время как Филипп читал письмо, Александр пил лекарство» (Плутарх). На счастье македонцам и на горе персам он вскоре выздоровел и с головой окунулся в подготовку к генеральному сражению. Одновременно царь приводил к покорности киликийцев: с отрядом, который состоял из тяжелой пехоты и мобильных войск, Македонец занял город Солы к юго-западу от Тарса. Затем сделал его своим опорным пунктом и целых семь дней вел непрерывные боевые действия против местных племен, пока кого силой, а кого путем переговоров не подчинил своей воле. Потом был рейд в другом направлении и Александр захватил город Исс, в котором никак не ожидали его нападения. И лишь обезопасив свой тыл и наведя в Киликии относительный порядок, македонский царь вернулся в Тарс, где его поджидало радостное известие: Оронтобат, командующий персидскими войсками в Карии, был разбит, Акрополь Галикарнаса, а также города Минд, Кавн, Фера, Каллиполь и Триопий заняты македонцами, также захвачен остров Кос. Пришла пора решительных действий: видя, что Царь царей не спешит вступить с ним в бой, Александр решил сам его найти и атаковать.

* * *

Царь Македонии вновь послал вперед Пармениона с фессалийской конницей, союзной пехотой и отрядами наемников, чтобы захватить проход, ведущий из Киликии на Сирийскую равнину, заблокировать его и дождаться подхода основной армии. Оставив в прибрежном городе Исс больных и раненых, Александр выступил следом, ведя свою армию на юг. Войско шло по узкой прибрежной полосе – с одной стороны поднимались горы, с другой – шумело море. Получив известие, что армия Дария стоит в двух днях пути от Сирийских ворот, Александр велел ускорить движение и поспешил на соединение с Парменионом. Македонская армия прошла через проход и, вырвавшись из горных теснин, оказалась на огромной сирийской равнине. Но удивлению царя не было предела, когда он узнал, что армия персов снялась с лагеря и ушла на север. Это было настолько невероятно, что один из его приближенных отправился на небольшом судне на север, и в районе Исса, в македонском тылу, обнаружил персов. Коммуникации армии Александра оказались перерезаны, персы захватили в плен всех больных и раненых македонцев и учинили над ними жестокую расправу.

А дело было так. Царь царей сбросил с себя дрему и негу, вновь ощутил себя прежним Кодоманом, который в схватке один на один зарубил вражеского единоборца, и наслушавшись советов льстецов, начал действовать. «Дарий, желая облегчить войску поход, отослал обоз и лишних людей в Дамаск, в Сирию. Узнав, что Александр успел захватить ущелья, и думая, что он не отважится вступить в бой на равнине, Дарий быстро двинулся ему навстречу» (Диодор). А вот этого бы он лучше не делал, потому что равнина, на которой он поджидал врага, как нельзя лучше подходила для действий прекрасной персидской кавалерии, которая количественно превосходила македонскую конницу. Тщетно взывал к нему перебежчик Аминта «что Александр придет туда, где, по его сведениям, окажется Дарий, и советовал оставаться на этом самом месте» (Арриан). Но всякий раз, когда дело доходило до принятия судьбоносных решений, словно какая-то пелена окутывала разум персидского царя, и из всех возможных он выбирал наихудшее. Может, хор придворных льстецов так громко пел ему дифирамбы, что заглушал остатки разума, то ли действительно боги покровительствовали Македонцу и лишали владыку Востока способности здраво рассуждать, но эта история повторялась с завидным постоянством, и этот раз не стал исключением. Пройдя через горы в районе Амманских ворот, Дарий пошел на Исс и занял его. Очень хорошо и емко охарактеризовал ситуацию Плутарх: «Дарий, снявшись с лагеря, направился в Киликию, а Александр в это же время двинул свои войска на персов в Сирию. Ночью оба войска разминулись и каждое тотчас повернуло назад. Александр, обрадованный счастливой случайностью, спешил захватить персов в горных проходах, а Дарий стремился вывести свою армию из теснин и вернуться в прежний лагерь. Он уже осознал, что совершил ошибку, вступив в эту сильно пересеченную местность, зажатую между морем и горами, разделенную посередине рекой Пинаром и неудобную для конницы, но очень выгодную для действий малочисленных сил врага». Но все это прекрасно понял и молодой македонский царь – то, что Царь царей со своей огромной армией втиснулся в эти горные теснины, можно было считать подарком судьбы и редкой удачей. Вновь ярким светом сверкнула звезда Александра, и вот уже македонская армия форсированным маршем движется в обратном направлении, по той же дороге, по которой пришла. Впереди скачут разведчики, тщательно осматривая местность – вдруг персы сумели занять Сирийские ворота и македонцев поджидает там ловушка? Но проход свободен, и в полночь армия Александра снова проходит через эти теснины. Свет луны отражается от морской глади и становится видно все войско, которое, вытянувшись длинной походной колонной, идет на север. Впереди движутся быстрые на ногу критские лучники, за ними следуют неутомимые на ногу агриане и фракийцы. Черное небо усыпано яркими звездами, в лунном свете колышется лес македонских пик, удары о землю тысяч марширующих ног эхом отдаются от склонов мрачных гор. Подразделения грозной македонской пехоты ускоряют шаг, за ними спешат, звеня доспехами, отряды наемных греческих гоплитов. Союзники – эллины, забросив за спину большие щиты, стараются не отставать, а за ними движется тяжелая кавалерия. Гулко стучат по дороге копыта, всадники сдерживают рвущихся вперед коней. Македонские гетайры, фессалийские аристократы, греческие наездники из союзных городов – краса и гордость Эллады, все они горят желанием встретиться лицом к лицу с прославленной персидской и мидийской конницей, под командованием самого царя.

Когда первые лучи солнца озарили скалы, македонская армия спустилась с перевала, и царь Александр начал сразу, как только местность стала просторнее, разворачивать боевые порядки. Подразделения вставали плечом к плечу, перегораживая пространство от гор до моря. Затем вся эта громада двинулась вперед, конница пока ехала в тылу пехоты: как только позволила местность, кавалерия прикрыла фланги. Армия медленным шагом продвигалась на север, ветер развевал над строем царские штандарты со звездой Аргеадов, сияли в лучах солнца щиты и доспехи готовых к бою воинов Александра. Дозорные доложили – впереди, перегородив македонцам путь, стоит армия Царя царей, персы заняли противоположный берег реки Пинара, он более крутой, чем тот, с которого наступает македонский царь – переправы дополнительно укрепили кольями. Александр понял, что, как и на Гранике, враг хочет сражаться от обороны, и как в той битве, придется форсировать реку. Распорядившись о подготовке к атаке, царь надел свой рогатый шлем и поскакал вдоль наступающих рядов своей армии. Наступил день, который должен был решить – кто будет владыкой Азии.

* * *

Почему я столько внимания уделил кампании Александра в Малой Азии? Просто именно эта кампания явилась тем первым кирпичиком, который он положил в фундамент своей империи. Боевые действия велись с весны 334-го по ноябрь 333 г. до н. э. и закончились сокрушительным военным разгромом державы Ахеменидов в битве при Иссе. Но не все было так просто, были у Александра в этот период не только блестящие победы, но и крупные неудачи. Иногда все висело на волоске, и казалось, что все предприятие закончится катастрофой, но где железная воля царя, а где просто счастливое стечение обстоятельств дали в итоге такой блестящий результат, что мир стал меняться на глазах. Изменился и сам Александр, изменились и его цели. Он уже вершил не только судьбу маленькой Македонии, он начинал распоряжаться судьбой всего Восточного Средиземноморья и стал все чаще поглядывать в ту сторону, где за великими реками Евфрат и Тигр лежал древний Вавилон, а за ним сердце державы Ахеменидов – Персида, со священным городом Персеполем. Он постепенно усваивал уроки управления теми громадными территориями, которые захватил силой оружия, ведь то, чем он обладал раньше, не идет в сравнение с тем, чем он стал владеть. Менялось и его отношение к окружающим – если в Македонии царь был первый среди равных, то на Востоке Александр наблюдал абсолютно другое отношение к царской власти. И это отношение царь уже мысленно примеривал к себе, хотя и не говорил об этом вслух – время еще не пришло. А в том, что оно придет, царь Македонии не сомневался ни на миг!

Гром победы

Царь царей и предположить не мог, что Александр со своей маленькой армией рискнет его атаковать. Повелитель Востока сладко дремал в своем шатре, когда ему доложили, что грозный враг начал наступление. Сон как рукой сняло, по шатру забегали слуги, снаряжая своего повелителя – у входа уже толпились полководцы и военачальники, ожидая, когда выйдет владыка державы Ахеменидов. Огромная армия персов растекалась от гор до моря, от пестроты красок, сияния доспехов и мелькания тысяч знамен рябило в глазах. Легковооруженные войска и часть кавалерии перешли реку и выдвинулись в сторону наступающего врага, чтобы задержать его, пока остальное войско приготовится к битве. Дарий стоял на колеснице, вокруг почтительно замерли полководцы и родственники, внимая каждому слову владыки и повелителя. Решали, как построить войска, чтобы не просто разбить вражескую армию, а вырезать ее полностью, не дать живым уйти никому. Все опасались удара страшной македонской фаланги, прикидывали, как бы ее нейтрализовать. Мы не знаем, какая светлая голова предложила Дарию поставить в центре, напротив македонской тяжелой пехоты, наемных греческих гоплитов. Только они, в силу своей индивидуальной подготовки и умения воевать сплоченным строем, могли остановить мощный натиск фалангитов. Сама природа была на их стороне – берег, где стояли гоплиты, был более высок, чем тот, откуда наступали македонцы. Можно с уверенностью сказать, что человек, который это предложил Царю царей, был участником сражения на Гранике и видел, как бездарно и преступно распорядились этими элитными воинами персидские полководцы. И Дарий в кои-то веки разумный совет не отверг, а принял. Хотя в целом план, который составило персидское командование, был не так уж и плох – пока гоплиты сдерживают фалангу, массы тяжелой персидской конницы правого фланга, атакуя вдоль моря, должны разгромить противостоящие им македонские подразделения и ударить во вражеский центр с тыла. Но этого мало, используя условия местности, Дарий задумал обойти по склонам гор македонскую армию слева и выделил для этого около 20 000 человек. Фланги греческих наемников прикрывали кардаки – отборные персидские пехотинцы, вооруженные по греческому образцу. Остальные отряды, построенные по племенам, стояли плотным глубоким строем за наемниками и кардаками. Их задача была предельно проста – в случае необходимости вступать в бой для поддержки первой линии. Сам Царь царей на позолоченной колеснице занял место в самом центре боевых порядков своей армии – этой традиции свято придерживались все персидские правители. Дарий отозвал назад свою кавалерию и легких пехотинцев, которые старались сдержать македонцев – практически вся конница ушла на правый фланг, лишь небольшой отряд занял позиции на левом. Армия персов приготовилась к бою – оставалось только дождаться врага.

* * *

Отразив атаку вражеской легкой кавалерии и лучников, македонская армия выровняла ряды, ускорила темп движения и пошла на сближение с врагом. Александр вел кавалерию правого крыла: гетайров и фессалийцев. Слева шла царская пешая агема, за ней – гипасписты, а далее подразделения фаланги, которые составляли центр македонской армии. Левый фланг вел Парменион – в его распоряжении была тяжелая пехота Кратера, кавалерия пелопоннесцев и остальных союзников. По мере приближения к вражеским позициям Александру все ясней становился план персов – массами тяжелой кавалерии прорвать его левое крыло и выйти фаланге в тыл. Опасаясь, что отряды Пармениона не выдержат атаки закованных в пластинчатые доспехи персидских и мидийских витязей, Македонец перебросил с правого фланга на левый всю фессалийскую кавалерию. Фессалийские аристократы, промчавшись в тылу своей тяжелой пехоты, заняли позиции на левом крыле, а старик Парменион, опасаясь обхода персами со стороны моря, насколько мог, вытянул боевую линию своих войск. А Александр по ходу движения вперед за счет центра укрепил правое крыло – две илы конных гетайров, критские лучники, агриане и греческие наемники выдвинулись в сторону гор, где над правым крылом македонцев нависали персидские войска. Царь послал против них лучников с агрианами, и произошло неожиданное – враг обратился в бегство! Такого быстрого и катастрофического исхода, наверное, не ожидали ни персидский, ни македонский цари – план охвата армии Александра с левого фланга рухнул, так и не начавшись воплощаться в жизнь. Оставив около 300 всадников следить за отступающим врагом, Александр продолжал не спеша выдвигать свое войско вперед, иногда делая остановки, чтобы солдаты могли передохнуть. Когда до реки, разделяющей враждебные армии, осталось недалеко, македонский царь объехал боевой строй своих войск, призывая их сражаться мужественно и не робеть перед превосходящим их численно врагом. После этого македонцы ускорили шаг, и армии сблизились на полет стрелы.

* * *

Рев боевых македонских труб отозвался эхом в горах, и Александр, неожиданно для врагов, повел правое крыло в атаку. Кавалерийский клин стремительно форсировал реку, выбрался на берег и с ходу врубился в ряды персидской пехоты. Азиаты, укрываясь за большими плетеными щитами, отбивались мечами и копьями, метали во врага дротики и стрелы, но в итоге, не устояв перед бешеным напором кавалерии, обратились в бегство. Лавина македонских всадников ринулась за ними, левый фланг армии Дария был разбит вдребезги за считаные минуты.

Поддерживая атаку своей конницы, перешла реку и тяжелая пехота; берег был неровный, ноги сариссофоров скользили по размокшей земле, и строй фаланги разорвался. Македонцы вскарабкались по береговой круче наверх и сразу были атакованы наступающим монолитом наемных гоплитов, выдвинувшихся к самому берегу. Враги сошлись в страшной рукопашной схватке – наемники, изломав копья, секли македонцев кописами и сталкивали вниз круглыми щитами, а фалангиты пронзали греков пиками насквозь и перебрасывали через головы. Кровь ручейками стекала по берегу, и воды Пинара постепенно окрашивались в красный цвет, гоплиты, оттеснив македонцев, прыгали с откоса вниз и рубились с врагом стоя по колено в воде.

А у моря грохотали персидские барабаны, и панцирная кавалерия державы Ахеменидов начинала атаку. Персидская и мидийская знать, лучшие витязи империи постепенно разгоняли своих боевых коней, готовясь атаковать левое крыло армии Александра. Люди и кони были здесь закованы в чешуйчатые доспехи, и казалось, нет такой силы, которая сможет остановить этот живой таран. Лошади взяли в галоп, и стена персидской кавалерии покатилась вдоль морского берега на македонские ряды; навстречу с боевым кличем ринулась фессалийская и пелопоннесская конница. С грохотом, который сотряс долину, сшиблись две конные лавы, и закипела страшная круговерть кавалерийского боя. Метнув свои копья, персидские и мидийские витязи пустили в ход ударное оружие: булавы, палицы и боевые топоры обрушились на всадников Пармениона – их вышибали из седел, валили на землю вместе с конями, страшными ударами ломали кости и разбивали головы. Союзники не выдержали бешеного натиска и стали отступать, внося смятение в ряды собственной пехоты.

* * *

Александр не стал увлекаться преследованием разгромленного левого крыла персов, Македонец прекрасно понимал, что его тяжелой пехоте требуется помощь. Развернув свою победоносную конницу, он двинул ее на незащищенный левый фланг греческих наемников. Страшный удар сомкнутого строя гетайров заставил греков откатиться от берега – сариссофоры наконец вскарабкались наверх, образовали подобие боевого строя и ощетинились лесом пик. И тут македонский царь увидел Дария! Он возвышался в своей колеснице над сражающимися и метал дротики в оказавшихся поблизости врагов. Александр указал на него копьем и повел кавалерийский клин в атаку на Царя царей. Но брат персидского царя Оксатр увидел опасность, грозившую повелителю, и с 1000 отборных всадников преградил путь неистовому Македонцу. Произошла страшная свалка, оба отряда смешались, Оксатр боевым топором крушил всех подступавших к нему, оставаясь неуязвимым благодаря крепким доспехам и высочайшему умению владеть оружием. Но македонцы напирали, персидские латники один за другим падали на землю, несколько их полководцев было убито и наконец они дрогнули, а гетайры прорвались к колеснице. И тут Дарий увидел своего врага. Залитый своей и чужой кровью, рубя кривой махайрой направо и налево, он приближался к персидскому царю. Владыка Азии посмотрел в безумные глаза македонского царя, спрыгнул с колесницы, подбежал к стоявшему рядом коню, вскочил в седло и помчался прочь. Увидев, что Царь царей бежал, побежали и те, кто был рядом, – паника, словно приливная волна, захлестывала персидскую армию, пока не захлестнула всю. Сначала маленькими ручейками, а потом могучим, неудержимым потоком толпы беглецов хлынули прочь с поля боя. Персидская армия обратилась в бегство.

* * *

А на правом фланге персы торжествовали победу. Часть фессалийской конницы была рассеяна, другие продолжали отбиваться от наседавших вражеских всадников, а старик Парменион носился вдоль рядов, удерживая свои отряды от беспорядочного бегства. Но словно молния, пронеслась по рядам персов и мидийцев весть, что Царь царей бежал, наемники покидают поле боя, а вся персидская армия превратилась в стадо бегущих овец. Кто-то стал разворачивать коней и уходить с места битвы, кто-то продолжал вести сражение, но в настроении воинов произошел надлом, и противник этим воспользовался. Отступившие фессалийцы сомкнули ряды и вновь атаковали врага, ощетинившиеся пиками пехотинцы двинулись вперед, и прославленная кавалерия персидского царя начала отступать. Однако покрытые доспехами кони, истомленные яростным сражением и весом сидящих на них панцирных всадников, не могли быстро передвигаться по заваленной телами павших долине. А потому фессалийцы легко окружали и брали в плен знатных витязей, которые, видя, что сопротивление бесполезно, предпочитали сдаться и сохранить себе жизнь. Узнав, что враг разбит и на правом фланге, а опасность его армии больше не угрожает, царь Александр бросился в погоню за Дарием. Толпы беглецов запрудили все горные тропы и дороги, македонские всадники устали рубить бегущих, но еще больше персов погибло в давке и сорвалось со скал, стараясь как можно быстрее покинуть это проклятое место. Македонец гнался за персидским царем до самой темноты – поняв, что того ему все равно не догнать, он повернул назад и поехал в сторону персидского лагеря, откуда доносились радостные крики победителей и отчаянные вопли побежденных.

* * *

Битва была ожесточенной, но, судя по всему, не особенно долгой, большая часть времени ушла на преследование разбитого врага. Потери персов источники единодушно объявляют как 100 000 погибших пехотинцев и 10 000 кавалеристов. Здесь хотелось бы обратить внимание вот на что: в Древнем мире основные потери на поле боя армии несли не во время сражения, а во время бегства. А здесь бегство было массовым, пути отступления проходили в горной местности, где не каждый сможет правильно себя повести, а потому их количество не должно удивлять. Например, персидской кавалерии удирать по горным тропам было практически невозможно, да и необходимым знанием окрестностей они вряд ли обладали. Античные историки прямо называют причину таких громадных потерь – условия местности «так как многотысячной толпе пришлось бежать в теснинах, то вся окрестность наполнилась трупами» (Диодор). Ему вторит Арриан: «Птолемей, сын Лага, следовавший тогда за Александром, рассказывает, что когда они, преследуя Дария, оказались у какой-то пропасти, то перешли через нее по трупам». Да и наступившая темнота явно не помогла тем, кто блуждал в горах, наоборот, стало еще опасней, ибо шанс не заметить пропасть и сорваться туда возрастал многократно. А вот по поводу македонских потерь меня терзают смутные сомнения – такие же сомнения посещали меня во время изучения Римско-Македонских войн. И так как элемент пропаганды налицо, историю пишут победители, и не стоит удивляться, когда потери победившей стороны исчисляются десятками людей, а проигравших – многими тысячами. По Диодору, погибло: «у македонцев около 300 пехотинцев и человек полтораста всадников». Вот так, не больше и не меньше. А как же быть с жесточайшим сражением между фалангой и наемниками, ведь есть свидетельство Арриана, что: «пал Птолемей, сын Селевка, человек большой доблести, и около 120 непоследних македонцев». А ведь этот Птолемей был одним из командиров подразделений фаланги, о чем ранее указывает тот же Арриан, а эти «120 непоследних македонцев» явно были представителями младшего командного состава. Что же тогда говорить о простых бойцах, их явно было больше! Да и тяжелая персидская конница, атакуя войска Пармениона, явно наносила в рукопашной удары не по воздуху, не просто так часть фессалийской кавалерии разбежалась. В дальнейшем римские и проримски настроенные историки возьмут на вооружение этот элемент пропаганды и обратят его против самих же македонцев – когда Римская республика и Македонское царство схлестнутся в смертельной борьбе, то потери римлян всегда будут в несколько раз меньше, чем у их врагов. В итоге ситуация дойдет до абсурда – в битве при Пидне на 20 000 убитых македонцев придется 100 римлян, но все равно найдутся люди, которые в эти байки будут верить и с увлечением их повторять. Словом, применительно к македонцам можно сказать – как аукнулось, так и откликнулось! А что касается непосредственно царя Александра, то «он был ранен в бедро кинжалом, но что ранение не было опасным» (Плутарх).

* * *

Битва закончена, враг разбит, и торжествующая толпа македонской солдатни хлынула во вражеский лагерь. И Курций Руф, и Диодор оставили красочное описание того погрома, который там учинили победители. «Македонцы прекратили преследование и занялись грабежом: больше всего в царских палатах, где было много богатства. Из царской сокровищницы расхищено было много серебра, немало золота, огромное количество роскошных одежд. Награблено было немало богатства также у царских друзей, родных и прочих военачальников» (Диодор). Досталось и женщинам, которых в персидском лагере оказалось полным-полно: «По древнему персидскому обычаю, за армией на колесницах, обитых золотыми пластинками, следовали женщины не только из царской семьи, но из семей родственных и дружественных царю… Одни солдаты тащили несчастных за волосы; другие, сорвав одежды, хватали обнаженных, ударяли их тупым концом копья и, пользуясь случаем, попирали то, что составляло их честь и славу» (Диодор). Лишь возвращение Александра из погони приостановило развернувшуюся вакханалию, мало ли как он мог посмотреть на такое безобразие, а своего царя македонцы явно побаивались. Об отношении царя к подобным вещам можно прочесть у Плутарха: «Узнав, что два македонянина, служившие под началом Пармениона, – Дамон и Тимофей, обесчестили жен каких-то наемников, царь письменно приказал Пармениону в случае, если это будет доказано, убить их, как диких зверей, сотворенных на пагубу людям». Семью же Дария спасло лишь то, что слуги македонского царя проявили завидную прыть и первыми захватили шатер Царя царей и всех, кто там находился. Сразу принялись за дело – навели относительный порядок и приготовили ванну и обед к прибытию своего повелителя. Плутарх приводит интереснейшее свидетельство того, как царь Македонии, страны, где и царский двор не отличался особым блеском, впервые столкнулся с роскошью восточных владык. «Когда Александр увидел всякого рода сосуды – кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда наконец он прошел в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, – царь посмотрел на своих друзей и сказал: «Вот это, по-видимому, и значит царствовать!» Изумление царя понять можно, в суровой и далекой Македонии царский двор тоже не бедствовал, его предшественники уделяли этому много внимания, но все это не шло ни в какое сравнение с тем блеском Азии, с каким молодой человек впервые столкнулся. И самое главное, что принадлежит это все теперь Александру, и распоряжаться всем этим он может по своему усмотрению. «Затем Александр осмотрел богатства и сокровища Дария, попавшие в его руки, и был охвачен изумлением при виде всего этого. Тогда-то он начал впервые устраивать пышные трапезы и великолепные пиры» (Юстин). Наверное, именно с этого момента и стал проникать в царскую душу яд Востока, сначала маленькими каплями, а потом и более крупными дозами, незаметно меняя его отношение к окружающему его миру. Но до этого было пока далеко, а сейчас Македонец позволил себе сделать широкий жест – его отношение к семье побежденного врага, восхвалялось на протяжении веков. Он не только ни в чем их не ущемил, но оставил все так, как было при Дарии. Даже отрицательно настроенные по отношению к нему историки не могут здесь его упрекнуть – в этот момент Александр был безупречен. Замечательно высказался по этому поводу Диодор: «Я же вообще думаю, что среди множества прекрасных деяний, совершенных Александром, нет ни одного большего и более достойного памяти историка. Осады городов, сражения и прочие воинские деяния удачно заканчиваются благодаря счастливому случаю или доблести, но только мудрый почувствует жалость к тем, кто целиком оказался в его власти».

Но что самое главное, Александр мог себе такое позволить, ибо после битвы при Иссе он по-настоящему почувствовал себя царем Азии. Это не пророчество в Гордионе, которое само по себе ни чем не подкреплялось; именно здесь, на поле боя, с оружием в руках, он отстоял это право на высшую власть! На мой взгляд, именно эта битва стала переломным моментом в психологии македонского царя, он теперь Царь царей, он олицетворяет теперь высшую власть в державе Ахеменидов, и горе тому, кто на эту власть замахнется. А Дарий, потерявший эту власть, для него теперь не более чем простой смертный, на что Александр и не замедлил указать, когда получил от последнего письмо.

А персидский царь бежал с поля боя столь стремительно, что не рискнул приехать в Дамаск, где остались обоз и огромные денежные суммы. Присоединив к себе около 4000 персов и наемников, Дарий стремительно двигался к Евфрату, надеясь оставить между собой и Александром эту мощную водную преграду. И лишь на том берегу, придя в себя и успокоившись, Дарий отправил к македонскому царю послов с письмом, предлагая за выкуп отпустить его семью, оставить за ним все захваченные территории, а самим вступить в союз и дружбу. По сообщению Курция Руфа, это письмо привело Александра в сильное раздражение, «особенно его возмутило, что Дарий приписал себе царский титул, но не прибавил его к имени Александра». Мы уже отмечали, что после победы при Иссе взгляд на порядок вещей у царя Македонии стал другим – а вот Дарий этого не понял да и понимать не хотел, считая, что поражение, которое он потерпел, ровным счетом ничего не значит. Диодор прямо отмечает, что Царь царей «не пал духом, хотя его и постигло великое несчастье». Во все концы империи мчались гонцы, тысячи воинов из восточных сатрапий стекались в Вавилон, и у царя Персии были все основания надеяться, что в следующей битве боги будут на его стороне. А вот для Александра претензии Дария на корону, которую он, по мнению Македонца, утратил после поражения в битве, уже считались преступлением, что он и отметил в ответном письме своему персидскому коллеге: «В дальнейшем, когда будешь писать мне, пиши как к царю Азии, а не обращайся как к равному. Если тебе что нужно, скажи мне об этом как господину над всем, что было твоим. В противном случае я буду считать тебя обидчиком» (Арриан). Мир изменился, а вместе с ним и круто изменилась жизнь царя Александра.

* * *

Сразу после битвы Александр послал Пармениона в Дамаск захватить царский обоз и огромные богатства, которые свез туда Царь царей. Предприятие было довольно рискованным, никто и предположить не мог, как поведет себя персидский гарнизон, но старый вояка уверенно шел вперед «веря в счастье своего царя» (Курций Руф). Вера македонцев в своего предводителя достигла наивысшей точки – им казалось, что все, за что ни возьмется их царь, будет обречено на удачу. И надежды их вновь оправдались, сатрап Кофен сдал победителям и город, и все царское добро. «Большая часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличившимся в битве: Александр намеренно послал в Дамаск именно их, желая дать им возможность обогатиться. Остальное войско Александра также имело все в изобилии. Македоняне тогда впервые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торопились разыскать и захватить все богатства персов» (Плутарх). Да и македонский царь нашел в Дамаске кое-что для себя лично – «Барсина, вдова Мемнона, была взята в плен под Дамаском. Она получила греческое воспитание… (текст в оригинале испорчен) отличалась хорошим характером; отцом ее был Артабаз, сын царской дочери. Как рассказывает Аристобул, Александр последовал совету Пармениона, предложившему ему сблизиться с этой красивой и благородной женщиной». Все-таки иногда в жизни происходят странные вещи: кто бы мог подумать, что жена злейшего врага македонского царя станет его наложницей и в 327 г. до н. э. родит ему сына Геракла? К моменту их знакомства ей было 30 лет, и их связь с Александром продолжалась вплоть до женитьбы последнего на Роксане. После этого Барсина с сыном, который не рассматривался в качестве претендента на престол, проживала в Пергаме, и была убита в 309 г. до н. э. во время войн диадохов.

Между тем, пока Александр находился в Дамаске, перед ним встал очень сложный вопрос – что делать дальше? А вопрос был непраздный, и очень многое зависело от того, какое решение примет царь. С одной стороны, Дарий разбит, но не побежден окончательно, он собирает новое войско и как только будет готов, немедленно выступит навстречу врагу. Значит, есть смысл идти и атаковать его. С другой стороны, двигаться дальше на Восток, оставляя в тылу Сирию, Финикию, Палестину и, самое главное – Египет, было совсем неразумно. Персидский флот продолжал активные действия в акватории Эгейского моря, и хотя смертельной опасности теперь не представлял, но именно через его начальников шло снабжение золотом и оружием элементов, представляющих на Балканах опасность для Македонии. Царю очень хотелось выполнить свой план по занятию всех морских баз для вражеских кораблей и сделать персидский флот бесполезным, но для этого надо было двигаться на юг, вдоль побережья и в итоге атаковать Египет. Тщательно все обдумав, Александр принял решение идти на юг, в страну фараонов, занимая все прибрежные города. Время у него есть: пока Дарий стянет свои войска из самых отдаленных концов своих владений, пока обучит их и превратит в более-менее спаянное войско, сколько воды утечет! А затем, когда македонский царь закончит свои дела в Египте, он вернется назад, найдет Дария и постарается решить все одним сражением. Поход на юг начался.

Глава 3

Земля, где рождаются боги

Осада Тира

Начало было удачным и многообещающим – древний город Библ прислал царю послов и заключил с ним союз, другой город, Арад, тоже открыл ворота. В Сидоне, одном из важнейших городов региона, правил царь Стратон, пользовавшийся полной поддержкой Дария, но горожане отказались сражаться за Царя царей, и под давлением народного мнения персидский ставленник был вынужден сдать город, а сам «признан недостойным царской власти» (Курций Руф). Александр сразу озадачил Гефестиона, поручив тому подыскать достойного кандидата на Сидонский трон, такого, чтобы устроил и пришлых македонцев, и местных финикийцев. Царский фаворит проявил в столь деликатном вопросе завидную ловкость и смекалку – на трон был посажен некто Абдалоним, дальний родственник свергнутого царя. На взгляд Гефестиона, этот кандидат на престол был идеальным – он не имел опоры ни в аристократических кругах, ни в деловых по причине своей жуткой бедности. А раз так, то единственное, с помощью чего он мог удержать свою власть, были длинные сариссы македонских солдат. Такой новый царь Сидона полностью устраивал Александра, который уже начал входить во вкус новой для себя роли вершителя судеб Востока. А вот с Запада вести приходили тревожные – те полководцы Дария, которые после битвы при Иссе сумели вывести своих людей, вторглись в Каппадокию, навербовали там воинов и двинулись на Лидию. По пути к ним присоединились отряды пафлагонцев, и вся эта лавина покатилась в сторону Эгейского побережья. Стратег Лидии Антигон проявил себя молодцом – собрав под свои знамена немногочисленных солдат, он смело вышел врагу навстречу и дал бой. «Судьба обеих сторон и в этом состязании оказалась такой же: персы после трех сражений в разных местах были рассеяны» (Курций Руф). И в Греции спартанский царь Агис, используя персидское золото, навербовал наемников, а потом открыл военные действия против царского наместника Антипатра. Но сильного беспокойства по этому вопросу Александр, судя по всему, не испытывал, Агис не Мемнон, и сил у его наместника вполне достаточно, чтобы с ним справиться. Сам же царь стремительно вел войско вдоль побережья на юг, и следующим городом, стоящим у него на пути, был город Тир.

* * *

Сначала казалось, что все закончится благополучно. Но это только казалось, потому что планы у сторон были абсолютно разные и взаимно исключали друг друга – Александр хотел занять своим гарнизоном город, а тирийцы не желали на своих улицах видеть македонских солдат. Но сразу идти на конфликт хитрые финикийцы не хотели, и в итоге в лагере царя оказалось их посольство, с изъявлениями покорности и поздравлениями по случаю великой победы. Завоеватель тоже решил, что удастся решить дело миром, и потому свою попытку войти в город с войсками объяснил религиозными соображениями – хочет он в городском храме Геракла принести жертву своему предку, ибо от него ведут свой род македонские цари. Но хитрых торговцев провести не удалось, и, сославшись на то, что им необходимо узнать мнение горожан, посольство вернулось в город. А их ответ был предсказуем: «горожане решили, что они сделают все, что прикажет Александр, но что никого из персов или македонцев они в город не пустят: при данных обстоятельствах это самая благовидная отговорка, а ввиду неизвестного исхода войны – и самое правильное поведение» (Арриан). Только царь такого поведения принять не мог, он эти земли уже своими считал, и потому такое поведение тирийцев расценил как наглость по отношению к нему и срочно собрал военный совет. Доводы царя в пользу осады непокорного города были вполне логичны – половину персидского флота составляют финикийские корабли и в случае взятия Тира они будут вынуждены оставить персов и вернуться к своим домам. Опять же, если продолжить движение на Египет и оставить в тылу эту первоклассную крепость, которая запросто сможет принять у себя персидский гарнизон, если вдруг настроения жителей изменятся, то это может привести к необратимым последствиям. Сразу возникнет угроза коммуникациям, будет нарушена связь с Малой Азией, а персидский флот будет иметь в своем распоряжении прекрасную морскую базу. И выход из такой ситуации только один – Тир должен быть взят любой ценой! Царь понимал, что предстоящее противостояние будет нелегким, он видел, какими мощнейшими укреплениями располагает город, но надеялся на свой воинский опыт, своих храбрых солдат и свою счастливую звезду.

* * *

Осада Тира македонской армией (январь – июль, 332 г. до н. э.) являлась одной из самых знаменитых осад античности, по масштабам сопоставимой разве что с осадой Сиракуз римлянами во время Второй Пунической войны. Именно здесь Александр использовал в полной мере тот опыт штурмов и осад, который приобрел в Малоазийской кампании, именно здесь он предстал перед миром как величайший мастер по взятию городов. И хотя осада продлилась 7 месяцев, что само по себе является длительным сроком, но и противник у него здесь был достойнейший.

Начнем с того, что сам город располагался на острове – ширина пролива, отделяющего его от материка, составляла в античное время 4 стадии, то есть 700–800 м, а глубина не превышала 5 м, вблизи материка дно было мелкое и илистое. Город был окружен огромными укреплениями, о которых Арриан пишет, что: «Стены у них со стороны насыпи были высотой чуть не 45 метров и соответствующей ширины, из больших камней, сплоченных известью». Но здесь, скорее всего, речь идет о стене, которая была возведена на самом опасном направлении, со стороны материка, в остальных местах она должна была быть значительно ниже. Помимо этого, город обладал двумя прекрасными гаванями, южной и северной, где базировался сильный флот, способный прорвать морскую блокаду – Северная, или Сидонская, гавань сохранилась до наших дней. Курций ярко описывает то воодушевление, которое охватило горожан перед грозной опасностью: «Итак, решив вести войну, тирийцы расставляют на стенах и башнях метательные снаряды, раздают оружие молодым; ремесленников, которых в городе было множество, распределяют по оружейным мастерским. Все загудело от приготовления к войне: изготовлялись железные багры, называемые гарпагонами, чтобы набрасывать их на сооружения осаждающих, вороны и другие приспособления, придуманные для защиты городов». Античные историки единодушно сообщают, что из города вывезли все гражданское население, не желая подвергать его тяготам осады, «поэтому они отправили всех небоеспособных в Карфаген». Но был еще один момент, который прибавил горожанам мужества: «пунийцы начали убеждать тирийцев мужественно вынести осаду, обещая скорое прибытие помощи из Карфагена, ибо в те времена моря были в значительной мере во власти пунического флота» (Курций Руф). Карфаген – колония Тира, и их желание прийти на помощь своей метрополии вполне объяснимо: в этом случае шансы тирийцев на успех возрастали многократно. С другой стороны, сказать можно все что угодно, и не факт, что с тебя за слова спросят. Как бы то ни было, жребий был брошен и осада началась.

* * *

Но и Александр столкнулся с рядом серьезнейших проблем, и самой главной из них было отсутствие флота. Однако гром победы при Иссе уже прокатился по всему Ближнему Востоку, и многие цари и правители, прежде подчинявшиеся Царю царей, теперь крепко призадумались – на чью сторону встать. И здесь на первое место выходил Кипр, поскольку его правитель обладал достаточно сильным флотом, а Александр на остров проникнуть не мог по причине отсутствия такового у себя. Заняв враждебную македонскому царю позицию, киприоты могли изрядно осложнить ему жизнь, а признав его власть над собой, они бы, наоборот, оказали ему существенную поддержку. Но пока все складывалось так, что Дарий был далеко и появится ли в регионе в ближайшее время, неизвестно. А грозный завоеватель он вот, рядом, и если его рука пока не дотянулась до Кипра, то это не значит, что она не дотянется в будущем. Да и победы одерживал пока только Македонец, а вот Дария преследовали одни поражения. Можно думать, что посланцы и агенты македонского царя в популярной форме все это растолковывали правителям Кипра, которые оказались очень восприимчивы к их словам. И как поведут себя цари Арада и Сидона, которые со своими кораблями находились в составе персидского флота в Эгейском регионе, тоже было пока неизвестно. Но тот факт, что их города уже были заняты македонскими гарнизонами, должен был стать решающим в дальнейшем развитии событий.

Но перед началом боевых действий царь Македонии попробовал еще раз договориться по-хорошему – отправил в город послов. И тут жители Тира совершили страшную ошибку – пребывая в эйфории от собственной неуязвимости, они перебили посольство. Теперь Александр, даже если бы захотел, не мог уйти от Тира, иначе его престиж пострадал бы страшно. Свет клином сошелся на этом городе, и царь с полным правом мог теперь воскликнуть: «Победа или смерть! Пощады не будет!» С другой стороны, Александр в очередной раз явил себя блестящим мастером пропаганды и начал с того, что напрямую обратился к армии. «А царь, уже научившийся воздействовать на умы воинов, объявляет им, что во сне ему явился Геркулес с протянутой вперед рукой, и Александр видел, как он сам вступил в город под его руководством и по открытому им пути. Тут же царь сообщил об убийстве послов в нарушение международного права, и что Тир – единственный город, осмелившийся задержать шествие победителя» (Курций Руф). Можно не сомневаться, что речь царя дошла до сознания каждого и была поддержана войсками, в армии были уверены, что их полководец может запросто общаться с богами. А дальше Александр начал действовать – его войска стали сооружать огромную насыпь, чтобы соединить остров с материком. Материала вокруг для подобных работ было предостаточно – каменные руины громоздились по всему побережью, тащи, что тебе понравилось и сваливай в море. Дело в том, что Древний Тир был первоначально основан на материке и лишь затем перенесен на остров, и вот его-то развалины и давали македонской армии все необходимое для работ, а дерево для изготовления осадной техники в избытке доставляли с Ливанских гор. Пока работа шла у материка, дело спорилось, в илистое дно довольно легко вбивались деревянные сваи и вскоре дамба начала возвышаться над водой. Царь лично возглавил работы по ее сооружению, распекал нерадивых, поощрял усердных, подсказывал, что делать дальше, и под его руководством работа спорилась. Сначала тирийцев все это забавляло, и они, подплывая на лодках к стройке, вступали в перебранку с царскими солдатами. Но, увидев, что дамба начала приближаться к их городу, спохватились и от слов перешли к делу. На быстроходных лодках они стремительно приближались к работавшим македонцам, забрасывали их копьями, дротиками, поражали стрелами, а затем быстро уплывали. Одна волна атакующих сменяла другую, воины, работавшие без боевого снаряжения, падали в окровавленные волны, а Александр оказался не в силах остановить натиск врага – не было кораблей. Быстро разобравшись в ситуации, царь распорядился вдоль насыпи поставить большие щиты от стрел, а подступы к ней прикрыть плотами, чтобы враг не мог к ней приблизиться на близкое расстояние. И в довершение всего на самом конце огромной дамбы поставили две осадные башни, втащили туда метательные машины и в свою очередь стали поражать подплывающего неприятеля. Но враг был хитер и коварен, а потому постоянно придумывал новые каверзы – скрытно подплывая на лодках к берегу, тирийцы высаживались в укромных местах, а затем бросались на солдат, которые без доспехов и оружия занимались переноской камней. Резали македонцев быстро и тихо, пытавшихся скрыться расстреливали из луков, а затем так же бесшумно исчезали, оставляя на берегу разбросанные тела. А вот это был уже тот способ ведения войны, за который Александр карал беспощадно, и теперь в случае поражения тирийцы однозначно не могли рассчитывать на снисходительность царя. Но о поражении они в те дни даже и не думали – слишком удачно все начало для них складываться.

А началось все с того, что в горах Ливана арабы стали нападать на македонцев, которые передвигались поодиночке и скоро число убитых дошло до 30 человек. Мы не знаем, действовали эти арабы сами по себе, или тирийское золото подвигло их заняться партизанщиной, но ситуация стала складываться тревожная. Тогда Александр решил навести порядок в тылу – решив, что постройка дамбы идет своим чередом, а войско пока может обойтись и без его присутствия, оставив в качестве командующих Пердикку и Кратера, выступил в горы Антиливана. В течение 10 дней он вел там бои и переговоры и, закончив покорение местных племен, прибыл в Сидон, чтобы постараться собрать там корабли.

А между тем в отсутствие царя под Тиром произошла катастрофа. То ли это была чистая случайность, то ли тирийцы прознали, что Александра при армии нет, но они решились ни много ни мало, а уничтожить дамбу. Подготовив два брандера и набив их до отказа горючими веществами, при поддержке большого количества небольших лодок, с наступлением ночи они пошли в атаку. Подпалив выходившие на цель суда, тирийские моряки попрыгали в подготовленные лодки и стали наблюдать за развитием событий. Македонцев застали врасплох – ярко горевшие в ночи брандеры с разгону врезались в мол, и полыхнуло на всю округу. С подошедших к насыпи лодок полетели десятки факелов, и пожар разгорелся еще больше. Черная южная ночь осветилась гигантским заревом, когда занялись осадные башни, вспыхнули деревянные щиты, стоявшие вдоль дамбы и метательные машины – мол был охвачен пламенем, которое стало стремительно распространяться. Тирийские воины подплывали на лодках к дамбе и без труда выдергивали колья, укреплявшие с боков насыпь, которая сразу же начинала осыпаться. Македонцы с воплями прыгали от огня в море, но там их поджидала смерть – сидевшие в лодках тирийцы устроили на них охоту, многих перебили, а некоторых захватили в плен. Однако беды на этом не кончились: «И не только пожар разрушил сооружения, но в тот же день случайно усилившийся ветер поднял все море из глубин на мол; от частых ударов волн разошлись все скрепы сооружения, и вода, обтекая камни, прорвала мол посередине. Когда груды камней, на которых держалась насыпь земли, оказались размытыми, вся громада рухнула в глубины моря, так что вернувшийся из Аравии Александр едва нашел кое-какие следы от мола» (Курций Руф). Что и говорить, катастрофа полная! А на следующий день всех пленных, которых захватили накануне, вывели на городские стены, и на глазах армии перерезали. Скорее всего царь проклял тот день и час, когда решил повоевать с арабами, а вот для своих заместителей он, наверное, припас особо теплые слова. К сожалению, история их не сохранила, лишь Курций Руф упоминает, что «как обычно при неудачах, каждый стал возлагать вину на другого». А что им еще оставалось делать? Александр в гневе был страшен, молосская кровь давала себя знать, и каждый из полководцев хотел отвести грозу от себя. На этот раз обошлось, однако опять во всей остроте встал вопрос – что делать дальше?

Но упорству Александра можно было только позавидовать: «Царь начал сооружать новый мол, но не боком к направлению ветра, а прямо напротив, что создавало заслон для других работ, как бы укрытых им; он увеличил и ширину насыпи, чтобы башни, поставленные посередине мола, были недосягаемы для копий. Бросали в море целые деревья с огромными ветвями, сверху заваливали их камнями, потом опять валили деревья и засыпали их землей; на все это накладывали новые слои деревьев и камней и таким образом скрепляли все сооружение как бы непрерывной связью» (Курций Руф). Но тирийцы и здесь нашли выход – на кораблях подходили к молу, крюками цепляли ветки деревьев, которые торчали из воды, а затем, налегая на весла, отходили прочь. Если деревья поддавались, то вся конструкция, которая держалась на их ветках, обрушивалась в воду. И в итоге для Александра нарисовалась очень неприятная ситуация – без флота Тир не взять. И царь вновь отправился в Сидон продолжать собирать корабли, потому что другого пути к захвату города уже не видел. Хоть от Тира до Сидона рукой подать, надо думать, что перед своим отбытием царь вызвал к себе своих полководцев и в доступной форме объяснил им что к чему – если во время его отсутствия еще раз что-то подобное произойдет, то пусть потом не обижаются на судьбу. С тем и отбыл, а воинский лагерь замер в напряженном ожидании.

В Сидоне же Македонцу наконец улыбнулась удача, и вновь ярким светом блеснула потускневшая было счастливая звезда. «В это время Герострат, царь Арада, и Энил, царь Библа, узнав, что города их находятся во власти Александра, оставили Автофрадата с его флотом и на собственных кораблях прибыли к Александру. С ними были и сидонские триеры, так что финикийских кораблей собралось у него до 80. В те же самые дни пришли и триеры с Родоса: так называемый Перипол и с ним еще 11 судов; из Сол и Малла 3 триеры, из Ликии – 10, из Македонии же пятидесятивесельный корабль, на котором прибыл Протей, сын Андроника. Короткое время спустя прибыли в Сидон и кипрские цари со 120 кораблями: они знали уже о поражении Дария на Иссе и были перепуганы тем обстоятельством, что вся Финикия находится уже во власти Александра. Александр отпустил им всем прошлое, потому что они соединили свой флот с персидским больше по необходимости, чем по собственному решению» (Арриан). Стратегическая ситуация изменилась в корне, теперь армия царя обретала контроль над прибрежными водами – тирийское господство на море закончилось.

* * *

В осаде наступил новый этап – если до этого, как это парадоксально ни прозвучит, обороняться в основном приходилось Александру, то теперь пришла очередь тирийцев. Такое количество кораблей сразу дало македонской армии громадное преимущество, и Александр спешил им воспользоваться. Когда весь флот был собран, царь погрузил на него гипаспистов на случай вражеской атаки и, построив в боевой порядок, отплыл к Тиру. Вне всякого сомнения, зрелище подступающей к их стенам царской армады потрясло тирийцев. Они, конечно, предполагали, что рано или поздно у царя появятся корабли, но не так скоро и не в таком количестве – было от чего впасть в уныние! Внезапным налетом союзные Александру финикийцы потопили три тирских корабля и заставили врагов скрыться в гавани, а дальше царь перешел к тесной блокаде врага и приказал, чтобы кипрский флот блокировал Сидонскую гавань, а финикийский – Южную. Теперь Македонец решил нанести по Тиру решающий удар и по его замыслу он должен был быть комбинированным – с суши и с моря. «Из Кипра и со всей Финикии собралось к нему множество машиностроителей, которые собрали много машин. Одни из этих машин стояли на насыпи, другие – на судах для перевозки лошадей (суда эти Александр привел с собой из Сидона), третьи – на тех триерах, которые не отличались быстроходностью. Когда все было готово, он подвел машины по сделанной насыпи; корабли же с машинами стали на якорь у стен с разных сторон, пытаясь их пробить» (Арриан). Некоторые корабли для большей устойчивости связывали парами, и на них располагалась наиболее громоздкая осадная техника. Но возникла еще одна проблема – подступы к стенам со стороны моря преграждали большие камни, во множестве разбросанные по всему периметру. Македонец проблему решил глобально: раз камни мешают, значит, их надо убрать. Сказано – сделано, с царских кораблей стали веревками опутывать каменюки и с помощью машин вытаскивать и сбрасывать в открытом море. Но дело было хлопотное, мешали то налетевший ветер, то поднявшаяся волна, а потом из гаваней стали выскакивать тирийские боевые корабли с высокими бортами, и подсекать якорные канаты у кипрских и финикийских судов. С обрезанными якорями суда стало сносить, дело застопорилось, но в следующий раз вперед выдвинулись корабли прикрытия и, став у входа в гавань, заставили тирийские корабли уйти. Тогда в дело вступили ныряльщики – подплывая к царским кораблям, они стали вручную перерезать канаты, но Александра было уже не остановить, якоря стали спускать на цепях. Работы по расчистке подступов к стенам со стороны моря резко ускорились, враг теперь царским морякам помешать не мог, и развязка стала приближаться с каждой минутой. Когда же заграждение из камней было уничтожено и стало ясно, что штурм не за горами, тирийское командование приняло решение атаковать кипрский флот. Это решение было вызвано двумя причинами. Первая заключалась в том, что со стороны дамбы македонцам никак не удавалось разрушить стену: «Машины, стоявшие на насыпи, не нанесли стене никаких значительных повреждений: так она была крепка» (Арриан). К тому же, ожидая основного удара со стороны материка, гарнизон возвел там дополнительные укрепления: «тирийцы поставили на выступах стен со стороны насыпи деревянные башни, чтобы с них отбивать врага. Куда бы ни подводили машины, они их всюду обстреливали и метали стрелы с огнем в самые корабли, так что македонцам стало страшно приближаться к стенам» (Арриан). А все это говорило о том, что основной удар будет нанесен с моря, а потому второй причиной, побуждавшей тирийское командование попытать счастье в морском бою, было желание разбить вражеский флот по частям. Начать решили с флота киприотов, который блокировал северную бухту.

К этой операции готовились особенно тщательно, все прекрасно понимали, что от ее исхода зависит судьба города. Корабли были подготовлены, в экипажи отобрали самых лучших гребцов и самых опытных солдат, вооружили их до зубов и приготовились к решающей схватке. Атаковать решили внезапно, и сначала все шло просто отлично – кипрский флот был захвачен врасплох, несколько судов сразу отправили на дно, а остальные прижали к берегу и нанесли им сильный урон. Положение спасло прибытие Александра с другой частью флота, разыгрался яростный бой на море, в котором тирийцы были оттеснены обратно к городу, а царские корабли стали их преследовать и попытались ворваться в гавань. Однако они были остановлены залпами метательных машин и были вынуждены уйти, а тирийские суда, понеся тяжелые потери, больше на вылазку не отважились. Это стало началом конца, падение Тира было теперь лишь вопросом времени.

* * *

Царь Александр решил развить свой успех, достигнутый на море, и атаку на город повел с северной стороны. Боевые корабли с машинами подходили вплотную к стенам, били в них осадными орудиями, но тирийцы защищались отчаянно. «Так, для борьбы с кораблями, подплывавшими к стенам, они привязывали к крепким бревнам вороны и железные лапы с крюками, чтобы, вытолкнув бревно метательным орудием и быстро опустив канаты, набрасывать крюки на корабль. Крюки и серповидные багры, свисавшие с тех же бревен, повреждали как бойцов, так и сами корабли. Кроме того, они накаляли на сильном огне медные щиты, наполняли их горячим песком и кипящими нечистотами и внезапно сбрасывали их со стен. Ничего другого так не боялись осаждающие, ибо горячий песок проникал под панцирь к телу, прожигал все, к чему прикасался, и его нельзя было никакими усилиями вытряхнуть: люди бросали оружие и, так как все средства защиты оказывались поврежденными, беззащитные были предоставлены любым ударам, а вороны и железные лапы, выбрасываемые орудиями, захватывали многих из них» (Курций Руф). Видя, что атака с севера не клеится, основные усилия Александр направил на юг, с царских кораблей осадные машины день и ночь долбили стены древнего города, нанося укреплениям непоправимый урон. Наконец довольно большой участок стены был сильно расшатан, а в некоторых местах не выдержав напора, с грохотом обрушился в море. Решив воспользоваться моментом, македонские солдаты попытались сразу же через пролом проникнуть в город, но гарнизон отразил их атаку. Царь войска и корабли отозвал, решив подготовить генеральный штурм как можно тщательнее, чтобы он был последним и прошел без каких-либо осечек. Последний час Тира пробил.

* * *

Три дня минуло с тех пор, когда в южной стене города образовался первый пролом. Все это время в македонском лагере кипела лихорадочная суета – армия готовилась идти на приступ. Что этот приступ будет последний, понимали все – от самого Александра до последнего наемника. Еще недавно грозные, сейчас стены Тира были разбитыми и обвалившимися, местами превратившимися в груду щебня. Да и защитники города, сильно убавившиеся в числе, выглядели крайне усталыми и изможденными. На рассвете, когда громкий рев боевых македонских труб взорвал тишину и армия начала выдвигаться на боевые позиции, было видно, как на городских стенах засуетились воины гарнизона, готовясь принять последний бой. Сотни тяжелых пехотинцев поднимались на корабли, тащили за собой лестницы, мостки, веревки – все то, что пригодится при прорыве в город. Наступило последнее утро великой осады.

Македонские легкие корабли, словно осы, кружили вокруг обреченного города, посылая стрелы в защитников, которые готовились к отражению атаки. Большие корабли, на палубах которых высились баллисты и катапульты, наоборот, выходили на боевые позиции, бросали якоря и начинали обстрел городских укреплений. А за ними тесно стояли корабли, битком набитые тяжелой пехотой, чтобы, как только в стене появится крупная брешь, сразу идти в атаку.

Царь Александр, в блестящих доспехах, стоял на носу боевого корабля и смотрел, как выпущенные из катапульт камни с чудовищной силой ударяются в древние стены Тира. От страшных ударов стена сотрясалась до основания, валились вниз целые каменные блоки, поднимая густые облака пыли, рушились кирпичные перекрытия. Расшатанные стены еле держались, и когда, не выдержав свирепой бомбардировки, начали медленно заваливаться, а потом стали с грохотом рушиться в море, боевой клич Македонии прокатился над морской гладью. Груженные пехотой корабли двинулись вперед, солдаты готовили лестницы и мостки, чтобы по ним быстрее забраться на укрепления. Когда суда достигли подножия полуразрушенных стен, десятки лестниц и мостков взметнулись вверх, и по ним хлынула в город македонская пехота. Сверху, на атакующих полетели копья и гарпуны, хлынули потоки смолы и кипятка, но воинов, ведомых своим царем, ничего не могло остановить. Изломав в яростной схватке копье, Александр выхватил махайру и, рубя защитников направо и налево, ринулся со стены в город: толпа солдат бросилась за ним. На узкой улице, захватчиков встретили воины гарнизона и в страшной рукопашной схватке потеснили назад, но македонцы проникли в город в других местах, и защитники побежали на главную площадь. Двинулись в атаку кипрский и финикийский флоты – финикийские капитаны направили свои корабли на заградительную цепь и, разбив ее, ворвались в южную гавань. Они сразу же атаковали стоявшие там тирийские суда, и нанесли им тяжелые повреждения. Вход в Сидонскую гавань не был закрыт цепями, и киприоты, ворвавшись туда, сразу высадили десант и стали захватывать квартал за кварталом. Организованное сопротивление рухнуло, теперь тирийцы сражались каждый сам по себе. На городских улицах воины гарнизона насмерть рубились с озверевшими победителями, многие вставали у дверей своих домов и встречали врагов с оружием в руках. С крыш на захватчиков кидали камни, бросали копья, поливали кипятком. Те из защитников, кому удалось уцелеть в бою на стенах, столпились у царского дворца и, повинуясь командам своих командиров, начали формировать боевой порядок. В дальнем конце площади показались царские гипасписты – сначала их было немного, но к ним подходили все новые и новые товарищи; в итоге, развернув боевой строй, сдвинув большие щиты и подняв копья над правым плечом, элита македонской армии пошла в атаку. Тирийцы бросились им навстречу и два отряда сшиблись посреди городской площади – некоторое время сражение шло с переменным успехом, но из боковых улиц выбегали все новые и новые македонцы, сразу вступали в бой и защитников в итоге опрокинули. Битва закончилась, начинались грабеж и расправа. Месть за то, что не открыли сразу ворота, месть за убитых послов, за пленных македонцев, убитых на стенах города, за тех, кого исподтишка резали на берегу, и за многое, многое другое. По приказу царя не лишали жизни только тех, кто укрылся в храмах, остальным пощады не было. 6000 человек защитников, захваченных с оружием в руках, были казнены на залитых кровью улицах Тира, в городе начали полыхать пожары.

К Александру притащили перепуганных насмерть карфагенских послов и швырнули под копыта царского коня. Валяясь в пыли на площади, знатные пунийские мужи уже прощались с жизнью, вокруг скрученные веревками, покрытые кровью и копотью стояли на коленях пленные, ожидая решения своей участи. Царь объявил свою волю – послов отпустить, Карфагену объявить войну, Тир сровнять с землей, жителей продать в рабство, а 2000 защитников повесить вдоль берега на крестах. Карфагеняне подняли свои грязные лица на царя, и на какую-то секунду им показалась, что вместо прекрасного и грозного лика македонского властелина мелькнул другой – темный, безжалостный, в черных глазах которого бушевало пламя жертвенных костров, и имя которому было Молох. В страхе они дружно ткнулись лицами в пыль, а Македонец, не обращая на них внимания, тронул коня и не спеша поехал прочь – победители, исполняя волю своего господина, приступали к разрушению ненавистного города.

* * *

Царь Македонии сидел на коне и наблюдал, как на фоне черной ночи полыхает Тир. Огненный столб, разрезая мрак, устремлялся в небеса, отражался на глади моря, и ему казалось, что огнем охвачены и воздух, и земля, и вода. В бушующем пламени рушились дворцы царей и храмы богов, дома знати и хижины бедняков. Пылали корабельные верфи и арсеналы, хранилища книг и бесценные творения рук человеческих. Сгорала в огне древняя слава финикийцев, сгорала, чтобы уже не возродиться никогда. Александр в последний раз посмотрел на объятый пламенем город и поехал вдоль берега; вдогонку ему летел громкий стук молотков и отчаянные людские вопли, которые оглашали побережье – это приколачивали к деревянным крестам последних защитников Тира.

* * *

Еще во время осады к Александру прибыли послы от Дария. Осознав, что кое-что в его жизни все-таки поменялось, персидский царь отбросил свою спесь и написал Александру довольно уважительное письмо, где, величая его, как и положено, царским титулом, предлагал заключить мир. Условия он предлагал следующие: 10 000 талантов за освобождение семьи, вся земля от Евфрата до Эгейского моря и рука его дочери, Статиры. А заодно дружба и союз. 10 000 талантов – это огромная по тем временам сумма, особенно за выкуп семьи; римляне после победы над Антиохом Великим повесили на него 15 000 талантов и тем самым подорвали экономику державы Селевкидов. А здесь просто за выкуп. А вот остальные пункты должны были вызвать у Македонца вопросы, они их и вызвали. Ведь то, что предлагал ему Дарий, и так уже принадлежало ему – в Малой Азии и Палестине уже стояли македонские гарнизоны, а Статира попала в плен после битвы при Иссе. Александру все это было достаточно ясно, а вот его окружению нет. «Будь я Александром, я принял бы эти условия», – воскликнул старик Парменион. «Я тоже, будь я Парменионом», – рассмеялся в ответ Александр. Он четко придерживался однажды выбранной тактики в отношениях с Дарием: или все, или ничего. И потому ответ его был предсказуем – на Статире он если захочет, то женится и без позволения Дария, а часть страны ему не нужна, поскольку он собирается забрать ее всю. С тем послов и отпустил.

* * *

Над развалинами, что были когда-то Великим городом Тиром, воцарилась зловещая тишина. Море выбрасывало на берег обломки кораблей, развороченные метательные машины и сотни тел погибших тирийцев. Не было слышно ни человеческих голосов, ни шума ремесленных мастерских, ни скрипа уключин и ударов весел о волны. Лишь со стороны материка доносился вороний грай, где тысячи птиц кружились над рядами деревянных крестов.

Камни Палестины

При рассказе о посещении Великим Завоевателем Иерусалима сразу же возникает вопрос – когда он в него пришел? Дело в том, что основной источник по этому вопросу, Иосиф Флавий, указал, что: «Александр же, взяв Газу, поспешил по направлению к Иерусалиму». Курций Руф, напротив, указывает, что: «царь на седьмой день после отвода своих войск от Газы прибыл в ту область Египта, которая называется теперь Стан Александра». Противоречие налицо, но разрешается оно довольно просто, достаточно посмотреть на карту. Иерусалим находится севернее Газы, а Александр шел на Египет с севера, вдоль морского побережья спускаясь на юг. Ничего ему не мешало с частью войск вступить в Иерусалим, благо было по пути и маршрут значительно не уклонялся от конечной цели. К тому же царь мог знать наверняка, что сопротивления не будет, а вот задать некоторые вопросы первосвященнику он очень хотел. Словом, посещение этого города по пути на юг выглядит вполне логичным и обоснованным, и совсем другая картина получается, если взять за основу слова Иосифа Флавия.

Македонская армия два месяца топчется под Газой, где в это время находится и чем занимается Дарий, Александр не знает, может только строить догадки: у Курция неведению македонского царя посвящен целый абзац, и не верить ему оснований нет. Время поджимает, как повернется в Египте, не знает никто, и если вдруг Царь царей явится со своей армией, то положение Александра станет катастрофическим. И вот Газа взята, а Македонец, вместо того чтобы форсированным маршем идти на страну пирамид и постараться занять ее до подхода персидского царя, вдруг все бросает и двигается в противоположном направлении, для того чтобы пообщаться с первосвященником. Как-то не логично получается, не тот человек Александр, чтобы туда-сюда бегать. Поэтому в дальнейшем и будем исходить из того, что в Иерусалим царь Македонии пришел до осады Газы. Ну а теперь о том, почему местный первосвященник привлек к себе столь пристальное внимание Завоевателя.

* * *

Еще во время осады Тира Александр отправил письмо иудейскому первосвященнику с требованием прислать ему продовольствие для войска, отряды пополнения, а также те суммы денег, которые иудеи раньше платили Царю царей. Взамен Македонец обещал дружбу и покровительство, а это в те времена дорогого стоило. При этом было добавлено, что требования окончательные и обжалованию не подлежат. В принципе ничего страшного в этих приказах не содержалось, Александр уже считал себя царем Азии вместо Дария и просто хотел, чтобы все, что раньше принадлежало врагу, теперь принадлежало ему. Все оставалось, как было, не ущемлялись ни национальная гордость, ни религиозные верования, просто один господин заменялся другим. И все! Но тут на первосвященника словно помрачение рассудка снизошло – он возьми да и ответь, что поднимать оружия против Дария не будет и клятву верности ему не нарушит, пока Царь царей жив. На что умудренный жизнью старец надеялся, когда диктовал такой ответ, сказать трудно. Сам по себе Иерусалим не мог противостоять страшной македонской мощи, возможно, и надеялся первосвященник на то, что Тир устоит, а в Палестине появится Дарий с армией. Но Тир пал, Дарий не появился, а взбешенный Александр заявил, что: «по взятии Тира пойдет войною на иудейского первосвященника, и в его лице покажет всем, кому они должны оставаться верны относительно своих клятв» (Иосиф Флавий).

Вот тут-то иудейский мудрец и понял, какую ошибку совершил, а то, что угроза Александра касалась только его собственной персоны, повергла первосвященника в тихую панику. Вдруг ему соотечественники заявят, что ты вот эту кашу заварил, вот сам и расхлебывай, у царя к нам претензий нет, иди к нему один и разбирайся, а мы сражаться за тебя не хотим! Первосвященник Иаддуй растерялся совершенно, и не знал, что ему предпринять.

А македонская армия неотвратимо приближалась к городу, и старик почувствовал, что расплата за недомыслие близка. А когда Иаддуй узнал, что царь уже недалеко от Иерусалима, то решил рискнуть: «он пошел ему навстречу к местности, носящей название Сафа, вместе со своими священниками и толпою горожан, чтобы сделать встречу царя как можно торжественнее и отличною от встреч, оказанных царю другими народами» (Иосиф Флавий). А вот здесь иудей действительно проявил мудрость – только выражение полной покорности могло смягчить гнев царя против его персоны, а сам размах встречи, судя по всему, был действительно грандиозен и впечатляющ и произвел на завоевателя неизгладимое впечатление. Александр действия Иаддуя оценил и сменил гнев на милость – с одной стороны, он спешил в Египет и осложнять отношения с иудеями не хотел, с другой, первосвященник и так был до смерти перепуган и вряд решится повторить свою ошибку. Предание о том, что полководец упал ниц перед ним, явно составлено задним число и не отражает действительности – исходя из жизненных реалий, скорее всего все было как раз наоборот. А принесение царем жертвы в храме просто демонстрировало его лояльное отношение к религии своих новых подданных. Посчитав, что от него не убудет, Александр постарался заслужить расположение местного населения. Между тем старый хитрец Иаддуя, настолько ловко сумел подстроиться под македонского царя, что сумел заслужить его полное расположение: «Когда же первосвященник испросил разрешения сохранить им старые свои законы и освобождения на седьмой год от платежа податей, царь охотно согласился на это» (Иосиф Флавий). И здесь Александр действует очень тонко, с учетом местных особенностей региона. Как мы уже видели, он чувствует себя полноправным хозяином Персидской империи, со всеми ее ресурсами и доходами, и обращение к нему первосвященника с подобной просьбой, льстило его самолюбию, показывая, что Дарий для Иудеи уже никто. С другой стороны, македонский царь мог посчитать, что особого убытка казна не понесет, а вот стабильность в регионе явно дороже затраченных средств. И здесь царь уже действует как сложившийся политик, у которого есть своя определенная программа на то, как строить будущее своей державы. Смысл этой программы в том, что Александр на занятых территориях решает делать ставку на местную элиту и старается не выглядеть поработителем в глазах коренного населения. Иудея – страна специфическая, но тем не менее он сумел тонко разобраться в проблемах региона.

А дальше первосвященник обращается к царю с потрясающим пожеланием: «Равным образом в ответ на просьбу разрешить также вавилонским и мидийским иудеям пользоваться прежними законами он (Александр) охотно обещал им исполнить все их просьбы» (Иосиф Флавий). А вот это очень интересно, получается, что первосвященник участвует в обсуждении будущих мероприятий царя и знает о его дальнейших планах – в частности, о походе на Вавилон и Мидию. И не только знает, а и полностью их поддерживает. Судя по всему, Иаддуй очень хорошо понял сложную натуру царя далекой Македонии и сумел к ней подобрать ключи. Курций Руф прямо указывает, что «сам Александр не был совсем свободен от суеверий», и иудейский мудрец ловко этим воспользовался. Сразу же было найдено нужное пророчество и предъявлено царю: «ему была показана книга Даниила, где сказано, что один из греков сокрушит власть персов. Александр был вполне уверен, что это предсказание касается его самого» (Иосиф Флавий). Зная склонность царя к подобного рода открытиям, можно смело утверждать, что после этого его отношение к иудеям еще больше улучшилось. Да и те в свою очередь очень хорошо отнеслись к Александру за его разумную политику. «Когда же он сам обратился к народу с предложением принять в ряды своих войск всех, кто того захочет, причем им будет предоставлено право не изменять своих древних обычаев, но жить, не нарушая их, многим очень понравилось это, и они согласились участвовать в его походах» (Иосиф Флавий). Столь разумные действия сразу же стали приносить свои плоды, и когда македонская армия продолжила поход, то встречали царя не как завоевателя. «Устроив таким образом дела свои в Иерусалиме, Александр двинулся дальше к другим городам и всюду, куда бы он ни являлся, ему оказывали радушный прием» (Иосиф Флавий). Грозный завоеватель оставил здесь по себе очень хорошую память – в позднейшем еврейском фольклоре личность Александра изображена положительно. Особенно подчеркивается его доброжелательное отношение к еврейству, а в некоторых сказаниях – его мудрость и высокие моральные принципы.

* * *

Газа. Город-крепость, который закрывает дорогу в Египет и является ключом к этой загадочной и таинственной стране. Если вести наступление на страну пирамид с севера, то прямо в него и упрешься и обойти не получится. Город располагался в 4 км от моря, на высоком холме, склоны которого ограждали Газу крутым валом и по гребню которого шла мощная стена. Если к этому добавить желание гарнизона сражаться и грамотное руководство обороной, то задача по овладению городом становилась очень сложной. Но город необходимо было брать любой ценой. Дело в том, что Газа была последним городом перед безжизненной пустыней, отделяющей Азию от Египта, и Александру он был необходим как военная база и перевалочный пункт для дальнейшего продвижения.

В сентябре 332 г. до н. э. македонская армия подошла к городу. Правителем его был евнух Бетис, очень преданный Дарию человек, который, проявив изрядные таланты организатора, навербовал арабов-наемников и свез в город огромные запасы продовольствия. Судя по всему, он понимал важнейшее стратегическое значение своего города и явно готовился к длительной осаде. На что он рассчитывал? Одолеть в одиночку грозного македонского завоевателя было невозможно – пример Тира, города гораздо более укрепленного и обладающего куда большими ресурсами, служил тому наглядным примером. Значит, все надежды евнуха были связаны с Дарием, он свято был уверен, что Царь царей рано или поздно придет защищать Египет. И еще Бетис понимал, что его господин быстро не подойдет, после битвы при Иссе ему необходимо подготовить новое войско, и только после этого идти ему на помощь. Вот потому-то так тщательно и готовился правитель города к предстоящим боям.

Прибыв под город и внимательно осмотрев укрепления, Александр решил на лобовой штурм не идти, а начать вести правильную осаду – его опыту в подобных делах мог теперь позавидовать любой военачальник. Больше всего царя смущали крутые склоны холма, на котором стояла Газа – подвезти стенобитные орудия не представлялось возможным. Такие проблемы Македонец обычно решал радикально: войска получили приказ возвести вал, по высоте равный холму, на котором стоит город. Насыпь решили подводить с южной, наиболее уязвимой стороны, одновременно военные инженеры начали собирать осадную технику. Работы не прекращались ни на минуту, вал стремительно рос, и Бетиса стала охватывать тревога, потому что он никак не мог помешать происходящему. Когда же Александр посчитал, что вал достиг нужной высоты, то на его гребне были установлены баллисты и катапульты и началась бомбардировка Газы. Метательные и зажигательные снаряды градом сыпались на город, к стенам стали подтаскивать тараны и тогда командующий гарнизоном решился на вылазку. Это была не просто вылазка, а «большая», как указывает Арриан. Судя по всему, Бетис решил задействовать для атаки все наличные силы и уничтожить осадную технику македонцев. Начало атаки было многообещающим: наемникам-арабам удалось не только прорваться к осадным машинам и поджечь их, но и сбросить македонцев с возведенного ими вала! Натиск гарнизона был настолько мощным, что прославленные ветераны едва не ударились в бегство – лишь личное вмешательство царя остановило это безобразие. Прикрываясь щитом и сжимая в руке меч, царь повел вверх по склону гипаспистов, надеясь спасти осадную технику и загнать врага в город. Увидев в своих рядах царя, пехотинцы воспрянули духом и бросились в бой с удвоенной силой. Смели арабов с насыпи и ринулись к городским стенам, но атака тут же захлебнулась, когда стрела из катапульты пробила царский щит, панцирь и, вонзившись в плечо, опрокинула Александра на землю. Закрыв своего вождя щитами, гипасписты отступили от стен, но земляную насыпь за собой удержали. Большая часть осадного парка была сожжена и приведена в негодность – от активных действий на неопределенное время пришлось отказаться.

Рана царя оказалась серьезной, но несмертельной, хотя и заживала с трудом. А вот попади стрела чуть выше или чуть ниже – и, возможно, Великий поход на Азию так бы и закончился в песках Палестины. Но повезло, на этот раз повезло, ничего не скажешь. Только вот что интересно – случай под стенами Газы царя ничему не научит, он и в дальнейшем будет лезть в рукопашные схватки и на городские стены. Раны будут и легкие, и тяжелые, но смертельной он не получит, словно кто-то будет незримо оберегать его жизнь. Возможно, в итоге Александр и сам уверовал в свою неуязвимость в бою, благо Ахиллес числился среди его предков. А пока царь был вынужден поправлять свое пошатнувшееся здоровье и поджидать, когда из-под Тира прибудет осадная техника. А чтобы войско не бездельничало да и противник не расслаблялся, он повелел возвести вал по всему периметру города. Когда вокруг Газы сомкнулось земляное кольцо, то царь мог себе позволить атаковать городские укрепления в любом месте, а не конкретно у южной стены. При этом македонские солдаты не только насыпали вал – исполняя высочайшее повеление, они начали рыть подземные ходы в город. Там, где они достигали линии укреплений, стены начали проседать, а затем рушиться, а когда прибыла на кораблях осадная техника и была установлена на валу, дела осажденных стали совсем плохи. Еще хуже они стали после того, как на насыпи были возведены деревянные башни, которые, возвышаясь над городскими стенами, позволяли осаждавшим видеть, что происходит внутри города, и беспрепятственно поражать защитников. Попытка увеличить высоту городской стены успеха не принесла, она по-прежнему была ниже македонских осадных сооружений. Македонцы, словно кроты, вгрызались в землю, как заведенные долбили ее кирками и заступами и в итоге своего добились – городская стена начала рушиться по всему периметру. Баллисты и катапульты целыми днями обстреливали крепость, защитников каменным дождем сметало со стен, но воинственный евнух не собирался сдаваться. Под его командованием гарнизон отразил 3 приступа подряд, и в итоге Александр опять был вынужден вмешаться, невзирая на то что рана до конца не зажила. Когда изрытый многочисленными ходами склон холма не выдержал и просел, значительный участок стены обрушился. Вот в этот пролом и повел Александр своих ветеранов. Однако далеко уйти не успел и сразу же повредил себе камнем ногу. Царская брань долго разносилась над полем боя, ибо две раны, да за одну осаду – такого с ним прежде никогда не бывало! Но боевые порядки Македонец не покинул и, опираясь на копье, продолжил вести своих людей в бой.

Битва была жаркой, гарнизон сражался отчаянно. Царские воины, приставив лестницы по всему кольцу стен, непрерывным потоком карабкались наверх, и защитники чисто физически не могли остановить эту лавину. Перевалив через линию укреплений, македонцы сразу же бросились к воротам и распахнули их, впуская в обреченный город своих товарищей. Под пение труб и грохот барабанов, с развернутыми знаменами, входила в город царская армия, и не было силы, способной ей противостоять. Но защитники и не думали сдаваться, они рубились на охваченных огнем улицах до самого конца, там, где их поставил командующий. А его судьба была трагична. Схваченный живым, он предстал перед македонским царем, который уже мысленно решил его судьбу: «Не так ты умрешь, как хотел; тебе придется вынести все виды пыток, какие могут быть придуманы для пленника» (Курций Руф). Царь был зол на Бетиса за все – за слепую преданность Дарию, за отказ открыть ворота, за два месяца упорного сопротивления, и наконец, за личное невезение. Но был, наверное, и еще один момент, который особенно приводил в ярость победителя – он не мог вынести того, что против него на равных целых два месяца сражался евнух! И македонцы, и эллины считали, что круг обязанностей этих людей несколько иной, нежели дела военные, а потому царь чувствовал что-то унизительное в происходящем. Отсюда и жесточайшая расправа: «Через пятки еле дышавшего Бетиса были продеты ремни, его привязали к колеснице, и кони потащили его вокруг города, а Александр хвалился тем, что, придумав такую казнь врагу, он подражает Ахиллу, от которого сам вел свой род» (Курций Руф). Всего во время осады погибло около 10 000 персов и арабов, о потерях царской армии сведений нет. Примечательно то, как Македонец поступил с Газой: поскольку все мужское население было перебито, он женщин и детей продал в рабство, а сам город заселил окрестными жителями. Он был превращен в оплот македонского владычества в регионе, из него завоеватель грозил не только Египту, но и всей Аравии. После взятия Газы Александр выступил на Египет, куда и прибыл через 7 дней.

Сын бога Амона

Египет сдался македонской армии без боя. Коренное население относилось к персам враждебно, сатрап Египта Мазак, не имея достаточно сил для организации обороны и понимая, что на Дария рассчитывать нечего, решил склониться перед завоевателями. Армия Александра вступила в Пелусий – эта крепость запирала дельту Нила и являлась воротами Египта. В город стеклось огромное множество народа, всем хотелось посмотреть на ставшего легендарным полководца, чьи войска громили на полях сражений армии Царя царей и превратили в руины Галикарнас и Тир. Оставив в городе пехоту и обоз, сам Александр по восточному берегу Нила двинулся в Мемфис. Навстречу ему выехал сатрап Египта – изъявив покорность, передал 800 талантов казны и другое царское имущество. Александр принял его благожелательно, ведь огромная страна, с древнейшей историей и огромными финансовыми возможностями мирным путем переходила под его власть. Позитивный настрой царя сказался и в другом – том отношении, которое он демонстрировал по отношению к египетскому народу. И если в Иудее была сделана лишь первая попытка привлечь на свою сторону широкие слои населения и, по возможности, опереться на местною элиту, то в Египте Александр развернулся во всю ширь. Курций Руф, которого трудно заподозрить в симпатиях к Александру, прямо указывает, что царь устроил «все управление так, чтобы ни в чем не нарушать отеческих обычаев египтян». Источники четко показывают разницу между персидским правлением в стране пирамид и действиями македонского царя; поэтому неудивительно, что последнего воспринимали как освободителя. Все города добровольно склонились перед македонской силой, это был провал политики Царя царей и триумф политики Александра. Радостно встреченные македонские войска являлись гарантом возвращения влияния местной духовной и светской элиты, что, по замыслам Александра, должно было еще сильнее укрепить его власть на данной территории. Не случайно через много-много лет, когда сам Великий Завоеватель будет покоиться в золотом саркофаге в основанной им Александрии, один из наиболее талантливых его преемников – Птолемей в полной мере воспользуется плодами политики своего великого предшественника. Созданный на основе слияния местного населения с македонской и греческой элитой, Египет Птолемеев окажется самым устойчивым и самым долговечным из всех эллинистических государств. Он переживет и внешние вторжения, и внутренние волнения, династические кризисы и экономические спады. И одним из главных факторов этого долгожительства и устойчивости окажется тот фундамент, который заложил Александр Великий во время своего египетского похода.

* * *

Прибытие Александра в Мемфис было обставлено очень торжественно и чем-то напомнило ему прием, оказанный в Иерусалиме. Сам царь тоже действовал по шаблону – желая польстить чувствам верующих египтян, он принес жертвы разнообразным богам египетского пантеона, чем вызвал неподдельный восторг у своих новых подданных. И что характерно, вновь Македонец явил себя миру блестящим мастером идеологической войны – в пику персидскому царю Камбизу, который при завоевании Египта собственноручно зарезал священного быка Аписа, он взял да и почтил того жертвой, принесенной в соответствии с египетскими обрядами. Разница, как говорится, налицо. А затем царь отпраздновал победу – не просто устроил банальную пьянку, как это будет в дальнейшем, а в лучших эллинских традициях, с гимнастическими и музыкальными состязаниями. Арриан пишет, что на эти празднества «съехались знаменитости со всей Эллады», только кто это были, и зачем они явились в Египет – неведомо, скорее всего писатель просто решил подчеркнуть размах и грандиозность мероприятия.

А вот дальше в источниках начинаются разночтения. Юстин, Диодор и Курций Руф утверждают, что из Мемфиса Александр отправился к оракулу Амона. Арриан и Плутарх утверждают обратное, говоря, что сначала была заложена Александрия, а уже потом царь отправился в свой вояж по пескам. Плутарх четко указывает, что «приказав надзирателям следить за постройкой, Александр отправился к храму Амона». На мой взгляд, такое развитие событий более логично, так как, спускаясь к побережью, царь и мог увидеть место, удобное для строительства города. Указания дал, стройку организовал, ответственных назначил – а сам вперед, в паломничество по святым местам! Потому и будем исходить из такой хронологии развития ситуации.

Основание новых городов – еще одна страсть великого полководца и политика, которой он предавался с увлечением. Городов он построил очень много, но ни один из них не достиг той славы и великолепия, как Александрия Египетская. Вот как об этом сказано у Арриана: «Место показалось ему чрезвычайно подходящим для основания города, который, по его мнению, должен был здесь процветать. Его охватило горячее желание осуществить эту мысль, и он сам разметил знаками, где устроить агору, где и каким богам поставить храмы, – были посвященные эллинским богам, был и храм Исиды Египетской, – и по каким местам вести кругом стены». Царь не просто пришел и ткнул пальцем – строить здесь! Нет, он лично принял участие в строительстве, исходил вдоль и поперек территорию будущего города, работал над чертежами, организовал подвоз необходимых материалов – словом, на начальном этапе строительства был той движущей силой, которая приводила в движение все предприятие. Но, основывая новый город, царь хотел не просто построить очередной порт и увеличить доходы от торговли – замысел Македонца был гораздо глубже. Как бы хорошо местное население к нему ни относилось, но царь все время держал в уме, что для всех египтян он все равно является чужаком. И когда он закладывал новый город, он изначально строил его как эллинский, в противовес старым египетским городам. Александрия Египетская должна была стать оплотом македонского могущества в стране, что в итоге и произошло; мало того, спустя годы она стала столицей Египта. Но это произойдет не скоро, а пока Александр задумал совершить очередной ход в борьбе идеологий – отправиться к оракулу Амона и задать ряд вопросов представителям жреческого сословия. Именно это путешествие и станет поворотным моментом в судьбе македонского царя.

* * *

Оракул Амона находился в Ливийской пустыне, и путь к нему был не близок, но Александра это не смущало – поставив перед собой очередную цель, он шел к ней напролом, и не было такой силы, чтобы могла его остановить. Арриан четко указывает, что из Александрии царь вдоль побережья пришел в Паретоний, а оттуда ему было идти к оракулу гораздо удобней, чем из Мемфиса. Лишний довод в пользу того, что сначала была основана Александрия. Описанию перехода к оракулу через пустыню античные писатели уделили довольно много времени – здесь и божественные знамения и помощь свыше и прочие разные чудеса, но смысл один – было трудно. Гораздо важнее то, что произошло по прибытии, а не то, как шли. И здесь начинается самое интересное, сколько авторов, столько и мнений. Вот и будем с ними разбираться. Только вот без цитат здесь не обойтись, чтобы понять суть происходящего.

Самая интересная позиция – у Арриана, она лишний раз подтверждает, что краткость – сестра таланта: «он вопросил бога и, услышав ответ, который, по его словам, пришелся ему по душе, вернулся в Египет». Вот так, коротко и ясно, а главное, никаких лишних вопросов. И спросу никакого, кто его знает, что там оракул царю сказал, главное, царю понравилось, а я не в курсе!

Теперь Диодор Сицилийский, его цитирую полностью: «Когда жрецы ввели Александра в храм и он увидел бога, старший пророк, человек очень преклонного возраста, подошел к нему со словами: «Привет тебе, сын мой! Так обращается к тебе бог». – «Принимаю твой привет, – ответил Александр, – и впредь буду называться твоим сыном, если только ты дашь мне власть над всей землей». Жрец вошел в святилище, и пока люди, несшие бога, двигались, подчиняясь указаниям божественного голоса, он сказал Александру, что бог обязательно исполнит его просьбу. «Напоследок открой мне то, что я ищу узнать: настиг ли я всех убийц моего отца или кто-то еще остался?» – «Не кощунствуй, – закричал жрец, – нет на Земле человека, который мог бы злоумыслить на того, кто родил тебя! Убийцы же Филиппа понесли наказание. Доказательством же твоего рождения от бога будет успех в твоих великих предприятиях: и раньше ты не знал поражений, а теперь будешь вообще непобедим». Александр обрадовался этому предсказанию и, почтив богов великолепными приношениями, вернулся в Египет». Что можно узнать из этого отрывка? А то, что царь Македонии услышал то, что хотел. Что€ ему уже какой-то Царь царей, теперь он – сын бога Амона, и пусть теперь сердце Дария содрогнется от страха, когда поймет, с кем будет иметь дело. И воины персидского царя пойдут в бой с трепетом в груди, зная, кто противостоит им! Только вот Диодор оставляет этот абзац без комментариев, оставляя своим читателям ломать голову, то ли бог действительно говорил с Александром, то ли очередная грандиозная мистификация.

А вот Курций Руф пишет примерно то же самое, только, в отличие от Диодора, некоторые намеки себе позволил – например, указал, что жрец Александру льстил, и вставил абзац о друзьях царя, он стоит того, чтобы его процитировать полностью: «Кроме того, и друзьям было разрешено обратиться к Юпитеру за оракулом. Они ни о чем другом не спросили, как о том, разрешает ли им Юпитер воздавать своему царю божеские почести. Жрец ответил, что Юпитеру тоже приятно, чтобы они воздавали божеские почести своему царю-победителю. Правдиво и свято верящим ответы оракула могли, конечно, показаться пустыми; но судьба часто побуждает тех, кого приучила полагаться лишь на нее, более жаждать славы, чем быть достойными ее. Итак, царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ; он хотел этим возвеличить славу своих подвигов, но на деле подорвал ее. И македонцы, привычные к царской власти, но все же с большей свободой, чем у других народов, отвернулись от своего царя, добивавшегося бессмертия с настойчивостью, смущавшей их самих и не подобавшей царю». Таким образом, у Курция мы видим несколько другой подход – он открытым текстом упрекает Македонца и жрецов в недостойном поведении, указывает на появление культа царя, что, по его мнению, было непристойным делом. Но ответа на то, кто за всем этим стоял, тоже нет. А потому идем дальше.

Плутарх. То же самое, приветствия, разговоры об убийцах Филиппа, такое впечатление, что начальная стадия посещения оракула писалась под копирку. Как всегда, интересное потом: «Сам же Александр в письме к матери говорит, что он получил некие тайные предсказания, о которых по возвращении расскажет ей одной. Некоторые сообщают, что жрец, желая дружески приветствовать Александра, обратился к нему по-гречески: «О пайдион!» («О, дитя!»), но из-за своего варварского произношения выговорил «с» вместо «н», так что получилось «О пайдиос!» («О, сын Зевса!»). Александру пришлась по душе эта оговорка, а отсюда ведет начало рассказ о том, что бог назвал его сыном Зевса». Здесь подход совершенно другой, Александр показан человеком, который не одержим манией величия, а лишь использует этот оракул в своих политических целях. Плутарх подчеркивает, что в свое божественное происхождение царь Македонии не верил, а лишь пользовался слухами о нем, чтобы увеличить свой политический капитал. «Вообще, Александр держал себя по отношению к варварам очень гордо – так, словно был совершенно убежден, что он происходит от богов и сын бога; с греками же он вел себя сдержаннее и менее настойчиво требовал, чтобы его признавали богом». И все-таки, пусть не навязчиво, но требовал, и не просто требовал, а посылал на смерть тех, кто этого не признавал. И тем не менее вывод Плутарх делает такой: «Из всего сказанного ясно, что Александр сам не верил в свое божественное происхождение и не чванился им, но лишь пользовался этим вымыслом для того, чтобы порабощать других». Возможно, так оно сначала и было, но аппетит приходит во время еды, и один раз ощутив себя богом, от этого трудно в дальнейшем отказаться. Потом все пойдет по нарастающей. Тот же Плутарх делает интересное наблюдение, относительно отношения Александра к богам: «Говорят также, что Александр слушал в Египте Псаммона; из всего сказанного философом ему больше всего понравилась мысль о том, что всеми людьми управляет бог. Ибо руководящее начало в каждом человеке – божественного происхождения. Сам Александр по этому поводу судил еще более мудро и говорил, что бог – это общий отец всех людей, но что он особо приближает к себе лучших из них». Очень вероятно, что эта фраза действительно принадлежит македонскому царю, в его стиле сказано, только необходимо сделать небольшую оговорку – он это мог сказать до того, как посетил оракул и сам стал сыном бога по праву рождения.

И наконец, Юстин прямо написал, зачем это было надо Александру:«Мать Александра, Олимпиада, призналась давно своему мужу Филиппу, что зачала Александра не от него, а от громадной величины змея. Да и Филипп в последние годы своей жизни открыто заявлял, что Александр не его сын. По этой-то причине Филипп и развелся со своей женой как с уличенной в разврате». А здесь на первый план выходит глубоко личное: мать Александра действительно выступала с подобными заявлениями, и ладно бы только перед Филиппом, но и пред всем царским двором. Эти слухи будоражили умы придворных и в итоге породили конфликт между царем и царицей. И действия Александра вполне понятны – он хочет раз и навсегда закрыть эту тему и расставить все точки над i. «Александр, желая приписать себе божественное происхождение и вместе с тем обелить мать, через посланных вперед лиц тайно подсказывает жрецам, какой ответ они должны ему дать. Когда Александр вошел в храм, жрецы тотчас же приветствовали его как сына Амона. Довольный тем, что бог признал его сыном, он приказывает считать Амона своим отцом. Затем он спрашивает: всем ли убийцам отца он отмстил? – и получает такой ответ: его отец не может быть убит и не может умереть; отмщение же за царя Филиппа завершено полностью. На третий же вопрос ему было дано в ответ, что даруется ему победа во всех войнах и власть над всеми землями. А спутникам Александра ответили, чтобы они почитали Александра как бога, а не как царя». И теперь настала пора подвести итоги всему изложенному выше.

* * *

А итог очень хорошо подвел другой великий государственный деятель – Бонапарт: «Что меня восхищает в Александре Великом – это не его кампании, для которых мы не имеем никаких средств оценки, но его политический инстинкт. Его обращение к Амону стало глубоким политическим действием; таким образом он завоевал Египет». Сам большой мастер политических махинаций, Корсиканец оценил по достоинству это деяние македонского царя. Все дело в том, что Александр, совершая этот вояж, прекрасно знал, что ему надо, и что он хочет услышать. Но одно дело – хотеть, а другое дело – получить желаемое. Можно не сомневаться, что и жрецы знали, чего он хочет. И не обязательно было царю кого-то посылать к ним, потому что египетское жречество с древнейших времен обладало разветвленной сетью осведомителей и прекрасно знало все чаяния и желания грозного завоевателя. Если в Иерусалиме хитрый первосвященник угадал настроение Александра, то что мешало то же самое сделать египетским жрецам, за плечами которых стояла вся мудрость тысячелетий? Вряд ли сговор имел место – царь Македонии, с раннего детства воспитанный матерью в атмосфере таинственных культов и загадочных обрядов, очень трепетно относился к тем предсказаниям, которые имели непосредственное отношение к его персоне. Договориться со служителями культа было бы слишком грубо и цинично, а Александр действительно хотел узнать о себе то, что простым смертным неведомо. Тот легкий налет мистического, идущий из детства, навсегда остался в его душе, и Македонец с трепетом ожидал встречи с неведомым. А вот жрецам было гораздо сложнее – им надо было обставить все так, чтобы душа полководца, очень чуткая на то, что связано с мистикой, не заподозрила подвоха. Грубой и откровенной лестью, попытками подыграть Александру в его стремлении приблизиться к небожителям, можно было только все испортить. Встреча с богом должна была пройти просто и естественно, и Александр должен был не только услышать то, что ему хочется, а искренне в это поверить. Призвав на помощь весь свой многовековой опыт, жрецы с честью вышли из щекотливой ситуации. Македонский царь свято уверовал в свое божественное предназначение, окончательно и бесповоротно осознал свою исключительность и непогрешимость. Это очень тонко подметил Юстин: «С тех пор увеличилось его высокомерие, возросла надменность и исчезла та обходительность, которую он приобрел ранее от изучения греческой мудрости и от македонского воспитания». Зато очень емко высказался по поводу божественности своего царя командир конницы гетайров Филота, сын Пармениона, впоследствии Александр жаловался на него войсковому собранию: «Когда я написал ему по праву столь близкой дружбы о данном мне оракуле Юпитера-Аммона, он имел дерзость ответить, что поздравляет меня с принятием в сонм богов, но жалеет тех, кому придется жить под властью превысившего удел человека» (Курций Руф). Бравый кавалерист и не подозревал, что эта случайная фраза всплывет через много лет, когда будет решаться его судьба, а злопамятность царя будет простираться так далеко. А лучше всех на требование признать его божественность Македонцу ответили спартанцы: «Если Александр хочет быть богом, пусть им будет» – лучше и не скажешь! Очередной рубеж в жизни Александра был пройден, и он был готов идти дальше дорогой побед, а мир замер в ожидании, когда в него придет сын бога Амона.

* * *

Между тем, пока царь занимался религиозными делами, скопилось очень много дел политических, и все они требовали его вмешательства. Первая новость была радостной и заключалась она в том, что с персидским флотом было покончено, а острова Эгейского моря перешли под власть Македонии. Вторая новость была печальной – в Сирии произошло восстание, самаритяне убили царского наместника Андромаха и с оружием в руках готовятся отстаивать свою независимость. Это очень огорчило Александра, и не только потому, что погиб наместник и народ восстал. Курций рассказывает, что «им овладела естественная, но несвоевременная страсть проникнуть не только в глубь Египта, но посетить и Эфиопию. Желание увидеть прославленный древностью дворец Мемнона и Тифона увлекало его чуть ли не за пределы Солнца. Но предстоящая война, не законченная еще в большей своей части, не давала времени для досужего странствования». Эта тяга к странствиям и желание постоянно идти вперед, будут преследовать Александра всю жизнь. Но сейчас на это не было времени – с севера стали одна за другой приходить грозные вести. Ходили слухи, что Дарий собрал громадную армию, что он вот-вот выступит в поход против македонского царя, и Александр, понимая, что времени у него осталось очень мало, решает покинуть Египет. Но перед этим он проводит реформу управления страной, разделив власть между египтянами и македонцами – на всякий случай, причем многие македонцы получают власть военную, а не административную. «Говорят, что Александр разделил власть над Египтом между многими людьми, восхищаясь природой этой страны, которая представляла собой естественную крепость: поэтому он и счел небезопасным вручить управление всего Египта одному человеку». Но, пожалуй, самым принципиальным во всех этих назначениях и разделениях было то, что, уходя из Египта, четко сформулировал сам царь: «было приказано оставить номархов управлять их номами по их собственным обычаям, как установлено исстари» (Арриан). Теперь за свой тыл Александр мог быть спокоен, и все его помыслы были направлены на грядущую битву с Дарием. Македонская армия уходила из Египта, царь тоже навсегда покидал эту страну. Придя сюда простым смертным, он уходил отсюда сыном бога, свято уверовавшим в свое предназначение.

Глава 4

Крушение империи

Воды Евфрата

Армия Александра стремительно шла на север. С наступлением весны он вышел из Мемфиса и, перейдя через Нил по заранее наведенным мостам, начал движение в Финикию. Отдохнувшие в Египте войска бодро печатали шаг по пыльным дорогам Палестины, все понимали, что впереди предстоит решающее столкновение, что будет оно трудным и кровавым, но когда враг будет разбит, их непобедимый царь приведет своих храбрых солдат прямо в сердце Персидской державы. От рассказов о сокровищах, которыми набит Вавилон, у многих захватывало дух, слухи об этом облетали армию, с каждым разом обрастая все более невероятными подробностями. Но сначала Александру надо было решить одну небольшую проблему, и проблема эта называлась – самаритяне. Зверское убийство его наместника требовало отмщения, и оно должно было стать страшным и показательным. И вполне возможно, в походе на Самарию к войскам царя присоединились иудейские отряды – антагонизм между двумя народами был настолько велик, что последние просто не могли упустить такого случая навредить своим соседям. Царь резко ускорил темп передвижения войск – врага необходимо было застать врасплох. Но ужас перед сыном Амона был настолько велик, что ни о каком сопротивлении и речи не было, перепуганные насмерть самаритяне сами выдали зачинщиков и участников убийства. Очевидно, казнь была показательная и поучительная, царь хотел наглядно продемонстрировать местному населению, что бывает за ослушание, и пресечь подобные эксцессы в будущем. Разобравшись с самаритянами, Александр продолжил движение и прибыл в Тир. Здесь на якоре стоял царский флот и поджидало афинское посольство. К афинянам царь проявил снисходительность и удовлетворил их просьбу – отпустил земляков, плененных при Гранике. Жест был широкий, перед решающим столкновением с Дарием Александр вновь начал зарабатывать политический капитал. А флот был отправлен к Пелопоннесу, где снова начали бряцать оружием спартанцы. И лишь после этого македонская армия повернула на Восток.

* * *

А что же Дарий, чем в это время занимался Царь царей и какие он сделал выводы из предыдущих поражений? А он довольно долгое время никак не мог определиться – то ли ему удалиться в отдаленные районы своего царства и там собирать войска, то ли, наоборот, объявить местом сбора войск Вавилон. В итоге остановился на втором варианте, и здесь Курций делает интересное замечание: «широкое распространение получила молва, что куда бы он сам (Дарий) ни пошел, Александр повсюду последует за ним со всеми своими силами». И что самое удивительное, молва оказалась права, все дальнейшие действия македонского царя только подтверждали этот вывод. А тем временем Царь царей трудился не покладая рук – прибывающие с Востока отряды требовалось вооружить, обучить сражаться в составе такой огромной армии, снабдить продовольствием. Дарий очень тщательно готовился к предстоящей битве, старался учесть все свои прошлые ошибки, понимая, что второго такого шанса у него может и не быть. Когда, на его взгляд, все было готово, огромная армия выступила из Вавилона на север. Сам маршрут похода Царь царей наметил довольно удачно – справа его прикрывал бурный Тигр, а слева полноводный Евфрат. Решив переправиться на правый берег Тигра и таким образом отделиться от врага двумя великими реками, персидский царь призвал к себе сатрапа Мазея и приказал ему идти к Евфрату, чтобы помешать Александру организовать переправу. Мало того, Дарий велел ему опустошить и выжечь всю местность по пути следования армии завоевателя, и по возможности нанести ему потери. Имея в своем распоряжении 3000 кавалеристов и сильный отряд пехоты, в состав которой входили греческие наемники, сатрап двинулся к Евфрату. А Царь царей, спокойно переправившись на другой берег Тигра, начал подыскивать место для боя. И пройдя на север от селения Арбелы, он такое нашел: «Местность эта была пригодна для развертывания армии; это была обширная равнина, удобная для конницы. Почва не закрыта там ни деревьями, ни кустарником, и глазом легко рассмотреть даже то, что отстоит на большом расстоянии. Поэтому, если где была неровность поля, он велел заровнять ее и сделать одинаковый уровень почвы» (Курций Руф). Вот до каких мелочей снизошел персидский царь, готовясь к самой важной битве в своей жизни – от прежних шапкозакидательских настроений не осталось и следа! Если бы так сразу… Но дело даже не в этом, а в том, что у него осталось очень мало греческих наемников, которые наряду с панцирной конницей составляли главную ударную силу персидской армии. 20 000 бездарно и преступно погубленных на Гранике греков, которых так не хватало здесь, наверное, постоянно стояли перед царским взором. Однако персидский владыка надеялся на мощь своей новой армии, на грозную панцирную кавалерию и великолепную бактрийскую и согдийскую конницу. Сам Дарий трудился в поте лица: «тут он ежедневно делал смотр войскам и частыми упражнениями приучил их к дисциплине: его очень беспокоила мысль о том, как бы среди множества людей, говоривших на разных языках, не возникло в бою смятения» (Диодор). Сам бывалый вояка, Царь царей очень хорошо знал все плюсы и минусы своей военной организации и надеялся в ближайшее время устранить наиболее вопиющие недостатки.

Но Дарий не учел одного – против него шел не юноша с восторженными глазами, который, переправившись через Геллеспонт, воткнул копье в землю Азии. Не тот, кто сначала считал себя освободителем эллинов от персидского ига, а потом изгонял тиранов из Ионических городов. Против него выступал полководец, привыкший к победам, не проигравший лично ни одного сражения. Герой, громивший на полях персидские армии и бравший штурмом самые укрепленные города. Человек отчаянной храбрости, до безумия веривший в свою счастливую звезду, и которого боготворило собственное войско, готовое в огонь и воду за своим вождем. Сын бога, наконец! А вот Дарий, хоть и величался Царь царей, но к небожителям отношения не имел, а потому в сознании своих людей находился изначально в проигрышном положении.

* * *

В июле царь Александр прибыл в Фапсак, к его приходу там начали возводить два моста, но прибывший сатрап Мазей так повел дело, что достроить их никак не могли. Он не только мешал македонцам наводить переправу, но и, выполняя приказ Дария, начал жечь и разорять окрестные земли. Еще не достигнув Евфрата, македонская армия видела клубы черного дыма, которые закрывали небо, а по ночам огромное зарево освещало противоположный берег. Выйдя на берега Великой реки, царь Александр решил времени не терять, а сразу начал переправлять войска на противоположный берег. Мазей не рискнул вступить в бой со всей армией царя и отошел в глубь страны, продолжая все жечь на своем пути. Весь день македонцы переходили через могучую реку, первыми на вражеском берегу оказались кавалеристы, за ними сразу же двинулась фаланга. Но Александр не ринулся безоглядно преследовать Мазея с войском – находясь в самом сердце вражеских земель, он не хотел наобум бросаться вперед по незнакомой территории, да и войска после стремительного похода нуждались в отдыхе. Сам по себе переход через Евфрат можно считать знаковым событием в жизни Великого Завоевателя – перейдя его, он оказывался в самом сердце Азии, там, куда стремился столько лет. Все его предыдущие победы были лишь преддверием этого момента, и, оставив у себя за спиной Великую реку, он выводил свою армию на оперативный простор в самом сердце державы Ахеменидов. Пока же, разбив укрепленный лагерь, его войска несколько дней приводили себя в порядок, а затем он повел их дальше на Восток – к переправам через другую Великую реку – Тигр. Македонское войско шло по легендарному Междуречью, тем местам, где давным-давно процветало царство Миттани, где жили и правили могучие ассирийские цари, где грозный Навуходоносор водил свои победоносные армии. Больше всего Александр опасался, что персидский царь не станет принимать бой, а отступит со своей армией в глубины Азии, продолжая оставлять за собой выжженную землю. В этом случае его шансы на успех возросли бы многократно, но Македонец не сбрасывал со счетов и другой аспект – политический. Оставить без боя Вавилон и прилегающие к нему земли явилось бы для персидского царя политической смертью, этого бы не поняли ни его сатрапы, ни простые воины. И потому у сына Амона была надежда, что Дарий никуда не уйдет. А македонская армия между тем все ближе и ближе приближалась к Тигру, слева от ее пути в серой дымке были видны пики гор Армении. Солдаты шли по разоренной земле, только черные пепелища сожженных деревень указывали на то, что когда-то здесь жили люди. Вся страна между Евфратом и Тигром была разорена, поля вытоптаны конницей, а вдалеке, на другом берегу Тигра, небо тоже было окутано черным дымом. Четыре дня по этой пустыне, поднимая ногами тучи пепла, шагали на Восток солдаты Александра, а выйдя на берег Великой реки, войска остановились, пораженные открывшимся перед ними зрелищем. Вся местность за рекой, покрытая темным слоем пепла, продолжала дымиться, насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме однообразной черной равнины. Порывы ветра разгоняли дым, клубившийся над землей, в разрывах серой мглы иногда проглядывали лучи солнца. Что происходит на противоположном берегу, никто не знал, поэтому царь велел разбивать лагерь и дожидаться донесений от разведчиков. Разведка доложила – врага поблизости нет, переправа возможна вброд, но сопряжена с определенными опасностями. Дело в том, что течение Тигра очень стремительное и мощное, запросто может сбить с ног человека, но помимо этого, река по дну перекатывает и камни. Но что для сына бога какая-то река, пусть даже и Великая!

Небольшие отряды пехоты, окруженные кавалеристами, спускались в реку и двигались в направлении противоположного берега. И одним из самых первых, кто вступил в бурные воды Тигра, держа оружие над головой, был македонский царь. Он же первым и достиг вражеского берега и оттуда продолжил руководить переправой своих войск. А момент был критический, и если бы Мазей правильно оценил ситуацию или хотя бы имел представление о том, чем занимается противник, он наверняка бы нанес удар по переправляющейся македонской колонне. Но сатрап, судя по всему, настолько увлекся разорением собственной страны, что забыл свою главную задачу – мешать на переправах македонской армии и по возможности нанести ей как можно больший урон. Конечно, жечь и разорять беззащитные деревни – гораздо проще, чем выйти на бой против сына бога, а потому Мазей и не спешил Александру навстречу, предаваясь более безопасным занятиям.

А переправа проходила действительно трудно, потоки воды сбивали людей с ног, и вниз по течению уплывало солдатское добро, которое бравые вояки тащили с собой через реку. Над рекой стояли шум, гвалт и крики тысяч людей, командиры срывали голоса, пытаясь навести порядок в этом бардаке, однако все больше и больше людей переходило на тот берег, и сразу же начинали формировать боевой порядок. Торопились, как могли: спотыкались, падали, захлебывались водой, но понимали – если сейчас нагрянет враг, то все они так и останутся на этих берегах навсегда. И они успели – успели выйти на берег, привести себя в порядок, вооружиться и предстать перед персидскими всадниками не беззащитной толпой, а готовой к бою армией.

Мазей мог только локти кусать с досады, когда, подоспев к месту переправы, увидел врага, готового к бою. Он сразу осознал свою ошибку и теперь лихорадочно соображал, как ему оправдаться перед Царем царей. Чтобы хоть как-то потревожить македонцев, он отправил вперед 1000 всадников, но сын бога даже не соизволил обратить на них свое внимание. Дав знак командиру пеонийской конницы Аристону, он продолжил заниматься своей мокрой, после вынужденного купания, армией. Атака пеонийцев была просто блестящей – Аристон ударом копья в шею ранил командира персидских всадников Сатропата, загнал его и сбросил на землю. Спрыгнув с коня, командир пеонийцев вытащил махайру и точным ударом отсек персу голову. Видя разгром своего передового отряда, Мазей развернул свое войско и стремительно ушел на юг. А в македонских рядах царило необыкновенное воодушевление – первый бой с врагом, пусть и небольшой, закончился их победой, а брошенная к ногам их царя голова персидского начальника конницы вызвала бешеный восторг. Александр тоже был доволен и собой и своей армией: переправа через труднейшую водную преграду прошла успешно и плацдарм на берегу удалось удержать. А первая победа над врагом придала его войскам бодрости и значительно подняла боевой дух. Теперь требовалось привести свои измученные переправой войска в порядок, дать людям отдохнуть и лишь потом выступать против грозного врага. Разведка была послана в разные стороны, караулы расставлены, а основная масса войск занялась сооружением лагеря.

* * *

Как видим, первый этап кампании Александр провел великолепно. Без потерь были форсированы две крупнейшие водные преграды, одержана пусть незначительная, но победа над врагом, а самое главное, он вот-вот должен был вступить в непосредственное соприкосновение с противником. Переход от Евфрата до Тигра был молниеносным, как и сама переправа, хотя царь здорово рисковал: появись персы раньше – и трудно сказать, как все бы повернулось. Поэтому Курций Руф и подвергает критике македонского царя за его безрассудство в этом предприятии. «Ведь смелость, которой он особенно отличался, может пересилить и разум, а царь никогда не задавался вопросом, не поступил ли он безрассудно». Но победителей не судят, а Александр всю операцию провел просто блестяще – все надежды Дария не допустить его на свой берег или хотя бы нанести большой урон потерпели крах. С другой стороны, можно понять, почему сын Амона не пошел вдоль Евфрата прямо на Вавилон. Во-первых, этот путь значительно дольше, а во-вторых, он не приближал, а наоборот, отдалял его от армии Дария, которая была его главной целью. Где на этом отрезке пути он встретится с персидским царем, и встретится ли вообще, предсказать было невозможно. А Македонец, как я уже говорил, предпочитал воевать с живой силой противника, а не с его столицами – в отличие от своего французского коллеги, забывшего или не знавшего эту прописную истину. А двигаясь по прямой, Александр выходил прямо на армию Дария, о местоположении которого знал от пленных: «В пути было захвачено несколько Дариевых воинов, которых послали в разных направлениях на разведку; они сообщили, что Дарий стоит у реки Тигра и что он решил не допустить Александра к переправе» (Арриан). Потому то и шла македонская армия так стремительно к Тигру, думая, что там находится Царь царей. Александру, главное, было войти с персидской армией в боевое соприкосновение, а уж там он бы Дария не выпустил. И река бы персам не помогла, битва при Гидаспе со всей очевидностью покажет, что водная преграда македонскому царю не помеха. А так, не обнаружив всей персидской армии у переправы, Александр воспользовался моментом и быстро проскочил на другой берег – когда персы спохватились, то было поздно.

Два дня македонцы наслаждались заслуженным отдыхом, а потом перед самым походом на Дария снизошло лунное затмение. Арриан об этом затмении рассказывает как о незначительном событии, а Курций Руф красочно описывает панику, охватившую македонцев. Трудно сказать, как оно было в действительности, может, кое-кто из солдат и почувствовал себя неуверенно, но Александр разрешил проблему с помощью тех, кто в свое время себя очень хорошо зарекомендовал – египетских жрецов. Было официально объявлено, что «Солнце – светило греков, а Луна – персов и что всякий раз, как Луна затмевается, этим предсказывается поражение персов; еще они напомнили древние примеры того, как затмение Луны указывало царям Персиды, что они сражались против воли богов» (Курций Руф). У простых солдат словно гора с плеч свалилась, конечно, богам видней, да царь их тоже вроде как для небожителей не посторонний. И совсем в другом настроении войско выступило на встречу с персидской армией.

* * *

Александр очень аккуратно вел свою армию вперед, во все стороны рыскали конные разведчики. И вскоре они обнаружили персидский отряд, который старался держаться в отдалении. Царь понял, что враг совсем близко, и велел своей армии перестраиваться из походного порядка в боевой, а дальше уже так и шли. А потом выяснилось, что всадники впереди – это воины из отряда Мазея – тут уже Александр не выдержал, встал во главе кавалерийского отряда и атаковал врага. Противник был разогнан, но царь Македонии заметил одну очень интересную вещь: оказывается, неприятель только-только начал жечь окрестные селения на его пути – и Александр тут же послал своих разведчиков потушить пожары. В итоге оказались захвачены большие запасы продовольствия, а нерасторопность и безответственность Мазея вновь спутали Дарию все карты. Поведение сатрапа вообще в этой кампании выглядит довольно странным – когда надо сражаться, то он начинает все в округе сжигать, а когда надо все вокруг пожечь, то он занимается неизвестно чем! И оба раза опаздывает!

А Александр, овладев столь богатыми запасами, теперь мог себе позволить дать еще отдохнуть своему воинству. Таким образом, мы видим, что он постоянно заботится о том, чтобы его войска в преддверии решительного столкновения были свежими и неусталыми. Для его военного искусства обычно характерны быстрые и стремительные переходы – а в этот раз, как только появляется возможность, он старается сделать остановку. Теперь отдых затянулся на четыре дня, потому что Александр уже точно знал, что враг рядом: лагерь его находился у селения Гавгамелы. За эти дни македонцы укрепили свои позиции рвом и частоколом: здесь, в канун битвы, решили оставить обоз и тех, кто по каким-либо причинам был небоеспособен. На следующий день македонская армия выступила дальше – шли налегке, только с оружием. Александр сразу построил своих людей в боевой порядок и так их повел. Узнав о приближении врага, стали готовиться к бою и персы – но противники пока не могли видеть друг друга, так как их разделяли холмы. Македонское войско медленно продолжало движение вперед и так же медленно выползло на вершину холмов. А здесь царь его остановил и собрал военный совет, чтобы решить, что делать дальше. Мнений было много, но победило предложение Пармениона: «стать здесь лагерем и осмотреть всю местность: нет ли тут чего-либо подозрительного или затрудняющего военные действия; например, прикрытых ям с острыми, вбитыми в землю кольями. Хорошо и поточнее разглядеть ряды врагов» (Арриан). Пока готовили лагерь, Александр во главе кавалерийского отряда осмотрел поле предстоящей битвы. Вновь собрав своих полководцев, он поделился с ними увиденным и, отдав необходимые распоряжения, отправился спать. Но заснуть ему долго не удавалось, он, по сообщению Курция, прекрасно понимал, что «зашел уже туда, откуда войско могло выйти лишь после победы и не без урона». Но тут к нему в шатер зашел Парменион и предложил атаковать ночью. Этот момент прекрасно описал Плутарх, его и процитирую, ибо лучше не напишешь. «Знаменитый ответ Александра: «Я не краду победу» – показался некоторым чересчур легкомысленным и неуместным перед лицом такой опасности. Другие считали, что Александр твердо уповал на свои силы и правильно предвидел будущее. Он не хотел, чтобы Дарий, обвинявший в прежней неудаче горы, теснины и море, усмотрел причину своего нынешнего поражения в ночном времени и темноте и отважился бы еще на одну битву. Александр понимал, что Дарий, располагающий столь великими силами и столь обширной страной, из-за недостатка людей или вооружения войны не прекратит, но сделает это только тогда, когда, побежденный в открытом сражении, потеряет мужество и утратит надежду». Все правильно предвидел македонский царь и давал он такой ответ не от излишней самоуверенности. А еще и потому что понимал, что ночной бой чреват непредвиденными последствиями как для нападавшей стороны, так и для обороняющейся. Курций Руф сообщает, что когда Александр остался один, его охватил сильный страх, и призвав прорицателя Аристандра, царь погрузился в молитвы и жертвоприношения. Я думаю, что насчет страха Курций явно перегнул палку – не для того Македонец гонялся за Дарием, чтобы в канун решающий битвы струсить. А если чего-то и боялся, так это того, чтобы персидский царь вновь от него не скрылся. А вот по поводу молитв и жертвоприношений, то так все и могло быть. Зная отношение Александра к прорицаниям и прочей мистике, в этом нет ничего удивительного. Прорицатель ушел, а царя по-прежнему мучила бессонница. «Но он не мог ни заснуть, ни лежать спокойно; он раздумывал: то ли спустить свой строй с холма на правый фланг персов, то ли столкнуться с врагом прямым фронтом, то ли ударить по левому флангу. Наконец, утомленный беспокойством, он погрузился в глубокий сон» (Курций Руф). Александр, царь Македонии изволил заснуть.

* * *

А вот Дарию в эту ночь уснуть было не дано. Это был уже не тот вальяжный и одуревший от восточной неги Царь царей, который с огромным обозом и гаремом выступил в поход против неистового завоевателя два года назад. Все свои привычки и замашки владыки Востока, которые довели его до теперешнего положения дел, он оставил на поле боя под Иссом, отбросив, словно ненужную шелуху. Он вновь стал прежним Кодоманом, воином по своей изначальной сути и с головой окунулся в создание армии, которая должна была остановить страшное нашествие с Запада. Он ждал своего врага, готовился к встрече и теперь, когда оба войска стояли друг против друга, он не испытывал страха. Он оглядывался на свой ночной лагерь и видел, что костров, которые жгут его воины, больше, чем звезд на небе. Царь царей был уверен в себе, был уверен в своих воинах, и завтрашний день его не пугал. Со времен Ксеркса не собирали персидские цари такой могучей армии, и завтра, если боги будут благосклонны, он освободит свою землю от топчущих ее врагов. Размышляя, царь Персии попытался представить себя на месте Александра, как бы он себя повел и неожиданно пришел к тому же выводу, что и Парменион – атаковал бы ночью. Эта мысль настолько его поразила, что он немедленно велел призвать полководцев и поделился с ними своими соображениями. Те выслушали своего владыку и признали его опасения обоснованными. И вскоре весь огромный лагерь пришел в движение – персидское войско строилось в боевой порядок в ожидании вражеского нападения. Дарий же глаз не сомкнул: «Сам он с вождями и приближенными обходил отряды воинов, стоявших под оружием, взывая к Солнцу, Митре и к священному вечному огню, чтобы эти божества внушили персам мужество, достойное их древней славы и памяти предков» (Курций Руф). Однако Арриан, сам профессиональный военный, отметил в этом один негативный момент: «Персам, между прочим, очень повредило тогда и это долгое стояние в полном вооружении, и страх, обычный ввиду грозной опасности, но не тот, который возникает сразу, внезапно, а тот, который уже задолго овладевает душой и порабощает ее». А теперь представим, что Александр послушался совета старого воина Пармениона и атаковал бы ночью – вот тут бы он и угодил в осиное гнездо! Поэтому не надо ругать македонского царя за то, что он не прислушивался к полезным советам; все-таки военным гением был он, а не Парменион, и конечный результат подтвердил его правоту.

* * *

А теперь несколько слов о диспозиции. Наиболее реальные, на мой взгляд, цифры, приводит Е.А. Разин в «Истории военного искусства», в разделе, посвященном походам Александра Македонского: «Соотношение сил к этому времени еще более изменилось в пользу персов, армия которых насчитывала 60–80 тысяч человек, 12 тысяч кавалерии, 100 боевых колесниц и 15 слонов. Македонская армия также увеличилась, но все же уступала персам. К этому времени она имела около 50–60 тысяч человек: две большие фаланги тяжелой пехоты (около 30 тысяч), две полуфаланги гипаспистов (около 10 тысяч), конницу (4–7 тысяч) и иррегулярные войска». Как видим, о 40 000 всадников и миллионе пехоты и речи быть не может, возможно, это просто мобилизационные возможности всей державы Ахеменидов, а не армии, которую Дарий подготовил для данного сражения. Правда, никаких тактических новинок персидский владыка не придумал, да и войска расположил по старинке: перед фронтом – колесницы и боевые слоны, за ними пехота, вторую линию составляют вспомогательные войска. Соответственно, кавалерия на флангах первой линии, а сам Царь царей, как того и велит традиция, в окружении отборных войск, в центре. «Эллины-наемники стояли возле Дария, по обе стороны его и персов, бывших с ним: их выставили против македонской фаланги как единственных солдат, которые могли этой фаланге противостоять» (Курций Руф). Только, судя по всему, этих наемников было совсем мало, потому что об их роли в сражении нигде не упоминается. Все как положено, все по шаблону, только вот чтобы победить такого противника, как Македонец, этого мало.

А теперь посмотрим, что приготовил для своего коллеги македонский царь. В центре стояла страшная македонская фаланга, щетинившаяся длинными сариссами, на правом фланге под командованием Филоты стояла македонская кавалерия, а левым флангом командовал Парменион, у которого под командой была союзная греческая пехота, а прикрывали ее фессалийская и греческая конница. Легкую конницу и часть легковооруженных пехотинцев царь поставил на флангах, а остальных рассредоточил перед фронтом. Во второй линии он поставил гипаспистов – они должны были развернуться и принять бой, в случае если враг зайдет македонцам в тыл, или же сыграть роль резерва. Вот примерно так должны были выглядеть наутро боевые порядки противоборствующих армий. Но Александр знал еще кое-что – все эти орды и полчища спаяны в единую армию только железной волей персидского царя. Убить Дария – и этот колосс рухнет. И потому весь план сражения, вся конечная цель главного удара будут посвящены одному – убить Дария. А дальше все будет просто, без царя армия просто разбежится. Александр крепко запомнил то, чему стал свидетелем во время битвы при Иссе, как побежал персидский царь, а за ним бросилась в бегство остальная армия. Он понял главную слабость военной организации персов и теперь хотел ею воспользоваться.

А утром случилось невероятное – царь проспал! Обычно он поднимался раньше всех – а тут спит себе и спит. Толпа военачальников и полководцев в ожидании распоряжений застыла у входа в шатер, уже пора войска выводить из лагеря, а царю и дела нет. С деликатной миссией будить своего полководца отправился Парменион. «Когда Александр проснулся, Парменион спросил, почему он спит сном победителя, хотя впереди у него величайшее сражение. Александр, улыбнувшись, сказал: «А что? Разве ты не считаешь, что мы уже одержали победу, хотя бы потому, что не должны более бродить по этой огромной и пустынной стране, преследуя уклоняющегося от битвы Дария?» (Плутарх). Это опять по поводу ночных страхов Александра, он другого боялся, а не того, что ему пытались приписать. Облачившись в доспехи, царь Македонии вышел из шатра и еще раз напомнил своим военачальникам, чего он от них ждет; затем уточнили диспозицию и все разъехались по своим подразделениям. Ветер развевал царские знамена, трепал конские хвосты на гребнях шлемов гетайров, которые с трудом сдерживали рвущихся коней. Мимо царского шатра, выбивая обутыми в сандалии ступнями пыль из земли, спускалась с холмов тяжелая македонская пехота, проносились кавалерийские отряды, сбегали агриане, фракийцы и другие легковооруженные воины. Гремели барабаны, рев боевых труб оглашал холмы, а царь чувствовал необыкновенный прилив сил и несокрушимую уверенность в себе. Александру подвели коня – легко вскочив в седло, царь надел свой знаменитый рогатый шлем и, обгоняя войска, поскакал на равнину. Наступал день, который должен был решить не только судьбу Азии, но и всей Ойкумены.

Царь царей против сына Амона

Перед битвой Македонец обратился к своим воинам с речью: напомнил все их победы, обругал персов, намекнул, что в случае поражения вряд ли кто из его солдат сумеет добраться до Евфрата, а в заключение пообещал разделить с ними все тяготы предстоящего сражения. Ответом ему был грозный боевой клич тысяч глоток, сариссофоры, гипасписты, гоплиты потрясали пиками и копьями, колотили мечами о щиты, а затем стали выкрикивать имя своего царя. Промчавшись вдоль рядов, Александр занял место во главе гетайров, и войско замерло, ожидая команды своего полководца. Несколько минут сын бога Амона вглядывался в противоположную сторону равнины, а затем взмахнул копьем, развернул коня направо и погнал его вперед. Громада македонской конницы двинулась за ним, а следом бросились легковооруженные агриане и фракийцы. Вся эта масса людей стремительно двигалась наискось через поле, обходя левый фланг персов; увидев это, Дарий выдвинул против них бактрийскую и скифскую кавалерию, главную свою надежду. У скифов и люди и лошади были защищены тяжелыми доспехами, и потому они двигались несколько медленнее, чем хотелось, а вот бактрийцы стрелой понеслись вперед. Лавина восточных всадников мчалась параллельно флангу, который вел Александр, имея конечной целью его охват.

А Царь царей вновь подал знак, и десятки серпоносных колесниц ринулись в атаку на македонский строй. Ветер свистел в ушах у возниц, зловеще блестели на солнце торчащие из колес серпы, и казалось, нет силы, которая остановит эту смертоносную волну. Но навстречу ей выскочили лучники, пращники и метатели дротиков. Воздух наполнился свистом стрел, камней и копий, которые обрушились на приближавшихся персов. Под градом метательных снарядов возницы стали валиться на землю, лишенные управления железные повозки с грохотом сталкивались, переворачивались, превращаясь в груду изуродованного дерева и железа. Однако и македонцам повезло далеко не всем, и там, где они не успевали ни отскочить в сторону, ни увернуться от бешено мчащихся повозок смерти, во все стороны брызгали фонтаны крови и летели ошметки тел. Ряды колесниц смешались и пришли в полное расстройство, а легкие пехотинцы продолжали поражать врагов. Но некоторым повозкам прорваться удалось, и теперь они мчались прямо на строй тяжелой пехоты. В некоторых местах, выполняя команды своих командиров, сариссофоры расступились и пропустили мчавшиеся колесницы в тыл – там на них набросились гипасписты и царские конюхи. Персам обрубали вожжи, стаскивали с повозок, сбрасывали на землю ударами копий и щитов. Другие подразделения фаланги, наоборот, теснее сомкнули ряды, закрылись щитами и, ощетинившись целым лесом пик, стали поражать вражеских коней сариссами. Фалангиты так яростно били и кололи людей и лошадей, что те, не выдержав отпора, повернули назад и помчались прочь с поля боя, не разбирая дороги. На обратном пути они врезались в ряды собственной наступавшей пехоты и произвели там страшное опустошение. Атака серпоносных колесниц захлебнулась в собственной крови, похоронив надежды Царя царей на то, что удастся разрушить строй вражеской пехоты, и тогда в движение пришла вся первая линия персидской армии – Дарий начал атаку.

* * *

А левый фланг персов уже входил в соприкосновение с правым македонским. И тут Александр увидел то, ради чего и затеял весь этот маневр, оттягивая от центра вражескую кавалерию – он увидел разрыв между персидским левым флангом и центром, где в окружении отборных воинов стоял Дарий. Приказав командиру наемной конницы Мениду продолжить движение вперед и вступить в бой со скифами и бактрийцами, Александр развернул основную группу войск и повел ее в противоположном направлении, прямо во фланг войскам персидского центра, по ходу движения перестраивая кавалерию в клин.

Одновременно пошло в атаку и правое крыло персов, пехота ударила с фронта, а великолепная персидская и индийская конница Дария под командованием Мазея, обойдя с фланга отряды Пармениона, врубилась в ряды македонцев. Солдаты Александра здесь дрогнули, и их боевая линия оказалась в некоторых местах прорвана. Мало того, часть всадников Царя царей пробилась к македонскому лагерю и, ворвавшись туда, освободила пленных, после чего все вместе занялись грабежом. Стоявшие во второй линии гипасписты развернулись и, закрывшись большими щитами, отразили атаку вражеской кавалерии. Но персы продолжали напирать на фланг Пармениона с двух сторон, и старый вояка стал подумывать, а не послать ли ему гонца к Александру за помощью.

В центре, где волна персидской пехоты катилась прямо на македонский строй, над фалангой резко пропела труба, и сариссофоры в передних рядах взяли пики наперевес. Построенные за ними фалангиты стали медленно опускать свои сариссы на плечи стоявших впереди товарищей, и македонские ряды ощетинились лесом копий. Персидский натиск ветераны встретили страшными ударами длинных пик, незащищенных доспехами вражеских воинов прокалывали насквозь, их поражали в голову, плечи, грудь. Фалангиты сариссами владели превосходно, они сильными ударами пробивали плетеные персидские щиты, которыми те надеялись защититься, и вскоре пред строем вырос вал из человеческих тел. Но доблесть воинов Востока была столь велика, что, перестроив свои ряды, они вновь пошли в атаку – да и Царь царей послал в бой новые войска. Македонские солдаты лишь крепче уперли ноги в песок и поудобнее перехватили пики – новый натиск обещал быть куда страшнее первого.

* * *

Закованные в доспехи скифские катафракты и бактрийские наездники рассеяли наемную конницу Менида, но в сражение вступили гипотоксоты под командованием Ареты, и кавалерийский бой возобновился с новой силой. Ударом копья Арета насмерть поразил скифского вождя, и те дрогнули, но подоспевшие бактрийцы стали теснить гипотоксотов назад. А Александр вел клин македонской конницы прямо на цель, рядом бегом двигались фракийцы и агриане, и следом за ними шли в атаку гипасписты. Македонский царь с копьем в руке мчался впереди, и лишь одна мысль занимала его сейчас: «Убить Дария!» Персы слишком поздно заметили опасность и, начав перестроение, лишь сыграли на руку Александру – кавалерийский клин с чудовищной силой врезался в персидские ряды, смяв и растоптав их. Изломав в столкновении копье, Македонец рванул из ножен махайру, обрушив на врагов каскад ударов, рядом гетайры длинными копьями поражали персидское воинство. А затем в рукопашную вломились агриане с фракийцами, и воздух содрогнулся от боевого клича спешащих на помощь гипаспистов. Александр видел Дария, метавшего во врагов с колесницы дротики, страшными ударами махайры он прокладывал себе дорогу к персидскому царю, но отборные царские телохранители стеной встали у него на пути. Персидские витязи, с ног до головы закованные в пластинчатые доспехи, сошлись врукопашную с македонскими гетайрами, считая за великую честь сражаться и умереть на глазах своего царя. Македонцы рубили персов махайрами и кололи копьями, те били врагов боевыми топорами и палицами, метали в них дротики, озверевшие кони затаптывали в песок поверженных на землю наездников. Фракийцы и агриане, ловко протискиваясь между дерущимися всадниками, мужественно бросались на возвышавшихся, словно башни, персидских богатырей, кривыми мечами подсекали ноги их коням, кинжалами вспарывали незащищенные доспехами животы лошадей. Сброшенные на землю герои были беззащитны – в тяжелых доспехах они не могли подняться на ноги и становились жертвами ловких наемников. В бой бросились подоспевшие гипасписты, и вал рукопашной схватки покатился прямо к колеснице персидского царя. Все меньше и меньше оставалось защитников Дария, сотни растоптанных, изрубленных и исколотых тел устилали путь к его колеснице, и в этот момент над строем македонской тяжелой пехоты вновь взревели боевые трубы. Стена копий качнулась, и двинулась вперед, подминая под себя бешено сопротивляющихся персов. Фаланга перешла в наступление и, уничтожая всех на своем пути, стала стремительно приближаться к тому месту, где Александр, изрубив стоявших у него на пути царских телохранителей, прорвался к Дарию. И нервы владыки Востока не выдержали – во второй раз в жизни он взглянул в безумные от боя глаза сына бога Амона и увидел в них свою смерть. Вырвав у возницы вожжи, Царь царей помчался прочь, со всей силой нахлестывая коней. Все сразу рухнуло. Видя бегство своего царя, бросая оружие, огромные массы персидской пехоты начали в беспорядке разбегаться. Когда рушится гигантская плотина и могучий поток воды, который ничем не остановить, устремляется вперед, так и персидская армия, лишившись вождя, мгновенно превратилась в объятую ужасом толпу. Бактрийцы и скифы, сразу ослабив натиск, стали быстро отступать под натиском всадников Ареты, к которым присоединились вновь вступившие в бой конники Менида, и вскоре центр и левый фланг персов обратились в повальное бегство.

* * *

Александр с гетайрами ринулся в погоню за Дарием, топча на своем пути бегущих персидских пехотинцев, когда до него добрался гонец от Пармениона – зажатый персидской пехотой и конницей с двух сторон, он просил помощи. Можно понять, что творилось в душе у македонского царя, когда он видел уходящего от погони личного врага, но правый фланг персов сражался великолепно, словно и не знал о бегстве своего повелителя. Развернув гетайров, Александр повел их на выручку своему левому крылу. А навстречу ему, выйдя из боя с войсками Пармениона, сдвинув ряды, двинулась отборная кавалерия Ахеменидов – парфянские катафракты, персидские аристократы и индийские наездники. Сатрап Мазей лично вел в бой лучшую конницу империи, рядом, прикрывая отца, скакали его сыновья. Две конные лавины с грохотом столкнулись на равнине и в остервенении начали рубить друг друга. Уступать не хотел никто – враги сошлись лицом к лицу, это был бой не на жизнь, а на смерть. Под градом македонских ударов всадники в блестящих доспехах валились на истоптанную копытами коней землю, длинными копьями гетайры сваливали прекрасных ниссейских коней, а с тыла подоспела пехота Пармениона. И персы не выдержали – сначала одинокие всадники стали вырываться из гущи битвы, затем группы, и наконец все они обратились в бегство. Фессалийская кавалерия наголову разбила вражеские отряды, зашедшие в тыл войск Пармениона, и все персидское войско побежало. Военный разгром державы Ахеменидов стал свершившимся фактом, и на кровавом поле у Гавгамел Александр, царь Македонии, стал Царем царей, владыкой всей Азии, повелителем Вавилона. Но он пока об этом не думал, а вновь бросился в погоню за Дарием и преследовал его до самой ночи – перейдя реку Лик, неистовый Македонец велел разбивать лагерь, поскольку и люди, и кони падали от усталости. Он был уверен, что Парменион и остальные командиры управятся и без него: враг разбит наголову и присутствие царя на поле боя необязательно. Действительно, старый полководец справился блестяще – был захвачен огромный персидский лагерь, обоз, тысячи верблюдов, а также слоны и колесницы, которые уцелели в сражении. Битва при Гавгамелах закончилась, а держава Ахеменидов перестала существовать.

В тени висячих садов

Разбитая вдребезги персидская армия бежала на юг. Очень много народу погибло при переправе через реку Лик, невзирая на то что Дарий во время своего бегства оставил мост неразрушенным. Он просто-напросто не вмещал всех желающих перейти на другой берег, и огромные массы людей, столпившиеся в страшной давке на берегу, ринулись в воду. В страшной давке, отягощенные оружием и доспехами, люди гибли сотнями, а паника, охватившая беглецов, влекла в воду все новые и новые толпы. Те, кому посчастливилось выбраться отсюда, продолжали бегство в сторону Арбел, туда, куда, по слухам, скрылся Дарий. Толпы персидской пехоты, измученной боем и продолжительным бегством, понуро брели по равнине вдоль дороги. Брошенные на произвол судьбы своими командирами, они могли только с тоской смотреть на проносившихся мимо всадников, мчавшихся на юг. Сотни раненых, не имея сил идти дальше, падали вдоль обочины и оставались там лежать, не имея ни малейшей надежды на спасение, погибая под палящими лучами солнца от жажды и потери крови. В поисках воды беглецы разбредались в разные стороны, группами и в одиночку блуждая по полям. Разгром армии Царя царей оказался настоящим шоком для населения империи: «А из ближайших к пути поселков доносились плач и стоны стариков и женщин, по варварскому обычаю призывавших Дария, все еще называя его царем» (Курций Руф).

Но не все подразделения разбитой армии бежали в беспорядке. Мазей сумел увести часть своих всадников и, построив их походной колонной, ушел на Вавилон. А вот там сатрапу предстояло решить очень непростой вопрос – что делать дальше и как вести себя в такой критической ситуации? Была надежда, что появится персидский царь, но Дарий в Вавилон не пришел, и Мазей понял, что остался один на один с грозным завоевателем.

А Дарий около полуночи примчался в Арбелы и, собрав уцелевших полководцев и приближенных, объявил план дальнейших действий. Сдаваться он не хотел, а был полон желания продолжить борьбу – для этого он спланировал отступить в восточные районы своей огромной державы, собрать достаточное количество воинов, и начать против завоевателей если не партизанскую войну, то, по крайней мере, закрыть ему путь в дальние провинции. К тому же была надежда, что Македонец, заняв Вавилон, прекратит поход и остановится, и вот тогда можно будет попробовать завязать с ним переговоры – а слушают, как известно, только тех, за кем стоит сила. А Дарий собирался эту силу собрать. Но сатрапы отнеслись к подобной идее без должного энтузиазма – все поняли, что царь оставляет без боя Вавилон, а из него рукой подать до другого богатейшего города державы – Суз. А если это произойдет, то ничто не сможет помешать македонскому царю вторгнуться в область Персиды – самое сердце империи, а последствия этого могут быть катастрофические. Все это понимал и Дарий, а также и то, что другого выхода у него нет. «Итак, со своими друзьями, то ли окрепшими духом, то ли следовавшими за ним больше из повиновения, чем согласившись с его мнением, он вступил в пределы Мидии» – так рассказывает Курций Руф о дальнейших планах персидского царя. Но персидский царь уходил не один, Арриан пишет, что «с ним бежала и бактрийская конница, в том виде, как она была построена для битвы; бежали царские родственники», а кроме этого, с ним ушли и 2000 греческих наемников. Это уже не одинокий беглец, это небольшое войско, которое может стать ядром для новой армии. И здесь самое время сделать небольшое отступление и более подробно поговорить о Дарии.

* * *

Историю пишут победители, и с этим ничего не поделаешь. Римляне, уничтожив Карфаген, полностью исказили его историю, показав его жителей кровожадными детоубийцами и алчными стяжателями. Затем они же, уничтожив Македонское царство, изобразили его последних царей, которые осмелились вступить в борьбу с Римом, либо трусливыми ничтожествами, либо извергами рода человеческого – а они не были ни теми, ни другими. Последний персидский царь тоже удостоился не самых лестных эпитетов, в лучшем случае его обвиняли просто в трусости. Образ правителя-неудачника, не способного организовать сопротивление вражескому нашествию, прочно закрепился в массовом сознании. Да и на фоне блестящего Александра Дарий как-то блекнул. Но дело в том, что последний представитель Ахеменидов не был ни трусом, ни бездарным правителем и полководцем. Дарий Кодоман изначально был воином как по рождению, так и по призванию. Военным ремеслом владел в совершенстве, иначе не сражался бы в поединках насмерть с вражескими бойцами. Пользовался авторитетом в стране и армии, а то бы никогда не оказался на троне. В любое другое время он был бы неплохим царем, не хуже других, однако ему выпало править в тот момент, когда мир менялся, когда рушились привычные устои, а с этим справиться под силу далеко не каждому. Все, что может сделать правитель для защиты своей страны, он сделал, остальное было выше его сил. Чтобы на равных противостоять Александру, нужно было быть таким же военным гением, а Дарий им не был, он был обыкновенным человеком, со своими слабостями и недостатками. Его единственной, но имевшей катастрофические последствия ошибкой было то, что он не сразу оценил весь размер опасности, идущей с Запада. А когда понял и спохватился, то было уже поздно. Но все равно, как Дарий начала войны отличается от того, который привел армию к Гавгамелам! Куда девалось все наносное, что прилипло к нему за годы праздной жизни во дворце! Он снова стал самим собой, но его трагедия в том и заключалась, что он уже ничего не мог изменить. А то, что он собирался продолжать борьбу до конца, тоже сомнений не вызывает, но судьба распорядилась иначе. Это был действительно хороший воин и достойный правитель. А чтобы не быть голословным, приведу один небольшой пример, зафиксированный в источниках.

Итак, битва при Гавгамелах закончена, Дарий спасается бегством, а следом за ним с поля боя бегут тысячи людей, конных и пеших. Достигнув берегов реки Лик, царь переходит ее по мосту и сразу возникает проблема – что, собственно говоря, с этим мостом делать? Дарий знает, что его враг преследует его и вот-вот будет здесь, что Александру он нужен любой ценой, живой или мертвый, и что тот не остановится, пока не достигнет своего. Если разрушить мост, то есть шанс, что погоня задержится и можно будет скрыться от преследователей. Если оставить все как есть, то шансы уйти невелики. И что же делает персидский царь: «Он понимал, что если сломать мост, то много тысяч его еще не дошедших до реки людей станут добычей врага. Передают, что, уходя и оставив за собой мост, он сказал, что предпочитает дать переправиться преследующему его врагу, чем отнять путь у спасающихся бегством» (Курций Руф). Даже в этой кошмарной ситуации, когда все потеряно и царь переживает самые ужасные минуты в жизни, он остается человеком, можно сказать, с большой буквы. Ибо не о себе думал он в эти минуты, а о своих людях, которых не сумел привести к победе, но, по крайней мере, не лишил последней надежды на спасение.

Однако все познается в сравнении, потому приведу еще один пример, который к нам по времени гораздо ближе и взят из нашей истории. 1223 г., объединенное войско южнорусских князей разгромлено на Калке, и тысячи русских ратников бегут к Днепру, надеясь по заранее наведенным мостам перейти на другой берег и спастись от погони. Первым, кто достигает днепровских берегов, оказывается князь Мстислав Удалой, главный виновник поражения русских войск и «лучший человек своего времени» (Костомаров). Вот бы ему сейчас и начать организовывать переправу, постараться спасти хотя бы часть русских войск, благо не только мосты, но и ладьи стоят вдоль берега в достаточном количестве. Однако он поступает наоборот: «лучший человек своего времени» первым бросается на другой берег и, благополучно его достигнув, велит все мосты сжечь, а в ладьях прорубить днища, опасаясь, как бы монголы не последовали за ним. Одним этим приказом он разом лишил всех шансов на спасение тысячи русских ратников, которые стремились к реке, тысячи своих соотечественников обрек на смерть под кривыми монгольскими саблями. И мысли его были не о них, а о том, как бы спасти народное достояние, то есть себя, любимого, ибо потеря эта, по его мнению, для земли Русской явно будет невосполнимой. Таким образом, мы видим, что ситуация практически одна и та же, а вот подходы к ее решению у людей абсолютно разные. Здесь сразу видно, кто трус и подлец, а кто сохранил в себе смелость и остался порядочным человеком.

* * *

Битва при Гавгамелах стала знаковым событием в развитии военного искусства, а Александр в очередной раз продемонстрировал великолепные тактические способности. Блестяще задуманный и осуществленный план, умение корректировать его по ходу развития событий, а также отличная подготовка рядового и командного состава армии – все это в совокупности дало такой великолепный результат. Тут даже и Курций Руф, скептически настроенный по отношению к Александру, не удержался от похвалы: «Здесь он и строй поставил весьма искусно, и сам сражался энергично». Однако Курций отмечает, что сама победа – это все-таки плод коллективных усилий, а не только одного македонского царя, и всячески расхваливает высший командный состав армии: «И если мы хотим справедливо оценить македонцев, участвовавших в том походе, то должны сказать, что как царь был достоин своих помощников, так и они были достойны своего царя». С этим выводом нельзя не согласиться, потому что, предпринимая свою рискованную кавалерийскую атаку на Дария, Александр должен был быть крепко уверен в своих подчиненных, в том, что и в его отсутствие они все сделают как надо. А вот Дарий подобными кадрами на данный момент не располагал, и это стало еще одной его бедой.

А теперь о потерях. Основные источники называют довольно реальные потери персидской армии; Курций Руф – 40 000, а Арриан – 30 000 человек. Это действительно похоже на правду, если отказаться от исчисления вражеской армии миллионами бойцов, и исходить из 60 000–80 000 воинов, мобилизованных персидским царем. Ведь для одного миллиона человек потеря 40 000 практически не заметна, а здесь в итоге Дарий просто-напросто лишился всей своей армии. Правда, с македонскими потерями они явно перегнули палку, обозначив цифры в 100 и 300 воинов убитыми. Но о том, как Александр подсчитывал потери, я уже писал, а потому повторяться не буду.

Наутро после битвы Александр выступил в поход и занял Арбелы, где ему досталось огромное количество трофеев. Царский дворец был битком набит казной и прочим добром, и долго там задерживаться Александр не стал. К тому же, по сообщению Курция, из-за мертвых тел, во множестве разбросанных вдоль дороги и по полям, среди населения начались повальные болезни. Вряд ли кто-то озаботился бы уборкой разлагающихся под палящими лучами солнца мертвецов, и потому Александр поспешил покинуть местность. От Арбел македонская армия резко свернула на юг и форсированным маршем двинулась на Вавилон.

* * *

Сатрап Мазей долго ломал голову над тем, как ему быть. Мысль об обороне он отбросил сразу – хоть город и обладал мощнейшими укреплениями в Азии. Вавилон был окружен тремя рядами стен, из которых одна достигала 7 м толщины, другая – 7,8 м, а третья – 3,3 м; располагался он на двух берегах Евфрата. И все это было замечательно, только вот кого на эти стены загнать, Мазей не знал, ибо войск, которых он привел с собой, явно не хватало. Зато сатрап знал и про Галикарнас, и про Тир, и про Газу, и понимал, что при таком скудном наличии боеспособных людей на успех рассчитывать не приходится. Дарий где-то пропал, подкреплений ждать неоткуда, а своими силами город не удержать. А потому оставалась только одно – идти на поклон к победителю и просить о милости; другое дело – пощадит ли он сатрапа? Но выхода не было, и доблестный аристократ решил рискнуть. А чтобы действовать наверняка и исключить всякие неприятные неожиданности, он решил подключить к процессу сдачи города хранителя крепости и государственной казны Багофана.

А армия завоевателя уже была на ближних подступах: Александр соблюдал осторожность и вел войско в боевом порядке. Он знал о неприступности Вавилонских стен, знал, что в городе находятся боеспособные части врага, и чем ближе к городу, тем сильнее его охватывала тревога. И поэтому он был очень приятно удивлен, когда «навстречу ему всем народом вышли вавилоняне с правителями и жрецами, каждый с дарами» (Арриан). А когда Мазей вместе с сыновьями сдался ему на милость, то с царской души словно камень свалился. Вавилон, город, который славился своей неприступностью, не придется брать штурмом, терять людей и тратить драгоценное время. А переход на его сторону Мазея, человека, имевшего влияние и в стране и армии, недавно храбро против него сражавшегося, открывал перед Александром довольно заманчивые перспективы. Царь принял Мазея с сыновьями очень доброжелательно и продолжил движение к городу. Тысячи жителей города, желая увидеть своего нового царя, высыпали на городские стены, заполнили улицы, вышли за городские ворота. Александр, желая потрясти воображение горожан невиданным зрелищем, а заодно и продемонстрировать македонскую мощь, приказал войскам идти в город боевым строем – пусть проникнутся, какой беды избежали. Багофан, желая заслужить милость нового повелителя, расстарался не на шутку и превзошел сам себя. «Он устлал весь путь цветами и венками, поставил с двух сторон серебряные алтари и возжигал на них не только фимиам, но и всякие другие благовония. За ним следовали подарки: стада мелкого скота, табуны лошадей, в клетках везли львов и барсов. Затем шли маги, певшие по своему местному обычаю, за ними халдеи, не только вавилонские прорицатели, но и мастера со своими особыми инструментами. Первые обычно прославляли царей, другие указывали движение светил и установленные смены времен года. Последними шли всадники, украсившие себя и своих коней, выставляя напоказ больше роскошь, чем свое величие» (Курций Руф). Сам победитель Царя царей въехал в Вавилон на колеснице, в окружении своих гетайров. По центральной улице, которую запрудили толпы народа, он проехал через город к царскому дворцу и под восторженный рев македонских войск поднялся по ступеням.

* * *

В жизни македонского царя было несколько знаковых моментов, которые определяли его дальнейшую судьбу. Первый – когда от руки убийцы погиб его отец и Александр стал царем Македонии. Второй – когда в упорнейшей борьбе овладев Галикарнасом, он стал владыкой всей Малой Азии. Третий – в оазисе Амона, где бог его признал своим сыном. И четвертый – вступление в Вавилон, его звездный час. Это было то, к чему он стремился всю жизнь, то, ради чего он рисковал жизнью, сражаясь в первых рядах, и ради чего проделал столь долгий путь из Македонии. Это был колоссальный, неслыханный успех и достигнутый в невероятно короткий срок. Если бы до похода Великого Македонца на Восток кто-нибудь заявил, что всего за три года держава Ахеменидов будет наголову разгромлена и прекратит свое существование, то этого человека просто бы высмеяли. Персидская империя могучим колоссом возвышалась на Востоке, отбрасывая на Грецию свою тень, и казалось, нет такой силы, которая могла бы ее сокрушить. И вот армии Царя царей разгромлены как на полях сражений, так и при защите городов, Малая Азия, Финикия, Палестина и Египет склонились перед македонской силой, бывший повелитель Востока скрылся неизвестно где, а надменный победитель, пройдя Междуречье, вступил в Вавилон. Для людей того времени это было невероятно и неслыханно, не поддавалось логическому объяснению. Рушились привычные основы мироздания, старый мир уходил, а вместо него из огня и крови рождался новый. И самое главное, все это сделал тот самый молодой человек, ученик Аристотеля и поклонник Гомера, которого-то и всерьез никто не воспринимал, когда он взошел на престол. И окружающий Александра мир задумался – как теперь к нему относиться и как теперь себя с ним вести? Но мир подобным вопросом мучился недолго, сын бога Амона скоро сам на него ответил.

* * *

«Царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, но ни в каком другом месте он не причинил большего вреда военной дисциплине. Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти», – рассказывает о пребывании Александра в Вавилоне Курций Руф. А дальше, описав все прелести местной жизни, замечает: «Войско, покорившее Азию, пробыв среди такого распутства в течение 34 дней, конечно, оказалось бы слишком слабым для предстоящих ему испытаний, если бы перед ним был настоящий враг». Но в том-то и дело, что врагом поблизости и не пахло, а войску после стольких трудов отдых был просто необходим. И вообще, этот абзац очень мне напоминает эпизод, описанный Титом Ливием, когда армия Ганнибала пришла в Капую, а вышла оттуда полностью небоеспособной. Смысл и слова практически одни и те же, только мне почему-то кажется, что полностью разложившаяся армия не смогла бы еще 7 лет вести боевые действия в Средней Азии и Индии. А между строк читается, что и царь от своих воинов недалеко ушел, тоже, наверное, погряз в удовольствиях, и одолели его излишества всяческие нехорошие. Словом, картина складывается безотрадная и в целом грустная – дела заброшены, все пущено на самотек, войско ударилось в неудержимый загул, а царь с ближайшим окружением день и ночь пьянствуют во дворце. Только вот с трудом в это верится, ибо это пока был Вавилон, а не Согдиана и время круглосуточных пьяных оргий еще не пришло. Да и Плутарх на это обращает внимание: «И к вину Александр был привержен меньше, чем это обычно считали; думали же так потому, что он долго засиживался за пиршественным столом. Но в действительности Александр больше разговаривал, чем пил, и каждый кубок сопровождал длинной речью. Да и пировал он только тогда, когда у него было много свободного времени». А вот времени-то у него в Вавилоне было действительно мало, и за эти дни надо было очень многое успеть сделать. На Александра сразу же навалилась масса дел, требующих его личного участия, ибо теперь он Царь царей, ему и решать все вопросы, связанные с этим высоким званием.

На следующий день, после триумфального въезда в Вавилон, Александр занялся неотложными делами. Было произведено что-то вроде ревизии: «он осматривал имущество Дария и денежные запасы» (Курций Руф) – значит, точно накануне не пил, такие ответственные дела с похмелья не делаются. А дальше вставал вопрос – как обеспечить управление новыми завоеванными территориями. Бытует мнение, что делам управления Александр уделял недостаточно внимания, – но это не так, он прекрасно понимал, что от происходящего в тылу зависит и его судьба, и судьба македонской армии. Поэтому он старался быть в курсе всего, что происходило в его обширных владениях, и строго спрашивал, если что-то его не устраивало. Наглядный пример – история с сирийским наместником: «Сатрапом Сирии он сделал Асклепиодора, сына Эвника, вместо Ариммы, который, по его мнению, слишком вяло занимался приготовлением всего, что было приказано ему приготовить для войска, направляющегося в глубь страны» (Арриан). Царь разгильдяйства и безответственности не терпел, так как считал, что высокая должность обязывает человека на своем посту трудиться, а не заниматься праздным времяпрепровождением, используя свое служебное положение. В таких случаях он был беспощаден, и с этим мы в дальнейшем столкнемся. Но были и исключения из правил, и эти исключения назывались – его друзья детства.

Даже как-то странно в этом человеке, залившем кровью половину Ойкумены, видеть столь наивную привязанность к своим друзьям. Он был готов прощать им многое, даже предательство. А это говорит о том, что в душе он чувствовал себя одиноким и боялся остаться таким и в жизни. С другой стороны, будучи большим поклонником Гомера, примеры верной и бескорыстной дружбы царь черпал из «Илиады», только у Гомера не было того, как вести себя в случае предательства друзей, и впервые столкнувшись с этим, Александр пребывал в некоторой растерянности. История друга детства Гарпала служит тому ярким подтверждением. Будучи в молодости действительно преданным Александру, он отправился из-за него в изгнание и вернулся лишь после смерти Филиппа. Поскольку по состоянию здоровья для военной службы Гарпал не годился, то и был назначен царским казначеем, где и отличился. Накануне битвы при Иссе, прихватив из казны своего друга и повелителя круглую сумму, он удрал в Грецию. Ну и что же царь – впал в гнев, рвал и метал, требовал головы предателя? Вовсе нет: «Александр убедил его вернуться, поклявшись, что за это бегство он умален не будет. Так и оказалось; Александр опять назначил Гарпала казначеем» (Арриан). И как оказалось зря, но к этому мы еще вернемся. А его отношение к прежним друзьям со временем тоже будет меняться – то, что ему будет только казаться предательством, а в дальнейшем и критика, направленная как против него лично, а также против проводимой им политики, будет караться беспощадно. Да и человеческая жизнь для него уже практически ничего не значила, и он мог запросто принести ее в жертву ради удовлетворения своего тщеславия. Плутарх приводит показательный случай о том, как одного мальчика по приказу царя обмазали нефтью и подожгли – Македонцу очень хотелось увидеть, как горит в огне человеческое тело. «Как только мальчика обмазали нефтью и огонь коснулся его, яркое пламя охватило его с головы до пят, что привело Александра в крайнее смятение и страх. Не случись там, по счастью, нескольких прислужников, державших в руках сосуды с водой, предназначенной для омовения, остановить пламя не удалось бы вовсе, но даже и эти прислужники лишь с большим трудом потушили огонь на теле мальчика, который после этого находился в очень тяжелом состоянии». Но пока это только единичный случай, но как знать, что будет в дальнейшем? И тут возникает новый вопрос, над которым задумывались античные авторы – в какой степени Восток и Вавилон, в частности, повлияли на личность завоевателя и перемену в его характере.

Не буду перечислять все, что написано по этому аспекту проблемы, выскажу здесь только свое мнение, и оно никоим образом не претендует на истину в последней инстанции. Мне кажется, что никаких изменений с царем не происходило, просто по мере своих успехов и достижений он в большей степени становился самим собой. То, что было в нем заложено с самого раннего детства, стало проступать все отчетливей, по мере того как он уходил все дальше на Восток. Он с детства знал, что ведет свою родословную от полубогов и героев и, являясь при этом наследником трона, рано осознал свою исключительность. А это, в свою очередь, сильно поощрялось его матерью, царицей Олимпиадой. Всегда надо помнить, что его мать, молосская царевна, к ценностям Эллады, которые проникали в Македонию, имела самое отдаленное отношение, зато с детства внушала ему принцип божественности царской власти, который пришел из древних, легендарных времен. Его предок по линии матери – величайший герой Греции Ахиллес, царь мирмидонцев, стал для Александра примером для подражания на всю жизнь. А затем было чтение «Илиады», и яркие образы древних базилевсов, могучих царей и великих воинов, обладавших неограниченной властью, произвели на него неизгладимое впечатление. И все это в совокупности создало у него свое представление о том, какая должна быть царская власть. Только вот в Македонии все было иначе, там царь «первый среди равных». Да и занятия с Аристотелем несколько остудили его пыл, но все это никуда не ушло, а просто затаилось в глубине его души и ожидало своего часа. И час пробил, когда он пришел на Восток. Чем дальше он шел в глубины Азии, тем больше он отходил от тех норм, которые проповедовали просвещенные эллины. А он не был эллином, он даже македонцем был только наполовину, ведь в его жилах текла и древняя кровь молосских царей. Как я уже отмечал, именно после битвы при Иссе Александр впервые столкнулся с отношением к царской власти на Востоке, и это в какой-то степени его поразило. Это было именно то, что, на его взгляд, соответствовало образу настоящего царя. Но время четко обозначить свои взгляды на данную проблему еще не пришло, и он лишь понемногу и постепенно начал что-то изменять в своем укладе. А вот в Вавилоне – уже другое дело, он туда вступил не только как царь Македонии и сын бога Амона, но и как Царь царей, владыка Азии, победивший силой оружия прежнего царя. И что самое главное, новые подданные его признали и стали относиться к нему так же, как относились к прежнему царю. А это в корне все меняло. Он действительно становился тем, кем мечтал быть, для большинства своих подданных он настоящий земной бог и всемогущий владыка, и почести ему оказываются соответствующие. Восток свое дело сделал, и Александр в итоге стал тем, кем и был изначально по своему складу характера и взглядам на окружающий мир. Но из этого вытекала другая проблема – а как к этому отнесутся те, кто помог ему этой неограниченной власти достигнуть, потому что нельзя совместить несовместимое – для одних ты живое воплощение бога, а для других – «первый среди равных»?

* * *

А пока царю надо было решить вопрос, как организовать управление новыми территориями. И здесь он решил воспользоваться своей египетской практикой, благо аристократия Вавилона встретила его благожелательно. Опыт – великая вещь, и Александр вновь не стал сосредотачивать всю власть в провинции в одних руках, предоставив административные дела местной элите, а командование над войсками оставив за македонцами. «Сатрапом Вавилона он поставил Мазея; начальство над войском, оставленным Мазею, поручил Аполлодору из Амфиполя, а сбор податей – Асклепиодору, сыну Филона. Сатрапом в Армению он отправил Мифрена, который сдал ему в Сардах акрополь» (Арриан). И здесь Великий Македонец верен своим идеям: привязать к себе местную элиту, связать их судьбы с его новой державой, заставить их служить ему так же, как они служили Дарию – вот те принципы, которые он закладывает в основание своей империи. И надо сказать, что закладывает успешно, ибо те, кто недавно бился с ним на полях сражений, явно не ожидали такого к себе отношения со стороны победителя. Но есть и другая сторона медали и заключается она в том, что представители старой македонской знати начинают с неодобрением смотреть на деятельность своего царя. Для них персы – это побежденные, которым не место за столом победителей, а царь – первый среди равных, и не более того. И рассуждения о божественной сущности Александра тоже не для них, ибо многие воевали еще вместе с его отцом и знали своего вождя с рождения. Но их царь сам уже уверовал, что он сын бога, а свою политику по созданию империи считает единственно правильной, и потому столкновение интересов не за горами. Пока взаимная неприязнь только копится, она незаметна, но со временем она достигнет высшей точки и прорвется наружу, выплеснувшись потоками крови. Но это будет не скоро, а пока царь трудится не покладая рук, возводя и укрепляя здание своей империи. Следующие шаги царя в точности повторяют его действия и в Иерусалиме, и в Египте – он налаживает отношения со служителями религиозных культов, на которые так богат Вавилон. «Александр, вступив в Вавилон, приказал вавилонянам восстановить храмы, которые Ксеркс велел разрушить, в том числе и храм Бела, бога, особенно чтимого вавилонянами» (Арриан). Это уже не редкие попытки, как в начале кампании, привлечь религию побежденных себе на службу, это целенаправленная государственная политика. Причем политика, принявшая большой размах, по мере увеличения территории империи. И ведет себя Александр так же, как в Иудее и Египте, – демонстрирует почтение к местным богам и уважение к служителям культа; а те, соответственно, платят ему взаимностью. «В Вавилоне встречался он, конечно, с халдеями, выполнил все пожелания халдеев относительно вавилонских храмов и принес, между прочим, жертву Белу по их указаниям» (Арриан). Все как обычно, и раз система работает, зачем что-то в ней менять? Но помимо гражданских забот, Александру надо было заниматься и военными делами, и одним из важнейших была реорганизация армии.

* * *

Александр понимал, что Вавилон не есть конечная точка его похода, понимали это и его полководцы. Враг был смертельно ранен, но не добит, и для того чтобы нанести ему последний удар, был необходим поход в самое сердце империи – Персиду. Туда, откуда пришли в этот мир персидские цари, туда, где находились их древние столицы – Персеполис и Пасаргады. А для такого мероприятия требовалось привести в порядок свои войска, изрядно потрепанные в боях и истомленные долгими переходами. Многие пали на полях сражений, другие по ранениям были отпущены домой, третьи несли гарнизонную службу на огромных просторах империи от Геллеспонта до Междуречья. Прибывшее в Вавилон пополнение было очень кстати: 6000 тяжелой македонской пехоты и 500 македонских всадников, 3000 пеших фракийцев и 600 конных, а также 4000 пеших греческих наемников и 380 всадников. Так же явились: «в качестве телохранителей 50 взрослых сыновей князей Македонии: такие служат царю во время еды, они же подают ему лошадей перед битвой, сопровождают его на охоте, несут ночные дежурства перед входом в его палатку. Это начало службы и повышения для будущих больших начальников и вождей» (Курций Руф). И здесь мы наблюдаем интересную картину – охотно перенимая опыт Востока, Александр продолжает те македонские традиции, которые ведут к укреплению царской власти. Он однозначно будет стараться привязать к себе молодых македонских аристократов, чтобы в дальнейшем они разделяли его взгляды и сделались проводниками его политики. А вот что из этого выйдет, увидим в дальнейшем.

Приняв пополнение, царь занялся реорганизацией армии, используя для этого весь свой накопленный опыт, а также приспосабливая ее к новым способам ведения войны. «Многое в унаследованных от предков обычаях, в военном деле царь изменил с большой пользой для дела. В самом деле, раньше всадники приписывались каждый к войску своего племени отдельно от других, теперь, отменив разделение по племенам, он поручал командование лучшим начальникам, а не обязательно из определенного племени» (Курций Руф). И еще одно нововведение сделал Александр – теперь многие командиры получали свои должности за заслуги перед царем, умение и храбрость, а не по общественному статусу. Было сделано очень много полезных вещей, в частности, удалось улучшить снабжение.

Но все хорошее когда-то заканчивается. Македонская армия, отдохнувшая и отъевшаяся, покидала гостеприимный Вавилон. Путь ее лежал на Восток, туда, где находилась древняя столица эламитов – Сузы, а затем еще дальше, в область древней Персиды, откуда давным-давно выплеснулись волны завоевателей. Но теперь война шла туда, откуда когда-то пришла, и возмездие было неотвратимо.

Ураган над Персидой

От Вавилона до Суз македонская армия дошла за 20 дней. По пути царь получил письмо от своего агента Филоксена, который был послан в Сузы договориться о сдаче города сатрапом Абулитом. Пример Мазея, который сдал без боя Александру Вавилон, и возвышенного за это новым царем, очень сильно подействовал на персидскую аристократию. У доблестного сатрапа нашлось немало подражателей, и Абулит был из их числа – сил для сопротивления не было, а терять доходное и насиженное место очень не хотелось. Навстречу армии завоевателей выехал сын сатрапа и проводил к городу – здесь Александра встречал сам Абулит с целым ворохом подарков и подношений. «Войдя в город, царь взял из сокровищницы невероятное количество денег: 50 тысяч талантов чистого веса серебра не в виде чеканной монеты, а в слитках. Много царей накопили такое богатство в течение долгого времени для своих детей и потомков, как они предполагали, а деньги за один час перешли в руки царя-иноземца» (Курций Руф). Помимо прочего, здесь было обнаружено очень много из той добычи, которую вывез из Греции еще царь Ксеркс, в частности, скульптуры афинских героев Гармодия и Аристогитона. Македонец не мог упустить случая, чтобы сделать красивый жест – с наилучшими пожеланиями отослал статуи в Афины. А в целом захваченная в городе добыча была баснословной, и царь по достоинству оценил усердие своего нового подданного – оставил Сузы за ним. Мало того, он оказал сатрапу доверие, польстив ему тем, что оставил в городе семью бывшего Царя царей Дария; правда, будучи верен себе, гарнизон из 3000 солдат оставил под командованием македонца Архелая. После этого царь продолжил движение в область Персиды – на пути туда и произошла его знаменитая встреча с племенами уксиев. Этот народ четко делится на два племени – равнинных уксиев и горных. Равнинные уксии подчинялись сатрапу Сузианы и покорились без сопротивления – а вот с уксиями, которые жили в горах, возникли проблемы.

Эти горцы не обрабатывали землю, не выращивали урожай, а пасли овец и занимались разбоем. Пользуясь своим выгодным положением, они грабили всех кого не лень и в своей наглости дошли до того, что стали требовать дань и с персидских царей, когда те проезжали через их территорию. И что самое удивительное, они платили, предпочитая не связываться с воинственным горным племенем. В итоге, обнаглев от безнаказанности, они послали делегацию к Александру, объявив, что пропустят его в Персеполь, если он им заплатит столько, сколько платили персидские цари. Наверное, сын Амона был немало поражен подобной дерзостью, но себя сдержал, решив проучить зарвавшихся варваров. Горные разбойники и не подозревали, с кем они связались и какую беду на себя накликали, а если бы узнали, то убежали бы со всем своим народом в горы и сидели бы там тихо, не показывая носа. Александр пообещал им заплатить, и уксии ушли в горы, которые возвышались над ущельем, ведущим в Персиду. Сам же царь, в сопровождении телохранителей, гипаспистов и 8000 легковооруженных воинов в сопровождении местных проводников, выступил за ними по горным тропам. Каменистая горная дорога была тяжела, необходимость торопиться заставляла двигаться быстро, постоянно подвергаясь опасности свалиться вниз. Но Македонец все рассчитал очень точно – пока воины уксиев сидели на своих позициях и подсчитывали барыши от будущей сделки, македонские солдаты в предрассветном тумане, который укутал горы, по тайным тропам уже подкрадывались к их деревням. Там врагов никто не ждал, и беда застала людей во время сна. Бойня была страшной, пленных не брали, рубили всех без разбору – детей, женщин, стариков… Резали прямо в постелях, целыми семьями, пощады не давали никому. Кровь ручейками стекала по улицам, озверелая солдатня врывалась в дома, нанося удары направо и налево, хватала все ценное и набивала свои сумки. Добыча воинам царя досталась большая, ибо здесь хранилось все богатство уксиев, награбленное за много-много лет. Некоторым повезло убежать в горы, но царь преследовать их не стал – времени уже не было. Он стремительно вел войско туда, где находились главные силы уксиев, предварительно отправив Кратера с отрядом перекрыть им все пути отступления. Атака была стремительной и жестокой, горцы, не принимая боя, бросились наутек, поражаемые в спину царскими воинами. Кто-то пал от македонских мечей и копий, кто-то сорвался в пропасть, но большинство бегущих наткнулись на солдат Кратера, поджидавших их на путях отступления. Здесь и произошла самая жуткая резня, а склоны гор окрасились кровью уксиев – пленных не брали, а убивали сразу, ибо оскорбившим сына бога нет места среди живых. Лишь немногим удалось покинуть это жуткое место и убежать, но гнев царя был страшен – он хотел полностью уничтожить этот народ, как ему казалось, унизивший его. Но за этой показной свирепостью скрывался и трезвый расчет – Александр хотел раз и навсегда сделать безопасной дорогу из Персеполя в Сузы. Говорят, что только заступничество матери Дария, которую царь уважал, спасло народ уксиев от полного уничтожения. Но за то, что им было разрешено жить на этой земле, он обязались платить новому Царю царей дань: «Дань на них наложена была такая: ежегодно 100 лошадей, 500 вьючных животных и 30 000 овец» (Арриан). Вот так плачевно закончилась для народа уксиев попытка продиктовать свои условия завоевателю. Недаром говорят – не буди лихо, пока оно тихо.

* * *

Но короткая война с уксиями была для Александра детской забавой, по сравнению с тем, что ожидало его дальше. «Вторжение в Персиду было связано с большими трудностями, так как места там горные, малодоступные; к тому же страну обороняли знатнейшие персы (сам Дарий обратился в бегство)», – так рассказывает Плутарх о новой военной кампании царя. И действительно, его здесь поджидали серьезные трудности. Сатрап Ариобарзан, занял горный проход под названием «Ворота Персии», который вел в глубь страны, и был полон решимости не пропустить македонскую армию к древней персидской столице. Трудно сказать, что оказало влияние на такое его решение – преданность Дарию либо нежелание видеть, как захватчики топчут землю его Родины, но он оказался одним из немногих, кто в этот страшный для его страны час вступил в открытый бой с врагом. И самое главное, у него были основания рассчитывать на успех: в его распоряжении было до 25 000 пехоты и 700 всадников; скорее всего здесь были и его люди, и отряды местных аристократов, а также те, кого удалось набрать на землях Персиды. Помимо того, что сама местность была труднопроходимой для войска, он значительно усилил свои позиции, перегородив проход стеной, у которой устроил свой лагерь.

Судя по всему, Александр решил прорываться с ходу – без должной подготовки, рассчитывая на внезапность нападения. Но Ариобарзан оказался достойным противником – он выждал, пока македонские части втянулись в ущелье, а затем, по его сигналу, тысячи персов, усеявших горные склоны, стали скатывать вниз громадные валуны, забрасывать врагов камнями и дротиками, засыпать градом стрел. Армия царя моментально оказалась в критическом положении – вперед идти было невозможно по причине страшных потерь, а атаковать вверх по склону являлось самоубийством – каменная лавина сметала все на своем пути. Курций Руф дал очень интересную оценку происходящему: «Царь страдал не только от огорчения, но и от стыда, что так опрометчиво завел войско в это ущелье. Он был непобедим до этого дня, ничего не предпринимал напрасно; безнаказанно прошел ущелье Киликии, открыл новый путь по морю в Памфилию; теперь счастье его пошатнулось, не было другого спасения, как вернуться туда, откуда он пришел. Итак, дав сигнал к отступлению, он приказывает выходить из ущелья, сплотив ряды и подняв щиты над головами». Для Александра уже избалованного многочисленными победами и тем, что удача всегда на его стороне, случившееся было подобно тому, словно его окатили ледяной водой. Складывается такое впечатление, что он сначала даже не понял, что произошло, и вместо того чтобы собрать военный совет, вызвал прорицателей и задал им вопрос: Что делать? О том, кто виноват, царь не спрашивал, все и так было ясно, а заострять внимание на этом он не хотел. Но что могли ему сказать люди, абсолютно не сведущие в военном деле? Тут и до Александра наконец дошло, что он занимается не делом, и, стряхнув оцепенение, он вновь обрел прежнюю уверенность. Прежде всего собрали и опросили местных, но их ответы царя не удовлетворили – кружной путь в Персиду вел через Мидию, а туда, как известно, ушел Дарий. В итоге подобный обходной маневр мог вылиться в затяжные боевые действия, а подобную задержку Ариобарзан использовал бы к немалой выгоде для себя. Однако был и еще один момент, который отметил Курций Руф: «Но совесть не позволяла царю оставить без погребения убитых воинов: по древнему обычаю не было более священного долга у воинов, как предание земле своих убитых». Ситуация складывалась как во время осады Галикарнаса – хоть посылай послов просить у врага разрешения вынести своих павших. Но если тогда Александр на это пошел, фактически признав себя побежденным, то теперь это было исключено. Царь царей, сын бога, не мог быть побежден простым смертным, да и легенду о своей непобедимости требовалось всячески поддерживать. И тогда взялись за пленников, и один из них поведал, что «царь напрасно ведет войско в Персиду по горным хребтам; есть лесные тропинки, едва доступные людям, идущим поодиночке, где все закрыто зеленью и сплетающиеся ветви деревьев делают лес непроходимым» (Курций Руф). В итоге выяснилось, что пленный пастух действительно исходил со своим стадом все окрестные горы и знает, о чем говорит. Ох уж эти пастухи! Начиная от битвы при Фермопилах и заканчивая сражением на реке Аой, во время Второй Македонской войны, все их действия целенаправлены на то, чтобы нанести посильный вред защитникам ущелий и перевалов. Хоть выселяй их из зоны боевых действий! Но в итоге царь получил то, что хотел, и, взяв с собой гипаспистов, отряд тяжелой пехоты, критских лучников, агриан, царскую илу гетайров и отряд легкой кавалерии, выступил через горы в обход персидских позиций. Остальная армия под командованием Кратера должна была ждать у входа в ущелье и по сигналу пойти в атаку. Путь через горы был труден – как проводник и предупреждал «ветви деревьев, переплетенные и сцепившиеся друг с другом, стали сплошной стеной». Шли весь день, всю ночь и лишь к утру вышли на позицию для атаки. А дальше все по шаблону – спящий лагерь, внезапная атака и наступление войск Кратера. Все, как всегда в подобных ситуациях, практически ничего нового. Только вот персы удивили – они не ударились в панику, а дали македонцам бой. Невзирая на тактическое и численное превосходство врага, они сражались до конца, вступив с неприятелем в рукопашную схватку. Практически все они и погибли в этом ущелье – лишь Ариобарзан с отрядом из 40 всадников и 5000 пехоты прорубился сквозь македонские ряды и, отразив все вражеские атаки, ушел в сторону Персеполя. Он стремился занять город до подхода Александра и организовать оборону, надеясь, что рано или поздно объявится Дарий с войском. Но судьба героя была трагической – городская стража в город его не пустила, и он был вынужден снова вступить в сражение с наступавшими войсками Александра. Вскоре подошли отряды Кратера, и все было кончено – последний защитник Персиды и его воины пали у стен ее столицы.

* * *

Македонец стремительно приближался с армией к Персеполю, он не знал, как сложились дела у Кратера, посланного в погоню за Ариобарзаном. «В пути царю было доставлено письмо хранителя царской казны Тиридата с указанием, что жители, оставшиеся в городе, услыхав о его приближении, хотят разграбить сокровищницу; пусть он поторопится ее захватить: путь открыт» (Курций Руф). Скорее всего именно желанием разграбить царскую сокровищницу и объясняются действия городской стражи, ибо доблестный Ариобарзан вряд ли позволил бы кому-либо наложить руку на царские сокровища. В очередной раз жадность и алчность погубили великое дело защиты родины. А вот при приближении завоевателя, эти трусы просто-напросто разбежались, и Александр без боя вступил в древнюю столицу персидских царей. «Он уже завоевал и частью принял на сдачу много городов с обильными царскими богатствами, но сокровища этого города намного превзошли все остальные. Сюда варвары свезли богатства со всей Персии, золото и серебро лежало грудами, одежд было великое множество, утварь была предназначена не только для употребления, но и для роскоши» (Курций Руф). Царские подвалы «были полны золота и серебра, так как сюда складывали все поступления, начиная со времен Кира, первого царя персов, и до последнего дня. Оказалось 120 тысяч талантов, переводя золото в цену серебра» (Диодор). Как видим, добыча, здесь взятая, была просто колоссальной, в какой-то степени для большинства участников уже терялся смысл дальнейшего похода на Восток. Но пока этого никто не осознавал, а беззащитный город уже лежал перед завоевателями и манил своими богатствами. «А был этот город самым богатым из всех существующих под солнцем, и в домах частных лиц с давних пор было полным-полно всякого добра» (Диодор). Огромный и роскошный царский дворец, символ славы и могущества персидских царей, возвышался над всеми строениями, и Македонец решил в нем расположиться.

То, что произошло дальше, не вписывалось в те рамки, в которых привык действовать сын Амона, – город, сдавшийся без боя, был отдан на разграбление армии. Трагедия Персеполя заключалась в том, что именно он был символом Персидской империи, именно он олицетворял все то, что в свое время персидские завоеватели принесли в Грецию. Все эллины помнили сожжение Афин Ксерксом, а поскольку в рядах армии Александра было много греческих контингентов, то его решение выглядит в какой-то степени объяснимым. Ведь все начиналось как «Война возмездия», а лучшего места для сведения старинных счетов трудно было придумать. «Персеполь, столицу Персидского царства, Александр объявил самым враждебным из азиатских городов и отдал его, кроме царского дворца, на разграбление солдатам» (Диодор). Но дальнейшая жестокость к захваченному городу объяснению не поддавалась. Правда, была еще одна причина, сугубо частного характера: «Враждебно относясь к местным жителям, он не доверял им и решил совершенно уничтожить Персеполь» (Диодор). И возникает вопрос, а с чего бы это Александру относиться к местным жителям враждебно, ведь город сопротивления не оказал и сдался без боя? Это не Тир, который своим героическим сопротивлением довел завоевателя до белого каления! Конечно, могло быть и так, что Александр не мог простить того отпора, которое ему оказал Ариобарзан у Персидских ворот – он там едва не погубил армию и мог посчитать это личным унижением. Но был и еще один момент, и мне кажется, он был наиважнейшим – религиозный. Персеполь – город религиозного культа, центр поклонения Заратустре, священное место для всякого перса. Если во всех городах Македонец приносит жертвы местным богам, то здесь и речи не идет о чем-то подобном, отношение его к этому городу совершенно другое. Персеполь – это Карфаген Александра, и он должен быть разрушен. В итоге все сошлось в одной точке – политическая пропаганда, необходимость поощрить свои войска, личная и религиозная ненависть. Начался разгром и уничтожение древней персидской столицы.

Самое подробное описание произошедшего мы находим у Курция Руфа и Диодора Сицилийского, Арриан этот вопрос обошел стороной, не желая в своем труде бросать тень на главного героя. «Македонцы, врываясь, убивали всех мужчин и расхищали имущество, которого имелось очень много: битком было набито и всякой утвари, и драгоценностей. Унесено было много серебра, немало золота; множество роскошных одежд, выкрашенных в пурпурную краску, добытую из моря, или расшитых золотом, стало наградой победителям» (Диодор). «Не только алчность проявлялась в городе, но и жестокость: отягощенные золотом и серебром, победители убивали пленных, с которых нечего было взять, все попадавшиеся им навстречу умерщвлялись, если казались ничтожными по своей стоимости. Многие из неприятелей своими руками подготовляли себе добровольную смерть: одевшись в дорогие одежды, с женами и детьми бросались со стен. Некоторые подкладывали под свои дома огонь, предполагая, что это будет делать в скором времени и враг, и заживо сгорали со своим имуществом» (Курций Руф). Дошло до того, что одуревшие от собственной жадности и безнаказанности, македонцы стали из-за барахла вступать в бой друг с другом – подобного развала дисциплины еще никогда не наблюдалось в армии Александра! Именно Персеполь стал той точкой отсчета, после которого изменились и цели войны, и сам смысл похода на Восток, и методы, которые теперь будут регулярно практиковаться во время военных кампаний. У Плутарха есть очень важное замечание о том, что произошло в финале трагедии: «здесь было перебито множество пленников. Сам Александр пишет, что отдал приказ умертвить пленных, ибо считал это полезным для себя». Что полезного для себя увидел в этом Александр, сказать трудно, скорее всего, он действительно решил уничтожить и город, и все его население. Но и это еще не все, завоеватель решает нанести удар по святыням поверженного народа. В Иране до сих пор ходят легенды о том, как по приказу грозного царя была сожжена святая книга зороастрийцев – Авеста. Состоявшая из двух миллионов стихов Заратустры, написанная золотыми буквами, она представляла грандиозную библиотеку из 12 000 шкур, хранившуюся в главном храме города, под охраной жрецов. Александр, терпимо и с уважением относившийся к религиозным культам других народов, в Персиде, бывшей душой империи, ведет себя совершенно иначе. На главной площади древней столицы был сложен огромный костер из свитков и подожжен по приказу царя. По преданию, вместе со своей святыней погибли в огне и жрецы Заратустры, не склонившиеся перед пришельцем с Запада. Храм был разрушен до основания, мудрость веков обратилась в пепел – Македонец уничтожал не только сам народ, но и его душу. Результатом этих деяний стало резко негативное отношение к Александру Великому, сохранившееся в зороастрийской традиции. А пока царь торжествовал. Стоя на ступенях дворца персидских владык, он мог наблюдать за разворачивающейся у него на глазах кровавой трагедией, видеть агонию великого города. «Насколько Персеполь превосходил прочие города своим счастьем, настолько же превзошел их и своими страданиями» (Диодор). Сын бога Амона сбросил маску и явил миру истинное свое лицо.

Зато умилению греков не было предела: «Рассказывают, что, когда он (Александр) в первый раз сел под шитый золотом балдахин на царский трон, коринфянин Демарат, преданный друг Филиппа и Александра, по-стариковски заплакал и сказал: «Какой великой радости лишились те из греков, которые умерли, не увидав Александра восседающим на троне Дария!» (Плутарх). Что ж, можно и слезу пустить от радости, благо слезы – не кровь, в которой захлебнулись жители Персеполя.

Первая столица Ахеменидов – Пасаргады, город, расположенный в 87 км на северо-восток от Персеполя, сдалась македонским отрядам без сопротивления. Начальник гарнизона Гобар открыл ворота и передал Александру казну в 6000 талантов. Заняв два важнейших города области, новый Царь царей занялся ее внутренними делами. В организации управления захваченной территории царь действовал по обычной схеме – сатрапом назначил перса Фрасаорта, а командиром гарнизона – македонца; хранитель казны Тиридат сохранил должность и все почести. «Желая дать отдых своим воинам, – а время было зимнее, – он провел там четыре месяца» (Плутарх). Однако пока войско отдыхало, деятельная натура царя не давала ему покоя, да и надо было довести до конца то, что он начал. Александр не удовольствовался разгромом одной только столицы – огнем и мечом он собирался пройти по всей области Персиды, чтобы уничтожить окончательно колыбель вражеского могущества. Основная армия под командованием Пармениона и Кратера осталась в лагере около города, сам царь с 1000 всадников и мобильными войсками двинулся в глубь страны.

Сведения об этой экспедиции сохранились только у Курция, вот от них и будем отталкиваться. Рейд оказался очень сложным, и не потому, что местные племена сопротивлялись, а словно сама природа встала на пути завоевателей. Сильные ливни и бури резко замедлили движение войск и лишили Александра его главного козыря – стремительности. А дальше стало еще хуже. «Подошел он и к отрезку пути, засыпанному вечными снегами, сильный холод сковал их льдом. Пустынность и грозный вид этих мест устрашили утомленных воинов, которым казалось, что они видят край света. Они озирались, пораженные зрелищем пустынных мест без каких-либо следов человеческого жилья, и требовали возвращения, пока они еще не лишились света и воздуха. Царь считал излишним наказывать напуганных, вместо этого он соскочил с коня и пешком пошел по снегу и льду. Постыдились не следовать за ним сначала его друзья, потом командиры, наконец, остальные воины. Идя первым, царь топором пробивал себе путь во льдах; примеру царя следовали и остальные». Большую часть времени Александр провел, гоняясь за горными племенами, а результаты явно не стоили затраченных усилий. Полудикие горцы, неорганизованные и недисциплинированные, явно не представляли угрозы для македонского владычества. Но царское упрямство заставляло македонский отряд блуждать по Иранскому нагорью в поисках врагов, реальных и вымышленных, сжигая попадавшиеся на пути селения. «Разорив затем поля Персиды и покорив себе много селений», с измотанным войском Александр вернулся в разграбленный город и расположился в царском дворце, который своей пышностью и роскошью резко выделялся на фоне всеобщего опустошения. Здесь и произошел последний акт трагедии Персеполя.

* * *

Многие античные историки упрекали Великого Македонца за его чрезмерную страсть к вину. Но сначала в этом ничего особенного не было, царь строго соблюдал меру, а его пирушки с друзьями не были чем-то из ряда вон выходящим. Тот же Плутарх свидетельствует, что смыслом этих посиделок было не напиться до скотского состояния, а дружеское общение: «Из-за своей разговорчивости царь, как уже было сказано, много времени проводил за вином». Словом, все ясно, любил выпить и поговорить. В Персиде македонская армия находилась 4 месяца, войску был просто необходим отдых, после нескольких лет походов и сражений люди устали и морально, и физически. Да и сам царь тоже не из железа был сделан – страшное напряжение последних лет сказывалось и на нем. Его заботы – это не заботы простого солдата, полководец не знает покоя даже тогда, когда его войска отдыхают. А помимо военных забот на Александре висела еще куча других дел, касающихся управления его огромным государством, и времени на отдых практически не оставалось. А здесь все сложилось один к одному – место довольно отдаленное, относительно спокойное, враг разгромлен наголову, можно и на заслуженный отдых. И ничего удивительного и преступного нет в том, что царь расслабился. А как люди расслаблялись с древнейших времен? Правильно, вином, и царь Александр не был исключением. Только в отличие от греков македонцы вино пили неразбавленным и в количестве гораздо большем, а потому и результаты посиделок были другие. Раньше у Македонца времени на подобные мероприятия было в обрез, а сейчас оказалось в достаточном количестве, и постепенно все стало меняться. Дело даже не в том, что Александр стал пьянствовать с утра до вечера, нет, просто изменился и сам смысл этих посиделок, и соответственно количество потребляемых напитков. «Впрочем, прекрасные качества своей души – все это он запятнал непреодолимой страстью к вину», – так начинает Курций рассказ о последних днях пребывания Александра в Персеполе. Еще отец Александра, царь Филипп, был большим любителем выпить, но его попойки обычно не приводили к таким трагическим последствиям, как загулы его сына. У Юстина есть по этому поводу интересное наблюдение: «И тот, и другой слишком любили вино, но в опьянении их пороки проявлялись по-разному. У отца было в обыкновении прямо с пира бросаться на врага, схватываться с ним, безрассудно подвергаться опасности; Александр же в опьянении свирепствовал не против врагов, но против своих приближенных». Как уже было сказано, в Персиде армия находилась на отдыхе 4 месяца, и вряд ли Александр придумал, чем себя занять в этой глуши – поход против горных племен длился 30 дней, а чем заниматься в остальное время? «Он еще засветло садился за пиршества, на которых бывали и женщины, да не такие, которых нельзя было оскорблять, а распутницы, привыкшие жить с военными более свободно, чем полагалось» (Курций). А итог этих застолий оказался трагичен.

Во время очередной пьянки у Александра во дворце персидских царей «товарищи его походов щедро угощались, и чем дальше шла пирушка, тем больше люди пьянели и наконец длительное безумие охватило души упившихся» (Диодор). Ничего удивительного в этом нет, ибо вино, как известно, ума никому не добавляло. Соответственно, и мысли в головы приходили далеко не самые умные, но от количества выпитого вина казавшиеся гениальными. И в итоге у одной из пьяных гетер, афинянки Таис, любовницы полководца Птолемея, родилась идея: взять да и поджечь дворец персидских царей, благо они давным-давно сожгли ее родные Афины. Око за око, показать всему миру, что возмездие постигло надменных персов. «К этому мнению пьяной распутницы в таком важном деле присоединяются один за другим тоже упившиеся вином; царь проявил тут больше алчности, чем сдержанности: «Почему бы нам в самом деле не отомстить за Грецию и не запалить город?» Все разгорячились от вина и бросились хмельные поджигать город, ранее пощаженный вооруженными врагами. Царь первым поджег дворец, за ним гости, слуги, наложницы. Обширный дворец был построен из кедра, он быстро загорелся, и широко распространился пожар» (Курций Руф). Одуревшая от вина компания разбежалась по огромному зданию, разнося везде огонь и поджигая все, что может гореть. А впереди всех, в венке и с факелом в руке, шел пьяный сын бога Амона и личным примером вдохновлял остальных. Судя по всему, полыхнуло так, что воины, бывшие в лагере за городом, увидев в ночи огненный столб огня, перепугались не на шутку и ринулись на помощь. Но удивлению их не было предела, когда, прибежав к дворцу, увидели, «что сам царь все еще поддает огня. Вылив воду, которую принесли с собой, они и сами стали бросать в огонь горючий материал». Очень похожее на правду объяснение такой реакции простых солдат на происходящее дает Плутарх: «Они надеялись, что, раз Александр хочет поджечь и уничтожить царский дворец, значит, он помышляет о возвращении на родину и не намеревается жить среди варваров». Македонских ветеранов понять можно, они зашли в такие места, о которых и помыслить не смели у себя на родине, а вот их командиров оправдать трудно. Поддавшись на провокацию пьяной женщины, они, прежде всего, опозорили себя и уже потом, задним числом, выдумывали различные оправдания, придавая сожжению дворца чуть ли не ритуальный характер. Отголоски этих попыток можно увидеть в замечании того же Плутарха: «другие же утверждают, будто поджог дворца был здраво обдуман заранее». С этим нельзя согласиться хотя бы по причине того, что если бы царь хотел его сжечь, то он сжег бы его в первые же дни своего пребывания в Персеполе. Арриан, в целом хорошо относившийся к Александру, по этому поводу пишет: «По-моему, однако, Александр действовал безрассудно, и не было здесь никакого наказания древним персам». Конечно, не было, потому что когда царь немного протрезвел, то сразу же сообразил, что наделал, – и бросился тушить пожар. А зачем его тогда тушить, если заранее все решил и обдумал, а вот если до тебя дошло, что не дело творишь, то тут все понятно и становится на свои места. Плутарх так и написал: «Но все сходятся в одном: Александр вскоре одумался и приказал потушить огонь». Только уже было поздно и исправить ничего было нельзя – великолепный дворец могучих персидских владык Дария и Ксеркса превратился в груду развалин. «Македонцы испытывали стыд из-за того, что такой славный город был разрушен царем, упившимся на пиру, но, серьезно обдумав это, они заставили себя поверить, что именно так и следовало разрушить город» (Курций Руф). А что им еще оставалось делать, не сознаваться же на весь мир в недостойном поведении своих командиров. А так вроде все красиво – сожгли Персеполь, мстя за Афины.

* * *

Македонская армия выступила в поход на Экбатаны, столицу Мидии. Позади была разоренная и выжженная земля, бывшая некогда сердцем великой империи Ахеменидов. На месте древней столицы остались лишь руины и огромное пепелище, где раньше стоял дворец Царя царей. А жизнь Александра вновь сделала крутой поворот. Юноша с яркими, восторженными глазами, в блестящих доспехах уходил за светлую линию горизонта. Тот, кого называли Сотер, уходил навсегда. А в кровавых сполохах вечерней зари, в отблеске далеких пожаров приходил другой, и глаза его были черны, как пепел сожженных городов. И имя было ему Искандер Двурогий, тот, кого на Востоке до сих пор зовут Проклятым.

Глава 5

Поступь грозного бога

Карающая длань

Македонская армия стремительно двигалась на север, на Экбатаны. По сведениям, которые получил Александр, Дарий был там и готовился дать македонцам бой. Но в действительности подобное решение было равносильно самоубийству, так как персидская армия насчитывала всего 6000 пехоты и 3000 всадников. План у владыки Востока был другой, и его исполнение зависело от того, какие действия предпримет Александр: если тот остановится в Персиде и Сузах, то и Дарий останется в столице Мидии, собирая войска и копя силы, выжидая удобный момент, чтобы атаковать врага. А если неугомонный Искандер двинется на север, то перс собирался развязать против него настоящую партизанскую войну – отступать в Гирканию и Бактрию, все сжигая и уничтожая на своем пути, собирая под свои знамена всех, кто был готов вступить в борьбу с завоевателями. Те времена, когда Дария в походах сопровождали гарем и громадные обозы, давно канули в Лету – все барахло и женщин Кодоман отправил к Каспийским воротам, а сам с войском стал ждать дальнейшего развития событий в Экбатанах. И дождался – Искандер выступил против него!

А Александр вел армию стремительными переходами, он опять стал бояться, что Дарий от него ускользнет. Подчиняя по дороге персидские племена, он ставил над ними сатрапов из местной аристократии, а сам все спешил и спешил на север. От руин Персеполя до Мидии его армия промаршировала за 12 дней, и там, к своей досаде, он узнал, что Дария в Мидии нет – не дождавшись подкреплений от скифов и кадусиев, разграбив сокровищницу, он ушел к Каспийским воротам. Эти ворота представляют узкий прибрежный проход у Каспийского моря, теперь называемый Горганским – рядом находится иранский город Горган. Для защиты от нападений с севера персидские цари возвели там ряд мощных укреплений, но Средние века строителем ворот стали считать Александра, а сами их стали называть Александровыми, якобы за них грозный царь загнал мифические народы Гог и Магог. А персидские аристократы уже встречали его на дальних подступах к Экбатанам и всячески демонстрировали свою лояльность. Хотя этот город, бывший сначала столицей Мидийского царства, а затем империи, созданной Киром, являлся мощнейшей крепостью – по сообщению Геродота, она была окружена семью рядами стен. Возвышавшиеся друг над другом зубцы были выкрашены в белый, черный, пурпурный, голубой, красный, серебряный и золотой цвета (соответственно пяти планетам, Луне и Солнцу). Именно Мидия была первой страной, которую завоевали персы, и именно здесь должна была, по идее, закончиться «Война Возмездия». И так думали очень многие в македонской армии, понимал ситуацию и сам Александр.

Именно здесь, в древней мидийской столице, царь и объявил о том, что отпускает домой греческие союзные контингенты и фессалийскую конницу – для них «Война Возмездия» закончилась, Эллада отомщена, а то, что будет происходить в дальнейшем, это уже его, Александра, дело. Постепенно грандиозное общеэллинское предприятие превратилось в личную войну между новым Царем царей и старым, и греки не обязаны были в ней участвовать. Но Александру не хотелось просто так отпускать таких отличных воинов, ему очень хотелось оставить их у себя: «Он полностью выплатил им условленную плату и еще прибавил от себя 2000 талантов. Он велел составить списки тех, кто на свой страх пожелал бы и дальше оставаться у него на службе; таких оказалось немало» (Арриан). Те, кто пожелал, – остались, остальные отправились домой. А сам царь решил надежно закрепиться в Экбатанах – Парменион переправил туда все сокровища из разграбленного Персеполя, а главным казначеем поставил Гарпала (пустил козла в огород). Гарнизон состоял из 6000 тяжелой пехоты и отряда мобильных войск и первое время должен был охранять казну и следить за порядком в новой провинции. Сам Александр с основной армией выступил против Дария дальше на север – война «Война Возмездия» закончилась и начиналась его личная война.

* * *

Александр так гнал свои войска вперед, что на одиннадцатый день пути прибыл в город Раги – последний крупный город Мидии на Востоке, дальше уже начиналась Гиркания. Войска были измучены невероятно – много людей отстало, лошади падали замертво, но царь спешил как одержимый, поимка Дария становилась его навязчивой идеей. С другой стороны, он прекрасно понимал, что пока жив бывший Царь царей, ему покоя не видать, и поэтому Кодоман был ему необходим – живой или мертвый. Но самое главное, это понимало и его окружение и рядовые солдаты, а потому разногласий по поводу продолжения похода пока не возникало. От города до Каспийских ворот один день пути, а Дарий их уже прошел, и перехватить его не удалось. Как Александр ни рвался вперед, а видя жалкое состояние своего воинства, был вынужден остановиться в Рагах на пять дней, давая отдых лошадям и людям. Сатрапом Мидии был назначен перс Оксидрат, которого македонцы освободили из тюрьмы в Сузах, где он сидел по приказу Дария – враг моего врага мой друг, и Александр счел этого человека достойным своего доверия. И только затем отдохнувшая македонская армия выступила в поход, благополучно миновала Каспийские ворота и продолжила движение на северо-восток, туда, где находился город Гекатомпил.

Но ситуация менялась стремительно, как в калейдоскопе, – к Александру примчались из лагеря Дария военачальник Багистан и сын сатрапа Вавилона Мазея Антибел. Вести, которые они привезли, поразили царя – в персидском лагере произошел переворот, командир конницы Набарзан, сатрап Бактрии Бесс, а также сатрап Арахосии и Дрангианы Барсаент арестовали Дария, заключив его под стражу. Вот тут-то и возникла перед Македонцем новая проблема – как ему дальше действовать? С одной стороны, вроде бы главный враг нейтрализован и можно вступать с мятежными вельможами в переговоры о его выдаче, с другой, если бы Дария ему хотели сдать, то послы от заговорщиков уже подъезжали бы к его лагерю. В итоге царь принял решение в своем духе – идти вперед, напасть на персидское войско, судя по всему деморализованное происшедшими событиями, и самому захватить Дария. По сообщениям очевидцев, закованного в цепи бывшего царя возили в повозке, и Александр полагал, что если будет действовать быстро, то сумеет догнать персов. Мобильный отряд, сформированный из гетайров, гипотоксотов и отборных пехотинцев – возможно, это были агриане – ринулся в погоню, остальная армия под командованием Кратера не спеша двинулась следом. Шли налегке – оружие и продовольствие на 2 дня, и в итоге на третьи сутки увидели покинутый персидский лагерь. «Врагов он не захватил, а про Дария узнал, что его везли, как арестованного, в крытой повозке. Власть его перешла к Бессу, и Бесса провозгласили начальником бактрийская конница и прочие варвары, бежавшие вместе с Дарием, кроме Артабаза, Артабазовых сыновей и наемников-эллинов. Они остались верны Дарию, но были не в силах помешать происходившему; поэтому они свернули с большой дороги и ушли сами по себе в горы, не желая принимать участия в затее Бесса и его сторонников» (Арриан). Теперь Александр уже знал наверняка, что во вражеских рядах произошел раскол и серьезное сопротивление он вряд ли встретит – противник будет стремиться уйти как можно дальше, избегая вступать в бой. К тому же ему стало известно о дальнейших планах предводителей персов: «У тех же, кто захватил Дария, наметился такой план: если они проведают, что Александр их преследует, они выдадут Александру Дария и будут за это щедро вознаграждены; если же они узнают, что он повернул обратно, то они соберут самое большое войско, какое только смогут, и сообща закрепят за собой власть. В данную минуту всем распоряжается Бесс, и как родственник Дария, и как сатрап страны, в которой сейчас все произошло» (Арриан). И сумасшедшая погоня под палящими лучами солнца продолжилась, нервное и физическое истощение стало достигать своего предела, но Македонец упорно гнал своих людей вперед. Мчались всю ночь и половину следующего дня, уже и лошади выбились из сил, когда удалось достигнуть селения, где накануне останавливался персидский отряд. Узнав у местных жителей короткую дорогу и понимая, что пехота этот рейд уже не выдержит, царь спешил 500 кавалеристов и, посадив на лошадей более-менее крепких гипаспистов, ринулся дальше в погоню. «Преследование было тягостным и длительным: за одиннадцать дней они проехали верхом три тысячи триста стадиев, многие воины были изнурены до предела, главным образом из-за отсутствия воды» (Плутарх). 3300 стадиев – это то расстояние, которое войска Александра прошли с тех пор, как узнали о пленении Дария, в общей сложности примерно 610 км. Последний отрезок пути мчались по безводной местности, за ночь прошли 74 км, остальные войска плелись более длинной, но менее трудной дорогой. И усилия Александра были вознаграждены – на рассвете был обнаружен вражеский лагерь и покидающие его отряды. То, что произошло дальше, походило на сумасшествие – царь дал своим вымотанным и измученным войскам сигнал к атаке! «Все проявили одинаковое усердие, но только шестьдесят всадников ворвалось во вражеский лагерь вместе с царем. Не обратив внимания на разбросанное повсюду в изобилии серебро и золото, проскакав мимо многочисленных повозок, которые были переполнены детьми и женщинами и катились без цели и направления, лишенные возничих, македоняне устремились за теми, кто бежал впереди, полагая, что Дарий находится среди них. Наконец они нашли лежащего на колеснице Дария, пронзенного множеством копий и уже умирающего» (Плутарх). А теперь вдумайтесь в смысл происходящего – 60 человек, обессилевших и еле державших в руках оружие, атакуют несколько тысяч человек! И не надо думать, что царь в лучшей форме, чем остальные, он такой же человек, как и все, и так же страшно устал и вымотался. И держится он лишь благодаря чудовищной силе воли, не давая расслабиться ни себе, ни людям. Персов в несколько раз больше, кажется, они одним ударом могут прихлопнуть зарвавшийся отряд, но этого не происходит, ибо они деморализованы полностью и один вид Искандера Двурогого повергает их в ужас. «Они шли без оружия и в беспорядке, и только немногие из них кинулись обороняться; большинство бежало без боя при одном виде Александра, да и те, кто вздумал сражаться, когда несколько человек было убито, обратились в бегство. Бесс и его единомышленники старались увезти с собой в повозке Дария, но когда Александр уже совсем настигал их, Сатибарзан и Барсаент, нанеся Дарию множество ран, бросили его и сами бежали с 600 всадников. Дарий немного времени спустя умер от ран раньше, чем его увидел Александр» (Арриан). И убийство Дария в данный момент не является чем-то необходимым – даже если он попадет к Искандеру в плен живым, это все равно ровным счетом ничего не изменит, не тот человек Двурогий, чтобы с кем-то делиться властью. Так бы и жил Кодоман в почетном плену, ни в чем себе не отказывая и наслаждаясь прелестями жизни, а победитель бы иногда таскал его с собой в походы, как когда-то царь Кир поступал с побежденным царем Крезом.

Но у страха глаза велики и, убив бывшего Царя царей, изменники вызвали на себя гнев Александра, который сразу же понял, к чему идет дело и что нового претендента на персидскую корону осталось ждать недолго. Но догонять убегавших врагов просто не было сил, и потому Царь царей позволил себе красивый жест – спрыгнув с коня, он снял свой царский плащ и накрыл им тело своего бывшего врага. Этим он не только выказал свое уважение к Дарию – он лишний раз подчеркнул, что является его преемником по праву. «Когда он (Дарий) умер, его погребли по-царски; дети его получили от Александра такое содержание и воспитание, какое они получили бы от самого Дария, останься он царем. Александр стал ему зятем. Когда Дарий скончался, ему было около 50 лет» (Арриан). А Македонец в этот момент действительно почувствовал себя полным властелином Азии – старый соперник погиб, а новый еще не появился. Со смертью Дария закончился организованный этап сопротивления захватчикам – дальше каждый сатрап будет воевать сам по себе.

* * *

«Воинов, погибших во время преследования Дария, Александр торжественно похоронил, израсходовав на это большую сумму; между оставшимися в живых участниками его похода он разделил тринадцать тысяч талантов. Большая часть лошадей пала от зноя, а те, которые выжили, уже ни на что не годились. Все деньги – сто девяносто тысяч талантов – были свезены в Экбатану, и заведовать этой казной был назначен Парменион» (Юстин). С одной стороны, такое назначение выглядит почетной отставкой – смерть Дария никак не влияла на планы Александра продолжать поход, и старый полководец мог стать лидером тех, кто будет против такого развития событий. А с другой стороны, это был очень ответственный пост, ибо коммуникации македонской армии растянулись страшно, и человек, который их контролировал, должен был быть сверхнадежным. Образно говоря, положение Пармениона на захваченных территориях становилось чем-то вроде положения Антипатра в Македонии – тоже фактически царский наместник с неограниченными полномочиями. Да и сумма в 190 000 талантов была просто астрономической и абы кому ее не доверишь, а ветеран никогда не давал повода усомниться в своей честности.

Сам Александр отправился к Гекатомпилам и через три дня достиг его, но в сам город входить не стал, а расположился лагерем рядом, давая отдых своим измученным войскам и поджидая основную армию, идущую следом. Диодор про этот город сообщает, что «Был он богат, изобиловал всякими съестными припасами, и Александр остановился там на несколько дней». Вскоре туда подтянулась и основная армия, войска отдыхали, предаваясь безделию после тяжких трудов. А все нехорошие мысли, как известно, происходят именно от безделья, и данный случай не стал исключением: «без всяких оснований распространились слухи, пущенные праздными солдатами, что царь, удовлетворенный достигнутым, решил теперь же вернуться в Македонию. Солдаты как безумные бросаются к своим палаткам и начинают упаковывать свой багаж для похода; можно было подумать, что был дан сигнал собираться в путь. Крик солдат, разыскивающих своих товарищей по лагерю, и грузящих повозки, достиг ушей царя». (Курций Руф). Судя по всему, именно смерть Дария послужила толчком для подобных настроений, македонцы, и не только рядовые солдаты, могли посчитать, что война уже закончена и пора возвращаться на родину. Царь впервые столкнулся с подобным явлением и, похоже, даже немного растерялся – спешно созвал военачальников на совет и попросил их повлиять на настроение солдат. Военачальники с поручением справились успешно, и когда царь выступал перед войсковым собранием, войска поддержали его идею о продолжении похода. Но единства уже не было и многие остались при своем мнении, к тому же не было уже идеи продолжения боевых действий: «Война возмездия» закончилась, Дарий мертв, а добра и так награблено достаточно. Но тем не менее армия в поход выступила.

Вторжение в Гирканию привело к захвату этой страны вплоть до берегов Каспийского (Гирканского) моря, все ее города были заняты царскими войсками. В этом регионе Македонец вновь столкнулся с племенами, жившими в недоступной местности, и явил себя настоящим мастером горной войны – племя мардов, надеявшееся на неприступность своих позиций, было разгромлено и просило пощады у завоевателя. «Тем временем царь продолжал путь, построив войско плотным квадратным строем, изредка посылая разведчиков обследовать местность. Впереди шли легковооруженные, за ними следовала фаланга, за пехотой шел обоз. Воинственность населения и природа этой труднопроходимой страны держали в напряжении внимание царя» (Курций Руф). К этому времени в лагерь Александра потянулись персидские вельможи, которые до этого сражались с ним с оружием в руках, и лишь смерть их повелителя Дария, заставила их склониться перед новым Царем царей. Но самое удивительное, что одним из первых на поклон к Александру явился не кто иной, как Набарзан – один из тех, кто поднял мятеж против Дария, но явился не просто наобум, а предварительно выговорив себе безопасность. В убийстве своего господина он не участвовал, а действия свои оправдывал заботой о благе Родины – вроде как лучше хотел, а вот получилось как всегда. Поверил ему Македонец или только сделал вид, неизвестно, но принял доброжелательно и обид не чинил. «Вскоре подошли к городу Гиркании, где был дворец Дария. Здесь Набарзан, получив обещание безопасности, встретил его обильными дарами. Среди них был Багой, юноша-евнух в расцвете юности и красоты, которого любил Дарий, вскоре полюбил его и Александр, он пощадил и Набарзана главным образом по просьбе этого юноши» (Курций Руф). А затем как прорвало, все спешили засвидетельствовать свою преданность новому господину, даже Артабаз с сыновьями, до конца хранившие верность Дарию, и что более всего удивительно – эллинские наемники. Персов царь принял с почетом, а эллинов карать не стал и принял к себе на службу, разбросав по разным подразделениям.

Город Задраката с царским дворцом был самым большим в Гиркании и он показался Александру подходящим для того, чтобы устроить войску отдых. Там неукротимый Македонец остановился на 15 дней, чтобы привести в порядок свои усталые войска, а затем армия двинулась дальше на Восток, на город Сузию, столицу сатрапии Арии. Видя, что дело плохо и ему не справиться со страшной опасностью, идущей с Запада, сатрап Арии Сатибарзан склонил свою гордую голову перед новым Царем царей – и Александр на радостях оставил ему сатрапию, как всегда приставив к персу македонца, только из войск почему-то дав последнему всего 40 гипотоксотов. Почему Александр допустил подобную ошибку, сказать трудно, скорее всего он настолько привык к тому, что назначенные им персы ведут себя соответственно своему новому положению, что практически перестал соблюдать в данном вопросе осторожность. И, как оказалось, зря – персидские перебежчики принесли ему весть, что Бесс надел царскую корону и провозгласил себя Царем царей под именем Артаксеркса, а это в корне меняло все дело.

* * *

Бесс не только объявил себя царем, он стал деятельно готовиться к предстоящей войне, собирая под свои знамена персов, бактрийцев и союзников – скифов. Вот теперь Александр действительно имел серьезный повод для продолжения боевых действий, объявляя Бесса узурпатором, он обосновывал свой поход дальше на Восток необходимостью уничтожения самозванца. И судя по всему, именно такая логика была понятна его солдатам, ибо одно дело – воевать практически по принуждению, а совсем другое – за идею, пусть и отвлеченную. При подготовке похода и выступлении на Бактрию все прошло гладко, Бесс и сам не подозревал, какую услугу он оказал Искандеру, узурпировав трон. Но у этой монеты была и другая сторона: узнав, что Бесс объявил себя царем, сатрап Арии Сатибарзан тут же изменил Александру – свой персидский царь на троне устраивал его гораздо больше, чем пришелец с далекого Запада. Македонский командир был убит вместе со всей своей немногочисленной легкой кавалерией, а Сатибарзан, подняв открытое восстание против захватчиков, в своей столице начал собирать войско. В итоге поход на Бактрию сорвать удалось, Бесс получал еще время для сбора войск, потому что Александр с частью армии выступил против мятежного сатрапа. Пройдя за два дня примерно 111 км, Царь царей приблизился к Артакоане – узнав о приближении грозного Двурогого Искандера, многие персидские воины просто-напросто разбежались, а Сатибарзан с 2000 всадников ушел в глубь страны. «Александр, разузнав, кто принимал участие в этом восстании и теперь покинул свои селения, разослал за ними во все стороны стремительную погоню; одних он казнил, других обратил в рабство. Сатрапом ариев он назначил Арсака перса» (Арриан). Пока Александр проводил карательные мероприятия, Кратер с основной армией держал в осаде Артакоану, подготовка к штурму велась и днем и ночью, и как только под городом появился царь, горожане сразу же стали просить пощады. Объявив главным виновником смуты Сатибарзана, они открыли ворота Искандеру и неожиданно были вознаграждены за свою мудрость: их не только пощадили, но и вернули имущество. В течение 30 дней вся область была покорена, и македонская армия вступила в Дрангиану – сатрап Барсаент, один из убийц Дария бежал к индам, но те, по сообщению Арриана, выдали его Александру, который тут же его казнил за предательство Дария.

Царь царей вел свою армию строго на юг, прямо на Фраду, столицу Дрангианы. Заняв город, Македонец расположился в царском дворце и предоставил отдых войску – казалось, ничто не предвещало беды. Но она пришла оттуда, откуда не ждали, и именно в эти дни Александр ощутил всю тяжесть и горечь власти.

* * *

Сначала цитата: «Александр видел, что его приближенные изнежились вконец, что их роскошь превысила всякую меру: теосец Гагнон носил башмаки с серебряными гвоздями; Леоннату для гимнасия привозили на верблюдах песок из Египта; у Филота скопилось так много сетей для охоты, что их можно было растянуть на сто стадиев; при купании и натирании друзья царя чаще пользовались благовонной мазью, чем оливковым маслом, повсюду возили с собой банщиков и спальников. За все это царь мягко и разумно упрекал своих приближенных. Александр высказывал удивление, как это они, побывавшие в стольких жестоких боях, не помнят о том, что потрудившиеся и победившие спят слаще побежденных. Разве не видят они, сравнивая свой образ жизни с образом жизни персов, что нет ничего более рабского, чем роскошь и нега, и ничего более царственного, чем труд? «Сможет ли кто-либо из вас, – говорил он, – сам ухаживать за конем, чистить свое копье или свой шлем, если вы отвыкли прикасаться руками к тому, что всего дороже, – к собственному телу? Разве вы не знаете, что конечная цель победы заключается для нас в том, чтобы не делать того, что делают побежденные?» (Плутарх). И ведь правильно все говорил, по делу, только во всем этом есть одно НО. Здесь получается, как в притче про богача, который видит соломинку в глазу бедняка и не замечает бревна в собственном: так и новоявленный Царь царей – посмотрел бы сначала на себя, прежде чем других поучать! Поэтому сделаем небольшой шаг назад, к тому моменту, когда македонская армия находилась в Гиркании и когда, собственно говоря, все и началось. И здесь опять без цитирования не обойтись, чтобы потом легче было понять смысл развернувшихся событий.

Все источники единодушно сходятся в том, что и греки, и македонцы обратили внимание на то, что поведение их царя стало существенно меняться во время похода в Гирканию, а если быть более точным, то сразу после смерти Дария. Длительное пребывание в Гекатомпиле и Задракате дало обильную пищу для размышлений как рядовому, так и высшему командному составу армии. «Теперь Александр решил, что намерения его осуществлены и власть непоколебима. Ему начала нравиться персидская изнеженность и роскошь азийских царей. Сначала он завел во дворце жезлоносцев и поставил на эту должность уроженцев Азии, затем сделал своими телохранителями виднейших персов, в том числе Дариева брата, Оксафра. Затем он надел персидскую диадему, хитон беловатого цвета, персидский пояс и прочие принадлежности персидского костюма, кроме штанов и кандии. Спутникам своим он дал багряные одежды и на лошадей надел персидскую сбрую. По примеру Дария он окружил себя наложницами; их было не меньше, чем дней в году, и они отличались красотой, так как были выбраны из всех азийских женщин. Каждую ночь они становились вокруг царского ложа, чтобы он мог выбрать ту, которая проведет с ним ночь. Все эти обычаи, однако, Александр вводил очень постепенно, придерживаясь обычно прежних: он боялся раздражить македонцев, но многих, которые упрекали его, ему удалось улестить дарами» (Диодор). Диодору вторит Юстин, возмущаясь недостойным, с точки зрения эллина и македонца, поведением царя: «Александр стал носить одежду персидских царей и диадему, что не было принято ранее у македонских царей; Александр как будто заимствовал законы у тех, кого победил. Чтобы эта одежда, если он станет носить ее один, не показалась от этого особенно ненавистной, он и друзьям своим приказал одеваться в длинные пурпурные одежды, расшитые золотом. Желая подражать персам в распущенности нравов не менее чем в одежде, он отобрал среди множества царских наложниц самых красивых и знатных по происхождению и проводил с ними ночи поочередно. Кроме того, он стал держать невероятно пышную трапезу, чтобы его образ жизни не казался слишком трезвым и скудным, стал с царственной роскошью справлять пиры с играми, совершенно забыв, что такие нравы ведут не к укреплению мощи, а к потере ее» (Юстин). Вновь видим взрыв негодования просвещенных эллинов, которые в своем закосневшем консерватизме и национализме напрочь забывают об очевидных и простых вещах. А забыли они о том, что Александр не эллин и никогда им не был! Он и македонец-то только наполовину, и не ему, ученику Аристотеля, быть поборником узкоплеменного греческого национализма. Он даже со своим учителем полностью разошелся во взглядах относительно тех же персов, которых Аристотель именует варварами, и надо сказать, что в этом вопросе Великий Македонец оказался умнее и прозорливее и дальновиднее Великого Ученого. У Александра в руках – власть, и в его воле строить свою империю так, как он считает нужным, не обращая внимания на вопли эллинов и ворчание македонцев, считающих, что на них свет клином сошелся. Македония теперь для царя – одна из частей его огромной державы, и он смотрит на мир более широко и объективно, чем его македонские подданные. «Война Возмездия» закончена, полномочия стратега-автократора Александр с себя сложил, и война, которую он теперь ведет, это его личная война. Соответственно меняется и роль армии – царь им платит, они за него воюют. Поэтому с их мнением он считается все меньше и меньше, справедливо полагая, что негоже наемникам указывать хозяину, что и как делать. Он – Царь царей, сын бога Амона, стоит над своими подданными на недосягаемой высоте, и ему оттуда видно гораздо лучше, что и как менять в этом мире. Однако, когда ему нужно, Александр вспоминает и о старых македонских традициях, в частности таком элементе, как войсковое собрание, и будет умело им пользоваться во время борьбы с высшим армейским руководством, противопоставляя простых солдат верховным командирам. Царь научился просто блестяще манипулировать мнениями разнообразных группировок, сталкивать их между собой и все время при этом, ослабляя своих противников, оставаться в выигрыше. Филипп II и Аристотель – вот те два человека, у которых Александр постигал науку, как пользоваться властью, став в итоге величайшим государственным деятелем эпохи. Свое время он значительно опередил и постоянно сталкивался с непониманием, а иногда и открытым сопротивлениям своим действиям, но в его руках была власть, и в его силах было скрутить в бараний рог всех недовольных. Но Македонец был достаточно умен и обладал огромным даром убеждения, к силе прибегая лишь в крайних случаях. «В эту пору во всем лагере все стали возмущаться тем, что Александр оказался таким выродком по сравнению с отцом своим Филиппом, что даже отрекся от своей родины и перенял те самые персидские нравы, вследствие которых персы были побеждены. А чтобы не показалось, что только он один опустился до порочной жизни тех, кто был побежден его оружием, он позволил также и своим воинам брать в жены тех пленных женщин, с которыми они были в связи, полагая, что у солдат будет меньше желания вернуться на родину, если в лагере они почувствуют некоторое подобие домашнего очага и семейной обстановки, и сами военные труды покажутся легче благодаря сладостям брака» (Юстин). Ход сам по себе очень толковый и грамотный, царь прекрасно разбирался в психологии своих солдат и поступил наилучшим образом в подобной ситуации. Но это касалось только греков и македонцев, а были еще персы и другие народы создававшейся империи, и к ним был нужен абсолютно другой подход.

Когда Александра начинают упрекать в том, что он копирует персидские нравы, то это не совсем правильно, он берет от них только то, что считает наиболее полезным и нужным, и стремится совместить с македонскими традициями. «Он впервые надел варварское платье, то ли потому, что умышленно подражал местным нравам, хорошо понимая, сколь подкупает людей все привычное и родное, то ли, готовясь учредить поклонение собственной особе, он хотел таким способом постепенно приучить македонян к новым обычаям. Но все же он не пожелал облачаться полностью в мидийское платье, которое было слишком уж варварским и необычным, не надел ни шаровар, ни кандия, ни тиары, а выбрал такое одеяние, в котором удачно сочеталось кое-что от мидийского платья и кое-что от персидского: более скромное, чем первое, оно было пышнее второго. Сначала он надевал это платье только тогда, когда встречался с варварами или беседовал дома с друзьями, но позднее его можно было видеть в таком одеянии даже во время выездов и приемов. Зрелище это было тягостным для македонян, но, восхищаясь доблестью, которую он проявлял во всем остальном, они относились снисходительно к таким его слабостям, как любовь к наслаждениям и показному блеску» (Плутарх). Но дело даже не в любви царя к наслаждениям, хотя и в этом нет пока ничего страшного, дело в том, что ему необходимо привязать к себе персидскую элиту и сделать из нее противовес македонским и греческим элементам своей державы. А если получится, то оптимальным решением было бы слияние македонской знати с персидской и появление аристократии нового типа – преданных лично своему царю и богу людей. Ибо представления Востока о царской власти как нельзя больше соответствовали его собственным представлениям о ней, и именно их он старался привить своим македонским подданным. «Первый среди равных», подобный взгляд на царскую власть македонцев уже не для Александра, для него это просто пережиток прошлого, очередной анахронизм. Сближение восточных и западных начал – вот теперь цель его внутренней политики, которую он будет неуклонно проводить в жизнь, кровью стирая различия между побежденными и победителями. «С этих пор он стал все больше приспосабливать свой образ жизни к местным обычаям, одновременно сближая их с македонскими, ибо полагал, что благодаря такому смешению и сближению он добром, а не силой укрепит свою власть на тот случай, если отправится в далекий поход. С этой же целью он отобрал тридцать тысяч мальчиков и поставил над ними многочисленных наставников, чтобы выучить их греческой грамоте и обращению с македонским оружием» (Плутарх).

И в рядах армии происходит раскол – одни начинают поддерживать царя, а другие встают в оппозицию. Не все из тех, кто Александра поддерживает, действительно проникаются его идеями и понимают суть проводимой царем политики, многие действуют по принципу «начальству видней», кто-то этим пытается что-то выгадать для себя, а некоторых просто положение обязывает. «Когда Александр увидел, что один из его ближайших друзей, Гефестион, одобряет его сближение с варварами и сам подражает ему в этом, а другой, Кратер, остается верен отеческим нравам, он стал вести дела с варварами через Гефестиона, а с греками и с македонянами – через Кратера. Горячо любя первого и глубоко уважая второго, Александр часто говорил, что Гефестион – друг Александра, а Кратер – друг царя» (Плутарх). Что ж, и это очень на тот момент правильное решение, обострять ситуацию смысла нет, и Македонец может надеяться, что постепенно все вокруг войдет в норму. А главное, покоренные народы начинают на равных с эллинами и македонцами принимать участие в завоевательных походах своего царя, подкрепления уже идут не только с Балкан, но и с азиатских областей. «Зоил привел 500 солдат из Греции, Антипатр прислал 3 тысячи из Иллирии, с Филиппом прибыло 130 фессалийских всадников, из Лидии – 2600 воинов-чужеземцев и 300 всадников того же племени. Приняв эти новые силы, царь вступил в страну воинственного племени дрангов» (Курций Руф).

* * *

А теперь о тех событиях, которые вошли в историю под названием «Заговора Филота» и вызвали такой большой резонанс в армии. Историки до сих пор спорят, был заговор в действительности или нет, был Филот коварным заговорщиком или стал невинной жертвой кровожадного тирана. На мой взгляд, не правы ни те, ни другие – все было гораздо проще. Дело в том, что самое подробное описание этого процесса сохранилось у Курция Руфа, писателя, которого трудно заподозрить в симпатиях к Александру, но его информация поистине ценнейшая. Однако и у других авторов есть чем дополнить Руфа, а потому в целом можно представить довольно ясную картину. И начнем с главного героя – Филота. «Филот, сын Пармениона, пользовался большим уважением среди македонян. Его считали мужественным и твердым человеком, после Александра не было никого, кто был бы столь же щедрым и отзывчивым» (Плутарх). Характеристика, многое объясняющая в его поведении, однако если к этому добавить что он был другом детства Александра, то занимаемое им общественное положение не удивляет. Блестящий командир тяжелой конницы гетайров, один из наиболее приближенных к царю людей, он неминуемо должен был вызывать зависть в среде высшего командного состава армии. «Однако высокомерием и чрезмерным богатством, слишком тщательным уходом за своим телом, необычным для частного лица образом жизни, а также тем, что гордость свою он проявлял неумеренно, грубо и вызывающе, Филот возбудил к себе недоверие и зависть. Даже отец его, Парменион, сказал ему однажды: «Спустись-ка, сынок, пониже» (Плутарх). Скажем так, зависть он мог возбудить только у людей, равных ему по положению, но никак не у царя, а вот недоверие у Александра заслужить мог. Но и то, не по какому-либо серьезному поводу, а исключительно благодаря пьяной похвальбе и невероятному самомнению. Александр был очень внимателен ко всему, что касалось его персоны, а потому за Филотом было установлено негласное наблюдение – шпиона засунули прямо к нему в постель! «Филот нередко, выпив вина, хвастался перед возлюбленной своими воинскими подвигами, приписывая величайшие из деяний себе и своему отцу и называя Александра мальчишкой, который им обоим обязан своим могуществом. Женщина рассказала об этом одному из своих приятелей, тот, как водится, другому, и так молва дошла до слуха Кратера, который вызвал эту женщину и тайно привел ее к Александру. Выслушав ее рассказ, Александр велел ей продолжать встречаться с Филотом и обо всем, что бы она ни узнала, доносить ему лично» (Плутарх). Но, судя по всему, кроме пустой похвальбы, не было действительно ничего, недаром Филот так долго продержался на своем посту, и поскольку дело свое знал отлично, то и претензий к нему пока не возникало. А потому лихой вояка своего поведения не изменил, и все шло своим чередом. «Ни о чем не подозревая, Филот по-прежнему бахвалился перед Антигоной и в пылу раздражения говорил о царе неподобающим образом. Но хотя против Филота выдвигались серьезные обвинения, Александр все терпеливо сносил – то ли потому, что полагался на преданность Пармениона, то ли потому, что страшился славы и силы этих людей» (Плутарх). Не думаю, чтобы Александр очень страшился «этих людей»: все-таки он царь, а время военное, у него вся полнота власти и при случае он мог бы и силу применить, благо не впервой. Скорее всего просто не обращал пока на все это внимания, исходя из принципа «Собака лает, караван идет».

Но все изменилось, когда македонская армия вступила в Дрангиану и заняла Фраду. «В это время один македонянин по имени Димн, родом из Халастры, злоумышлявший против Александра, попытался вовлечь в свой заговор юношу Никомаха, своего возлюбленного, но тот отказался участвовать в заговоре и рассказал обо всем своему брату Кебалину. Кебалин пошел к Филоту и просил его отвести их с братом к Александру, так как они должны сообщить царю о деле важном и неотложном. Филот, неизвестно по какой причине, не повел их к Александру, ссылаясь на то, что царь занят более значительными делами. И так он поступил дважды. Поведение Филота вызвало у братьев подозрение, и они обратились к другому человеку. Приведенные этим человеком к Александру, они сначала рассказали о Димне, а потом мимоходом упомянули и о Филоте, сообщив, что он дважды отверг их просьбу. Это чрезвычайно ожесточило Александра. Воин, посланный арестовать Димна, вынужден был убить его, так как Димн оказал сопротивление, и это еще более усилило тревогу Александра: царь полагал, что смерть Димна лишает его улик, необходимых для раскрытия заговора» (Плутарх). И здесь есть один момент, на который стоит обратить особое внимание – если допустить, что Филот – глава заговорщиков и готовит покушение на жизнь царя, то почему он сразу не начинает действовать? Что мешало ему уничтожить эту сладкую парочку, или уж если на то пошло, то самого царя, благо на правах близкого друга имел такую возможность? Но нет, ничего не происходит, все как было, так и осталось, двигаясь своим чередом – командир гетайров и царю ничего не говорит, и сам ничего не делает, как-то даже странно получается. А теперь вспомним аналогичную ситуацию, в которой оказался его отец Парменион, когда узнал о доносе на Линкестийца – тут же доложил царю и особенно не рассуждал, виноват обвиняемый или нет. Зато и вопросов к старому ветерану никаких не было, наоборот, выказывалось только высочайшее доверие. А вот его сыну житейской мудрости явно не хватило, игнорируя тревожные сигналы, он в первую очередь компрометировал себя и отца. Утратил командир тяжелой конницы бдительность, потерял чувство реальности, образно говоря, зажрался, и в итоге разразилась катастрофа.

«Царь, призвав Филота к себе в шатер, сказал: «Кебалин заслуживает крайнего наказания, если он два дня скрывал заговор против моей жизни, но он утверждает, что в этом виновен ты, Филот, так как он немедленно сообщил тебе о полученных им сведениях. Чем теснее наша с тобой дружба, тем более преступно твое укрывательство, и я признаю, что оно подходило бы больше Кебалину, чем Филоту. У тебя благосклонный судья, если еще может быть опровергнуто то, чего не следовало делать». На это Филот, совершенно не смутившись, если судить по его лицу, ответил, что Кебалин действительно сообщил ему слова развратника, но он не придал им значения, опасаясь, что вызовет у других смех, если будет рассказывать о ссорах между влюбленными; но раз Димн покончил с собой, конечно, не следует молчать, что бы это ни было. Затем, обняв царя, он стал умолять, чтобы он судил о нем по прошлому, а не по его ошибке, состоящей в умолчании, а не в действии. Мне трудно сказать, поверил ли ему царь или затаил свой гнев в глубине души; но он дал ему правую руку в залог возобновления дружбы и сказал, что ему действительно кажется, что Филот пренебрег доносом, а не скрыл его умышленно» (Курций Руф). И действительно, если внимательно изучать хронологию событий, то складывается такое впечатление, что в данный момент Александр поверил Филоту, по крайней мере, пришел к выводу что тот действительно не заговорщик, а обыкновенный раздолбай. А вот дальше расклад уже стал другой.

Александр собирает наиболее приближенных ему полководцев на совет и там вновь заставляет Никомаха повторить весь рассказ. И реакция высших македонских командиров была совершенно предсказуемой: «Кратер, будучи дороже царю многих друзей, из соперничества недолюбливал Филота. Кроме того, он знал, что Филот часто докучал Александру восхвалением своей доблести и своих заслуг и этим внушал подозрения если не в преступлении, то в высокомерии. Думая, что не представится более удобного случая уничтожить соперника, Кратер, скрыв свою ненависть под видом преданности царю, сказал следующее: «Он ведь всегда сможет составить заговор против тебя, а ты не всегда сможешь прощать его. Ты не имеешь оснований думать, что человек, зашедший так далеко, переменится, получив твое прощение. Он знает, что злоупотребившие милосердием не могут больше надеяться на него. Но даже если он сам, побежденный твоей добротой, захочет успокоиться, я знаю, что его отец, Парменион, стоящий во главе столь большой армии и в связи с давним влиянием у своих солдат занимающий положение, немногим уступающее твоему, не отнесется равнодушно к тому, что жизнью своего сына он будет обязан тебе. Некоторые благодеяния нам ненавистны. Человеку стыдно сознаться, что он заслужил смерть. Филот предпочтет делать вид, что получил от тебя оскорбление, а не пощаду» (Курций Руф). Ситуация один в один напоминает ту, которая сложилась несколько лет назад, когда разбирали дело Линкестийца, – тогда высшие армейские командиры, словно свора бешеных псов, набросились на свою жертву и буквально разорвали его. Ни о каком чувстве товарищества в этой волчьей стае и речи быть не может, каждый ждет ошибки другого, чтобы уничтожить его и урвать кусочек от власти поверженного. Во время разбора дела Филота все это высветилось с пугающей ясностью, но самыми показательными будут войны диадохов, когда вчерашние соратники начнут с остервенением резать друг друга на просторах огромной империи. Именно зависть и ненависть своих соратников по оружию сгубили сына Пармениона, он это и сам прекрасно понимал, недаром, когда его арестовывали, он воскликнул: «Жестокость врагов моих победила, о царь, твое милосердие!» (Курций Руф).

А что же Александр, неужели он не видел того, что происходит, и не понимал смысла событий, прислушиваясь к словам своих друзей? Все он прекрасно осознавал и цену своим полководцам знал – скорее всего именно в этот момент и вспомнились все выходки Филота, его болтовня и хвастовство, и неуважение к царской особе, и наплевательское отношение к божественной сущности своего повелителя. И, конечно же, он не мог наплевательски отнестись к мнению своих военачальников, которые единым фронтом выступили против Филота. Все это в совокупности и дало тот печальный результат, о котором теперь знают все. А вот с Парменионом сложнее – представитель старой македонской знати, соратник царя Филиппа, он мог служить знаменем оппозиции и быть поборником македонских обычаев. Царь и так предусмотрительно убрал его из действующей армии, а здесь представился шанс разом с ним покончить и навсегда избавиться от проблемы. Александр не был бы Александром, если бы до конца не использовал сложившуюся ситуацию, нанося удар по Филоту, он в конечном итоге целил в Пармениона. И здесь Македонец вновь явил себя блестящим политиком – взял да и созвал войсковое собрание, то самое собрание, которое, по его представлениям, являлось пережитком прошлого – когда было надо, мог поступиться и принципами. «По древним обычаям Македонии, приговор по уголовным преступлениям выносило войско, в мирное время это было право народа и власть царей не имела значения, если раньше не выявилось мнение масс» (Курций Руф). Хотя с другой стороны, может показаться, что царь сильно рисковал, обращаясь напрямую к македонцам – а вдруг не пойдут ему навстречу и оправдают Филота? Но Александр знал, что делал, и хотя сначала собрание было сочувственно настроено к обвиняемому, однако речи командиров и подстрекательства царских телохранителей сделали свое дело: «Тогда взволновалось все собрание, и первыми стали кричать телохранители, что предателя надо разорвать на куски их руками» (Курций Руф). Но Гефестион, Кратер и Кен настояли на допросе с пристрастием – и не только для того, чтобы выбить показания, а просто чтобы доставить удовольствие царю да заодно и себе. «Затем его стали терзать изощреннейшими пытками, ибо он был осужден на это и его пытали его враги в угоду царю. Сначала, когда его терзали то бичами, то огнем и не для того, чтобы добиться правды, но чтобы наказать его, он не только не издал ни звука, но сдерживал и стоны. Но когда его тело, распухшее от множества ран, не могло больше выдержать ударов бича по обнаженным костям, он обещал, если умерят его страдания, сказать то, что они хотят» (Курций Руф). А хотели они услышать о виновности Пармениона – и услышали, только вот от участия в заговоре Димна бывший командир гетайров отказывался категорически. «Но палачи, снова применив пытки и ударяя копьями по его лицу и глазам, заставили его сознаться и в этом преступлении» (Курций Руф). Раз сознался – значит, виноват, и по македонскому обычаю всех обвиняемых побили камнями, правда, Арриан сообщает, что их закидали дротиками. Но сути дела это не меняет, Александр получил то, что хотел, а заодно и другим преподал наглядный урок – смотрите, все под царем ходите!

А в лагере тем временем царила паника: «Между тем всадники, все благородного происхождения и особенно близкие родственники Пармениона, как только распространился слух о пытках, которым подвергается Филот, опасаясь древнего македонского закона, по которому родственники замышлявшего убийство царя подлежат казни вместе с виновным, частью покончили с собой, частью бежали в горы и пустыни. Весь лагерь был охвачен ужасом, пока царь, узнав об этом волнении, не объявил, что отменяет закон о казни родственников виновного» (Курций Руф). Словом, ничего личного, просто так было надо в высших государственных интересах. Но, как известно, мнение толпы переменчиво, и едва Филота не стало, как по лагерю поползли слухи, что он казнен безвинно. И тогда Александр бросил им на суд новую жертву – Линкестиец, бывший командир фессалийской кавалерии, дождался своего часа. Ему даже не дали возможности оправдаться и сразу закололи копьями. А старый Парменион был убит у себя во дворце, когда прогуливался по саду со своими военачальниками, накануне получившими приказ от царя, и, ни о чем не подозревая, мирно разговаривал со своими убийцами. Внезапно один из его приближенных, Клеандр, вытащил меч и ударил полководца в бок, а когда тот, обливаясь кровью, упал на землю, хладнокровно перерезал ему горло. Желая показать свою преданность царю, остальные окружили распростертое тело и принялись рубить и колоть его мечами, хотя старый воин был уже мертв. Узнав об убийстве, войска едва не взбунтовались, и лишь когда огласили царское письмо, где Александр разъяснял ситуацию, если и не успокоились, то, по крайней мере, не пошли на открытый мятеж. Так закончилось «Дело Филота», которым царь воспользовался, чтобы нейтрализовать возможную оппозицию в высшем армейском руководстве. И главную роль в нем сыграли именно взаимоотношения между руководителями военной верхушки, а Александр просто вовремя направил его в нужное русло и весьма искусно обставил дело так, что обвиняемые были казнены по приговору войскового собрания. «Так Александр избавился от большой опасности, не только смерти, но и ненависти, ибо Пармениона и Филота, его первых друзей, можно было осудить только при явных уликах виновности, иначе возмутилась бы вся армия» (Курций Руф).

* * *

Железной рукой, выкорчевав измену мнимую и настоящую, Александр стал готовить поход на юг, в земли Арахосии. И здесь царь произвел небольшую реорганизацию в войсках – конницу гетайров он разделил на два отряда, один под командованием Гефестиона, другой под командой Клита, резонно посчитав, что нельзя, чтобы это элитное подразделение было сосредоточено в одних руках. А далее Македонец сделал то, за что именно его по праву можно считать родоначальником штрафных батальонов: «Александр, считая необходимым отделить от остального войска тех, кто открыто, как он узнал, оплакивал Пармениона, образовал из них особый отряд и во главе его поставил Леонида, некогда связанного с Парменионом близкой дружбой. Это были люди, ненавистные царю» (Курций Руф) – в том, какая их ждала судьба, можно было не сомневаться. А затем македонская армия из Фрады двинулась на юг, подчиняя земли Дрангианы – дойдя до излучины Этимандра (современный Гильменд), она сделала петлю и повернула на северо-восток, практически подходя к землям индов. Поход на Индию Александр уже держал в уме, но время еще не пришло, и его главной целью был теперь Бесс, а соответственно и поход на Бактрию. Но тут до него дошла тревожная весть – в Ариане вновь объявился Сатибарзан с отрядом конницы и жители снова восстали. Сам царь в данный момент оставить армию не мог и потому послал на подавление мятежа отряды Артабаза, Эригия и Карана, а с севера на Ариану выступил сатрап парфян Фратаферн. Вот это интернациональное войско и занялось поисками неуловимого перса – а в итоге отряды Эригия и Карана натолкнулись на Сатибарзана, который шел с 2000 всадников. Сатрап не струсил и не ударился в бегство при виде македонских штандартов, а развернул войска в боевой порядок и ударил по врагу. Сражение было яростным и жестоким, персы рубились до тех пор, пока Сатибарзан, пораженный копьем в лицо, не пал в поединке с Эригием – оставшись без командира, они сдались, а голову сатрапа македонец отвез Александру. Так погиб доблестный Сатибарзан – последний защитник державы Ахеменидов, до конца сражавшийся против иноземных захватчиков: Бесса назвать так просто язык не поворачивается. Большую часть времени новоявленный Артаксеркс проводил в пирушках и попойках, ругая Дария и восхваляя себя, любимого, рассказывая приближенным о том, как лихо он расправится с Двурогим.

А царь в это время заложил очередную Александрию, вошедшую в историю как Александрия Арахосия, и через горы двинулся на север, стремясь поскорее прийти в Бактрию. «Войско, заведенное в эту пустынную местность без следов человеческой культуры, претерпело все, что только можно претерпеть: голод, холод, утомление, отчаяние. Многие погибли от непривычно холодного снега, многие отморозили ноги, у большинства же людей пострадали глаза. Утомленные походом воины в изнеможении ложились прямо на снег, но мороз сковывал их неподвижные тела с такой силой, что они совершенно не могли сами подняться. Оцепенение с них сгоняли товарищи, и ничем другим, как принуждали двигаться. Тогда возвращалось к ним жизненное тепло, и их члены получали силу. Кому удавалось войти в хижины варваров, те быстро приходили в себя. Однако мгла была столь густа, что жилье обнаруживали только по дыму. Местные жители, никогда ранее не видавшие чужеземцев, при виде вооруженных людей леденели от страха и предлагали им все, что было в их хижинах, умоляя о пощаде. Царь пешком обходил войско, поднимая лежавших на земле и поддерживая тех, кому трудно было идти. Он появлялся, не щадя сил, то в первых рядах, то в центре, то в арьергарде» (Курций Руф). Переход через Гиндукуш был необыкновенно тяжел, но тем не менее войско перевалило через него за 17 дней, и здесь, у подножия гор, вновь стали возводить город – Александрию Никею, в которой царь поселил 7000 македонских ветеранов и тех, кто был негоден для несения службы.

А между тем объявился Бесс – узнав о приближении армии Александра, он прекратил попойки и начал выжигать и разорять земли у подножия Гиндукуша, рассчитывая, что пустыня, в которую он превратил землю, остановит Македонца. Всего в войске самозваного Артаксеркса было около 8000 бактрийцев и отряды скифских наемников – для решающего сражения мало, а для партизанской войны достаточно. И Бесс, и его окружение надеялись, что Искандер на Бактрию не пойдет, а двинется в Индию – до нее рукой подать, да и о богатстве тех земель рассказывают легенды. Но они плохо знали Двурогого – в данный момент его целью был Бесс, и покарать его было не только делом чести для Александра, это должен был быть показательный урок всем, кто еще захочет примерить на себя корону персидских царей. И потому вопрос о вторжении в Индию на повестке дня перед Александром не стоял, а его войска продолжали движение на север, в Бактрию. Сам поход был тяжелейшим, двигались с огромным трудом по причине глубочайшего снега и полного отсутствия съестных припасов, солдаты не имели возможности даже развести костры по причине отсутствия деревьев. И когда до Бесса и его окружения дошло, что вторжения в Индию не будет, а страшный враг приближается к ним, то всех охватила паника. Бросив Бактрию, область, где когда-то он был сатрапом, на произвол судьбы, Бесс ринулся на север, переправился через Окс (современная Амударья), и ушел в глубь Согдианы: все суда, на которых он перевозил своих людей, были сожжены. А бактрийская кавалерия, видя бегство командующего, тут же разъехалась по домам – им не хотелось идти вслед за ним в чужие земли, и воевать за чужую страну.

А армия завоевателей, несмотря на огромные трудности, неотвратимо приближалась, хотя проблема снабжения приняла катастрофический характер. Поскольку про хлеб забыли уже давно, то солдатам приходилось питаться речной рыбой и травой, а когда не стало и этой еды, командование было вынуждено отдать приказ резать вьючных животных, чтобы хоть как-то поддержать силы в изможденных до последней крайности людях. После труднейшего перехода македонцы заняли город Драпсак, и здесь царь дал отдых своему измученному войску – предстоял новый бросок вперед, необходимо было как можно быстрее подчинить Бактрию и идти к реке Окс, пока узурпатор не успел собрать войска в Согдиане. Приведя свою армию в порядок, Александр наносит стремительный удар – два крупнейших города страны, Аорн и Бактры он берет с ходу, вражеское сопротивление сломлено окончательно. А дальше все происходит по отработанной схеме – македонский командир с гарнизоном занимает крепость в Аорне, а гражданскую власть над покоренной территорией принимает Артабаз. Больше задерживаться в Бактрии смысла не было, и Александр повел армию на Север, к реке Окс (современная Амударья), за которой лежали земли Согдианы и где, по слухам, Бесс собирал новое войско. Оставив громадный обоз и всю захваченную добычу в Бактрах, царь повел свое войско форсированным маршем через безводные равнины – теперь трудности перехода начались и здесь, но уже другого плана. «Итак, сначала стал падать дух воинов, затем их силы. Было трудно и стоять на месте, и идти вперед. Лишь немногие по совету местных опытных людей запаслись водой. Этим они на недолгое время ослабляли жажду; но потом от сильной жары она снова возникла. Воины выпивали до последней капли все вино и масло, и это вызывало у них такое наслаждение, что они переставали бояться возвращения жажды. Обычно, отяжелев от чрезмерно выпитой жидкости, они не могли больше ни нести оружие, ни идти, и не имевшие воды казались тогда счастливее, ибо у их товарищей начиналась рвота и жадно выпитая влага выбрасывалась наружу» (Курций Руф). Это был очень тяжелый и мучительный переход, но когда Александр вместе с передовыми частями достиг Окса, возникли другие непредвиденные трудности. Для основной армии, которая еще находилась в пути, были зажжены огромные костры, чтобы люди могли по ним сориентироваться, а воинам, которые первыми достигли реки, царь велел наполнять водой сосуды и идти навстречу своим умиравшим от жажды товарищам, чтобы оказать помощь. В итоге получилось все с точностью до наоборот, а люди, поглощавшие воду в огромном количестве, стали задыхаться и умирать, что привело к неоправданным потерям, которые даже превзошли боевые. Всю ночь, пока подходили отряды, царь разъезжал вдоль берега, контролируя их размещение, и лишь под утро, валясь с ног от усталости, удалился к себе в шатер. Да и следующий день выдался для него не из легких – берега Окса были лишены леса, а все лодки сжег Бесс во время своего бегства. Опыт форсирования водных преград у Македонца был большой, и как когда-то на Истре против трибаллов, он велел своим войскам переправляться на мехах набитых соломой. Те из воинов, которые переправились первыми, тут же формировали цепь охранения, которая становилась все больше, по мере того как остальная армия перебиралась через Окс. Переправа была закончена на шестой день, и никаких попыток ей помешать не произошло, хотя момент для этого был очень удачный и если бы противник имел намерение остановить движение македонской армии, то он мог это сделать именно здесь – используя и природные условия, и сложившуюся тактическую ситуацию. Но Бессу и в голову не пришло организовать сопротивление завоевателям на выгодном естественном рубеже, он фактически свободно впустил вражескую армию в страну. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения согдийских полководцев, не раздумывая долго, эти люди действия схватили самозваного Артаксеркса, сорвали с него царские регалии и отправили гонцов к Александру с предложением о выдаче Бесса. Главные участники переворота, военачальники Спитамен и Датаферн, сами на встречу с Двурогим ехать не рискнули, предпочитая все переговоры вести через гонцов. Теперь оставалось только ждать, какое решение примет Завоеватель.

* * *

Почему Спитамен и Датаферн решили сдать Македонцу Бесса? Здесь, на мой взгляд, есть две причины: первая – они убедились в полной никчемности новоявленного Царя царей, который только за пиршественным столом был горазд воевать с Искандером. Мало того, что его собственная армия разбежалась, и он пришел в Согдиану практически без войска – Бесс не сумел организовать местных аристократов и народ на борьбу с врагом, чтобы остановить войско Александра на берегах Окса. И в итоге получилось, что этот Артаксеркс на своем хвосте притащил в страну македонскую армию! А вторая причина вытекала из первой – и Спитамен, и Датаферн, и многие другие согдийские аристократы прекрасно понимали, что Искандеру нужен именно Бесс и никто другой – его поход к берегам Окса связан именно с желанием поскорее поймать узурпатора, и сурово его покарать. И вывод напрашивался сам собой – если отдать беглеца Александру, то и вторжения в Согдиану не будет. Решение вполне логичное и объяснимое, к тому же Бесс по большому счету – для согдийцев никто, и выкупить его головой страну от разорения представлялось наиболее оптимальным вариантом.

А вот дальше источники между собой расходятся – по сообщению Арриана, узурпатор был схвачен отрядом Птолемея в селении, куда его доставили воины Спитамена. «Александр приказал вести его голым, в ошейнике и поставить справа от дороги, по которой Александр должен был пройти с войском. Птолемей так и сделал. Александр, увидев Бесса, остановил свою колесницу и спросил его, почему он Дария, своего царя и к тому же родственника и благодетеля, сначала арестовал и вез в цепях, а затем убил. Бесс ответил, что поступить так решила вся свита Дария – не он один, рассчитывая таким образом войти в милость у Александра. После этих слов Александр велел бичевать его, а глашатаю разгласить те обвинения, которые он предъявил Бессу в своем допросе. Бесса после этого бичевания отослали в Бактры на казнь. Так пишет о Бессе Птолемей. Аристобул же рассказывает, что Бесса привели к Птолемею Спитамен и Датаферн и что они передали его Александру голого и в ошейнике».

А вот по сообщению Курция Руфа, Спитамен привел пленника прямо в лагерь Александра: «Туда же был приведен Бесс, не только связанный, но и лишенный всякой одежды, Спитамен держал его за цепь, привязанную к шее; зрелище угодное как варварам, так и македонцам. Спитамен сказал: «Отомстив сразу за тебя и за Дария, моих царей, я привел убийцу своего господина, схватив его по им же данному примеру. Открыл бы Дарий глаза, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Встал бы он из мертвых! Ибо он не заслужил такой казни и достоин отмщения». Александр, похвалив Спитамена, обратился к Бессу: «Какой зверь обуял своим бешенством твою душу, когда ты столь дерзко связал, а затем убил своего царя и благодетеля? Этим злодейством ты приобрел только ложный царский титул». Тогда тот, не осмеливаясь оправдывать свое преступление, заявил, что царский титул он захватил, чтобы передать свой народ Александру, что если бы не он, то царскую власть захватил бы другой. Тогда Александр велел приблизиться Оксатру, брату Дария, который был в числе его телохранителей, и передал ему Бесса, чтобы варвары, распяв его на кресте и отрубив уши и нос, пронзили его стрелами, а потом сохранили труп, не позволяя садиться на него даже птицам». По Диодору, Александр «Бесса передал на казнь брату Дария и другим его родственникам; они всячески издевались над ним и увечили его: разрубали тело на маленькие куски и стреляли кусками из пращей». В принципе, все то же самое, только разница в деталях, хотя интересно другое – встречались ли действительно Спитамен и Александр и был ли Искандер Двурогий знаком с человеком, который станет самым страшным и опасным его врагом? Согдийские аристократы жестоко просчитались, думая, что, выдав Завоевателю Бесса, они спасут свою страну от вторжения – однако в этой ошибке нет их вины, ибо для этого надо было очень хорошо знать характер Македонца.

Но трудные времена наступали не только для них – сын бога Амона даже не подозревал, с чем он столкнется на этом берегу Окса. Именно здесь он впервые увидит, что такое народная война, когда вся страна, аристократы и крестьяне, воины и ремесленники встанут плечом к плечу, чтобы отразить вражеское нашествие. У непобедимого Завоевателя будет гореть земля под ногами, а его победоносные войска впервые узнают, что такое поражение. Несколько лет боев в Согдиане станут труднейшими в полководческой карьере Александра, и именно здесь впервые будет надломлен боевой дух македонской армии.

Выжженная земля

В 30 км к югу от развалин Милета находится небольшой городок Дидим. Сейчас это довольно популярный у капиталистов курорт, а вот в древности здесь находился один из четырех самых известных оракулов – вместе с Дельфами, Додоной и Клароссом (к северу от Эфеса). Если ехать в город с севера, то прямо на въезде можно будет увидеть гигантские колонны – то, что осталось от величественного храма Аполлона, одного из самых грандиозных сооружений античности. Этот храм с перерывами строили более 600 лет, но до ума так и не довели, а потом пришло христианство, и ни о каком строительстве речь уже не шла. Так вот, вплоть до Греко-Персидских войн главными жрецами храма из поколения в поколение были члены рода Бранхидов, глава которого, Бранх, по преданию был родом из Дельф. А затем началось великое противостояние Эллады и Державы Ахеменидов, и когда армия царя Ксеркса в 479 г. до н. э. была разгромлена греками при Платеях, то разъяренный владыка велел разрушить оракул. Вот тут-то жрецы Бранхиды и явили себя с самой нехорошей стороны: взяли да и выдали персам все сокровища, которые столетиями копились в храме. Но этим они возбудили против себя такую ненависть жителей Милета, что, опасаясь за свои жизни, попросили Царя царей переселить их куда-нибудь подальше. А тот долго не раздумывал и отправил их далеко на Восток, на границу Бактрии и Согдианы. Там они построили небольшой городок и спокойно жили вдали от эллинского мира, пытаясь сохранить свои греческие традиции, хотя несколько поколений уже говорило на двух языках – греческом и персидском. Но тяжкий грех осквернения святилища их предками лежал на них по-прежнему – а это, как мы помним, в Элладе считалось одним из самых страшных преступлений, против богохульников даже начинали «Священные войны». Так они и жили себе спокойно на далекой окраине великой империи, пока в один прекрасный день под городом не появились фаланги Искандера Двурогого. Курций Руф писал, что «они приняли царя с радостью и сдались ему всем городом». Вроде бы все хорошо, все правильно, но тут Александр вспоминает о совершенном много лет назад преступлении и велит собрать всех уроженцев Милета, которые служат в его армии. Зная о ненависти, которую они всегда питали по отношению к Бранхидам за их измену, царь предоставляет ионическим грекам возможность самим решить судьбу потомков предателей, нисколько не сомневаясь в конечном результате. И здесь мы видим, что Македонец опять схитрил – когда судили Филота, он воспользовался войсковым собранием, а сейчас – жителями Милета; с другой стороны, он вновь натянул на себя маску поборника эллинских ценностей, желая продемонстрировать всему эллинскому миру свое благочестие. Но к его большому удивлению, те, кто решал судьбу Бранхидов, к единому мнению не пришли, и их позиции по вопросу оказались прямо противоположными – Александр же, видя, что никакого решения по проблеме нет, заявил, что поступит так, как считает нужным. Но царь думал недолго, очевидно, судьбу этого городка он решил заранее. И когда на следующий день к нему вновь явились представители Бранхидов, Царь царей взял с собой отряд и вступил в город, пока ничем не обнаруживая своих намерений. И пока он отвлекал разговорами городских старейшин, тяжелая пехота брала город в кольцо – по команде они должны были ворваться за стены и перебить жителей всех до единого, а само прибежище святотатцев и осквернителей разграбить и стереть с лица земли.

И как только прозвучал сигнал боевой трубы, македонцы лавиной ринулись в город, убивая всех на своем пути, – приказ царя был понятен и толкований не допускал. Резали всех подряд, от мала до велика, кровь, стекая ручейками по улицам, собиралась в небольшие лужи, по которым топали обутые в тяжелые сандалии ноги завоевателей. Вышибая двери, озверелая солдатня врывалась в дома, рубила спрятавшихся хозяев, а затем начинала растаскивать поколениями нажитое добро. В разграбленные жилища швыряли факелы, и столбы дыма медленно потянулись к ярко-синему небу. Перебили всех, вплоть до младенцев, а когда утих пожар, стали разрушать дома и городские постройки, засыпая камнями и битым кирпичом заваленные трупами улицы. У Курция Руфа сохранилось описание того, что по приказу Александра сделали его люди с беззащитным городом: «И вот повсюду избиваются безоружные, и не могут смягчить жестокость врагов ни мольбы, ни священные покрывала взывающих к ним на общем с ними языке. Наконец, чтобы от города не осталось следа, стены его разрушаются до самого основания. Не только вырубают, но даже выкорчевывают деревья в священных рощах и лесах, чтобы на этом месте была обширная пустыня с бесплодной землей, лишенной даже корней деревьев. Если бы все эти меры были приняты против самих изменников, то они показались бы справедливой местью, а не жестокостью, теперь же вину предков искупили потомки, которые даже не видели Милета, а потому и не могли предать его Ксерксу». Конечно, можно предаться рассуждениям о том, что не мог царь поступить по-другому, что в армии были смутные настроения, и требовалось продемонстрировать солдатам почитание богов, что скверна, которой были заражены предки горожан, распространялась и на них, а по греческому менталитету подобному кощунству срока давности нет. Много можно рассуждать на подобные темы и придумывать научные определения таким деяниям, но как это ни назови, а убийство детей и женщин всегда останется подлостью, а уничтожение маленького беззащитного городка огромным войском одуревшего от своей безнаказанности завоевателя является преступлением, которому оправдания нет. И можно не сомневаться, что слухи об этой трагедии с быстротой молнии распространились по Согдиане, и люди задумались – а что им несет вторжение чужеземной армии и не настал ли тот час, когда пришла пора поднимать на борьбу народ и обломать рога Двурогому?

* * *

Находясь на границе Бактрии и Согдианы, Александр занялся пополнением конского состава местными лошадьми – во время перехода через Гиндукуш и на пути к Оксу конский падеж принял просто катастрофические масштабы. Царь хорошо знал боевые качества как бактрийской, так и согдийской конницы и прекрасно понимал, что появиться в этих краях с ослабленной кавалерией смерти подобно. А затем начался марш по землям Согдианы к ее столице – Мараканде, македонские отряды растекались по стране, занимая города и вставая там гарнизонами, забирая в деревнях продовольствие и фураж для коней. Колонны тяжелой пехоты, вздымая тучи пыли, двигались по притихшей и настороженной стране, кавалерийские отряды рыскали во всех направлениях под палящими лучами южного солнца. На четвертый день пути Александр вступил в Мараканду и, оставив там гарнизон, выступил дальше на Север, к берегам реки Яксарт (современная Сырдарья).

Но уже начинало разгораться пламя народной войны против захватчиков, и вскоре македонцы ощутили первые удары – местные жители стали отслеживать и уничтожать небольшие неприятельские отряды, которые расходились по стране в поисках продовольствия. Вырезав вражеский отряд, повстанцы отступали на гору, «недоступную и со всех сторон отвесную», где находился их главный лагерь, общее их число Арриан определяет в 30 000 человек. Но это, скорее всего, не количество воинов, а всех беженцев, включая женщин и детей, которые бежали, спасаясь от вражеского вторжения. Как мы знаем, Македонец подобные нападения никогда не оставлял без последствий – и данный случай не стал исключением. Взяв мобильные войска, наемников и гипаспистов, Александр пошел на лагерь повстанцев – то, что он находится в горах, его не пугало, что-что, а горную войну царь вести умел. Но согдийцы не испугались грозного Искандера – они полагались на неприступность своих позиций – и дали бой завоевателям. Попытки македонцев овладеть горой ни к чему не привели – сверху их засыпали стрелами, а когда они подходили ближе, закидывали камнями и потери царских войск стали расти с угрожающей быстротой. Сам Александр был ранен – стрела насквозь пробила бедро и отколола часть кости. Скорее всего бои велись несколько дней, восставшие сражались и погибали на своих позициях, а когда македонцы ворвались в лагерь, то многие согдийцы, не желая попасть в плен, стали бросаться со скал вниз. По сообщению Арриана, из 30 000 уцелело лишь 8000, большинство погибло в бою или покончило с собой.

Тем временем македонская армия вышла на берега реки Яксарт, за которой находились земли скифов – массагетов, тех самых, что убили персидского царя Кира и бросили его голову в мешок, наполненный кровью. Здесь, на берегу великой реки, Александр решил построить город, который по его замыслу должен был стать оплотом македонского могущества в стране. «Место это показалось ему подходящим для города, который станет расти, будет превосходно защищен от возможного нападения скифов и станет для страны оплотом против набегов живущих за рекой варваров. Что город станет большим, за это ручалось и обилие поселенцев, которых он хотел собрать здесь, и блеск его имени» (Арриан). И только приступили к строительству, как тревожная весть достигла ушей Царя царей – жители согдийских городов, расположенных вдоль Яксарта, практически одновременно перебили македонские гарнизоны и стали готовиться к войне, укрепляя стены и собирая войска. Полыхнуло по всей стране, согдийский князь Спитамен осадил македонский гарнизон в Мараканде, и появились слухи о том, что на помощь повстанцам из-за Яксарта придут скифы. Согдиана восстала!

* * *

Судя по всему, выступление против македонцев было тщательно спланировано. А иначе и быть не могло, чтобы одновременно атаковать в городах царские гарнизоны, нужна была предварительная договоренность, да и выдвижение скифских отрядов из степей к Яксарту тоже об этом свидетельствует. Арриан так и пишет об этом: «В это время на берега Танаиса прибыло войско азиатских скифов; многие прослышали о восстании варваров, живущих за рекой, и собирались и сами напасть на македонцев, если восстание окажется действительно серьезным». Имена тех, кто поднял народ на борьбу с завоевателями, известны – это полководцы Спитамен и Датаферн, те самые, которые выдали Александру Бесса. «В этом восстании приняли участие и многие согдийцы, которых подняли те, кто захватил Бесса; они же привлекли на свою сторону и часть бактрийцев. Может быть, они действительно боялись Александра, а может быть, только ссылались как на причину восстания, на приказ Александра собраться всем начальникам этой страны в Зариаспах, самом большом городе; по их мысли, собрание это созывалось с целями недобрыми» (Арриан). На мой взгляд, причина восстания кроется не только в этом – после того как рухнула Персидская империя, у согдийцев появился реальный шанс построить независимое государство, но появление другого Царя царей было воспринято ими как смена одного хозяина другим. Выдача Бесса ожиданий не оправдала, нашествие предотвратить не удалось, и потому оставался последний шанс – путем вооруженной борьбы заставить врага отказаться от власти над страной. По большому счету, для согдийцев Искандер был никто и звали его никак – они и персов-то еле терпели и избавились от их власти при первом же удобном случае, а уж вешать новое ярмо вместо старого себе на шею они явно не собирались.

Но и Македонец, получив известия о восстании, тоже не сидел сложа руки – он прекрасно понимал, что если дать ему разрастись, то подавить его станет практически невозможно. На борьбу поднялись жители семи городов, и перед Александром был выбор – или разделить войско и атаковать города одновременно, или же захватывать их по одному. В каждом плане были свои плюсы и минусы, но он принял промежуточное решение: быстро заготовив огромное количество лестниц, половину войска под командованием Кратера он отправил на самый большой город региона – Кирополь, бывший центром восстания, велел взять его в плотное кольцо и готовить осадную технику. Вся кавалерия была отправлена к двум самым отдаленным городам согдийцев с целью их блокады, а сам он с другой половиной армии выступил на ближайший к македонскому лагерю город, который назывался Газа, и с ходу повел своих солдат на штурм.

Согдийский город Газа – это не Тир и не Галикарнас, стены невысокие, глинобитные, вряд ли они представляли серьезное препятствие для македонских ветеранов. Лучники, пращники и метатели дротиков засыпали стены градом метательных снарядов и в итоге загнали защитников внутрь города – воспользовавшись моментом, македонская тяжелая пехота с помощью приставных лестниц захватила стены. Улицы пылающей Газы стали полем сражения, но перевес был на стороне захватчиков, и город вскоре пал. По приказу царя все мужское население вырезали, женщин и детей солдаты забрали себе, а сам город был разграблен и разрушен. В этот же день, когда Газа была превращена в руины, а кровь ее защитников еще не успела высохнуть на улицах, македонская армия уже маршировала к следующему городу. Он был взят по такому же сценарию, Александр не стал выдумывать ничего нового, учинив над горожанами такую же зверскую расправу. Третий город был захвачен на следующий день, и его судьба ничем не отличалась от предыдущих двух.

«В это же самое время, пока он занимался со своей пехотой этими городами, он отправил конницу к двум другим соседним городам, приказав никого оттуда не выпускать, чтобы никто не узнал о взятии соседних городов, а также о его скором прибытии, и чтобы, обратившись в бегство, жители от него не ускользнули. Все произошло так, как он и предполагал; конницу свою он послал с правильным расчетом. Когда варварское население двух еще не взятых городов увидело дым, поднимавшийся над соседними подожженными городами и к ним прибежало несколько очевидцев штурма, спасшихся среди общего разгрома, – тогда все, как были толпой, кинулись бежать из этих городов, наткнулись на стройные ряды всадников и были в большинстве своем изрублены» (Арриан). Как стратег Александр сражается просто великолепно, действует на опережение врага, за два дня его войска берут пять городов, и шансов на то, что скифы окажут помощь восставшим согдийцам, становится все меньше и меньше. Правда, и методы, которыми действует царь, подавляя всякое сопротивление, становятся все более жестокими и кровавыми. И в корне неправильно, что античные авторы именуют жителей Согдианы варварами – здесь варвары не они, а те, кто вторгся в их страну, кто разрушает веками создаваемые оросительные системы и ровняет с землей города, превращая цветущие земли в безводные пустыни. Это варвары с Запада вырезают население вместе с женщинами и детьми, это они возомнили себя повелителями Ойкумены, огнем и мечом проходя по непокорным землям, это они уничтожают всех, кто посмел взять в руки оружие, чтобы преградить им путь. Страшная тень Искандера Двурогого пала на Согдиану, и страна умылась кровью. Но война еще только началась, и даже сын Амона не может предвидеть будущего.

* * *

После разгрома пяти городов Александр повел свое войско на соединение с Кратером, который по-прежнему держал Кирополь в осаде. Укрепления этого города были гораздо крепче и мощнее, чем те, что окружали захваченные города, да боеспособных мужчин туда собралось достаточно много. Арриан указывает, что «взять его македонцам с ходу было бы не так легко», а потому в случае, если осада затянется, у согдийцев появлялся шанс на ее удачный исход – могли подойти скифы, либо Спитамен захватив Мараканду, мог оттянуть на себя главные силы Двурогого. А потому битва за Кирополь была жестокой и упорной. Македонские осадные машины несколько дней долбили стены, тучи стрел сыпались на город смертельным дождем, но жители упорно защищались. Македонец, ожидая, когда в укреплениях возникнут проломы, через которые можно было бы вести войска на приступ, обратил внимание на то, что протекающая через город речка пересохла. Историю Александр знал очень хорошо, учитель у него был великолепный, а потому он мог сразу вспомнить, каким образом Кир вступил в Вавилон – тогда Евфрат тоже пересох и по его высохшему руслу персидские войска вступили в древний город, атаковав с тыла защитников стен. Видя, что и здесь стена не перегораживает пересохшее русло, царь велел усилить натиск на городские стены, чтобы отвлечь защитников, а сам, взяв агриан, лучников, телохранителей и гипаспистов решил проникнуть в город. Он не мог отказать себе в удовольствии лично возглавить этот отряд, жажда славы и желание превзойти подвигами своего предка Ахиллеса влекли его вперед. Все произошло так, как Александр и рассчитывал – обратив все свое внимание на вражескую атаку стены, защитники просмотрели проникновение в город вражеского отряда. А когда заметили, то было уже слишком поздно: через распахнутые ворота в город неудержимым потоком вливались македонские войска. Но мужеству согдийцев надо отдать должное – видя, что город захвачен и терять им уже нечего, они решили разом закончить войну и, собрав в кулак все оставшиеся войска, атаковали самого Искандера, надеясь убить его. И надо сказать, они чуть было не достигли своей цели! В бешеной круговерти рукопашной схватки Александр был дважды тяжело ранен – сначала в голову, а потом камнем в шею, Кратера, подстреленного лучником, утащили за ворота, и лишь прибытие тяжелых пехотинцев, которые, перемахнув через пустые стены, поспешили на помощь своему царю, спасло того от гибели. Из 15 000 защитников, 8000 пало на стенах и улицах города: остальные, отбиваясь, отступили в крепость и там отразили македонскую атаку. Однако, окруженные со всех сторон и не имея воды, через день они были вынуждены сдаться, а Кирополь по приказу Александра сровняли с землей. Судьба последнего, седьмого, города ничем не отличалась от остальных – его так же взяли приступом и разрушили, а все население перебили.

Это была крупная победа Двурогого, север страны был залит кровью, города лежали в руинах, но успех был неокончательным – известие о том, что Спитамен захватил Мараканду, привело царя в ярость. Ему страшно хотелось вскочить на коня и во главе армии мчаться к Мараканде, но здоровье не позволяло – раны, полученные в Кирополе, дали о себе знать, да и обстановка на противоположном, скифском, берегу Яксарта складывалась тревожная. «Его пугал не враг, а неблагоприятная обстановка. Бактрийцы отпали, скифы стали его беспокоить, сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов. Испытывая двойную опасность, ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется» (Курций Руф). В итоге, не имея возможности лично повести войска в бой с повстанцами, царь сформировал сильный отряд, поручив ему разгромить Спитамена и снять осаду с внутренней крепости Мараканды, где укрылись остатки гарнизона. «Александр отправил Спитамена, Андромаха, Менедема и Карана, дав им около 60 всадников-«друзей» и 800 наемников, которыми командовал Каран; наемников же пехотинцев дал он около полутора тысяч. К ним прикомандировал он переводчика Фарнуха, родом ликийца; он хорошо знал язык местных варваров и вообще умел, по-видимому, с ними обращаться» (Арриан). Сам Александр вернулся в лагерь на берегу Яксарта, где залег в шатре и поправлял подорванное здоровье; а пока царь лечился, возобновилось строительство города, прерванное восстанием в семи городах. Арриан сообщает, что поступили очень просто – взяли да обвели стенами весь македонский лагерь! «Постройка города была выполнена с такой быстротой, что на семнадцатый день после возведения укреплений были отстроены городские дома. Воины упорно соревновались друг с другом, кто первый кончит работу, ибо каждый имел свою. В новом городе поселили пленников, которых Александр выкупил у их господ; их потомки, столь долгое время сохраняя память об Александре, не забыли о нем еще и теперь». А новый город назвали Александрия Эсхата (Дальняя), потом стали называть Ходжент, большевики переименовали его в Ленинабад, а теперь он Худжант. Надолго ли?

* * *

Едва оправившись от ран, царь самое пристальное внимание обратил на массагетов, которые в большом количестве скапливались на противоположном берегу Яксарта. Лихие наездники разъезжали вдоль реки и, пользуясь тем, что она была недостаточно широка, пускали стрелы в македонскую сторону, выкрикивая оскорбления в адрес царя. Александра это раздражало и нервировало чрезмерно, Великий Завоеватель не мог спокойно сносить насмешек в свой адрес, но пока здоровье не позволяло, он не мог против скифов ничего предпринять. С другой стороны, он понимал довольно простую вещь – стоит македонской армии отсюда уйти, кочевники сразу же начнут набеги на его земли. Поэтому вопрос о походе на скифов даже не обсуждался – про себя Александр давно уже все решил. Судьба персидских царей Кира и Дария его не пугала – Македонец по-прежнему был уверен в себя, а в то, что в Ойкумене есть народ, который сможет ему противостоять на равных на поле боя, верил еще меньше. И, тщательно подготовившись, причем так, что противники этого не заметили, начал переправу.

Массагеты, которые находились у реки, неожиданно попали под обстрел из метательных машин, многие получили ранения, а один был поражен стрелой, которая, пробив насквозь щит и панцирь, сшибла всадника с коня. Смерть военачальника отпугнула скифов и они отошли от берега, ожидая, когда враг начнет действовать. Едва отряды кочевников отхлынули в сторону степи, как переправа началась – легковооруженные воины переправлялись на мехах, а тяжелая пехота и кавалерия погрузились на плоты. Закрывая с боков и сверху щитами гребцов, воины образовывали подобие черепахи, становясь неуязвимыми от скифских стрел – едва плоты приблизились к берегу, как степняки вновь подъехали к воде и стали расстреливать из луков надвигающиеся плоты. Переправились удачно – гипасписты забросали массагетов копьями и отбросили от берега, а лучники и пращники удерживали врагов на расстоянии, пока продолжалась переправа. Александр был как всегда в первых рядах: «Царь восполнял твердостью духа недостаток сил своего еще слабого тела. Голоса его, ободряющего воинов, не было слышно, так как его рана на шее еще не вполне закрылась, однако все видели, как он участвовал в сражении» (Курций Руф). То есть получается, что царь в бою участвует, а руководить им не может и, соответственно, все в какой-то степени пущено на самотек. Что подтверждает и Курций Руф: «Итак, все были сами себе вождями: ободряя друг друга и не заботясь о своей жизни, они стали наседать на врага». Худо-бедно, но македонцы переправу закончили и сформировали подобие боевого строя – возможно, царь руководил сражением через своих приближенных. Атака кавалерии сариссоносцев отбросила скифов от берега, обстреляв врагов из луков, они беспрепятственно скрылись. Тогда Александр поступил так, как частенько до этого делал – перемешал свои легковооруженные войска с кавалерией и послал в атаку на врага. Одновременно пошла вперед и легкая конница царя, а сам он возглавил атаку гетайров. По Арриану, дальнейший ход боя был предрешен: «Одновременно с нападением конницы, легковооруженные воины, перемешанные со всадниками, не давали скифам возможности увернуться и напасть снова. И тут у скифов началось поголовное бегство. Их пало около тысячи, в том числе один из их предводителей, Сатрак; в плен взято было человек полтораста. Врага преследовали стремительно, и воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду, и сам Александр на скаку пил воду, какая там была. А была эта вода плохой, и у него началось сильное расстройство. Поэтому и не удалось догнать всех скифов; я думаю, что если бы Александр не заболел, то их всех бы перебили во время их бегства. Он же в чрезвычайно тяжелом состоянии был отнесен обратно в лагерь». Вот уж действительно, лично для царя его кампания в Средней Азии складывалась крайне неудачно – сначала ранили в бедро, потом чуть было не погиб в Кирополе и в итоге свалился от диареи. Но дело не в этом, а в том, что Арриан, описывая это сражение, явно преувеличил скромный успех своего героя.

Профессиональный военный, он должен был очень хорошо знать, что такое «скифская война» – если они обратились в бегство, то это означает совсем не то, что происходило бы в подобном случае с любой другой армией. Персидские цари, Кир и Дарий, сами талантливые полководцы, попались на эту хитрость с притворным бегством – первый лишился не только войска, но и головы, а второй чуть живой каким-то чудом выбрался из их степей с жалкими остатками некогда грозной армии. Так что к фразе о том, что у скифов «началось поголовное бегство», надо относиться очень осторожно – началось-то оно началось, только вот чем могло закончиться – неизвестно. Да и дальнейшее развитие событий говорит несколько о другом, а не о каком-то крупном успехе: «Врага преследовали стремительно, и воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду». Так это преследование только началось, и массагеты далеко в степь еще не ушли, а что было бы, если б они сумели заманить македонцев дальше? По-моему, и так ясно, чем все могло закончиться, примеров тому имеем достаточно, а потому болезнь царя пришлась как нельзя кстати, остановив начавшееся преследование. Не исключено, что такая увлекающаяся боем натура, как Александр, вполне могла в этот раз и зарваться – не он первый, не он последний, но удача вновь была на его стороне, правда, в довольно своеобразной форме. В итоге о прекращении боевых действий договорились и массагеты ушли от реки, Александр же, со своей стороны, явил знак доброй воли: «всех пленников он отпустил без выкупа, чтобы тем самым подтвердить, что с отважнейшими из племен он состязался в храбрости, а не в ярости» (Курций Руф). Но сам он, судя по всему, понимал, что гордиться нечем, и из-за преследовавших его неудач впал в депрессию: «Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума» (Курций Руф). И дурные предчувствия царя не обманули, неожиданная страшная весть повергла его в состояние тихого бешенства: пока он воевал со скифами, на другом конце страны разразилась катастрофа, и называлась она – Спитамен!

* * *

Александр сам создал проблему, когда, посылая войско снимать осаду с Мараканды, не назначил командующего, которому подчинялись бы остальные. «Дело было в том, что Фарнух хотел передать командование македонцам, которые были с ним вместе отправлены, под тем предлогом, что он в военном деле человек несведущий и послан Александром больше для воздействия на варваров, чем для ведения войны; они же македонцы и «друзья» царя, Андромах, Каран и Менедем не приняли, однако, командования, боясь, как бы не показалось, что они нарушают приказы Александра и своевольничают» (Арриан). Вот оно что! Македонские полководцы начинают бояться собственного царя больше, чем врагов, а это очень плохо – ни о какой разумной инициативе, как в старые добрые времена, уже и речи быть не может, сами видите, даже командование боятся на себя принять, пусть уж лучше переводчик командует! Ну тот и накомандовал.

А что касается Спитамена, то, узнав, что на помощь осажденным в крепости македонцам идет помощь, он, не желая быть атакованным с двух сторон, оставил Мараканду и стал уходить на север Согдианы. В принципе, командиры, посланные Александром, свою задачу выполнили, Мараканду освободили и блокаду с крепости сняли. Но, судя по всему, их одолело головокружение от успехов, и они решили совершенно изгнать Спитамена из страны, очевидно, рассчитывая на то, что он так и не будет вступать с ними в бой. Но у согдийского полководца на этот счет были другие планы – ему удалось заключить союз со скифами и около 600 их всадников присоединилось к его отряду. Бой македонцам он решил дать на обширной равнине, чтобы в полной мере использовать свое преимущество в конных стрелках, а у противника, довольно далеко отошедшего от Мараканды, шанса уклониться от сражения уже не было. Да и в своих силах царские военачальники, судя по всему, были уверены – за последние годы македонское оружие не знало поражений. А Спитамен действовал решительно – его конные лучники пошли в атаку на сомкнутый вражеский строй, и битва при Политимете началась. Степные наездники закружили лихую карусель вокруг пехоты, поражая врагов стрелами – напрасно македонцы на своих истомленных лошадях пытались их отогнать, их усталые кони явно не успевали за неприятелем. Стрелы ударялись о щиты, отскакивали от шлемов, находили бреши в македонской защите и один за другим солдаты Двурогого валились в пыль. Массагеты так энергично атаковали, засыпав вражескую пехоту ливнем стрел, что те не выдержали и, построившись большим квадратом, стали медленно пятиться к берегу Политимета, где находился лес и была надежда укрыться от разящего оружия степных наездников. Отступали медленно, десятки раненых затрудняли движение, убитые своими телами устилали дорогу к спасительным зарослям, а остальные лишь загораживались щитами от падавшего на них смертельного дождя, и бессильно наблюдали за разъезжавшими перед строем кочевниками. Как видим, это настоящая скифская тактика – нанести противнику как можно больший урон, измотать его, а самому все время оставаться недосягаемым. А дальше в полной мере сказалось отсутствие единого командования, и в македонском войске начался полный разброд – командир конницы Каран начал переводить свою кавалерию через реку. Судя по всему, он хотел вывести ее из-под удара скифских лучников и прикрыться от наседавшего врага рекой. Только все дело в том, что своим коллегам он ничего не сказал и никого не предупредил – в итоге пехота, очевидно, посчитав, что ее хотят оставить на произвол судьбы, без приказа бросилась вслед за конницей в воду. И сразу же воцарился хаос и беспорядок, десятки людей валились в реку с обрывистых берегов, перепуганные, они стремились как можно скорее перебраться на тот берег. В этой критической ситуации никто из македонцев вновь не рискнул взять командование на себя: «в эту страшную минуту они хотели в случае поражения отвечать каждый только за себя, а не нести в качестве плохих военачальников ответственность за все» (Арриан).

И Спитамен понял, что момент главного удара наступил – согдийцы стали въезжать в реку с двух сторон и бить врагов стрелами в упор. Другие, встав вдоль берега, стали сбрасывать мокрых и усталых македонцев обратно в воду, Курций Руф оставил описание их тактики ведения боя: «Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. Проворство воинов соответствует быстроте лошадей». Царское войско оказалось окружено со всех сторон, спереди, сзади, с боков их поражали стрелами, сотни тел македонцев валялось по обоим берегам реки, и не меньше трупов плыло по течению. Вода покраснела от крови, а бойня все продолжалась, тех же, кому посчастливилось вырваться из этой ловушки, догоняли и убивали на месте, никому не давая пощады. Посреди реки был небольшой островок, туда в надежде спастись устремились уцелевшие солдаты, но воины Спитамена взяли его в кольцо и перестреляли всех – лишь немногие случайно попали в плен, но и их тут же прикончили. Это была месть за уничтоженные города и сожженные деревни, за убитых женщин и детей, за тех, кто погиб сражаясь за родину, но так и не склонился перед завоевателями. Разгром был неслыханный, берега «золотоносного Политимета» стали могилой македонской славы. По сообщению Курция Руфа, «пало в этом сражении 2 тысячи пехотинцев и 300 всадников», Арриан же свидетельствует, что «перебили всех: спаслось не больше 40 всадников и человек 300 пехотинцев». И вот весть об этом поражении и получил грозный Завоеватель в своем лагере на берегу Яксарта.

* * *

Сказать, что Александр разгневался, узнав о битве на Политимете, значит, ничего не сказать. Сын бога впал в бешенство, прекрасно отдавая себе отчет, к каким последствиям может привести это поражение. Его реакция была просто потрясающей: «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся» (Курций Руф). Забыв про свои раны и болезни, Македонец лично возглавил отборные войска и выступил к Мараканде, которую Спитамен вновь взял в осаду. За три дня войско царя прошло около 300 км и на рассвете четвертого дня уже подходило к городу – но согдийский полководец не принял боя, а стал снова уходить на север, в скифские степи. Пылая яростью царь гнался за ним до самого Политимета, вплоть до того места, где полегли его войска: захоронив погибших, он продолжил погоню. Но Спитамен ушел, скрылся в пустыне у скифов и Александр прекратил погоню, понимая всю бессмысленность дальнейшего преследования, поэтому весь свой гнев он обрушил на страну, которая упорно не желала признавать его своим повелителем.

И гнев Искандера Двурогого был страшен! Вот как об этом повествует Арриан: «Повернув оттуда обратно, он опустошил страну, а варваров, скрывшихся в свои крепостцы, перебил, потому что, как ему сообщили, и они участвовали в нападении на македонцев. Он прошел по всей стране, которую орошает река Политимет». Бывший римский военачальник, как всегда, верен себе и старается подробно не распространяться о тех поступках своего героя, которые бросают на него тень. Ну, бывало, пожурит слегка, дескать, не одобряю я этого, нехорошо сделал, но не более того. Вот и здесь – «прошел по стране», а до этого перебил варваров в крепостях, эка невидаль, идет война и те же самые варвары резали его воинов на Политимете. Но вот Курций Руф, автор, который не испытывает трепета перед талантами Великого Македонца, приводит одну подробность, которая позволяет по-другому взглянуть на этот его проход по Согдиане. «Чтобы все отпавшие от него в равной степени испытали на себе ужасы войны, Александр разделил свои военные силы и приказал жечь села и убивать всех взрослых». Есть смысл вдуматься в эту фразу и понять, что за ней стоит. А стоит за ней выжженная земля, десятки уничтоженных городов, сел и деревень и тысячи убитых, ни в чем не повинных людей, ставших жертвами гнева Завоевателя. Страна, превращенная в пустыню, залитая кровью своего народа, растоптанная ногами чужеземцев. К этому добавить больше нечего.

* * *

Проведя карательную кампанию в долине Политимета и посчитав, что в данный момент спокойствию в Согдиане никто и ничто не угрожает, царь назначил сатрапом страны македонца Певколая, дав ему 3000 тяжелой пехоты, а сам вернулся в Бактры. То, что Александр не считал Согдиану покоренной, видно хотя бы из того, что в отличие от предыдущих назначений здесь он не прибег к услугам местной аристократии – назначил македонца – и дело с концом, пусть следит за порядком, а там посмотрим. В Бактрии тоже было необходимо его присутствие, судя по всему, волнения происходили и здесь, и лишь появление грозного царя могло остудить горячие головы. Сюда же съехались сатрапы восточных областей его державы, приводя на царский суд сторонников Бесса, которых им удалось отловить. И помимо всего вышеуказанного, сюда же прибыло подкрепление, которое было просто необходимо его потрепанным войскам – 3000 греческих наемников и 1000 всадников, а также отряды из Сирии и Ликии; 8500 солдат прислал Антипатр. О дальнейших действиях царя упоминает только Курций Руф, Арриан же говорит лишь о том, что в Бактрии «он оставался, пока зима не сломалась», не вдаваясь в подробности. А подробности эти довольно интересны и из них следует, что и здесь произошло восстание против македонцев, но было успешно подавлено и без участия царя, который успел лишь к самому его концу. «Получив подкрепление, царь выступил, чтобы уничтожить следы восстания, и, казнив зачинщиков мятежа, на четвертый день он достиг реки Окса. Перейдя затем реки Ох и Окс, он прибыл к городу Маргиана. Поблизости были выбраны места для основания 6 крепостей, для 2 из них к югу, для 4 к востоку от этого города, на близком расстоянии друг от друга, чтобы не искать далеко взаимной помощи. Все они были расположены на высоких холмах; прежде – как узда для покоренных племен, ныне, забыв о своем происхождении, они служат тем, над кем когда-то господствовали». Александрия Маргиана находится к западу от Бактры, и судя по всему, именно этот район и был центром восстания против завоевателей – отсюда и усиленная деятельность по военному строительству в регионе. Сюда же прибыл на встречу с Александром и царь Хорезма Фарасман – страшный разгром, учиненный сыном бога в Согдиане, очевидно, произвел на него впечатление, и от греха подальше он решил сам явиться перед глазами Александра и заверить того в своей лояльности. А, судя по всему, у царя созревали новые планы, и были они весьма серьезны – он уже обдумывал поход на Индию, прикидывая план предстоящей кампании. Однако человек предполагает, а другие силы, как известно, располагают – Македонцу вновь пришлось вносить в свои планы существенные поправки, ибо Согдиана вновь взялась за оружие и вступила в бой за свою свободу.

* * *

После страшной резни, устроенной македонскими войсками в долине Политамета, многие согдийцы бросили свои дома и селения, ринувшись в города, крепости и горные замки аристократов. Те охотно принимали на службу боеспособных мужчин, прекрасно понимая, что рано или поздно Царь царей вспомнит о них и постарается подчинить своей воле. И в итоге сложилась такая ситуация, что большая часть населения страны, укрывшись за крепостными стенами, отказались подчиняться македонскому сатрапу – это снова был вызов Искандеру. И царь его принял! Оставив часть армии в Бактрии и велев полководцам следить за страной, чтобы и здесь не восстало население, он вновь выступил на Согдиану. Свою армию Завоеватель разделил на пять частей – Гефестион, Кен, Пердикка и Артабаз двинулись в разные стороны приводить к покорности восставших – словно псов с поводка спустил их на непокорную страну Искандер Двурогий. Сам Александр с пятым отрядом выступил через всю страну на Мараканду, подавляя все очаги сопротивления. Бои развернулись на всех направлениях движения македонских войск, царские полководцы действовали исходя из сложившейся обстановки и приноравливались к обстоятельствам – царь предоставил им большую самостоятельность. Крупный бой произошел с отрядом бактрийских всадников, которые скрывались в землях Согдианы у скифской границы – сражение было яростным, потери понесли обе стороны, и бактрийцы были вынуждены отступить. Но наместник царя Аминта, не желая гоняться за ними по всей стране, предложил им прощение от имени Искандера, и те его охотно приняли – они сами были страшно измучены длительной войной. Яростные сражения шли по всей стране, об их накале свидетельствует тот факт, что один из царских друзей, Эригий, тот самый, который в поединке сразил Сатибарзана, был убит повстанцами.

Сам царь повел свои войска к Согдийской скале, которая служила прибежищем для многих жителей страны. Крепость эта принадлежала князю Оксиарту, спрятав в ней свою семью, сам он ушел сражаться с Двурогим. Взятие этой крепости имело для Александра особый смысл – овладев ею, он получал в свои руки семьи согдийской аристократии и используя их в качестве заложников, мог бы склонить согдийских князей к прекращению борьбы. Но задача была очень непростой – запасов продовольствия было заготовлено достаточно, с расчетом на длительную осаду, а подступы к стенам были завалены глубокими снежными сугробами. На предложение царя открыть ворота последовал высокомерный отказ – осажденные были уверены в неприступности своей твердыни. «Те с хохотом, на варварский лад, посоветовали Александру поискать крылатых воинов, которые и возьмут ему эту гору: обыкновенным людям об этом и думать нечего» (Арриан). Тогда царь обратился к тем своим людям, которые были родом из горной Македонии и привыкли лазить по горам, – пообещав крупные денежные награды добровольцам, он предложил им подняться на вершину, которая возвышалась над крепостью. Таких нашлось 300 человек: «Они заготовили небольшие железные костыли, которыми укрепляли в земле палатки; их они должны были вколачивать в снег по тем местам, где снег слежался и превратился в лед, а там, где снега не было, прямо в землю. К ним привязали прочные веревки из льна и за ночь подобрались к самой отвесной и потому вовсе не охраняемой скале. Вбивая эти костыли или в землю, где она была видна, или в совершенно отвердевший снег, они подтянулись на скалу, кто в одном месте, кто в другом. Во время этого восхождения погибло около 30 человек, и даже тел их не нашли для погребения: они утонули в снегу. Остальные уже на рассвете заняли верхушку горы; взобравшись туда, они стали размахивать платками в сторону македонского лагеря: так им было приказано Александром. Он выслал глашатая и велел ему крикнуть варварской страже, чтобы они не тянули дальше, а сдавались, потому что крылатые люди нашлись и уже заняли вершину их горы. И глашатай тут же показал воинов на вершине» (Арриан). Сын бога Амона оказался блестящим мастером психологической войны и побил согдийцев их же оружием – он напрочь разрушил у них уверенность в неприступности цитадели и поверг защитников в глубокий психологический шок. Пребывая в глубочайшей растерянности, защитники решили сдаться на милость победителя и распахнули ворота перед Искандером Двурогим.

Здесь царь захватил великое множество пленных, в том числе и семью князя Оксиарта, – и это имело очень далеко идущие последствия. Женитьба Александра на дочери Оксиарта, Роксане, всегда давала пищу для самых разнообразных версий: от мыльно-романтических до сугубо прагматических. На мой взгляд, здесь имел место и политический расчет, и отношение самого царя к своей пленнице: «Воины Александра говорили, что после жены Дария они не видели в Азии женщины красивее. Александр увидел ее и влюбился. Он не захотел обидеть ее как пленницу и счел ее достойной имени жены» (Арриан). А вот политические выгоды от этого брака были несомненны – Согдиана частично замирена, но надолго ли это? Что произойдет в стране, когда македонская армия уйдет в поход на Индию, не последует ли новый взрыв народного возмущения и не придется Царю царей поворачивать назад? Зато, вступая в родственный союз с местной аристократией, Александр обеспечивал себе надежный тыл – можно было не сомневаться, что его новоявленные родственники при поддержке близких им кланов сделают все возможное, чтобы удержать страну в повиновении. А согдийским князьям в свою очередь было лестно, что непобедимый завоеватель женится на их родственнице, и, естественно, они надеялись извлечь из этого союза все возможные выгоды. «Оксиарт, услышав, что его дети в плену, и услышав, что Александр увлечен Роксаной, ободрился и явился к Александру. Его приняли с почетом, как и естественно при такой встрече» (Арриан). Хотя был во всем этом еще один неожиданный нюанс: «Александр сказал, что для укрепления власти нужен брачный союз персов и македонян: только таким путем можно преодолеть чувство стыда побежденных и надменность победителей. Ведь Ахилл, от которого Александр ведет свое происхождение, тоже вступил в связь с пленницей» (Курций Руф). О том, что легендарный предок был для Александра идеалом, мы писали, и в том, что для решения своих личных проблем он прикрылся его именем, тоже ничего удивительного нет. Раз так поступали древние базилевсы – значит, и для Александра в этом нет ничего зазорного, с «Илиадой» не поспоришь. Но захват Согдийской скалы и женитьба на Роксане еще не означали покорения всей остальной страны – боевые действия продолжались, а многие аристократы пока не собирались складывать оружие.

И одним из них был князь города Наутака – Сисимистр, который решил продолжать войну с захватчиками. Сама Наутака расположена на границе с Бактрией, и при желании из нее можно атаковать столицу сатрапии – если ее оставить непокоренной, то во время похода в Индию из нее будет исходить серьезная угроза для армейских коммуникаций – исходя из этих соображений, Александр повел свое войско против Сисимистра. Князь решил встретить врага на дальних подступах к городу – перегородив стеной ущелье, которое вело к Наутаке, он собрал там все боеспособное население. Сражение было жестоким – таранами македонцы ломали стены, лучники засыпали согдийцев дождем стрел, а тяжелая пехота, непрерывным потоком взбиралась на укрепления. Не выдержав яростного натиска македонских ветеранов, княжеские войска отошли на второй рубеж обороны – за реку, которая бурным потоком стекала с гор. Выкатив на берег метательные машины, македонцы обрушили град метательных снарядов на врага, а сами стали скидывать в реку камни и валить деревья, чтобы подготовить переправу. Но царь понимал, что все равно прорыв к городу будет стоить большой крови, и решил попробовать договориться с князем, а на переговоры послал своего тестя Оксиарта. Переговоры были долгими и трудными, но в итоге два согдийских князя поладили и пришли к соглашению – за правителем Наутаки оставались все его владения, а в случае, если он будет хранить верность Царю царей, обещана одна из провинций. В залог своих добрых намерений, Сисимистр отдал Александру двух своих сыновей, которые стали нести военную службу при царской персоне. В целом же эта кампания для Александра проходила весьма успешно – где силой оружия, где дипломатическими методами, он достигал замирения непокорной земли.

Но его полководцы, направленные в разные части Согдианы, действовали со всей возможной жестокостью – горели деревни, лилась кровь, тысячи людей, скованных цепями, брели под палящими лучами солнца на невольничьи рынки. Македонские солдаты свирепствовали по всей стране, убивая настоящих и мнимых мятежников, вновь черный дым пожарищ затянул небо над растерзанной землей. Большая часть Согдианы была окончательно сожжена и разрушена, поля лежали в запустении, население либо перебито, либо продано в рабство. Лишь в нескольких неприступных крепостях в горах еще держались согдийские князья, надеясь, что рано или поздно захватчики уйдут и оставят их в покое. Слухи о предстоящем походе в Индию ходили уже давно, и поэтому определенные надежды на то, что им удастся отсидеться в горах, у аристократов были.

А тем временем войска, которые царь разослал в разные концы Согдианы, вновь соединились в Мараканде, и Александр, посчитав, что территория окончательно покорена и сопротивление сломлено решает заняться обустройством новой сатрапии. «Он отправил Гефестиона с приказом вновь заселить города Согдианы» (Арриан) – скорее всего здесь речь идет о тех семи городах на берегу Яксарта, которые первые вступили в бой с завоевателями. Косвенное подтверждение этому находим у Юстина, который сообщает, что: «В Бактрии и Согдиане Александр основал семь городов, расселив в них тех, кого он считал наиболее склонными к мятежу в своем войске». И здесь мы, как всегда, наблюдаем сугубо рациональный подход царя к проблеме – избавляясь от ненужных элементов в армии, он одновременно восстанавливает разрушенные города. Отложив в сторону меч, он начал активно заниматься строительством, пытаясь хотя бы отчасти вернуть этой несчастной стране нормальную жизнь. Но только в составе своей империи.

* * *

Но Спитамен был еще жив и сдаваться не собирался. Вместе с Датаферном, собрав отряд их 600 массагетов, они появились в Бактрии, где их никто не ждал. Македонские полководцы полагали, что он скрывается где-то в скифских степях и появление знаменитого князя явилось для них очень неприятной неожиданностью. Лихим налетом повстанцы захватили одну из крепостей, перебили гарнизон, а затем появились под самыми Бактрами, но не рискнули атаковать город своими незначительными силами и отступили на север. Видя, что неприятель уходит, управляющий царским двором в Бактре Пейфон решил стяжать лавры полководца и, наскоро собрав небольшой отряд, ринулся в погоню. Трудно сказать, чего ему больше хотелось – славы или отбить у массагетов богатую добычу, но ни то, ни другое до добра его не довело. Вояка из управляющего оказался никудышный, отряд в итоге попал в засаду и был перебит, а сам горе-полководец угодил в плен.

Когда об этом доложили Кратеру, тот не стал медлить и сразу выступил против Спитамена и скифов, которые стремительно уходили за реку. После небольшой стычки Спитамен увел своих воинов в пустыню, и Кратер не рискнул его преследовать – слишком велика была опасность попасть в ловушку. Узнав об очередном рейде своего непримиримого врага, царь стал думать, как ему их прекратить в дальнейшем. И выход, как ему показалась, был найден – по всей Согдиане была раскинута сеть македонских гарнизонов, контролировавших дороги и переправы, куда бы Спитамен ни пошел, он везде мог натолкнуться на врагов. Командующему македонскими войсками Кену, было велено зимой остаться в Согдиане и следить за остатками населения – если же появится Спитамен, то постараться заманить его в ловушку и взять живым или мертвым. Поэтому, видя, что молниеносные набеги на македонцев стали невозможны и иного пути нет, согдийский полководец решил дать врагу генеральное сражение – Искандер вновь ушел в Бактрию, а Кена Спитамен надеялся победить. Пообещав богатую добычу, Спитамен призвал под свои знамена 3000 скифов и пошел на врага; Кен, узнав о вторжении Спитамена, пошел ему навстречу. О самой битве никаких сообщений не сохранилось, кроме указания Арриана, что «Завязалась жестокая битва и македонцы победили». Мы никогда не узнаем, почему так произошло, какие решения принимали тот и другой военачальник, и что в итоге решило исход сражения. Зато потери сторон Арриан приводит довольно несуразные – если скифы действительно могли потерять в битве больше 800 человек, то македонские потери в 25 всадников и 12 пехотинцев выглядят смешно. Учитывая мастерское владение луком массагетами, потери их врагов должны быть в несколько раз больше, да и Спитамен был полководец талантливый и знал, как командовать в бою конными стрелками. Но о том, как македонцы считали потери, я уже писал, здесь же отмечу, что это поражение имело для Спитамена, и всех повстанцев трагические последствия. Согдийские и бактрийские отряды покинули своего полководца и сдались Кену – очевидно, воины почувствовали всю безнадежность дальнейшей борьбы. Скифы, разграбив после поражения обоз своих союзников из Бактрии и Согдианы, бежали вместе со Спитаменом в пустыню. Возможно, князь хотел и дальше продолжать борьбу с заклятым врагом, вот только возможностей для этого у него теперь практически не было. Во всяком случае, на милость Двурогого он сдаваться не собирался и, вполне возможно, хотел просто переждать у скифов трудные времена, а потом вновь открыть боевые действия. Однако жизненный путь героя Согдианы завершился трагически: «Когда до них (скифов) дошла весть о том, что Александр собирается вторгнуться в пустыню, они отрезали Спитамену голову и послали ее Александру, чтобы этим поступком отвратить его от этого намерения» (Арриан). Но дело, скорее всего, не в мифическом вторжении Александра в пустыню, так как он прекрасно понимал всю бесцельность погони за степняками по безлюдным и безводным местам, а в том, что и здесь деньги сыграли решающую роль. Македонец очень хорошо помнил высказывание своего земного отца, про груженного золотом осла, а потому мог запросто решить этот вопрос с массагетами. Об их бедности было общеизвестно, они и со Спитаменом воевали не за идею, а за добычу, а потому склонить их к предательству за определенную сумму денег было вполне возможно. А для царя это было наилучшим решением проблемы, причем без особых усилий с его стороны. Другого вождя повстанцев, Датаферна, скифы связанным доставили к Царю царей, и дальнейшая его судьба неизвестна – можно только гадать, что с ним случилось в дальнейшем. Главная проблема для Александра была решена, и можно было заняться другими делами, в частности, царский гнев обрушился на тех его наместников, которые своей алчностью и жестокостью раздражали местное население. С гибелью Спитамена возможности Согдианы к сопротивлению были исчерпаны, страна покорилась Двурогому, лишь несколько князей продолжали отсиживаться в своих горных замках. Страшная, не на жизнь, а на смерть борьба закончилась, разоренная и опустошенная Согдиана пала в жестокой схватке перед сыном бога Амона. Десятки тысяч человеческих жизней стали той ценой, которую гордый народ заплатил за попытку отстоять свою свободу. Но и завоевателям победа досталась дорогой ценой, лишь страшным напряжением всех сил Александру удалось выиграть эту борьбу, заваленные телами македонских солдат берега Политимета надолго останутся в его памяти. Однако сейчас Искандер Двурогий торжествовал.

Но история всегда все расставляет по своим местам и иногда преподносит весьма интересные сюрпризы. Никто тогда и подумать не мог, что наследники великого царя будут убиты его же полководцами, а линия македонского царского дома прервется. И что дочь Спитамена, Апама, станет женой величайшего из преемников Александра – Селевка, основателя династии Селевкидов, а ее сын, Антиох I, будет одним из самых могучих владык своего времени; и в каждом последующем царе из этой династии будет течь капля крови героя Согдианы.

* * *

Черный Клит, сын Дропида, командир одного из двух подразделений гетайров, брат кормилицы Александра Ланики, ветеран походов Филиппа II, человек, который спас жизнь сыну бога в битве на Гранике, был убит своим одуревшим от вина царем на попойке в Мараканде. Можно, конечно, теперь рассуждать о том, что был Клит чуть ли не знаменем оппозиции и поборником македонских ценностей, что царь давно на него зуб имел, и столкновение между этими двумя было неизбежно, но, на мой взгляд, ничего бы этого не произошло, если бы два главных героя этого действа не перепились до умопомрачения. Потому что, будь оба в здравом уме и твердой памяти, ни один из них не стал бы делать того, что сделал – один прилюдно оскорблять царя в лицо, другой убивать своего друга. Ведь давно известно – вино ума никому не добавляет, независимо от того, кто ты такой – царь или командир гетайров. А в том, что со временем скромные посиделки с вином превратились у Александра в грандиозные попойки, единодушны все источники. Скажем так – склонность к употреблению крепких напитков у царя явно была, и многие из его окружения помнили запои отца своего повелителя; тут уж ничего не поделаешь, вот она, дурная наследственность. Одна такая пьянка закончилась сожжением дворца, другая, соответственно, убийством друга – все шло по нарастающей. Александр периодически терял над собой контроль, вино незаметно оказывало на него свое пагубное действие, а нервы царя уже и так были расшатаны основательно, а в совокупности все это давало очень нехороший результат. А если учесть, что сын бога стал падок на лесть и нетерпим к возражениям, то все, что случилось на пиру, можно в какой-то степени назвать закономерностью. «Клит явно и уже давно огорчался и растущей склонностью Александра к варварским обычаям, и лестью, которую ему расточали» (Арриан). Огорчался, но молчал, понимая, что выступать – себе дороже выйдет.

Ну а здесь и пошло с того, что сначала все просто крепко выпили, а потом стали петь царю дифирамбы, сравнивая его деяния с подвигами древних героев – соответственно не в пользу последних. Вот здесь-то Клит и возмутился: «Тут, сам разгоряченный вином, он заявил, что не позволит ни кощунствовать, ни принижать дела древних героев и преувеличивать таким недостойным образом достоинство Александра. Да Александр и не совершил таких великих и дивных дел, которые содеяли они; то, что он сделал, в значительной части дело македонцев. Александр обиделся на эти слова» (Арриан). Понятно, что обиделся, кому нравится правду о себе слушать, а тем более на людях – это вдвойне обидно! А дальше все покатилось как снежный ком – все больше и больше, хор придворных льстецов лил потоки лести в царские уши и в итоге добрались до царя Филиппа II, объявляя его деяния ничтожными и не заслуживающими внимания. И снова Клит, начинавший свою службу под командованием Филиппа, не выдержал. «Клит, уже совершенно вне себя, стал превозносить Филиппа и принижать Александра и его дела. Был он уже совсем пьян, всячески поносил Александра и, между прочим, похвалялся, что он спас Александра в конном бою при Гранике. Дерзко протянув вперед свою правую руку, он воскликнул: «Вот эта самая рука, Александр, тогда спасла тебя» (Арриан). А дальше уже взбесился царь – схватив со стола яблоко, он запустил им в Клита и потянулся к кинжалу. Кинжал от царя спрятали, а его самого стали усаживать на место, но ничего уже не соображавший от количества выпитого вина пьяный сын бога начал мужественно отбиваться от пытавшихся его успокоить друзей и звать стражу, приказывая трубачу подать сигнал тревоги. Но стража не пришла, а трубач не трубил, и разбуянившийся владыка врезал ему кулаком. Между тем в затуманенном винными парами мозгу повелителя Ойкумены стали рождаться страшные картины измены и предательства: «Александр заявил, что он находится в том же положении, в каком был Дарий, когда Бесс и его единомышленники схватили и вели его и он оставался царем только по имени», – здесь уже видим, что повелитель земного предела, как говорится, допился до чертей. Птолемей же, видя, что ситуация выходит из-под контроля, сгреб в охапку возмутителя спокойствия и вытолкал его за дверь, проводив до выхода из крепости, а на обратном пути велел страже назад его не пускать. Но неугомонный командир гетайров проник в пиршественное помещение через другой вход, ему казалось, что он еще не все сказал и выпил. Покачиваясь, он брел через огромный зал, декламируя стихи из Эврипида: «Какой плохой обычай есть у эллинов». И тут его узрел царь: «Теперь «друзья» не могли его удерживать; он вскочил и, по словам одних, выхватив копье у одного из телохранителей, ударил им и убил Клита; по словам других, он схватил сариссу у кого-то из стражей» (Арриан). В зале сразу воцарилась зловещая тишина, и до всех присутствующих, тоже изрядно нагрузившихся вином, стал постепенно доходить смысл содеянного. Конечно, на македонских пирах бывали и драки, и мордобитие, помнится, и Филипп с мечом в руке за своим сыном гонялся, но чтобы вот так, ударить сариссой своего друга насмерть – такого не бывало! Очень интересную позицию в этом вопросе занял Арриан, всегда относившийся к Македонцу снисходительно: «Александра я жалею в этой беде; он обнаружил, что находится во власти двух пороков, а именно гнева и пьянства – разумному человеку не подобает быть во власти даже одного из них». Что ж, римлянин совершенно прав, смесь таких пороков является убийственной, особенно если это касается правителя великой державы.

Совершив убийство, Александр сразу протрезвел и осознал весь ужас происшедшего: «По словам одних, он упер сариссу в стену и хотел броситься на нее, считая, что недостоин жить после того, как в пьяном виде убил своего друга. Большинство писателей рассказывает по-другому: Александр ушел к себе, рыдая, кинулся на кровать и, зовя по имени Клита и сестру Клита, Панику, дочь Дропида, свою мамку, твердил, что, став взрослым, хорошо отплатил ей за ее заботы: она видела, как ее дети сражались за него и умирали, а ее брата он убил собственной рукой. Он все время повторял, что он убийца своих друзей; три дня ничего не ел и не пил и вообще забыл думать о себе» (Арриан). Судя по всему, эти три дня были для царя самыми страшными в его жизни, оставшись наедине с самим собой, он прекрасно осознавал всю глубину своего падения. «Впрочем, его больше беспокоило, что, как он видел, все друзья пришли в ужас; ведь после этого никто не осмелится вступать с ним в разговор; ему придется жить в одиночестве, как дикому зверю, который одних пугает, а других сам боится» (Курций Руф). Что-то похожее встречаем и у Юстина: «Он думал и о том, сколько пересудов и недоброжелательства вызвал он своим поступком в войске и среди покоренных народов, сколько страха и ненависти среди своих друзей, сколь горьким и печальным сделал свой пир, оказавшись на пиру более страшным, чем вооруженный во время битвы». Окружение Александра пребывало в тревоге, царь все дела забросил, а между тем многие дела требовали его личного присутствия. Положение спас софист Анаксарх, который «выдав за мысль мудреца положение, которое не требует от царя, чтобы он действовал по справедливости, тщательно взвешивая свои дела, и признает справедливым любой царский поступок», внес некоторое успокоение в смятенную душу Македонца. Да и толпы прорицателей и предсказателей, которых всегда много околачивалось при царском дворе, свое дело сделали, объявив, что это бог Дионис покарал Александра за то, что он не принес ему жертву. А это очень удобная позиция – свалить всю вину на бога, благо с того спросу никакого нет, а ты вроде как ни при чем. Это очень точно подметил Арриан, когда написал, что «Дионису жертву он принес, потому что ему желательнее было приписать случившееся несчастье гневу божества, а не собственной порочности». Делалось все, чтобы отвести вину от убийцы, и преподнести случившееся в более-менее приличном виде: «А чтобы царь меньше терзался убийством, македонцы постановляют, что Клит убит законно, и даже хотят запретить похороны, но царь приказал предать тело земле» (Курций Руф). А всего на то, чтобы справиться с муками совести, Александру потребовалось десять дней – после этого он смог приступить к выполнению своих обязанностей командующего армией.

* * *

Скала Хориена – последний оплот согдианцев в борьбе с Искандером Двурогим, именно там собрались те из аристократов, которые решили не покоряться врагу. Возглавлял их сам князь Хориен, хозяин этой твердыни, которая возвышалась на огромной отвесной скале. Ситуация для македонцев усугублялась тем, что на вершину вела одна-единственная дорога, по которой и одному-то человеку трудно пройти, не говоря уже о целой армии и осадной технике. «Скалу опоясывала глубокая пропасть, и тому, кто задумал бы подвести войско к этой скале, нужно было задолго до этого засыпать эту пропасть, чтобы повести штурм с ровного места» (Арриан). Сама природа была против македонцев, зато во главе их стоял человек, умевший брать штурмом любую крепость и мастерски владевший искусством боя в горах. Его не пугала ни сама цитадель, ни горные вершины, ни пропасти, он твердо знал, что нет такой крепости, которую он не сумел бы взять. От эгейского побережья до Индии ни одна твердыня не устояла перед его натиском, а чем эта лучше остальных? Свято веря в свою счастливую звезду, царь приказал начать осадные работы. «Александр все равно взялся за дело: так велико было его дерзновение, на такую высоту счастья он поднялся, что, казалось ему, нет для него мест, непроходимых и недоступных» (Арриан). Поскольку гора была окружена густым лесом, по приказу царя стали делать множество лестниц, чтобы по ним спуститься в пропасть – днем работами руководил сам Александр, а по ночам его подменяла троица телохранителей – Птолемей, Пердикка и Леоннат. Саму армию он разбил на четыре отряда, чтобы работы не прекращались ни на минуту, а люди имели возможность сменять друг друга. Несмотря на бешеный темп, работы продвигались с трудом, солдаты изнемогали в борьбе со скальной породой, но Александр не отступал. «Спустившись в пропасть, солдаты забивали костыли в ее склоны в том месте, где она больше всего суживалась; расстояние между костылями определяли с таким расчетом, чтобы они выдержали будущий настил. Настил этот делали из ивовых плетенок, наподобие моста, скрепляли плетенки между собой и сверху на них насыпали земли, чтобы войско смогло подойти к скале по ровному месту» (Арриан). Самонадеянность – вещь очень опасная, особенно на войне, и согдианские князья, сначала не придававшие значения македонской возне в пропасти и у подножия скалы, были очень неприятно удивлены, когда в их воинов полетели стрелы. Выяснилось, что помешать дальнейшим работам они тоже не могут, поскольку внизу был уже сооружен навес для защиты от стрел. И тут Хориену действительно стало страшно – перед глазами встала растерзанная македонской солдатней Согдиана, ее сожженные города, уничтоженные деревни и вырезанное население. Применительно к себе и своим землям он этого не желал, и, тщательно все обдумав и посоветовавшись с другими князьями, решил вступить в переговоры. Скорее всего он был знаком с тестем Македонца, Оксиартом, потому что просил о встрече именно с ним. Судя по всему, царский родственник смог убедить земляка сдаться его зятю, потому что Хориен покинул твердыню и в сопровождении друзей и родственников предстал перед очами Царя царей, которому и сдал крепость. На следующий день Александр с отрядом гипаспистов поднялся в цитадель, чтобы осмотреть ее и настолько проникся расположением к своему недавнему противнику, что оставил ему и саму твердыню и все земли, которыми он владел ранее. А поскольку македонские войска стали испытывать недостаток продовольствия, согдианский князь щедро поделился с Александром своими запасами, которые он свез в крепость в огромном количестве. «Александр после этого стал особенно уважать его, так как он сдал крепость не по необходимости, а по свободному решению» (Арриан). Вот теперь у Искандера Двурогого действительно стали развязаны руки, и долгожданный поход на Индию стал реальностью. Но не тут-то было! Средняя Азия действительно оказалась для Македонца проклятой землей, и новая беда застала его врасплох. Как зафиксировал Арриан, «в Бактрии и случились горестные для Александра события с Каллисфеном и юношами».

* * *

События, о которых пойдет речь, в исторической литературе обычно называют «заговор пажей», но о нем поговорим чуть позже, а сначала познакомимся с человеком, которого считают чуть ли не идейным вдохновителем этого заговора – греческим историком Каллисфеном. Каллисфен приходился родственником Аристотелю – был внуком его сестры Аримнесты, воспитывался в его доме и одно время жил в Миэзе, где лично познакомился с Александром. Человек, безусловно, талантливый и неординарный, он страдал одним существенным недостатком – огромным самомнением. Иначе чем объяснить такое его заявление, которое он сделал, отправляясь в Азиатский поход вместе с македонским царем в качестве историографа: «Что Александр и Александровы дела зависят от него, Каллисфена, и от его истории и что он прибыл к Александру не за славой для себя, а чтобы прославить его, что Александр станет сопричастником богов не по лживым рассказам Олимпиады относительно его рождения, а по той истории Александра, которую Каллисфен напишет для мира» (Арриан). Заявление само по себе очень примечательное и многое раскрывает в характере ученого, лишний раз подтверждая его невероятно высокое мнение о собственной персоне. Да и пренебрежительное отношение к царю тоже чувствуется, ведь Каллисфен – настоящий эллин, Александр – всего лишь македонец, да и то нечистокровный. Но то, на что могли сквозь пальцы посмотреть в самом начале Восточной эпопеи, здесь, в Бактрии, просто так ученому с рук бы не сошло. Потому что здесь Александр уже не македонский царь, первый среди равных, здесь он Царь царей, сын бога Амона, повелитель половины Ойкумены, по приказу которого стираются с лица Земли целые города и вырезаются народы. Для него Каллисфен – просто надоедливая муха, которая жужжит до тех пор, пока не надоест окончательно своим жужжанием. А как надоест, то ее сразу же прихлопнут и не заметят. Но историк, судя по всему, этого не понимал, да и не желал понимать и, становясь в открытую оппозицию к Александру, считал, что два фактора позволят ему остаться безнаказанным: во-первых, общественное мнение, которое явно будет на его стороне, а во-вторых, то, что он племянник Великого Аристотеля. Однако и в том, и другом своем предположении он жестоко ошибся. Для начала заметим, что в данный момент Каллисфен по большому счету был для Александра никто – ни товарищ по оружию, ни друг детства и даже, если на то пошло, то и не единомышленник. Судьбы Филота, Пармениона и Клита, с которыми царя связывали куда более близкие узы, чем с ученым греком, должны были бы насторожить историка, но этого не произошло. А что касается общественного мнения, то это очень переменчивая вещь, особенно при царском дворе, где каждый стремится урвать местечко потеплее, а кусок пожирнее. Что до Аристотеля, то царь уже давно резко разошелся со своим учителем во взглядах, узкий греческий национализм, который проповедует философ, для него неприемлем, он смотрит на мир гораздо шире и свободнее, чем поборники эллинских ценностей. И внимательно приглядевшись к оппозиционной деятельности Каллисфена, можно заметить такой момент – историку нравится находиться в центре внимания, он в какой-то мере даже занимается самолюбованием, не обращая внимания на то, что тучи над его головой сгущаются. Прилюдно оскорблять царя и при этом пусть и талантливо высмеивать его внутреннюю политику – что может быть более неуместным в подобной ситуации. Даже Аристотель был вынужден заметить, что: «Каллисфен – прекрасный оратор, но человек неумный» (Плутарх). Примерно к такому же выводу приходит и Арриан, когда указывает причины, по которым историк испортил отношения с царем: «Я считаю вполне естественным, что Александр возненавидел Каллисфена за неуместное свободоречие и высокомерие, соединенное с неумением держать себя». То есть вывод из всего вышеизложенного следует такой – в том, что с ним случилось в дальнейшем, виноват он сам и никто другой, при царях язык следует распускать более осторожно. А в качестве примера приведу небольшой отрывок из Плутарха, он наиболее показательный, потому что если начать цитировать все, что написано о борьбе Каллисфена с проводимой Александром политикой, то это займет отдельную книгу. «Харет из Митилены рассказывает, что однажды на пиру Александр, отпив вина, протянул чашу одному из друзей. Тот, приняв чашу, встал перед жертвенником и, выпив вино, сначала пал ниц, потом поцеловал Александра и вернулся на свое место. Так поступили все. Когда очередь дошла до Каллисфена, он взял чашу (царь в это время отвлекся беседой с Гефестионом), выпил вино и подошел к царю для поцелуя. Но тут Деметрий, по прозвищу Фидон, воскликнул: «О царь, не целуй его, он один из всех не пал пред тобою ниц!» Александр уклонился от поцелуя, а Каллисфен сказал громким голосом: «Что ж, одним поцелуем будет у меня меньше». Ну что тут можно сказать – провокатор самый настоящий, пусть и не от большого ума, но царя постоянно провоцировал, и Македонец эти выходки больше терпеть не собирался.

И здесь хотелось бы сделать небольшое отступление – обратить внимание на то, что судьбы Филота, Клита и Каллисфена очень схожи в одном – не в том, что все они погибли по воле царя, а в том, что пострадали они за неумеренную болтовню, и не важно, по пьяни или по недомыслию. Все их беды от того и произошли, что не умели держать язык за зубами, именно с этого все и началось. Из всей этой троицы, судя по всему, самым умным был Черный Клит, он молчал до тех пор, пока вино не оказало свое пагубное воздействие.

А теперь снова вернемся к Каллисфену. То, что он выступал против введения восточных обычаев, это вполне объяснимо, для поборника демократических ценностей казалось кощунством подобное преклонение перед живым человеком. Зато Александр смотрел на это иначе: «Затем он приказал, чтобы его не приветствовали обычным образом, а поклонялись ему, как богу, по обычаю персов, порожденному царской надменностью; ранее Александр воздерживался от этого, чтобы не сделать все введенные им новшества равно ненавистными» (Юстин). Видя, что Каллисфен пользуется уважением и авторитетом в определенных кругах, Царь царей сделал все возможное, чтобы вбить клин в его неплохие отношения с македонцами и оставить историка в гордом одиночестве. А что касается друзей царя, особенно Гефестиона, который полностью поддерживал проводимую Александром политику, то грек заслужил у них настоящую ненависть. И теперь весь вопрос был в другом – когда это все надоест царю и он избавится от ученого? Повод представился неожиданно быстро – был раскрыт «заговор пажей».

* * *

Для начала кто такие эти самые «пажи» и чем они занимались при особе повелителя? Дадим слово Курцию Руфу: «Как уже говорилось, у македонской знати был обычай отдавать царям подросших сыновей для услуг, мало чем отличавшихся от обязанностей рабов. Они поочередно стояли ночью в карауле у дверей помещения, где спал царь. Они приводили к нему наложниц через вход, где не стояла стража. Они же, взяв у конюхов коней, подводили их к царю, сопровождали его на охоте и во всех сражениях, причастные всяким свободным искусствам. Особая честь заключалась в разрешении сидеть за царским столом. Никто, кроме царя, не имел права наказывать их розгами. Эта когорта была у македонцев своего рода школой военачальников и наместников». Таким образом, видно, что данная организация являлась своеобразной кузницей командных кадров для македонской армии и администрации. И вот в этой самой среде и возник заговор, имевший целью ни много ни мало убить самого царя. Причем это был не мифический заговор Филота, а самый настоящий, с вдохновителями и исполнителями.

Организатором заговора был молодой человек по имени Гермолай, считавший Каллисфена своим учителем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А убить Александра Гермолай решил на почве личной неприязни, благо, по его представлениям, повод для этого был серьезный. А все дело в том, что когда царь изволил охотиться, на него из кустов выскочил кабан, и Гермолай свалил его ударом копья. Но Александр обиделся, посчитав это проявлением неуважения к своей персоне, и велел высечь не в меру ретивого «пажа», чтобы впредь не лез куда не надо. Вот эту-то порку молодой человек не мог простить царю, а потому недолго думая собрал вокруг себя группу идейных товарищей, полностью разделявших его образ мыслей. В назначенный день и час все было готово к тому, чтобы привести замысел в исполнение – заговорщики стояли на карауле вокруг царской палатки, как только Александр там бы появился, то его сразу бы прикончили. Но удача по-прежнему была к Македонцу благосклонна – на очередной попойке он задержался дольше обычного, и когда, пошатываясь, объявился в своем шатре, на страже стояли уже совсем другие люди.

А дальше все в лучших традициях жанра – у одного из заговорщиков сдали нервы и он поделился наболевшим со своим другом, а тот, соответственно, со своим, и в итоге дело дошло до царских телохранителей Птолемея и Леонната. Однако урок, который Александр всем преподал на примере Филота, пошел его приближенным впрок – невзирая на жуткое похмелье своего повелителя, они его растолкали и донесли всю опасность ситуации. Реакция была мгновенной – всех участников преступной группы сразу арестовали, а заодно прихватили и Каллисфена – на всякий случай. О том, был ли назван Каллисфен среди участников заговора или нет, информация самая разноречивая, тот же Арриан приводит две взаимно исключающие друг друга версии. «Аристобул говорит, что они назвали Каллисфена как человека, внушившего им этот дерзкий замысел. И Птолемей говорит то же. Большинство же рассказывает иначе: Александр сразу же поверил наветам на Каллисфена, потому что давно ненавидел его и потому что Гермолай был очень близок к Каллисфену». У Курция Руфа тоже своя позиция по данному вопросу: «Известно, что Каллисфен не был упомянут как участник заговора; он якобы только охотно слушал речи молодых людей, поносивших и осуждавших царя». Плутарх тоже не дает конкретного ответа: «Все же никто из заговорщиков даже под самыми страшными пытками не назвал Каллисфена виновным. И сам Александр вскоре после этого написал Кратеру, Атталу и Алкету, что мальчишки во время пыток брали всю вину на себя, уверяя, что у них не было соучастников. Позднее, однако, в письме к Антипатру Александр возлагает вину и на Каллисфена». В целом ничего нельзя с уверенностью утверждать, принимал участие историк в заговоре или нет, но вот идейным вдохновителем, даже помимо своей воли, он мог оказаться, так как его поведение давало молодым людям пищу для размышлений. «Поэтому, когда был раскрыт заговор Гермолая, обвинения, которые возвели на Каллисфена его враги, представились царю вполне правдоподобными. А враги утверждали, будто на вопрос Гермолая, как стать самым знаменитым, Каллисфен ответил: «Для этого надо убить самого знаменитого» (Плутарх).

И здесь Александр поступил так же, как и в процессе над Филотом – выдал несостоявшихся убийц на суд войска. Правда, в отличие от последнего, Гермолай произнес довольно яркую речь, где поставил в вину царю убийство знатных македонцев, тиранию, а также пренебрежение обычаями предков. Но это его не спасло, и всех виновных побили камнями. А вот с Каллисфеном опять все непонятно, пишут кто во что горазд, и трудно сказать что-то определенное – поэтому есть смысл все это процитировать. «Некоторые сообщают, что Александр повесил Каллисфена, а другие – что Каллисфен умер в тюрьме от болезни. Харет рассказывает, что Каллисфена семь месяцев держали в оковах, под стражей, чтобы позднее судить его в большом собрании, в присутствии Аристотеля, но как раз в те самые дни, когда Александр был ранен в Индии, Каллисфен умер от ожирения и вшивой болезни» (Плутарх). «Каллисфен тоже умер после пыток, хотя не был повинен в заговоре» (Курций Руф). «Каллисфена, по словам Аристобула, вели за войском в цепях; он заболел и скончался. По словам же Птолемея, сына Лага, его пытали и повесили» (Арриан). Так что можете сами выбирать, кому что нравится. В конечном итоге, судьба историка зависела от Александра, а он был не из тех людей, которые месть и наказание откладывают в долгий ящик. «В ту пору он был уже страшен в гневе и беспощаден при наказании виновных. Одного из своих приближенных, некоего Менандра, назначенного начальником караульного отряда в какой-то крепости, Александр приказал казнить только за то, что тот отказался там остаться. Орсодата, изменившего ему варвара, он собственной рукой застрелил из лука» (Плутарх). Так что, возможно, все-таки племянника Аристотеля либо запытали до смерти, либо повесили.

* * *

А между тем подготовка к походу в Индию шла полным ходом, царь прекрасно понимал, что безделье самым дурным образом действует на войска: «Чтобы не затягивать бездействия, порождающего ропот, царь двинулся в Индию; всегда его слава ярче проявлялась на войне, чем после победы» (Курций Руф). Готовился Александр очень тщательно, ведь по его замыслу в этот поход должны были идти не только македонцы и греки, но и покоренные им народы: «Между тем царь намеревался идти в Индию, а оттуда к Океану. Чтобы в тылу у него не произошло ничего, что могло бы помешать его замыслам, он приказал набрать со всех провинций 30 тысяч юношей, вооружить их и привести к нему; он хотел, чтобы они были и заложниками и воинами» (Курций Руф). Интересна попытка Македонца ввести у себя в войсках что-то похожее на форму для отдельных подразделений: «Чтобы славе этого похода соответствовало и снаряжение его войска, Александр приказал посеребрить и бляхи на конской сбруе, и воинские доспехи, и своих воинов по их серебряным щитам прозвал аргираспидами» (Юстин). Именно к этому моменту и относится легендарный эпизод о том, что перед самым выступлением в поход царь увидел, насколько войско отяжелело от награбленного добра, и чтобы придать своей армии больше мобильности, решил спалить весь обоз. В чем сыну Амона не откажешь, так это в том, что прежде чем что-то требовать от других, он старался это сделать сам. По его приказу все царское барахло нагрузили на повозки, и он собственноручно поднес к нему факел. А что может быть лучше личного примера для солдатской массы! Вскоре пылало все громадное скопление телег и повозок, и лишь немногие из его подчиненных пребывали в расстройстве, остальные же были уверены, что в сказочной Индии возьмут еще большую добычу.

Выступая в поход, наместником Бактрии царь назначил македонца Аминту – показатель того, что до конца он бактрийцам все-таки не доверял; об этом говорят и те значительные силы, которые он оставил под его командованием: 3000 кавалерии и 10 000 пехоты. Главная же армия в конце весны в течение 10 дней перешла через Гиндукуш и подошла к городу Александрии Никее, которая была основана царем накануне вторжения в Среднюю Азию. Примечательно, что накануне грандиозного похода на Индию царь нашел время заняться делами этого города – наместника от власти отстранил, потому что, по его высокому мнению, тот плохо выполнял свои обязанности, а городское население увеличил за счет сельских жителей и солдат, негодных для военной службы. От Никеи до индийских княжеств совсем недалеко, и закончив последние приготовления, Александр повел свою армию дальше на Восток, туда, куда, кроме олимпийских богов, не приходил ни один эллин. Легендарный поход в Индию начался.

Тропа Диониса

Рассказывать об индийском походе Македонца довольно сложно – дело в том, что промежуток между его вторжением в Индию, вплоть до подчинения Таксилы и битвы при Гидаспе, представляет собой непрерывную череду боев и осад, которые происходили с калейдоскопической быстротой. Разделив армию на несколько частей, Александр бил врага на всех направлениях, причем в нужный момент его войско всегда оказывалось собрано воедино, и шанс разбить македонскую армию по частям врагу ни разу не представился. Впрочем, какую македонскую армию – в поход на Индию шла уже не армия Македонии, а имперская армия, состоявшая из многих подчиненных народов, а македонцы и греки являлись лишь составной ее частью. «В начале похода у него было сто двадцать тысяч пехотинцев и пятнадцать тысяч всадников», – такие цифры приводит Плутарх, и становится понятно, что по большей части она состояла из народов, лишь недавно ставших подданными Александра, да и негде ему было в это время взять столько македонцев и греков. Военное искусство царя во время индийского похода достигло своей кульминации – не было такой армии, какой он не мог бы победить, не было такой крепости, которой он не мог бы взять. Военный гений Александра блеснул новыми гранями, и Восток содрогнулся от поступи фаланг Искандера Двурогого. Но обо всем по порядку.

Выступив из Александрии Никеи, царь повел армию на Кофен, отправив посла к индийскому князю Таксилу, правителю города Таксилы, с приказом встретить его как своего повелителя. «Таксил, как сообщают, владел в Индии страной, по размерам не уступавшей Египту, к тому же плодородной и богатой пастбищами, а сам он был человек мудрый. Приветливо приняв Александра, он сказал ему: «Зачем нам воевать друг с другом, Александр, – ведь ты же не собираешься отнять у нас воду и необходимые средства к жизни, ради чего только и стоит сражаться людям разумным? Всем остальным имуществом я охотно поделюсь с тобою, если я богаче тебя, а если беднее – с благодарностью приму дары от тебя» (Плутарх). Вот она, индийская мудрость, поднося грозному царю богатые дары и признавая его верховную власть, Таксил прекрасно отдавал себе отчет в том, что и зачем он делает. Ведь многие индийские племена и отдельные князья в дальнейшем вступили в битву с завоевателями не на жизнь, а на смерть, а отдельные города отказывались открывать ворота, невзирая на огромное неравенство сил и понимая всю безнадежность борьбы. Так почему же Таксил поступил иначе? А все дело, скорее всего, в том, что земли этого князя граничат с Бактрией, и он был прекрасно осведомлен о том, что творилось в Согдиане. Можно не сомневаться, что князь засылал туда лазутчиков десятками, и они снабжали его самой свежей информацией. Скорее всего и о подготовке к походу на Индию Таксил был осведомлен, а самое главное, у него было время хорошо подумать и взвесить на весах своей мудрости, а что же, собственно, будет лучше для его страны – смертельная схватка со страшным врагом или же подчинение власти чужеземца. И в итоге он склонился к последнему решению. Ведь в отличие от своих восточных соседей, князь прекрасно понимал, с кем ему придется иметь дело, а судьбы Согдианы для своей страны он не желал. Признав подчинение более сильному, чем он сам царю, Таксил практически ничего не терял, а приобретал многое – и, прежде всего, он получал могущественнейшего союзника, который мог оказать ему военную помощь в борьбе с другими князьями. Александр благосклонно воспринял покорность князя и, в свою очередь, богато его одарил: «Этот поступок очень огорчил его друзей, но зато привлек к нему многих варваров» (Плутарх). Но на этом дипломатические успехи закончились и началась вооруженная борьба не на жизнь, а на смерть с теми, кто не желал склонить голову перед силой царя.

* * *

Александр решил сразу воевать по-серьезному и, главное, быстро – чтобы поспевать везде, он разделил свое войско на две части. Одну половину под командованием Гефестиона и Пердикки он послал прямо к Инду, велев подчинить все земли, которые будут лежать у них на пути, либо силой оружия, либо путем дипломатии, однако главной их задачей было наведение переправы через великую реку. Вместе с ними выступил в поход и Таксил с подчиненными ему князьями – пользуясь ситуацией, он думал решить и некоторые свои проблемы. Князь Астис, который рискнул вступить с ними в бой, сражение проиграл, а сам был убит – после 30 дней осады Гефестион взял его город и поставил там наместником одного их преданных Таксилу князей. Словом, все в лучших традициях самого Александра. Придя к Инду, царские полководцы стали наводить переправу и дожидаться подхода основных сил под командованием своего повелителя.

А Александр в это время стремительно шел через горы, надеясь поскорее их миновать, пока местные племена не успели организоваться для вооруженного отпора. Из сельской местности индийцы убегали в горы и укрепленные места, надеясь, что, опираясь на мощные укрепления, они смогут остановить врага. Но никто не знал, что это тщетные надежды. Судя по всему, в отличие от царя Таксила, эти племена индов явно не имели понятия, с кем же они столкнулись, потому что когда Завоеватель подошел к главному городу на этой земле, жители, вопреки всей логике, вышли ему навстречу и решили дать бой перед городскими укреплениями. А итог такого порыва был закономерен – царь разгромил их наголову, загнал обратно в город и окружил его со всех сторон, правда, при этом он сам был легко ранен стрелой в плечо. Горожане рассчитывали, что два ряда стен защитят их от нашествия, но жестоко ошиблись – этого врага не могли остановить ни стены, ни башни, ни крепкие ворота. На строительство осадной техники Александр время тратить не хотел, задумав одним страшным натиском смести со стен осажденных – и поэтому решил ограничиться лестницами. Действовал так же, как и в Согдиане, при взятии семи городов – лучники и пращники, засыпав защитников метательными снарядами, очистили укрепления, а тяжелая пехота при помощи лестниц ворвалась в город. Некоторое время противники рубились на второй городской стене, и в итоге защитники не выдержали и обратились в бегство, надеясь через ворота уйти в горы, которые были недалеко от города. Но далеко не ушли и были настигнуты царской кавалерией, а на побежденных обрушился гнев Искандера Двурогого – пленных перебили, а сам город сровняли с землей. Однако такая суровая мера принесла свои плоды – город Андака, который был расположен рядом, открыл перед Царем царей ворота. Здесь Александр оставил Кратера с отрядом, велев ему привести к покорности всю область, а города, которые не сдадутся, разрушить до основания. Чувствуется, что Македонец был настроен очень решительно и тратить время на убеждения не хотел, полагая, что страх в таком деле ему будет лучшим помощником.

Поход против князя аспасиев был примечателен тем, что инды, узнав о приближении Двурогого, бой не приняли, а сами подожгли свои дома и стали отступать к горам, надеясь там укрыться. Скорее всего сам князь с отборными воинами прикрывал отход основных сил, когда на него налетел командовавший кавалерийским авангардом Птолемей. В окружении щитоносцев полководец индов стоял на холме, и царский телохранитель, видя, что атака в конном строю вверх по склону будет неэффективной, спрыгнул с коня и, увлекая за собой своих людей, побежал на врага. Сверху на македонцев пошли в атаку аспасии, а князь, бросившись на Птолемея, ударом копья пробил ему панцирь на груди. Однако и македонец владел оружием превосходно, иначе бы не был царским телохранителем – отразив атаку врага, он поверг его ударом копья в бедро и добил на земле. В лучших традициях героев «Илиады», Птолемей содрал с побежденного врага доспехи, но был атакован подоспевшими индами, желавшими вернуть тело своего вождя. Спешенные македонские кавалеристы сдерживали яростный натиск противника до тех пор, пока на подмогу не подошел царь с тяжелой пехотой. Аспасиям, отраженным тесным македонским строем, так и не удалось овладеть телом своего князя, и они были вынуждены отступить в горы.

Жители города Аригей тоже не желали покоряться захватчикам, но сил для сопротивления не имели, а потому подожгли свои дома и разбежались – прибывший царь застал только пепелище. Судя по всему, город действительно был очень выгодно расположен стратегически, потому что когда подошел Кратер с войском, Александр распорядился чтобы он занялся его восстановлением, приказав «обвести стеной и поселить в нем окрестных жителей, кто пожелает, а также солдат, уже негодных к военной службе» (Арриан). Сам царь выступил в направлении гор, где скапливались войска индов. Разделив свою армию на несколько частей, Александр комбинированной атакой с разных сторон нанес противнику поражение и загнал его на вершины, но преследовать не стал, так как только одних пленных было взято около 40 000 человек и надо было решить, что же с ними делать. Сюда же подошел и Кратер со своими войсками – армия вновь соединилась, так как по слухам племя ассакенов, через земли которого предстояло идти, выставило армию из 2000 всадников, 30 000 пехоты и 30 боевых слонов. А вот дальше произошло неожиданное: «Варвары, узнав о приближении Александра, не осмелились вступить в сражение всем скопом; они разошлись по своим городам и решили защищать их и отбиваться» (Арриан). Что и говорить, решение само по себе не очень умное, дробить силы в такой момент очень опасно, ведь Александру бить врагов по одному гораздо легче, хоть бы они и укрылись за городскими укреплениями. Основные бои развернулись за главный город ассакенов Массаги, где с отборной частью войска находился сам князь.

Создается такое впечатление, что вождь ассакенов имел смутное представление о военном деле – сначала он рассредоточивает свою армию по городам и отдает инициативу врагу, а затем вдруг решает атаковать и дать бой за городскими стенами. Естественно, подобные метания из стороны в сторону до добра довести не могли. Едва армия царя подошла под Массаги и стала располагаться лагерем, как городские ворота распахнулись и лавина вооруженных людей хлынула на македонцев. Но недаром Александр был величайшим импровизатором на поле боя – быстро сообразив что к чему, он велел своим войскам отходить, по возможности сохраняя боевой порядок, имея конечную цель завлечь противника как можно дольше от города. И едва враг отошел от него на значительное расстояние, как его тут же атаковали легковооруженные войска македонцев – под градом стрел, камней и дротиков ряды индов смешались, а когда в атаку пошла фаланга под личным командованием царя, то исход сражения стал ясен. Разбитые отряды ассакенов заперлись в городе, а македонцы стали собирать метательные машины, готовясь к предстоящему штурму – между делом сам Александр получил легкую рану стрелой в лодыжку. Сражение за город было ожесточенным и длилось несколько дней – через проломы в стенах македонцы пытались войти в Массагу, а инды их не пускали; затем к стене подкатили осадную башню, с которой стали сбивать защитников стрелами и дротиками, но город все равно устоял. Третий день тоже не принес удачи Македонцу – перебросив с осадной башни на стену мост, он ввел в бой тяжелую пехоту, но мостик не выдержал количества бегущих по нему людей и рухнул, а ассакены через калитки в стене атаковали растерявшихся царских солдат, нанеся им большие потери. Под градом стрел и камней, летевших со стен, царские войска отступили, но на следующий день приступ возобновился – в дело ввели еще одну осадную башню, и атака на город пошла с двух направлений.

Но сдаваться по-прежнему никто не собирался, и здесь удача снова явила благосклонность к своему баловню – князь ассакенов был убит стрелой, выпущенной из катапульты. Мать погибшего, княгиня Клеофис, решила сразу же вступить в переговоры с Александром – среди защитников были очень большие потери убитыми и ранеными. По договору, который был заключен, Массага переходила под власть Царя царей, а наемники, находившиеся на службе у ассакенов, получали свободный выход их города и могли идти куда хотят. О том, что произошло дальше, Арриан и Диодор Сицилийский рассказывают абсолютно по-разному, но в конечном результате единодушны оба – все наемники были перебиты по приказу Завоевателя. По Арриану, Александр принял их к себе на службу, но с наступлением ночи они решили от него бежать, и царь, заранее обо всем извещенный, приготовив им ловушку, перебил всех. Вроде как не оценили македонского благородства, к ним всей душой, а они подлостью ответили, одно слово, варвары, чего с них взять? Но я лично больше склоняюсь к версии Диодора, она более логично вписывается в канаву событий, а потому приведу ее полностью. «Наемники сразу же, по условиям соглашения, вышли из города и, пройдя стадиев 80, расположились беспрепятственно лагерем без всякой тревожной мысли о будущем. Александр относился к наемникам с неизменной враждебностью; построив своих солдат, он пошел вслед за варварами и внезапно обрушился на них; многие были убиты. Наемники сначала кричали, что на них нападают вопреки договору, и призывали богов, оскорбленных Александром. Он громко крикнул им в ответ, что разрешил им уйти из города, но что они явные враги македонцам. Наемники не испугались грозной опасности: став тесным строем, они образовали круг, внутри которого поместили детей и женщин; таким образом врага, нападающего со всех сторон, они встречали лицом к лицу. Бились они с мужеством отчаяния; сражение было страшным: и по причине их проверенной в битвах храбрости, и по причине рвения македонцев, не желавших уступить варварам в доблести. Бились врукопашную; враги, сошедшись грудью, поражали насмерть один другого и наносили многочисленные разнообразные раны. Македонцы, пробивая сариссами щиты варваров, вонзали железные наконечники своих копий им в легкие; наемники, бросая копья в гущу врагов, били без промаха по близкой цели. Много было раненых, немало убитых; женщины подбирали оружие павших и бились рядом с мужчинами. Страшная опасность и напряжение заставили их забыть свою природу и вступить в бой. Некоторые, вооружившись, смыкали свой щит со щитом мужа; другие нападали без оружия, хватали щиты врагов и сильно им мешали. Все, мужчины и женщины, сражаясь вместе и погибая от рук многочисленного врага, выбрали для себя славную смерть, предпочитая ее жизни в унижении. Александр повернул обратно свою конницу, уводя с собой бесполезную невооруженную толпу и уцелевших в битве женщин».

Косвенное подтверждение словам Диодора мы находим у Плутарха: «Храбрейшие из индийцев-наемников, переходившие из города в город, сражались отчаянно и причинили Александру немало вреда. В одном из городов Александр заключил с ними мир, а когда они вышли за городские стены, царь напал на них в пути и, захватив в плен, перебил всех до одного. Это единственный позорный поступок, пятнающий поведение Александра на войне, ибо во всех остальных случаях Александр вел военные действия в согласии со справедливостью, истинно по-царски». Значит, очень уж сильно досадили Македонцу эти наемники, раз он, наплевав на все свои принципы, которых, в общем-то, старался придерживаться, поступил так подло. Хотя с другой стороны – он Царь царей, сын бога Амона, человек, которого большинство его новых подданных считает живым богом и ему ли обращать внимание на такие мелочи как верность данному слову. Слова философа Анаксарха, которые тот сказал Александру после убийства Клита, накрепко впечатались в душу последнего: «Все, что ни установил бы Зевс, творится по справедливости, и все, что идет от великого царя, должно почитаться справедливым, во-первых, самим царем, а затем и остальными людьми» (Арриан). Усвоив это правило, Александр и действовал соответственно.

Между тем взятие Массаги произвело сильное впечатление на окружающие племена – правда, некоторые города отказались покориться и были взяты в осаду македонскими полководцами, чтобы помешать их защитникам объединить свои усилия. Затем к каждому городу подходил с войском Александр и совместными усилиями они брали город – так были взяты Ор и Базиры, жители которого, узнав о приближении царя, покинули свои дома и бежали на скалу Аорн, где собирались главные силы индов. Судя по всему, они надеялись на неприступность своего места и повторяли ошибки согдийских князей, которые точно так же поступили, когда засели на Согдийской Скале и Скале Хориена. Для Александра нет невозможного – такие слова могли бы стать девизом Завоевателя, и это было бы полностью оправданно. Сын Амона очень захотел взять эту гору и добавить к своей коллекции покоренных неприступных твердынь, однако решил действовать не наскоком, а основательно. Для начала он превратил в свои опорные базы захваченные города – Оры, Базиры и Массаги, а также город Оробатиду, который построили Гефестион и Пердикка, и сосредоточил там сильные гарнизоны. Затем он двинулся к Инду, захватывая города, которые лежали в местности вокруг Аорна, и прибыл в город Эмболимы, из которого решил вести атаку на скалу. Царь прекрасно осознавал все трудности, которые перед ним стоят, и решил исключить все возможные неожиданности – не имея представления о том, насколько может затянуться осада, он велел свезти в город огромное количество продовольствия, исходя из того, что если штурм провалится, то придется морить защитников голодом. И тут к Царю царей привели местных жителей, которые явно не безвозмездно пообещали ему провести македонцев к самому доступному месту Скалы, откуда можно будет организовать ее штурм. Приняв все к сведению, Александр покинул Эмболимы и выступил к Аорну – вперед с легковооруженными войсками и агемой гипаспистов выступил Птолемей, имея целью захватить и удержать то место, о котором говорили проводники. Атака на скалу Аорна началась.

* * *

Птолемей проявил невероятную прыть, двигаясь по труднодоступной горной дороге, и значительно опередив индов, которые все же заметили его отряд. По прибытии он тут же укрепил свои позиции частоколом и рвом, а затем велел запалить огромный костер, подавая знак своему царю, а Македонец сразу же развернул свои войска и повел их в атаку на проход в горах, который вел к вершине. Птолемей же, судя по всему, пошел на штурм со своей стороны. Трудно сказать почему, но комбинированный удар с двух направлений не удался, Арриан сообщает лишь, что «варвары отбивались, и Александр ничего не мог поделать в силу природных трудностей». Возможно, все оказалось действительно гораздо сложнее, чем предполагал царь, и, столкнувшись с серьезными препятствиями, он был вынужден отступить. А это, в свою очередь, очень осложнило положение отряда Птолемея – отбив вражеский штурм, инды сами атаковали его войска. В жестоком сражении верх остался за македонцами – сказалось их преимущество в лучниках и мобильных войсках. Врагам не удалось ни сломать частокол, ни уничтожить сам отряд – воины Птолемея удержали позиции, а ночью к ним прибыл гонец от царя с приказом на рассвете возобновить атаку.

Утром Александр вновь атаковал противника в лоб, а с фланга возобновил действия Птолемей, опять активно используя легковооруженные подразделения. Инды несли такие большие потери от вражеских метательных снарядов, что в итоге начали отступать – а македонские отряды сражались посменно, не давая врагу ни минуты передышки. В итоге бешеная атака увенчалась успехом, и армия царя захватила проход, соединившись с отрядом Птолемея – путь к вершине был открыт. Но, подойдя к самой твердыне и встав на вершине холма прямо напротив нее, они поняли, что с налета цитадель не взять. На следующий день солдаты Македонца отложили в сторону оружие и вновь взялись за лопаты и инструменты – Александр велел от вершины холма до вершины Скалы вести насыпь, по примеру того, как это было проделано при штурме Газы. Только работы эти по своим размерам были гораздо масштабнее, и не шли ни в какое сравнение с предыдущими. Сын Амона лично руководил работами, поощряя прилежных и подгоняя нерадивых – и к вечеру длина насыпи достигала уже около 190 м. На вал втащили метательные машины и начали обстрел вражеских позиций, одновременно в бой вступила пехота, отражая атаки индов на тех, кто возводил насыпь. Работали три дня без перерыва, а на четвертый удалось захватить небольшую гору – одинаковой высоты со Скалой. Вот к ней и велел царь вести насыпь, чтобы затем беспрепятственно обстреливать всю крепость, а затем подвести вал к самой твердыне. Тут-то наконец до индов дошло, с кем они связались, и потому к Александру было выслано посольство с предложением о сдаче. «Расчет же у них был на то, чтобы протянуть день в ожидании переговоров, а ночью рассеяться по своим родным местам» (Арриан). Но тут, как всегда, – разведка доложила точно, и Македонец на хитрость ответил хитростью. На ночь он снял стражу, которая окружала крепость, и дал индам время покинуть ее стены, а македонцы в это время по веревкам залезли на саму Скалу. По царскому сигналу его солдаты бросились из ворот твердыни на уходивших врагов, другие побежали им навстречу – оказавшихся в ловушке убивали без пощады, многие из врагов покончили с жизнью, кидаясь в пропасть. А Александру это победа была приятна вдвойне – по одному из мифов, его предок Геракл пытался захватить Скалу Аорна, но потерпел неудачу, а что могло быть лучше для царя, чем превзойти в славе своего легендарного прародителя! И что самое главное, Великий Македонец показал, что является одним из самых лучших мастеров осадной войны в Древнем мире и что вряд ли найдется еще какой военный деятель, сравнимый с ним в этом элементе военного искусства. Деметрий, прозванный Полиоркетом, был лишь бледной тенью македонского царя, который не испытал при осадах и штурмах ни одной неудачи. Деметрий же, несмотря на свое грозное прозвище (Осаждающий города), похвастаться таким результатом не мог. Что же касается солдат армии Александра, то про них можно сказать, что они заступами и лопатами взяли не меньше крепостей, чем оружием.

Оставив на Скале гарнизон, Александр хотел продолжить войну с ассакенами, но неожиданно для себя столкнулся с проблемой: брат погибшего при осаде Массаги князя со своим войском и боевыми слонами при приближении Двурогого Искандера бежал в горы, а местные жители ушли не только из городов, но и из сельской местности. Не встречая сопротивления, армия завоевателей пошла к Инду, на берегу которого стали валить лес и строить корабли, чтобы на них спускаться вниз по реке, к мосту, который был построен Гефестионом.

* * *

Продвигаясь по стране индов, македонская армия вступила в город Нису, по преданию основанный богом Дионисом и названный в честь его кормилицы Нисы. Жители сражаться не захотели и сдались, приветливо встретив Завоевателя и рассказывая легенды о том, что именно этой дорогой проходил бог виноделия, а также показывая места, с ним связанные. «Все это выслушать было приятно Александру; ему хотелось, чтобы сказания о странствиях Диониса оказались правдой; хотелось, чтобы Ниса была действительно созданием Диониса: оказалось бы ведь, что он уже пришел туда, куда доходил Дионис, и пойдет еще дальше, чем Дионис, и македонцы, соревнуясь в подвигах с Дионисом, не откажутся, конечно, и дальше разделять его труды» (Арриан). Своего предка Геракла он уже превзошел, когда овладел Скалой Аорна – а вот превзойти бога – что может быть величественнее! Только вот в этом божественном месте, армия задержалась, и весьма по банальной причине – перепился командный состав. То, что Александр стал падок на вино и чашу мимо не проносил, было общеизвестно, ну а раз уж оказались в местах, связанных с Дионисом, богом вина, то соответственно царь и мероприятие организовал, которое должно было быть под стать богу, которому посвящено. А может, сам и не хотел ничего, но ситуация обязывала. О том, как проходило это внеплановое торжество, сохранилась лишь скупая запись у Арриана: «многие из бывших тут с ними почтенных македонцев были охвачены Дионисом: увенчав себя, они стали взывать к нему; воспели «Эвое!» и вели себя как вакханты» (Арриан). С ними – это, соответственно, с царем и его друзьями, поведение которых на попойках давно уже никого не удивляло, а вот что такое должны были вытворять «почтенные македонцы», раз это даже не любитель подобных вещей Арриан зафиксировал, остается загадкой.

Наконец армия царя пришла к переправе через Инд, устроенной Гефестионом, и туда же прибыло посольство от царя Таксилы Омфиса. Старый царь, тот самый, что встречал Александра в начале индийского похода, умер и теперь его сын просил Царя царей подтвердить легитимность его власти. Помимо богатых даров, Омфис прислал Александру 700 всадников для участия в боевых действиях, а также сообщил, что сдает свой главный город Таксилы. Беспрепятственно переправившись через Инд, Македонец пошел к Таксилам, «большому и богатому городу, самому большому между Индом и Гидаспом» (Арриан). Царя встретили очень дружественно, всячески демонстрируя ему свою лояльность: «С позволения Александра Омфис принял знаки царской власти и, по обычаю своего народа, имя своего отца; соотечественники назвали его Таксилом, и это имя оставалось за всеми вступавшими на престол» (Курций Руф). Но и Александр в долгу не остался, за счет разгромленных князей и племен он значительно увеличил владения союзников, и «дал им окрестной земли сколько они хотели» (Арриан), а самому Омфису подарил 1000 талантов. И вот здесь, из-за этого денежного подарка, чуть было опять не произошла трагедия: место действия – Таксила, присутствующие – многие из тех, что были на пиру в Мараканде, когда погиб Клит. Как всегда, среди македонцев и эллинов нашлись недовольные тем, что царь столь щедро одаривает «варвара», как ни учил их сын бога уму-разуму, но, видно, все без толку. И сразу же нашелся очередной правдоискатель, один из пехотных командиров, Мелеагр. «Мелеагр, изрядно выпив на пиру, поздравил Александра с тем, что тот все-таки нашел в Индии человека, достойного тысячи талантов. Царь, не забыв, как тяжело он перенес убийство Клита за невоздержанный язык, подавил гнев, однако сказал, что завистливые люди создают большие мучения, прежде всего самим себе» (Курций Руф). Все правильно сказал, многие до Мелеагра такие проблемы себе создали, только не все их пережили. Можно констатировать, что командиру пехоты здорово повезло, а царь, судя по всему, еще не дошел до нужной кондиции – иначе быть бы беде, но бравый вояка правильные выводы из замечания, судя по всему, сделал и больше в болтовне замечен не был. Но возник еще один аспект проблемы, который озаботил царя: «Не меньше хлопот доставили Александру индийские философы, которые порицали царей, перешедших на его сторону, и призывали к восстанию свободные народы. За это многие из философов были повешены по приказу Александра» (Плутарх). Подход к проблеме у Искандера Двурогого остался прежний, изменились только методы – если в Персиде он жрецов сжег, то в Индии брахманов просто вешал.

А пока пировали, пришли в Таксилу послы от царя горных индов Абисара, а также и более мелких правителей, которые заверили Александра в своей преданности. Лишь царь Пор никого не прислал, а, по слухам, собирал войско, чтобы вступить в битву с завоевателями. Готовясь к боевым действиям против царя индов, Македонец назначил в Таксилах командиром гарнизона Филиппа – пусть приглядывает за местными союзниками, а сам выступил к реке Гидаспу, на другом берегу которой собирал войска царь Пор. Вместе с ним пошли и войска дружественных индийских князей, около 5000 человек, а всего в войске Царя царей насчитывалось примерно 30 000 пехоты и 10 000 всадников. Чем ближе армия Александра подходила к Гидаспу, тем яснее становились намерения врага – либо атаковать армию империи на переправе, либо не дать ей переправиться вовсе. С учетом этого Александр послал людей к Инду, чтобы они разобрали и перевезли к Гидаспу все суда, которые стояли на реке. Таким образом, когда корабли появились у берегов Гидаспа, то у Царя царей появилась возможность для маневра, а противник оказался в какой-то степени связанным. Но был еще один нюанс, который Македонцу приходилось учитывать, – Пор находился на своей земле и к нему подходили подкрепления, и чем дольше он будет там стоять, тем сильнее будет его войско. И было еще одно обстоятельство, о котором сообщает Диодор: «Он (Пор) заключил союз с другим соседним царем, Сасибисаром, войско которого было немногим меньше его собственного». Времени было немного, но оно было. Да и бросаться очертя голову в бой Александр не хотел, ведь Гидасп не Граник, а Пор – не самодовольный персидский сатрап. И на берегах реки началась позиционная война.

* * *

По Арриану, войско индов насчитывало 4000 всадников, 30 000 пехоты, 300 боевых колесниц и 200 слонов, Руф приводит примерно те же цифры, только число слонов сокращает до 85. С учетом того, что врагу переправляться через реку, этих сил вполне достаточно, чтобы при разумном руководстве одержать победу, но отмечу еще раз – с противником, подобным Македонцу, Пор не сталкивался никогда, и любая его ошибка могла закончиться для него трагически.

Армия Александра встала лагерем прямо напротив вражеского – лишь Гидасп разделял противников. Царь царей пока держал свои войска в едином кулаке, а вот его индийский коллега, наоборот, раскидал отряды вдоль реки, взяв под контроль те места, где вражеская армия могла переправиться. Расчет его был таков – если Двурогий затеет переправу, то отряд прикрытия будет сдерживать врага до той поры, пока Пор не подойдет с основным войском. Александр все это прекрасно понимал и, поразмышляв, пришел к выводу, что надо бы врага сбить с толку и основательно запутать, чтобы тот и понятия не имел о его планах. Разделив армию на несколько отрядов, сын Амона послал их в разные стороны вдоль реки, всполошив весь вражеский лагерь. Пока его отряды бродили по берегу туда-сюда, Александр мог наблюдать, как мечется на другой стороне реки его враг, теряясь в догадках, откуда же ждать беды. Когда же на водах Гидаспа закачались корабли Искандера, а его солдаты стали демонстративно набивать сеном меха для переправы, то Пор понял, что дело плохо – люди Двурогого явно излазили все речные берега в поисках места пригодного для переправы, а союзные индийские князья исправно снабжали армию завоевателей продовольствием. Вот тут уже царь индов закручинился окончательно – его союзник на помощь не спешил, а фактор времени стал на руку врагу. Дело в том, что в индийских реках в зимнее время года вода спадает, они мелеют и становятся доступными для переправы, за исключением Инда и Ганга. А Искандер, судя по всему, собирался ждать зимы и никуда не торопился, мало того, он об этом объявил во всеуслышание. Хотя на деле Александр давно уже отслеживал момент, когда можно будет перебросить армию на тот берег, просто пока такая возможность еще не появилась. Место для переправы он выбрал давно: «Над Гидаспом поднималась гора как раз в том месте, где река образует сильный изгиб; гора эта густо заросла всяким лесом, напротив нее находился остров, лесистый и совершенно безлюдный. Александр, заметив, что остров расположен прямо против горы, что оба эти места заросли лесом и могут служить прикрытием при переправе, решил, что войско переправится здесь» (Арриан). А вот атаковать врага прямо в лоб Македонец не рискнул, и дело даже не в том, что он не мог этого сделать – на Гранике это ему удалось блестяще. Просто он опасался индийских боевых слонов, которые могли запросто опрокинуть его кавалерию на выходе из реки, а без нее победа вряд ли была бы возможна. И тогда Царь царей пошел на хитрость.

Ночью из лагеря Двурогого вышло несколько отрядов кавалерии и с великим шумом и грохотом разошлись в разные стороны вдоль берега. Пор немедленно поднял по тревоге свою армию и, взяв всех слонов и половину войска, пошел на шум. Но увы – врага не застал, воинов ночным переходом утомил, а сам впал в гнев по причине того, что не разобрался как следует в ситуации. Зато на следующую ночь все повторилось с пугающей точностью – невыспавшиеся инды ругали Двурогого на чем свет стоит, беготня под звездным небом действовала всем на нервы, а у правителя индов, казалось, из ушей пар повалит от ярости. Когда на третью ночь войска Пора уныло плелись обратно в свой лагерь под тусклым светом луны, их полководец твердо решил больше на провокации не поддаваться, а армию держать в лагере. Может быть, ему подумалось, что Искандер хочет измотать его армию так, чтобы доблестные инды падали от усталости, а затем переправиться и захватить лагерь, пока в нем не будет главных сил. В итоге вдоль реки были выставлены усиленные дозоры, а на провокации Двурогого Пор перестал реагировать – армия теперь оставалась в лагере. А Александру только того и надо было, он давно, словно кот за мышью, наблюдал за действиями своего противника. Множество судов, перевезенных с Инда в разобранном виде, было уже собрано и спрятано в лесу, который подступал к самой воде, меха, набитые сеном, тоже ждали своего часа. И когда понял, что враг бдительность утратил, решил действовать.

«Александр отобрал с собой агему «друзей», гиппархию Гефестиона, Пердикки и Деметрия, конных бактрийцев, согдиан и скифов, даев, верховых лучников, щитоносцев из фаланги, отряды Клита и Кена, лучников и агриан и тайком пошел с ними далекой от берега дорогой, чтобы незаметно добраться до острова и до горы, откуда он решил переправляться» (Арриан). В самом лагере, под командованием Кратера, остались остальные войска, а самому полководцу были даны соответствующие инструкции: «Если же Пор пойдет на меня только с какой-то частью своего войска, а какая-то часть и слоны останутся в лагере, то ты и в этом случае все равно жди на месте. Если же Пор поведет на меня всех своих слонов, оставь часть войска в лагере и быстро переправляйся с остальными; слоны не дадут выйти на берег только лошадям; остальному войску они не помешают» (Арриан). А вот здесь мы наблюдаем очень интересный момент – восприимчивость Великого Македонца ко всему новому в военном деле. Вот те же слоны – в боях их он пока не использовал, но как применять в деле – изучил и сделал правильный вывод: использовать в основном против кавалерии, а в остальном обращаться очень аккуратно, а то себе дороже выйдет. И желая на всякий случай подстраховаться, Александр в качестве поддержки между войском Кратера и своим ставит еще один отряд, из конницы и пехоты, с приказом начинать переправу, как только увидят, что битва началась.

* * *

В ночь перед переправой хлынул страшный ливень, струи дождя лавиной падали с неба, и в это время армия Царя царей заканчивала свое сосредоточение на берегу Гидаспа. С одной стороны, такая страшная непогода была Александру на руку – за сплошной стеной дождя вражеские дозорные ничего не видели, а шум ливня и раскаты грома заглушали лязг железа и приказы командиров. С другой – мог подняться уровень воды в реке и осложнить переправу, а самое главное, земля могла так размокнуть, что кавалерия, главная ударная сила Искандера, стала бы вязнуть в грязи. Но перед самым рассветом гроза утихла, и армия Александра начала переправу.

Царь царей в сопровождении телохранителей и гипаспистов переплыл Гидасп на корабле, и первый спрыгнул на берег. Рядом, носами в песок тыкались остальные суда, и с них в полном вооружении прыгала на землю тяжелая пехота. Рядом выбиралась из речного потока кавалерия, которая в отличие от остального войска переправлялась вплавь на мехах. На противоположном берегу уже заметили, что враг ведет переправу и теперь гонцы, нахлестывая коней, мчались во всю прыть, стремясь как можно быстрее доставить тревожную весть Владыке индов. А Александр не медлил: построив войско в боевой порядок, он двинул его по направлению к вражескому лагерю и вдруг с удивлением обнаружил, что находится на острове и по-прежнему отделен от врага речным потоком. Как такое могло произойти, непонятно, скорее всего, сказалось незнание местности, да и остров был очень большой, в темноте могли и напутать. Но как бы то ни было, а ситуация сложилась критическая – Македонец с армией заперт на острове, а Пор в это время уже, возможно, выводит свои войска из лагеря. В какой-то мере спас положение Кратер, войска которого подняли сильный шум и начали демонстративно готовиться к переправе. Поэтому Пор выступление из лагеря отложил, решив прояснить ситуацию, а навстречу Александру послал своего сына с 2000 всадников и 200 колесницами. А вот здесь он как раз и допустил двойную ошибку: во-первых, тем, что разделил свою армию, а во-вторых, уж коли послал войска, чтобы помешать переправе, то вместо колесниц посылай пехоту – от этих повозок какой толк на берегу реки? Возможно, Пор спросонья просто не понял что к чему, а когда разобрался, то было уже поздно что-то менять и события начали развиваться стремительно.

Оказавшись в такой нелепой ситуации, Александр в панику не впал, а быстро начал предпринимать меры к ее исправлению. Убедившись, что поток, отделяющий его войска от желанного берега, недостаточно велик, он послал разведку, чтобы найти переправу, а когда нашли, то стал переводить армию вброд. Переправиться успели до подхода индов, и царь сразу начал формировать боевой строй, с минуту на минуту ожидая вражеской атаки. На правом фланге встал ударный кавалерийский кулак из тяжелой конницы, следом стояла агема гипаспистов под командованием Селевка, рядом – остальные гипасписты. За тяжелой пехотой встала «царская ила» гетайров, фланги прикрывали мобильные войска – лучники, агриане, метатели дротиков. А дальше Александр применил новшество, которое перенял у народов Средней Азии – впереди кавалерии он поставил конных лучников. Я уже отмечал, что он очень внимательно изучал военную организацию народов, с которыми воевал, и старался взять у них самое лучшее и внедрить в свои войска – его не смущали ни македонские традиции в армии, ни македонские правила ведения войны.

Едва войско построилось в боевой порядок, как появились инды, и царь свой ход сделал первым – вперед пошли конные лучники, на ходу накладывая стрелы на тетиву. Согдийцы, бактрийцы, и скифы осыпали приближающихся врагов градом стрел и повернули назад – затем вновь развернули коней и снова пошли в атаку. Строй индийской кавалерии нарушился, поражаемые стрелами всадники посыпались на землю, а увязшие в грязи колесницы представляли идеальную мишень для стрелков. Восточные наездники расстреливали своих врагов, сами оставаясь для них недосягаемыми, в ближний бой не вступали, а в случае опасности отходили к своим рядам. Поняв, что это не главное войско во главе с Пором, Александр взмахнул копьем и повел тяжелую конницу в атаку. Увидев македонский кавалерийский клин, который вел всадник в рогатом шлеме, сердца индов дрогнули, и они решили отступить – но было поздно. Колесницы намертво увязли в грязи и не могли сдвинуться с места, к тому же многих возниц перестреляли лучники Александра; индийская кавалерия была разбита одним ударом и обратилась в бегство, а сын Пора был выбит из седла и затоптан в грязь во время атаки. Ход Царя царей оказался удачным, и вновь собрав свое было расстроившее ряды войско в кулак, он продолжил движение.

Между тем всадники разбитого отряда индов достигли лагеря своего царя и рассказали ему о гибели сына и наступлении Двурогого. Пор больше не колебался – несмотря на то что войска Кратера явно готовились к переправе, царь индов решил выступить против главных сил врага. Возможно, он рассчитывал разбить армию Искандера, а потом вернуться и помешать переправе Кратера, или, по крайней мере, нанести поражение врагам поодиночке. Но здесь Пор вновь допустил ошибку, которую допустил перед этим, – он снова разделил армию, и пусть небольшой, но все же отряд и несколько слонов он оставил в лагере, чтобы помешать Кратеру. Сам же выступил навстречу Искандеру Двурогому и, обнаружив по пути место, где земля была более-менее сухой и было мало грязи, решил выстроить свое войско к бою. Зная, что враг превосходит его кавалерией, и понимая, насколько она сильна, царь индов решил лишить Македонца этого преимущества и вдоль всего боевого строя своих войск выстроил в линию боевых слонов. Расчет его был прост – всадники между слонами не пройдут, ибо лошади слонов боятся, а в случае атаки вражеской пехоты его тяжеловооруженные воины выйдут в промежутки между слонами и совместными усилиями их отбросят. Для того за слонами и стояли у него пехотинцы, а их фланги он укрепил кавалерией и колесницами.

Александр вел войско не спеша, а когда увидел вражеские ряды, велел своим воинам остановиться и передохнуть, чтобы вступить в новый бой со свежими силами. Пока подтягивалась отставшая пехота, он вновь выслал вперед конных лучников, которые начали кружить перед вражеским строем, одного за другим выбивая воинов Пора. Великий Македонец, рассмотрев боевые порядки врага, понял, что центр до поры до времени неприступен, а потому решил максимально использовать свое преимущество в кавалерии и нанести удар по флангам. Основной удар он решил нанести по левому крылу врага, а правое крыло индов поручил обойти своей кавалерии под командованием Кена: пехоте в бой не вступать до тех пор, пока они не увидят, что кавалерия теснит вражеских всадников и пехотинцев. А потом войска резко пошли на сближение, и восточные конные лучники Двурогого дружно навалившись на левое крыло индов, мощными залпами стрел совершенно расстроили ряды их конницы. И сразу же пошел в атаку македонский клин во главе с Искандером, а правый фланг армии Пора стали охватывать всадники Кена.

Видя стремительную атаку царской кавалерии, Пор решил собрать всю конницу в один кулак и стал ее перебрасывать с правого фланга на левый, но только усугубил ситуацию – в результате всадники Кена оказались у армии индов в тылу. Тогда он вновь развернул часть своих наездников и послал их против македонского полководца, окончательно запутав свои войска этими бестолковыми распоряжениями. Видя метания неприятеля, Кен велел своим воинам сузить ряды и повел их прямо на надвигавшийся строй индов – две конные лавины сшиблись с грохотом, и сразу же обозначилось преимущество кавалерии Двургого. Вооружены они были лучше, а воинского мастерства им было не занимать, и, напирая на врага, они в конце концов разбили их ряды и погнали с поля боя. Те же всадники индов, на которых устремился сам Искандер, внезапно развернули коней и бросились под защиту слонов, погонщики которых, решив, что настал нужный момент, погнали своих животных на кавалеристов Александра. Но тут в бой пошла легкая пехота македонцев, забрасывая слонов дротиками, а за ней с боевым кличем двинулась фаланга. Индийская кавалерия, видя, что слоны вступили в бой с вражеской пехотой, попробовала вновь атаковать конницу сына Амона, но от удара о плотный македонский строй разлетелась вдребезги, и вновь стала уходить под защиту слонов. И в этот момент всадники Александра соединились с бойцами Кена, а Царь царей стал быстро сколачивать ударный кулак из всех своих кавалеристов для решающего удара по врагу. В течение нескольких минут Пор утратил контроль над сражением, и теперь все было пущено на самотек – понимая, что от него теперь ничего не зависит, владыка индов ринулся в битву на своем боевом слоне.

А фаланга яростно напирала на центр армии Пора, ощетинившись лесом пик, сариссофоры шли в атаку на боевых слонов, которые в свою очередь тоже рвались вперед. Многие македонские ветераны, сжимая в руках кривые махайры и кописы, подбегали к серым гигантам и страшными ударами подрубали им ноги, а потом быстро отскакивали назад, когда громадные звери начинали валиться на землю. Агриане забрасывали слонов дротиками, а лучники на выбор били возниц стрелами – оставшиеся без вожаков звери бросались в разные стороны, топча и своих и чужих, а там, где они врывались в тесные македонские ряды, производили жуткое опустошение. В некоторых местах солдаты просто-напросто разбегались перед этими живыми горами, но как только звери поворачивали назад, их начинали преследовать легковооруженные, забрасывая копьями и дротиками. От своих впавших в безумие слонов пострадала тяжелая пехота индов, а когда в эту сумятицу врезалась отступавшая кавалерия Пора, то образовалась самая настоящая каша из людей, лошадей и слонов. Последние наконец выдохлись полностью и стали покидать битву, стараясь как можно скорее уйти от места сражения. И в этот самый момент сын Амона ударил по вражеским тылам всей своей кавалерией и захлопнул ловушку, а фаланга, сдвинув щиты, вновь пошла вперед. Конница индов как боевая единица перестала существовать, а пехоту избивали со всех сторон до тех пор, пока Александр не приказал всадникам раздвинуть ряды и образовать проход для бегства врага. И тогда вся масса индийцев обратилась в бегство! В то же время через Гидасп переправились войска Кратера и захватили вражеский лагерь, а потом бросились преследовать отступавших индов, так как воины Александра буквально валились с ног от усталости.

Бегство было всеобщим, лишь царь Пор, сидя на своем огромном слоне, сражался до конца, невзирая на многочисленные ранения. Только когда все вокруг побежали и инды совсем перестали сопротивляться, он развернул своего слона и стал уходить с поля битвы, но был окружен неприятелем и сдался лишь тогда, когда полностью ослабел от потери крови. Непобедимый Искандер снова торжествовал на поле битвы, и Индия начала склоняться перед ним.

* * *

Когда Пора привели к Македонцу, царь спросил пленника, как бы он хотел, чтобы с ним обращались: «Пор сказал: «По-царски». Александр спросил, не хочет ли он добавить еще что-нибудь. На это Пор ответил: «Все заключено в одном слове: «по-царски» (Плутарх). Этот ответ, да и сам владыка индов так понравились Александру, что он счел необходимым привязать бывшего врага к себе и постараться сделать его своим другом. И дело тут вовсе не в сентиментальности Александра или в том, что с годами он стал жалостливее, наоборот, чем старше, тем все более жестоким становился Царь царей. Просто он очень хорошо разбирался в людях и при ближайшем знакомстве с Пором понял, что тот на предательство не способен, и соответственно решил на этом сыграть – владыке индов не только вернули все его владения, но и прирезали еще землицы за счет независимых племен. И действительно, с тех пор царь индов стал верным другом Искандеру Двурогому.

А теперь о потерях сторон в Великой битве на Гидаспе – по Арриану у индов погибло 20 000 пехоты, 3000 всадников и были уничтожены все колесницы. Пехота Александра потеряла 80 человек, «конных лучников, которые начали сражение, погибло 10, всадников-«друзей» около 20, прочих всадников человек 200». Диодор приводит другие цифры: «У македонцев пало 280 всадников и больше 700 пехотинцев». На мой взгляд, цифры Диодора ближе к истине, хотя бы по причине того, что та же пехота сражалась с боевыми слонами, и ее потери были явно больше 80 человек. Не могу не отметить один момент – на месте битвы Александр основал два города: Никею, в честь победы над Пором, и Буцефалы, в честь своего любимого коня павшего в этой битве. И умер легендарный конь не от стрелы или копья, а просто от старости – ему было 30 лет. «Много трудов и опасностей разделил он с Александром; только Александр мог сесть на него, потому что всех остальных седоков он ставил ни во что; был он рослый, благородного нрава. Отличительным его признаком была голова, похожая по форме на бычью; от нее, говорят, он и получил свое имя. Другие же рассказывают, что он был вороной масти, но на лбу у него было белое пятно, очень напоминающее голову быка» (Арриан). На мой взгляд, Буцефал – самый знаменитый конь в истории (за исключением Троянского), и вряд ли какой другой имел такую всемирную известность.

А сама победа имела громадное значение, и ее последствия проявились очень скоро. Оставив Кратера для наведения порядка на занятых территориях, Александр выступил в поход против соседей Пора, племени главасов, которые, прослышав о побоище на Гидаспе, сдались ему без боя. «Он взял около 37 городов, из которых в самых малых было не меньше 5000 жителей; во многих население превышало 10 000. Взял он и большое число селений, не уступавших по многолюдству городам. Править этой страной он поручил Пору. Таксила он помирил с Пором и отправил его обратно в его землю» (Арриан). И правильно сделал, что отправил, кто его знает, вдруг опять сцепятся! Также пришли послы от князя Абисара, отдававшего свою страну во власть Искандеру Двурогому и поднося ему в дар деньги и 40 слонов, а также послы от независимых индов. Абисару же сын Амона ответил, что если он не явится сам, то увидит у себя Александра с войском со всеми вытекающими отсюда последствиями – вот так, коротко и ясно. Между тем начали волноваться недавно покоренные ассакены и Македонец отправил туда отряд для подавления недовольства, а сам решил продолжить поход и выступил к реке Акесину.

* * *

Выступив в поход, Царь царей отпустил своего нового друга Пора за подкреплениями, а сам пошел войной на другого Пора, местного князя, который решил скрыться от приближающегося Завоевателя. Продвигаясь за беглецом в глубь вражеской территории, Александр вывел свое войско на берег другой индийской реки – Гидраота. Но царь не просто гонялся за врагом – в ключевых местах он расставлял сторожевые отряды, закрепляя за собой территорию, а войска Кратера и Кена прочесывали ее в поисках продовольствия. Здесь Македонец вновь разделил армию – Гефестион отправился приводить под руку нового друга Царя царей Пора независимые индийские племена, а сам Александр переправился через Гидраот. Страх перед Искандером Двурогим опережал его самого – часть населения сдалась ему без боя, другая просто убежала. А вот дальше начались трудности.

В землях племени кафеев есть город Сангалы, который они решили оборонять до последнего. Сами Сангалы считались неприступными, а про кафеев говорили, что они «считаются самыми отважными и искусными воинами, так же как и оксидраки и маллы, другие индийские племена» (Арриан). С маллами и оксидраками Александру встречи еще предстоят, а пока он начал войну с кафеями и через три дня после переправы через Гидраот подошел к Сангалам. А здесь его ждали – воины кафеи решили не допускать к городским стенам Двурогого, а встретить на холме перед городом, который укрепили тремя рядами телег, поставленных в кольцо. Армия Искандера в бой вступила с ходу – по традиции атаку начали конные лучники, стремительно передвигаясь вокруг кольца из телег и расстреливая индов из луков. А затем царь попытался прорвать кольцо из телег кавалерией, но попытка не удалась, и в дело вступила тяжелая пехота. Выбив кафеев из-за первого ряда оборонительных позиций, они сразу же пошли в атаку на второй, но здесь встретили жестокое сопротивление – инды залезли на телеги и отчаянно рубились мечами. Положение осложнялось тем, что македонцы не могли сформировать боевой строй – мешали эти самые телеги, но в конце концов ветераны Александра пересилили и загнали врагов в город, который по приказу царя стали брать в кольцо. Ночью кафеи попытались прорваться из города, но были отражены царской кавалерией и отступили в Сангалу. Понимая, что враг сдаваться не собирается, Искандер велел окружать город двойным частоколом и собирать осадную технику, решив разделаться с этим племенем раз и навсегда. Частокол был сооружен, и лишь в одном месте, где к городу подходит озеро, его не было – перебежчики от кассеев сообщили, что именно в этом месте и пойдут на прорыв их соплеменники. Командующим на участке возможного прорыва был назначен Птолемей Лаг, сюда же стянули и отборные войска. Мало того, сын Лага велел притащить и расставить на пути врага как можно больше телег из захваченного лагеря, а также набить кольев в землю, чтобы остановить вражеский прорыв. Ночью городские ворота распахнулись и отряды индов пошли в атаку – однако их атакующий порыв был сбит, поскольку, натыкаясь на телеги и колья, они совершенно расстроили свои ряды. Видя замешательство врага, Птолемей повел своих людей вперед и, нанеся ему поражение, загнал обратно в город. Когда же прибыл со своими воинами и слонами царь Пор, было решено брать город штурмом – одновременная атака со всех сторон увенчалась полным успехом, 17 000 кафеев было перебито, 70 000 взяли в плен, и Александр позаботился о том, чтобы весть о падении Сангалы как можно быстрее разошлась по округе. Едва об этом стало известно, как жители большинства городов покинули свои дома и разбежались по лесам – это было сделано так быстро, что поймать никого не удалось. Сангалы сровняли с землей, их территорию отдали индийским союзникам, а Пор отправился ставить в покинутых городах гарнизоны, накладывая на них свою руку. «За это время Мемнон доставил ему подкрепление из Фракии 5 тысяч всадников и, кроме того, 7 тысяч пехотинцев от Гарпала и еще 25 тысяч шлемов и щитов с чеканкой из золота и серебра; раздав их воинам, царь приказал сжечь прежние» (Курций Руф). Вон в какую даль забрались фракийцы в надежде хорошо заработать, слухи о военных подвигах Македонца будоражили всю Ойкумену, и желающих присоединиться к его победоносным войскам было немало. Только не меньшее количество людей желали покинуть его знамена и вернуться на родину, предоставив другим почетное право идти к самым земным пределам. Сам же Царь царей двинулся дальше на Восток, к берегам реки Гифаса, чтобы привести к покорности жившие там племена. «Он считал, что война не может окончиться, пока есть еще люди, способные с ним воевать» (Арриан). В этот момент Александр напоминал человека, который оказался в нездоровой зависимости – кто-то от наркотиков, кто-то от вина, а он от дальнейших завоеваний. Чем больше он приобретал, тем большего ему хотелось достичь, и он уже не придумывал каких-то новых идей, чтобы обосновать свои завоевания. Если даже в Среднюю Азию он вторгся под предлогом покарать узурпатора Бесса, то теперь об этом и речи не было – просто вперед за славой, вперед за добычей, а когда это все кончится, одни боги ведают. Но Искандер Двурогий судил о своих людях по себе и в какой-то момент утратил чувство реальности и оторвался от окружавшей его жизни, пребывая в упоении от невиданных успехов. Отрезвление, случившееся на берегах Гифаса, было жестким и неожиданным, и царь внезапно осознал, что находится в полном одиночестве относительно своих дальнейших планов.

* * *

«Ему рассказали, что за Гифасом лежит богатая страна, что населяют ее люди, которые умеют хорошо обрабатывать землю и храбро воевать. Государство их благоустроено: народом управляют лучшие люди, которые не отдадут ни одного несправедливого приказания. Слонов там множество, и они превосходят остальных индийских слонов и своим огромным ростом, и своим мужеством. Эти рассказы еще больше подстрекнули Александра в его желании идти дальше, но македонцы пали духом, видя, что царь их готов громоздить тяготы на тяготы и опасности на опасности. В лагере стали собираться сходки; те, кто был посмирнее, только оплакивали свою участь, но другие твердо заявляли, что они не пойдут за Александром, даже если сам он станет во главе их», – такими словами начинает Арриан рассказ о конфликте между царем и его армией. И если Македонец раньше сталкивался лишь с разрозненными выступлениями недовольных, то теперь вся армия выступила единым фронтом против своего царя. До этого момента оппозицию в высшем армейском руководстве царь подавлял с помощью простых воинов, обращаясь напрямую к военному собранию, а теперь это самое собрание было настроено против него, и где найти управу на своих солдат, Александр понятия не имел. Это было настолько неожиданно и невероятно, что даже Двурогий Искандер растерялся: такой вариант развития событий он не только не предусматривал – он не мог ему присниться в самом кошмарном сне. И если до этого Александр чувствовал себя со своим войском одним целым, связанным неразрывной связью, то теперь эти невидимые нити рвались, и царь инстинктивно почувствовал себя стоящим на краю бездны. Но он не терял надежды и, собрав армию, обратился к ней с речью. Но момент был выбран крайне неудачный – в течение 70 дней хлестал непрерывный тропический ливень, постоянно гремели раскаты грома и сверкали молнии, а измученным походами и боями людям казалось, что эта буря не кончится никогда. Да и что мог сказать Александр своим усталым солдатам, чтобы их глаза вновь загорелись огнем, а в сердцах вспыхнуло мужество? Ровным счетом ничего, кроме пустых фраз о великой славе, которой они уже пресытились. Читая его речи перед войском в изложении античных авторов, лишний раз убеждаешься, что сама идея его дальнейшего похода полностью себя изжила – люди не видели в нем смысла. Ну ничего он не мог предложить им взамен, ради чего бы они шли за ним на край света, стойко перенося все тяготы и лишения. В этот момент его власть над этими людьми кончилась, и всего его гения не хватало, чтобы эту власть вернуть. Кроме одного способа – прекратить бессмысленный поход и повернуть домой. И последним ударом для царского самолюбия и надежд стало то, что к солдатской оппозиции примкнул Кен – талантливый военачальник, пользовавшийся огромным авторитетом в войсках.

Кен был женат на дочери Пармениона и в свое время принял активное участие в разоблачении «заговора Филота», причем, невзирая на родственные связи, яростно требовал осуждения шурина. И царь в его верности не сомневался, постоянно продвигая по служебной лестнице, но теперь все изменилось. Скорее всего в отличие от ближайшего царского окружения и самого царя, который был ослеплен величием своих будущих планов, Кен действительно очень тонко прочувствовал ситуацию в войсках и понял, к каким последствиям это может привести. Он очень четко охарактеризовал сложившуюся ситуацию, стараясь докричаться до Александра, чтобы тот наконец понял, с чем столкнулся, и сделал правильные выводы. «Когда ты увидел в Бактрии, что у фессалийцев нет больше охоты нести тяготы войны и походов, ты отослал их домой – и прекрасно сделал. Эллины, поселенные в основанных тобой городах, и те остались не совсем добровольно. Из эллинов и македонцев, которые продолжали вместе с тобой делить труды и опасности, одни погибли в боях, другие, уже неспособные после ранений к военной службе, рассеялись кто где по Азии. Еще больше умерло от болезней; осталось немного, и у них уже нет прежних сил, а духом они устали еще больше» (Арриан). Все что говорит Кен – очень правильно, он не призывает царя отказаться от завоеваний, он просто говорит о временной передышке и о том, что необходимо сделать для дальнейших успехов. «Другие македонцы и другие эллины пойдут за тобой: молодежь вместо стариков, полные сил вместо обессиленных; люди, которые не испытали, что такое война, и поэтому не боятся, а хотят ее в надежде на будущее. Они пройдут за тобой, разумеется, с особенной охотой, видя, что твои прежние сподвижники ушли неизвестными бедняками, а вернулись на родину богатыми и прославленными людьми» (Арриан). А в заключение довольно призрачно намекнул о том, что бывает с теми, кто не может вовремя остановиться: «Царь, если что хорошо, так это смирение в счастье. Тебе, такому вождю, ведущему такое войско, нечего бояться врагов, но божество может послать нечто неожиданное, и человеку тут остеречься невозможно» (Арриан). Что имел в виду Кен, когда говорил о «чем-то неожиданном», сказать трудно – скорее всего он подразумевал открытый солдатский мятеж, который в глубине вражеской территории был очень опасен. Речь полководца войско встретило с огромным энтузиазмом, и Александр, злясь на Кена и раздосадованный оппозицией армии, был вынужден распустить собрание. Но крушения своих планов он признавать не хотел, и весь следующий день Македонец вновь выступал перед войском, пугал, уговаривал, сулил золотые горы – тщетно! Устав говорить, он ушел к себе в палатку и два дня не выходил оттуда, не принимая никого, надеясь, что настроения в войсках изменятся – и снова безрезультатно. Ярость царя вызвала ответный гнев солдат, и уступать они не собирались, понимая, что все зашло очень далеко.

«Тогда он собрал старейших из «друзей» и людей, ему наиболее преданных, и так как все указывало ему на необходимость вернуться, он велел объявить войску, что решено повернуть обратно» (Арриан). Настроения, которые воцарились среди воинов, римский историк передал очень красочно: «Солдаты стали кричать так, как кричит беспорядочная ликующая толпа; многие плакали. Подойдя к царской палатке, они осыпали Александра добрыми пожеланиями за то, что только им позволил он одержать победу над собой, Александром». Чего стоило такое решение для царя, даже представить очень сложно – он, который никогда не отступал и чья удача стала поистине легендарной, вынужден был признать свое поражение. Всей его власти и земной, и божественной не хватило для того, чтобы победить своих собственных солдат.

Но Александр не был бы Александром, если бы так просто взял и повернул назад, ему был необходим красивый жест, и он его сделал: «Решив здесь положить конец своим походам, он прежде всего соорудил алтари 12 богам высотой в 50 локтей, затем велел обвести рвом пространство, втрое большее, чем то, которое занимал лагерь; ров выкопать шириной в 50 и глубиной в 40 футов. Груды выкопанной земли употреблены были на постройку высокой стены за рвом. Каждому пехотинцу велено было устроить палатку с двумя кроватями в 5 локтей каждая; всадники должны были, кроме того, сколотить по паре яслей вдвое больших, чем обычные, и соответственно увеличить размеры всех предметов, которые собирались здесь оставить. Все это он делал, желая придать лагерю вид обиталища героев и в то же время оставить туземцам следы того, что здесь находились люди огромного роста, обладавшие сверхъестественной силой» (Диодор). Памятник несбывшимся надеждам и человеческому тщеславию, поставленный на месте крушения величайшей мечты в истории человечества. Но здесь следует обратить внимание на другое событие – неожиданно умер Кен и смерть его наводит на размышления. Пока молчал и выполнял приказы царя, был жив и здоров, а стоило выступить против – сразу скоропостижно скончался. Когда военачальник смело говорил перед царем, Александр ничего ему сделать не мог – за спиной Кена стояла вся македонская армия, и ясно, что своего полководца они бы в обиду не дали. А вот когда все решилось, сын Амона мог и отомстить, но втихушку, не афишируя свои действия, потому что открыто обвинить Кена было не в чем, а номер с государственной изменой, который придумали для Филота, явно не проходил. Да и сам царь дал повод для подозрения, когда сказал «что несколько дней назад Кен произнес длинную речь так, будто один только рассчитывал вернуться в Македонию» (Курций Руф). Был Александр причастен к этой смерти или нет, мы не узнаем никогда, а войско, судя по всему, пребывая в эйфории от предстоящего возвращения домой, особого внимания на нее не обратило, и причин доискиваться не стали. А Искандер Двурогий развернул свои войска и выступил в обратном направлении от Гифаса, перешел Гидраот и подошел к Акесину. Вся страна до Гифаса была им отдана своему союзнику Пору, а на берегу Акесина он заселил город, который построил Гефестион. После этого, уладив дела с местными князьями и племенами, он пошел к Гидаспу, где стал готовиться к выступлению в сторону Индийского океана. Великий поход на Восток закончился.

Кровавый Инд

Насчет возвращения домой у царя был свой план действий – править он собирался из Вавилона и в ближайшее время появляться в Македонии не собирался. По его замыслу, он должен был по рекам спуститься к Индийскому океану, а заодно по пути подчинить все племена, какие встретятся – вроде как совместить полезное с приятным. Македонец уже настолько привык к тому, что все время находится в эпицентре боевых действий, что в данный момент своей жизни без войны не мыслил – мир был для него лишь временной передышкой и подготовкой к последующим сражениям. И на берегах Гидаспа закипело великое строительство – строили новые корабли, чинили старые, в разобранном виде тащили из других мест. По Арриану, который в свою очередь ссылается на Птолемея, общее количество судов, используемых в этом походе, доходило до 2000, а флот представлял собой пеструю смесь кораблей самых разнообразных конструкций. От грузовых и военных до мелких речных судов, от только что построенных до давно уже плавающих в этих водах. Экипажи набирали из людей сведущих в мореходстве – карийцев, финикийцев, египтян и киприотов, которые в великом множестве шли за войском царя.

Перед самым отплытием царь, собрав всю армейскую верхушку и послов от союзных индов, объявил, что царем покоренных индийских земель он назначает Пора: «под его власть отходило семь индийских племен и больше 2000 городов, принадлежащих этим племенам» (Арриан). Вот это, что называется, удружил, ибо царь Пор, сражаясь на берегу Гидаспа с завоевателями, и предположить не мог, чем в итоге все это обернется лично для него самого, ибо последствия от этого поражения по своим результатам могли сравниться с самой великой победой. А Царь царей с армией и боевыми слонами, которых у него уже насчитывалось 200, выступил на юг – он сел на корабль и плыл во главе флота, Гефестион же часть армии вел по одному берегу реки, а Кратер по-другому. Александр периодически сходил на берег, и во главе отряда стремительно атаковал те племена, которые еще не находились у него в подчинении – кто-то сдавался сам, кого-то приходилось усмирять оружием. «Торопился он, однако, в землю маллов и оксидраков; он знал уже, что это самые многочисленные и воинственные из здешних индов, и ему донесли, что детей и жен они отправили в самые свои неприступные города и решили воевать с ним. Он особенно и торопился доплыть к ним, чтобы встретиться с ними не тогда, когда все у них уже будет устроено, а среди суматохи приготовлений, когда не хватает то того, то другого» (Арриан). Катастрофа чуть было не разразилась там, где ее не ждали: в месте, где Гидасп сливается с Акесином, берега настолько сближаются, что две реки: «слившись в одну, очень узкую реку, стремительно несутся в теснине, образуя страшные водовороты, где вода как бы идет вспять. Вода кипит и вздымается волнами; рев ее слышен уже издалека» (Арриан). Конечно, и царь, и его кормчие были извещены об этом препятствии заранее, но опасность от этого не уменьшилась. С трудом удалось справиться с эти природным явлением, причем два военных корабля столкнулись и затонули.

А затем разразилась война с племенами маллов и оксидраков, объединенные силы которых, по Диодору, насчитывали 80 000 пехоты, 10 000 конницы и 700 колесниц. Парадокс ситуации заключался в том, что эти племена постоянно воевали друг с другом, а накануне вражеского нашествия замирились и решили объединить усилия в борьбе с внешним врагом: только никак не могли договориться о том, кто же возглавит эту борьбу. В итоге, так ни о чем и не договорившись, они разошлись по своим городам, решив каждый бороться с грозным врагом в одиночку. Очень интересна реакция македонской части армии, когда они узнали о предстоящей войне: «Македонцы же, полагая, что они уже преодолели все опасности, теперь, когда узнали, что им предстоит новая война с самыми свирепыми племенами Индии, испуганные этой неожиданной опасностью, снова стали донимать царя мятежными речами. Отказавшись от переправы через Ганг и следующие за ним реки, он, мол, не закончил войну, а только изменил ее» (Курций Руф). Как ни хитрил Царь царей, как ни скрывал свои истинные намерения, но шила в мешке не утаишь и тайное всегда становится явным. Создается такое впечатление, что Александру уже все равно, где и с кем воевать – не получилось на Востоке, будем воевать на юге, перебьем всех на юге – найдем врага где-нибудь еще! А чтобы его солдатам не лезли от безделья в голову глупые мысли, Македонец сразу же развязал боевые действия.

И здесь очень показателен состав отряда, который царь взял с собой для участия в боевых действиях, Арриан его приводит: «Сам он, взяв щитоносцев, лучников, агриан, отряд так называемых «пеших друзей» Пифона, всех конных лучников и половину конницы «друзей», повел их через безводную пустыню на маллов, независимое индийское племя». То есть мы наблюдаем очень интересный момент – во всех последних военных операциях Александр не просто активно, а с завидной регулярностью использует тактический прием, который заимствовал у покоренных нардов. Еще раз обращу внимание на то, что царь не чурался перенимать на Востоке все полезное, и вполне понятно, что со временем у него появилась мысль привить на завоеванных территориях лучшие военные традиции Запада. Синтез двух военных систем мог дать ему в руки чудовищное для того времени оружие, и можно не сомневаться, что теперь шансы противников, решивших ему противостоять, были бы равны нулю. Между тем, боевые действия против маллов начались с крупного успеха – Искандера Двурогого ждали со стороны реки, а он внезапно появился со стороны пустыни и с ходу атаковал врага. Люди в городе ни о чем не подозревали, занимались своими делами, безоружные и неготовые, в полной уверенности, что дозоры, выставленные вдоль реки, вовремя донесут о приближении неприятеля. А Двурогий, словно смерч, налетел из пустыни! В окрестностях города произошла страшная бойня, кому посчастливилось, те успели укрыться за городскими стенами, остальные легли под мечами воинов Искандера. Город был взят в кольцо, но жители вследствие понесенных потерь уже не имели возможности защищать главные стены и укрылись в крепости, которая возвышалась над городом. Александр лично возглавил атаку на цитадель, его солдаты кинулись на стены разом и со всех сторон – из индов в живых не осталось никого, 2000 человек было перебито.

Войско отдыхало до ночи, а потом царь повел его к Гидраоту – по слухам, множество маллов пытались переправиться на другой берег. Ни один полководец того времени не мог сравниться по скорости передвижения с войсками Македонца – стремительным броском он опять застал индов врасплох, на этот раз на переправе, в очередной раз нанес им поражение, форсировал Гидраот, вновь сразился с маллами и вновь торжествовал победу. Разбитые несколько раз инды бежали в укрепленный город брахманов, надеясь там закрепиться и остановить страшный натиск Завоевателя. Не вышло – подойдя к городу, сын Амона велел одним воинам подкапывать стены, другим сколачивать лестницы, а третьим отдыхать, чтобы, как только все будет готово, идти на приступ. Он решил ничего особенного не выдумывать, а применить ту тактику, которую часто применял в последнее время – одновременная атака на стены со всех сторон. И едва рухнула подкопанная стена, как воины царя пошли на приступ – одни прорвались на улицы через пролом, другие, приставив к стенам десятки лестниц, смели защитников и ворвались внутрь города. Царь первым залез на стену и сражался как простой воин, разгоняя адреналин в крови, не обращая внимания на то, что он подвергает свою жизнь опасности. В этот раз обошлось, но всякое везение рано или поздно заканчивается, а Александр, судя по всему, забыл, что он все-таки Александр, а не Ахиллес. Маллы оказали жесточайшее сопротивление – большая часть защитников рубилась и погибла на улицах, остальные же, не желая попадать в плен, подожгли свои дома и, закрывшись в них, сгорели.

А Македонец все не мог остановиться. Он развернул наступление в глубь страны, и жители толпами покидали города и деревни, лишь бы бежать подальше от армии страшного Искандера Двурогого. «Он застал города брошенными и узнал, что жители бежали в места пустынные» – с чем-то подобным он уже сталкивался, а потому приказ его солдатам и командирам был короток: «если им случится встретить индов, бежавших в леса, – а берег реки был покрыт ими, убивать тех, кто добровольно им не сдается» (Арриан). И воины сына Амона залили кровью всю страну маллов, как когда-то в Согдиане карающая рука Искандера обрушилась на целый народ. Но никто не собирался сдаваться Завоевателю, решающая битва была впереди, и она чуть было не стала для Царя царей последней.

* * *

Сначала маллы хотели дать решающий бой врагу у своего главного города, но потом решили его оставить, собираясь дать сражение на более выгодной позиции – высоком берегу Гидраота. Выстроившись в боевые порядки, они поджидали неприятеля, и тот не заставил себя долго ждать – появилась кавалерия, которую вел сам Двурогий. Как и у Граника, Александр решил атаковать с ходу, конница ринулась в реку и стремительно форсировала ее. Маллы чуть отступили от берега, а когда всадники стали карабкаться вверх по откосу и выходить на обрыв, сомкнули строй и пошли в атаку. С одной конницей Царь царей не рискнул идти на правильные боевые порядки, но тут подоспела пехота – сначала легкая, а потом и тяжелая. Видя, что ход сражения стал меняться не в их пользу, инды начали отступление в ближайший город, который был очень сильно укреплен. Следом за ними подвел свою армию к городу и царь, но на приступ не пошел, а велел ставить лагерь. Его войско было настолько измучено стремительными переходами, особенно кавалерия, что требовался хотя бы небольшой отдых, а потому штурм отложили на завтра.

А на следующий день начался штурм – тяжелая македонская пехота атаковала стены по всему периметру, и маллы, не имея сил отразить атаку, отступили во внутреннюю крепость. Солдаты Александра сразу же пошли на приступ, рассчитывая взять ее с ходу, но тут случилась неприятность – выяснилось, что только немногие захватили с собой лестницы. Царь торопил своих людей – одних послал подкапывать стены, другим велел быстрее лезть на стену. Но ему казалось, что все происходит слишком медленно и что его воины все делают не так, как надо – в итоге, разозлившись, он выхватил лестницу, приставил к стене и, прикрываясь щитом от летевших стрел и копий, полез наверх. Вслед за ним полезли его телохранители, Певкест и Леоннат, а также щитоносец Абрея, внизу столпились остальные гипасписты, ожидая своей очереди подняться. А на стене Александр демонстрировал чудеса храбрости и мастерского владения оружием: одних индов он зарубил, а других щитом столкнул со стены. На какое-то время он оказался совсем один, и гипасписты, перепугавшись за своего полководца, ринулись вверх по лестнице, ему на помощь. И в этот момент, как и положено, лестница не выдержала тяжести и сломалась, а македонцы горохом посыпались вниз.

А Царь царей стоял в одиночестве на крепостной стене, являя собой прекрасную мишень, и щитом отражал летевшие со всех сторон стрелы и камни. Маллы прекрасно понимали, кто перед ними. Человек на стене в рогатом шлеме и роскошных доспехах – это сам Двурогий, тот, на чьих руках кровь десятков тысяч их соплеменников, тот, по чьему приказу вешают брахманов, тот, чьи воины сравнивают с землей их города. А потому он должен умереть! Царь тоже понял, что, если останется на месте, его просто-напросто, как ежа, утыкают стрелами, и, собравшись с духом, прыгнул со стены вниз. Поступок, который вряд ли может быть объясним с точки зрения нормального человека – прыгать одному в толпу врагов еще хуже, чем стоять под дождем стрел на стене. Здесь Великий Македонец ведет себя уже не как храбрый воин, в этом эпизоде он больше смахивает на берсеркера, которому наплевать на собственную смерть и хочется лишь одного – убить как можно больше врагов. Александр прислонился спиной к стене – вождь маллов бросился на него, желая лично сразить Искандера, но царь рубящим ударом отправил душу храброго врага к богам. Прикрывшись щитом, Македонец отчаянно колол, рубил, резал, и толпа индов отхлынула от него, оставив у ног страшного врага несколько неподвижных, окровавленных тел. Но царь переложил меч из правой руки в левую и, подхватив с земли камень, метким броском в голову свалил очередного врага. И прежде чем маллы опомнились, еще один мощнейший бросок разбил лицо и поверг на землю одного из них, а рискнувшего подкрасться к нему инда Александр заколол мечом.

И враги отхлынули от него, настолько был им страшен Искандер Двурогий, что они решили врукопашную с ним не вступать, а забросать стрелами и дротиками. И тут счастье вновь улыбнулось царю – со стены к нему спрыгнули Певкест, Леоннат и Абрея, которые успели добраться до крепостных зубцов, пока не сломалась лестница. Они тут же бросились на помощь Александру, и в этот момент последовал залп из луков – Абрея рухнул, пораженный стрелой в лицо, а другая стрела, пробив панцирь, вонзилась в грудь сына Амона. Он уже отбивался из последних сил, кровь выходила из раны вместе с воздухом, а потом закружилась голова и, обессилив от потери крови, Завоеватель свалился на землю. Над ним встали Певкест и Леоннат и, прикрыв царя щитом из Трои, мужественно встретили вражеский натиск. Телохранителей кололи копьями, расстреливали из луков, а потом маллы пошли в атаку – озверев, они любой ценой хотели добраться до Двурогого, и если он жив, то добить на месте.

А за стеной творилось невероятное: переломав лестницы и потеряв из виду царя, македонцы заметались вдоль линии укреплений – одни вставали друг другу на плечи и лезли вверх, другие вколачивали в земляные стены деревянные костыли и карабкались по ним, третьи топорами разбивали городские ворота. Каждый, кому удавалось залезть наверх и видя лежавшего на земле своего царя, прыгал вниз, пробивался к товарищам и становился рядом с ними плечо к плечу, щит к щиту. Железная стена македонских щитов закрыла Александра, а потом, издав боевой клич, ветераны пошли в наступление. В этот момент удалось наконец разбить ворота, тысячи царских солдат хлынули в крепость и для маллов все было кончено – вырезали всех до одного, включая женщин и детей. Что же до Александра, то его, как древнего героя, вынесли из боя на щите – можно предположить, что если бы он мог видеть себя со стороны, то это зрелище доставило бы ему удовольствие.

* * *

А между тем Царь царей находился в тяжелейшем состоянии «было ему так худо, что сомневались, останется ли он в живых» (Арриан). Борьба за жизнь Александра развернулась сразу: «Одни пишут, что стрелу извлек, разрезав рану, Критодем, косский врач из рода Асклепиадов, а другие, что Пердикка, телохранитель: так как врача в эту минуту не оказалось, то Александр приказал ему надрезать рану мечом и вытащить стрелу. Когда ее вытаскивали, кровь хлынула в таком количестве, что Александр опять потерял сознание, и вследствие этого обморока кровь у него остановилась» (Арриан). В течение семи дней Македонец находился на месте и залечивал рану – а в главной армии тем временем поползли слухи, что царь убит. В войсках началось брожение, солдат стала охватывать паника, ибо люди не представляли, что же они будут делать в такой дали от дома, во враждебной стране и кто вообще их возглавит. Царила полнейшая растерянность, и когда пришло известие о том, что Александр жив, этому никто не поверил – посчитали, что это выдумка полководцев с целью прекратить волнения. И здесь проявился весь парадокс ситуации – если на берегах Гифаса царь неожиданно осознал, что без своей армии он никто, то здесь все произошло с точностью до наоборот. Войска поняли, что, кроме царя, их никто не сможет возглавить и повести от победы к победе, только он, не знающий страха ни перед богами, ни перед людьми, может вывести их с самого края земли, и еще они уяснили для себя одну простую вещь – кроме него, они никому не доверяют! Солдаты просто не видели достойной кандидатуры, которая могла бы хоть отдаленно заменить их непобедимого полководца! И потому, когда прошел слух о том, что Александр прибудет на корабле, они опять не поверили, решив, что привезут его труп. Возвращение Царя царей к армии напоминало триумфальное шествие, которое красочно описал Арриан: «Наконец, судно пристало к берегу, и он протянул руку к толпе. Поднялся крик; одни воздевали руки к небу, другие протягивали их к Александру. От неожиданности у многих текли невольные слезы. Когда Александр вышел на берег, щитоносцы принесли ему кровать; он потребовал себе коня. Когда его увидели опять верхом на коне, по всему войску пошел такой шум, что откликнулись эхом и берега, и соседние леса. Подъехав к палатке, он сошел с коня, чтобы увидели, что он держится на ногах. Солдаты подходили к нему со всех сторон; касались его рук, обнимали колени, трогали самую одежду; некоторые только смотрели, стоя неподалеку, и уходили, благословляя его. Его осыпали лентами и цветами, которые есть в это время в Индии». Впечатляет, не правда ли? И это все те самые люди, которые на берегу Гифаса отказались следовать за ним, которые последнее время постоянно выражали свое неудовольствие, но теперь пришел их черед уяснить для себя – кто есть кто. Вот и получалось, что в данный момент они не могли друг без друга – ни Александр без армии, ни армия без Александра.

А потом начался разбор полетов и досталось на нем, как ни парадоксально это прозвучит, именно царю: «Неарх рассказывает, что Александра сердили друзья, бранившие его за то, что он лично ввязывается в сражение: сражаться это дело солдата, а не полководца. Мне кажется, что Александр сердился на эти речи, сознавая их справедливость; он понимал, что заслуживает порицания. И все-таки он не мог совладать с собой (так иные уступают зову наслаждений) и бросался в гущу боя: до того разгоралось у него сердце и так хотелось ему прославиться» (Арриан). Что и говорить, адреналин бурлил у царя в крови, и с годами многие его поступки становились все более безрассудными, а действия в бою все более бесшабашными. Один прыжок в толпу маллов чего стоил!

И кстати о маллах – они признали себя побежденными и сдались на милость победителя. Явились также послы от оксидраков – воинственные, как и их соседи маллы, они, видя судьбу последних, решили добровольно склониться перед Двурогим. Взяв заложников и поставив над ними сатрапом македонца, Царь царей продолжил путь к Океану. И здесь прослеживается еще одна интересная тенденция – если регион оказал отчаянное сопротивление, если царь до конца местным племенам не доверяет, то ни о каком представителе местной элиты у кормила власти и речи быть не может. Только человек, лично преданный повелителю, который в любой момент железом и кровью подавит в зародыше все признаки недовольства. Возможно, Александр в дальнейшем рассчитывал более плотно заняться делами подобных регионов – в данный момент у него просто не было на это времени. А сейчас Великий Завоеватель спустился с армией по Гидраоту, проплыл по Акесину и его корабли достигли другой великой реки – Инда.

* * *

Там, где Акесин впадает в Инд, Александр сделал остановку – он поджидал, когда подойдет со своим корпусом Пердикка, который приводил к покорности многочисленные племена обитавших здесь индов. А самому Царю царей пришла пора прекратить размахивать мечом, и заняться государственными делами. В его лагерь косяком пошли посольства от племенных вождей и князей с выражением покорности – судьба маллов у всех стояла перед глазами. Утрясая дела с новыми подданными, сын Амона одновременно занялся строительством, приказав, при слиянии двух рек, возвести город, а заодно и корабельные верфи. И в самый разгар этой бурной деятельности к Александру заявился не кто иной, как его тесть Оксиарт. Из текста Арриана видно, что согдиец не просто так осчастливил зятя своим появлением, а приехал с кляузой на сатрапа парапамисадов Тириеспа. Македонец тестя уважил: «Царь прибавил к его сатрапии еще парапамисадов, а прежнего сатрапа Тириеспа отрешил от должности, так как ему донесли, что у Тириеспа сатрапия в беспорядке». Была ли у Тириеспа сатрапия в беспорядке или нет, одним богам известно, но, судя по всему, Царь царей посчитал, что уж пусть лучше во главе двух областей стоит родственник, так все-таки надежней.

А движение на юг все продолжалось – часть армии по-прежнему шла вдоль берегов, а другая плыла на кораблях. Александра в это время обуяла страсть к строительству – судя по всему, даже ему надоела эта бесконечная война. Пусть повоюют полководцы, а он заслужил отдых – на всем этом отрезке пути он восстанавливает и укрепляет города, попутно строя верфи, на которых чинят его суда и спускают на воду новые. А самое главное, он все ближе и ближе приближался к землям князя Мусикана, который, затаившись в своей столице, выжидал, как дальше повернутся события. Эта зловещая тишина насторожила Александра: «Мусикан не выходил ему навстречу с изъявлениями покорности за себя и за свою страну, не посылал послов ради заключения дружбы, сам не прислал никаких даров, приличествующих великому царю, и ничего не просил у Александра» (Арриан). Самое тревожное, что ничего не просил – значит, все есть, а раз есть все, то, соответственно, опасен. Царь царей уже привык, что при виде одной только тени Искандера Двурогого ужас охватывает всех князей и правителей, а здесь происходило что-то непонятное. И тогда он решил действовать: «Александр спустился по реке с такой стремительностью, что прибыл к границам Мусикана раньше, чем Мусикан узнал, что Александр идет на него. Перепуганный, он поспешно вышел Александру навстречу с дарами, которые у индов ценятся больше всего: привел всех слонов; заявил, что отдает себя и свой народ во власть Александра; признал неправильность своего поведения; это был наилучший способ получить от Александра все, что было нужно» (Арриан). Сын Амона князя простил, осмотрел его главный город, полюбовался страной, а в завершение поездки велел укрепить крепость в городе и поставить в ней гарнизон – царя терзали смутные сомнения относительно дальнейшего хода развития событий.

А дальше ему снова захотелось повоевать – взяв мобильные войска и конницу, он прошелся по землям князя Оксикана, который, как и Мусикан, ушел в глубокое подполье и не подавал признаков жизни. Во время своего стремительного рейда Македонец с ходу взял два больших города и в одном из них захватил-таки злополучного князя, который на этот раз не сумел вовремя скрыться. «Остальные города в этой стране сдавались ему при его приближении: нигде не оказали сопротивления. Александр вселил в души всех индов рабский страх перед собой и перед своей счастливой судьбой» (Арриан). Еще бы! Слава бежала впереди Искандера Двурогого и становиться на пути Завоевателя не хотел никто. Но тут случился казус. Самба, которого Александр поставил сатрапом горных индов, узнав, что его злейший враг Мусикан пощажен Двурогим, испугался и бежал. Причем убежал не от Двурогого, а от своего врага Мусикана. Родственники беглеца еле-еле отвели от него беду: чтобы не пал на него гнев грозного царя, они не только сдали ему главный город и передали княжеские сокровища, но и выдали всех боевых слонов. А вот другой город, где народ подбили на восстание брахманы, он взял штурмом, а зачинщиков мятежа предал смерти – дабы другим неповадно было. Но урок, судя по всему, впрок не пошел.

* * *

Складывается такое впечатление, что некоторые представители местной элиты, которых царь оставлял у кормила власти, явно не понимали, чего он от них хочет. А хотел Александр в принципе немного – чтобы обеспечивали в своей сатрапии порядок, платили своевременно налоги и, конечно же, лояльности к верховной власти. Но некоторые подобное довольно гуманное отношение воспринимали как признак слабости, а не политической мудрости – и в этом была их самая страшная ошибка. Нам не известно, чем и о чем думал Мусикан, когда поднимал восстание, но источники конкретно указывают, что на это его подбили брахманы. Ну не зря сын Амона не любил это племя, да и Мусикану не зря не доверял до конца – хоть тот теперь и восстал, а в городской крепости македонский гарнизон сидит! Искандер Двурогий даже не соизволил выступить против мятежного сатрапа, а послал против него Пифона, зато сам решил провести карательную операцию в землях смутьяна. «Он послал на него сатрапа Пифона, сына Агенора, с достаточным войском, а сам пошел на города, подвластные Мусикану; одни из них он сровнял с землей, а жителей обратил в рабство; в других поставил гарнизоны и довершил возведение крепостей» (Арриан). И вновь гнев Двурогого обрушился на ни в чем не повинный народ, снова вдоль берегов рыскали македонские отряды, вылавливая беглецов, а дым от сожженных селений поднимался к небу. Мятежник предал доверие царя и кара должна быть суровой – царские воины вытаптывали и жгли поля, в огне рушились дома и дворцы, пламя охваченных пожарищами городов отражалось в водах реки, и казалось, что древний Инд течет кровью. Едва Македонец закончил карательные операции, как в лагерь прибыл Пифон и привел с собой связанного Мусикана а также заодно и брахманов– подстрекателей. С пленными Царь царей не церемонился и повелел вздернуть князя, вместе с его идейными вдохновителями. И только он это сделал, как сразу же явился правитель Паталы, и был он ласков и любезен. «Он отдавал во власть Александра всю свою землю, поручая ему и себя и все свое. Александр отослал его обратно в его владения, приказав приготовить все, что нужно, для приема войска» (Арриан).

Именно здесь царь окончательно разделил войска для возвращения в Вавилон: «Кратера же с полками Аттала, Мелегра и Антигена, с находившимися тут лучниками, «друзьями» и прочими македонцами, уже не годными для военной службы (они отправлялись в Македонию), он послал через землю арахотов и зарангов в Карманию и поручил ему вести слонов» (Арриан). То есть эти войска уходили более легким путем, минуя безжизненные пространства Гедросии, и хоть их путь был дольше, но гораздо безопаснее. А дальше опять неприятности – накануне прибытия в Паталу он узнал, что князь поднял свой народ и бежал из страны, все побросав: «Александр стал спускаться по реке еще быстрее, чем раньше. Прибыв в Паталы, он застал обезлюдевшую страну: не было ни городского, ни сельского населения. В погоню он послал самых быстроногих своих воинов; кое-кого из беглецов поймали, и он отправил их за остальными, поручив сказать им, чтобы они смело возвращались домой: они будут, как и раньше, жить в своем городе и обрабатывать свою землю; многие и вернулись» (Арриан). Дав поручение Гефестиону выстроить в Паталах крепость, Александр решил предпринять путешествие дальше на юг и выйти в открытый Океан.

* * *

Ветер трепал светлые волосы царя и брызгал в лицо океанской водой. Ударом меча сын Амона прикончил быка, и слуги потащили того к борту, чтобы опустить в Океан, где колебатель земли Посейдон примет их жертву. Совершив возлияние, Александр размахнулся и бросил золотой кубок далеко в волны – с богами надо быть щедрым. Стоявшие у борта жрецы кидали в воду золотые кратеры, вымаливая милость у владыки моря, а Македонец смотрел туда, где Океан сходился с линией горизонта. Он понимал, что достиг предела мира, что дальше уже некуда идти и его Великий поход завершен. Что теперь путь его лежит на запад, туда, откуда он когда-то пришел. Возможно, что он и вернется в Индию, но если это и произойдет, то произойдет не скоро, потому что дорога Искандера Двурогого теперь пролегает в другую сторону. Заметив, что жертвоприношение закончено и все ожидают его распоряжений, Александр велел развернуть корабль и возвращаться к берегу – ветер усиливался, свинцовые волны становились все больше и больше, а горизонт начал клубиться тучами, которые разрывались от блеска молний.

Глава 6

Властелин земного предела

Чистилище

В этой главе речь пойдет об одной из самых страшных и трагических событий в жизни Александра – походе его армии через пустыню Гедросию. Историки до сих пор спорят о том, почему Завоеватель принял такое решение и, избрав столь тяжелый путь, угробил треть своей армии. Версии выдвигаются самые разнообразные, от более-менее правдоподобных до абсолютно фантастических, вроде того, что через пустыню царь пошел сознательно, чтобы наказать свое войско за мятеж на Гифасе. На мой взгляд, все было гораздо проще и банальнее – царя подвела его самоуверенность и вера в то, что удача от него никогда не отвернется. Что и говорить, когда тебе постоянно везет, к этому привыкаешь очень быстро и воспринимаешь как должное, но неожиданно оказывается, что Фортуна все-таки переменчива и, когда ты этого меньше всего ожидаешь, неожиданно отворачивает от тебя свое лицо. Постоянное везение в этот раз сыграло с Македонцем злую шутку – он был настолько уверен в себе, что, точно зная обо всех предстоящих трудностях, решил, что и в этот раз ему улыбнется удача. Вот оно, головокружение от успехов в чистом виде! О том, что дорога очень опасна, Царь царей знал прекрасно, и о том есть очень ценное свидетельство Арриана. «Александр пошел этой дорогой, хорошо зная, как она трудна (это говорит только один Неарх), только потому, что услышал, будто из тех, кто до него проходил здесь с войском, никто не уцелел, кроме Семирамиды, когда она бежала от индов. И у нее, по рассказам местных жителей, уцелело только 20 человек из всего войска, а у Кира, сына Камбиза, только 7, не считая его самого. Кир, говорили они, явился в эти места, чтобы вторгнуться в землю индов, но уже на этой пустынной и тяжелой дороге потерял значительную часть своего войска. Эти рассказы и внушили Александру желание состязаться с Семирамидой и Киром». Может, и действительно решил посостязаться с древними царями, а может, дело было в другом – если посмотреть на карту, то можно увидеть, что путь, который избрал Александр, значительно короче, чем тот, которым шел Кратер. Царь царей всегда любил стремительность в действиях, а потому мог и сократить путь – такое вполне было в его натуре. И был еще один момент, который можно с натяжкой назвать одной из причин: «чтобы доставить из мест близких все необходимое флоту, Александр и повернул сюда: так говорит Неарх» (Арриан). Действительно, Александр отправлял флот, который должен был пройти вдоль берега и прибыть в Персидский залив, к месту впадения Тигра и Евфрата. Командующему флотом Неарху царь обещал на берегу моря оставлять собранные припасы, другое дело – верил ли он сам в то, что говорил. Ведь ясно, что он прекрасно знал о том, что его ждет впереди, и должен был понимать, что и армию снабжать будет трудно, а уж о флоте и говорить нечего. Однако Арриан добавляет еще одну подробность: «Александр очень хотел пройти по всему побережью, осмотреть имеющиеся гавани и по пути заготовить, что можно, для флота: нарыть колодцев, устроить стоянки и места для торга. Побережье гедросов было, однако, совершенно пустынно». И вот тут наблюдается противоречие, и довольно существенное – с одной стороны, царь знает, что в этих местах из-за природных условий погибли целые армии. С другой – он ведет речь о каких-то стоянках для торга, но какой торг в этом богами проклятом месте? Что и кому продавать и что покупать он хотел в этих безжизненных землях? Создается такое впечатление, что сын Амона кому-то очень старается задурить голову всеми этими рассуждениями. И соответственно возникает вопрос – а кому? А скорее всего своей армии, потому что опасается повторения того, что была на берегах Гифаса. Ведь его солдаты тоже явно слышали, что эта местность собой представляет, и не для того они бунтовали в Индии, чтобы погибнуть потом в пустыне. Но царь как всегда рвется вперед, и готов идти куда угодно, лишь бы поскорее: он все это заварил, а вот расхлебывать пришлось уже другим – его солдатам.

Хронология событий примерно такова – в сентябре 325 г. до н. э. армия Искандера Двурогого навсегда покинула Индию и выступила на запад. План Александра пройти вдоль побережья рухнул сразу – чтобы обеспечить войско водой, ему приходилось все дальше и дальше отдаляться от моря. В пустынной местности не было никаких припасов, да и с водой были большие трудности – с каждым днем положение становилось все хуже. Посланные к побережью конные отряды докладывали неутешительные новости – побережье практически необитаемо, лишь несколько одичавших рыбаков живут в хижинах из рыбных ракушек и рыбьих хребтов, а воды у них практически нет, а которая есть, то на вкус довольно солоновата. И, кажется, здесь Македонец осознал свою главную ошибку – он мог бы пересечь Гедросию практически без затруднений, если бы взял с собой не всю армию, а какую-либо ее часть – скудных припасов, которые можно было добыть в пустыне, вполне бы хватило для довольно крупного отряда, но не для целого войска. Когда, по сообщению Арриана, царь привел свои отряды в местность, в которой хлеба было в изобилии – где оно находилось, сказать не берусь, то по его приказу загруженный этим хлебом караван отправили к побережью, где по его расчетам, должен был находиться флот. Все тюки Александр лично опечатал своей печатью, как будто предчувствуя, что его солдаты этим хлебом захотят поживиться, но не учел одного – голодный человек ничего не боится, а тем более какой-то печати, пусть даже и царской. «Когда солдаты расположились на стоянке уже совсем близко от моря, они, махнув рукой на царскую печать, принялись за этот хлеб: и сама охрана ела и с теми поделилась, кто вовсе изголодался. Голод настолько одолел их, что гибель, явно уже близкую, они вполне сознательно посчитали страшнее той, еще неизвестной и далекой беды, которая обрушится на них от царя. Александр понял, как тяжко пришлось его солдатам, и простил их» (Арриан). А что, собственно говоря, ему оставалось делать – вместо того, чтобы накормить голодную армию, он взял да и отправил все припасы на побережье, даже не зная, есть там флот или нет. Да и остальные его войска не поняли бы такой расправы – рассуждать перед озверевшими от голода людьми о своих стратегических планах было бы, по меньшей мере, глупо. А о том, что случилось на берегах Гифаса, царь теперь помнил всегда и подсознательно держал в уме. Поэтому в этих местах армия задержалась, ибо Александр принялся усиленно рыскать по окрестностям в поисках дополнительных источников продовольствия, а также обязал местных жителей свозить съестные припасы. Какую-то часть из собранного ему все-таки удалось отправить к морю, и после этого поход был продолжен.

* * *

Всего эта эпопея продлилась 60 дней, но эти дни стали настоящим адом для царской армии. «Большинство писавших об Александре говорят, что все страдания, которые перенесло его войско в Азии, нельзя и сравнивать с теми мучениями, которые они перенесли здесь. Жгучий зной и отсутствие воды погубили много людей и еще больше животных, которые падали, увязая в раскаленном песке; много умирало и от жажды. На дороге встречались целые холмы сыпучего песка, который нельзя было утоптать: в него проваливались, как в густую грязь или, вернее, как в рыхлый снег. Лошадям и мулам приходилось подниматься и опускаться, и они очень страдали вдобавок от этой неровной и неубитой дороги. Длинные переходы очень утомляли войско, но потребность в воде гнала и гнала вперед. Если, закончив за ночь переход, который надлежало проделать, они на заре подходили к воде, то страдания их были еще не так велики. Если же день уже склонялся к вечеру, они же после долгих часов пути не прошли еще положенного пространства, тогда от зноя и палящей жажды страдали они невыносимо» (Арриан). Для таких условий поход совершался с немыслимой быстротой, переходы старались совершать по ночам. Вьючных животных безжалостно резали на мясо, рассказывая начальству сказки, что лошади и мулы пали от усталости, благо в такой ситуации никто бы не стал докапываться до правды. Многих больных и обессиленных бросали на произвол судьбы – перевозить их было не на чем, потому что повозки были брошены из-за невозможности везти их по песку, а большинство животных были перерезаны: «в заботе о главной цели отдельными людьми по необходимости пренебрегали» (Арриан). Очень интересную позицию занял царь: «Александр знал, что делается, но считал, что в данных обстоятельствах лучше ему притвориться незнающим, чем дать разрешение на то, что ему известно». Тысячи людей засыпали прямо на ходу и падали в раскаленный песок, а проснувшись, были не в состоянии продолжать путь за войском, навеки оставаясь в этой проклятой земле.

А что же Царь царей, как он вел себя во время этого страшного похода? Да так и вел – по-царски. Что-что, а чувство собственного достоинства было развито у Македонца очень сильно, и, как я уже говорил, он никогда не требовал от своих людей того, чего не мог бы сделать сам. Вот и теперь он шел наравне со всеми, впереди своих солдат, личным примером ободряя упавших духом. Несколько легковооруженных пехотинцев, отправившись на поиски воды, нашли небольшую лужу и, собрав все, что можно, в шлем, принесли его Александру, который страдал от жажды так же, как и все остальные. И тогда сын Амона на глазах у всей армии, смотревшей на него в тревожном ожидании, вылил воду на песок. «Это придало всему войску столько сил, словно вода, вылитая Александром, оказалась питьем для всех» (Арриан). И снова он демонстрирует великолепное понимание человеческой натуры, очень тонко угадывает, а чего, собственно говоря, от него ждут? Хотя с другой стороны, возможно, это и не жест на публику, а проявление его истинной натуры, той, которая скрылась за роскошными восточными одеяниями, но проявилась в критический момент.

Но беда подкралась и с другой, совершенно неожиданной стороны. Дело в том, что в Гедросии дожди проходят не над равнинами, а над горами и потому, когда армия расположилась на отдых у небольшого ручья, никому из солдат и в голову не пришло, что где-то рядом хлещут ливни. А ночью ручей переполнился водой, которая стекла с гор и вышел из берегов – тем страшнее была опасность, что практически все спали. В итоге большое количество людей погибло, пропало много снаряжения, а также прочего добра, которое всегда тащат с собой солдаты. К тому же, когда только добрались до мест, где была вода, очень много народу погибло от того, что пили без меры грязную и непригодную для питья жидкость – дошло до того, что лагерь стали ставить подальше от водоемов. Казалось, все беды разом решили обрушиться на армию Завоевателя, а когда проводники сбились с дороги, лишь мужество и находчивость Македонца спасли войско от окончательной гибели. Весь путь некогда непобедимой армии был отмечен тысячами мертвых тел, над которыми кружились стервятники, и никто никогда так и не узнал, сколько человеческих жизней забрала Гедросия за то, чтобы по ней прошел сын бога Амона.

* * *

Придя в столицу области Пуру, Александр первым делом озаботился обеспечением своих изможденных войск всем необходимым: «Царь, мучимый горем и стыдом, поскольку именно он был причиной стольких страданий, отправил людей к сатрапу парфиенов Фратаферну, чтобы тот доставил ему на верблюдах сухого провианта; и других начальников ближайших провинций он оповестил о своем бедствии» (Курций Руф). А безумный переход по Гедросии был действительно бедствием: «Сам Александр, двинувшись сушею через страну оритов, оказался в чрезвычайно тяжелом положении и потерял множество людей, так что ему не удалось привести из Индии даже четверти своего войска» – так по Плутарху выглядят потери армии. Но вот что настораживает – великий писатель пишет, что в Индию Царь царей привел 135 000 человек и три четверти из них угробил в Гедросии, а как же боевые потери в битвах с индами, штурмы городов и крепостей, гарнизоны, которые остались в завоеванных землях? По-моему, здесь грек из Херонеи просто указал количество воинов, которые вернулись вообще из Индийского похода, а потери в пустыне были значительно меньше, чем пишут об этом античные историки. Но теперь, когда все самое страшное было позади, следовало найти козла отпущения, который был бы виноват во всех ужасах происшедшего – ведь сын бога не мог допустить такое! Поэтому царем был снят с должности сатрап Аполлофан, «так как он не выполнил ни одного его распоряжения». Но это было только начало – пока Александр бился с индами, блуждал по джунглям и умирал от жажды в пустыне, государственные дела пришли в полное расстройство, сатрапы и наместники потеряли страх, и заранее похоронив своего повелителя, занялись самоуправством. В итоге Царь царей был вынужден отложить в сторону свой грозный меч и начать разгребать авгиевы конюшни накопившихся проблем, ибо, кроме него, это никому не было под силу.

Путь к закату

Итак, Александр занялся государственными делами – можно себе представить, что творилось в стране, пока ее владыка воевал на Востоке! Для начала он решил немного встряхнуть правящую элиту, но тут из Индии пришла тревожная весть – ее сатрап Филипп был убит собственными наемниками. Царь отреагировал мгновенно – всю полноту власти до назначения нового сатрапа он передал князю Таксилу, которому полностью доверял.

После этого Александр выступил из Пуры и направился в область Кармании на соединение с войском Кратера. Позже явились к нему со своими отрядами и стратеги Мидии, которые всем там заправляли после смерти Пармениона – Клеандр, Ситалк и Геракон. А вот тут произошло неожиданное – и местное население, и собственные войска стали обвинять Клеандра и Ситалка во множестве преступлений: «они грабили храмы, разрывали старые могилы и, относясь к подданным дерзко и пренебрежительно, творили всякие несправедливости» (Арриан). «Их алчность и разврат сделали имя македонцев ненавистным для варваров» (Курций Руф). Но был во всем этом еще один момент, можно сказать, личного свойства – именно эта парочка убила Пармениона, и они явно думали, что кровь старого полководца, пролитая в угоду царю, гарантирует им неприкосновенность. И вот здесь Царь царей должен был окончательно решить – каким он хочет видеть будущее своей империи? Чтобы в огромной стране был закон единый для всех, а перед ним, земным богом, были все равны, или же создать такую систему, когда незначительная прослойка могла жировать за счет основной массы населения, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я думаю, что Великий Завоеватель думал недолго – двух негодяев, Клеандра и Ситалка казнили: «чтобы внушить страх тем, кто оставался сатрапами, князьями и монархами: пусть знают, что если они будут совершать беззакония, то их ждет такое же наказание» (Арриан). Мало того, вместе с ними, по сообщению Руфа, отправились на плаху 600 македонских солдат как соучастники преступлений своих командиров. Ученик Аристотеля, очень хорошо усвоивший все то, что говорил о принципах власти учитель, принял решение, и теперь с завидной последовательностью начал приводить его в жизнь – и страх обуял правящую элиту, особенно представителей македонской аристократии. Однако Геракону, похоже, царский урок впрок не пошел, и он, которому удалось в Кармании избежать гнева Александра, не избежал его в дальнейшем: в Сузах жители города уличили его в ограблении храма, доложили куда следует, и голова алчного сатрапа украсила городскую стену. «Эта мера больше всего удерживала в повиновении Александру племена, и покоренные, и добровольно ему подчинившиеся. Было их очень много, раскинуты они были на огромном пространстве, но все знали, что в государстве, подвластном Александру, правители не смеют обижать подданных» (Арриан). Великий Македонец отлично знал, что делал, когда десятками отправлял на плаху своих соотечественников – если он не восстановит свой престиж среди коренного населения, то последствия этого могут быть просто непредсказуемы. Но чтобы и местной элите жизнь не казалось медом, он велел казнить нескольких знатных персов, поднявших против него бунт и побежденных Кратером. И в итоге получилось, что в этот довольно короткий промежуток времени Александр довольно четко обозначил свои намерения – чего именно он хочет и какими методами он этого может добиться.

Но пока царь по ходу дела решал все эти проблемы, армия продолжала движение на закат и вступила в область Персиды – туда, где Искандер Двурогий когда-то прошелся огнем и мечом. И именно в этой области деятельность Александра была наиболее показательной, именно здесь наиболее ярко стало видно то, чего же в итоге хотел достичь этот гениальный человек. А началось все с того, что поставленный сатрапом Фрасаорт умер от болезни и управление в свои руки взял знатный перс Орксин, пожелавший сохранить Персиду для Александра. Возможно, хотел как лучше, но получилось как всегда: «Орксина уличили в том, что он грабил храмы и царские гробницы и несправедливо казнил многих персов» (Арриан). А это в глазах царя также являлось преступлением, и преступлением страшным: он мог понять, когда завоеватель-македонец начинает свирепствовать над побежденными, но он для того и сохранял власть местной элите, чтобы в какой-то степени защитить местное население от произвола пришельцев. Теперь, видя полное извращение своего в целом очень хорошего замысла, Александр стал беспощаден. И было еще одно преступление, которое возмутило Царя царей до глубины души – была разграблена могила персидского царя Кира Великого, основателя державы Ахеменидов! Дальнейшие действия Македонца показали, что честь царского имени для него – не звук пустой и что он с уважением относится к истории страны, которую завоевал. «Аристобул рассказывает, что Александр отдал ему приказ привести могилу Кира в полный порядок: уложить в гроб уцелевшие останки, закрыть гроб крышкой, исправить в нем все изъяны; обвить ложе лентами, положить остальные украшения, такие же, как раньше, и в таком же количестве; дверцу сделать незаметной, заложив ее частью камнем, а частью замазав глиной; в глину вдавить царскую печать. Александр велел схватить магов – сторожей могилы и пытать их, чтобы они назвали преступников, но они под пыткой и сами не повинились, и назвать никого не назвали; уличить сообщников оказалось невозможно, и Александр отпустил их» (Арриан). А вот Плутарх дополняет все сказанное выше очень интересным сообщением: «Когда Александр узнал, что могила Кира разграблена, он велел казнить Поламаха, совершившего это преступление, хотя это был один из знатнейших граждан Пеллы». Вывод напрашивается интересный – пытки магов можно рассматривать в контексте того, что царь подозревал в разграблении Орксина, но судя по всему, эта версия отпала, а вот «знатнейший гражданин Пеллы» попался и получил по заслугам. Таким образом, мы видим, что царь делает все, чтобы показать своим новым подданным – для меня вы ничем не хуже македонцев и греков, и все, что дорого вам, так же дорого и мне. А тот, кто творит несправедливости по отношению к вам, невзирая на то, представитель он местной аристократии или пришелец с Запада, не избежит моей кары – и в подтверждение этого тезиса взял да и повесил Орксина. Но главная беда царя была в том, что он был страшно одинок в своих поистине гениальных начинаниях, а то, что его во всем поддерживал Гефестион, еще ровным счетом ничего не значило, об их взаимоотношениях будет написано ниже.

И тут для Александра блеснул луч надежды – ему показалось, что его усилия все-таки не пропали даром. У царя было восемь телохранителей, последним, восьмым был Певкест, тот самый, что в городе маллов продемонстрировал чудеса преданности и храбрости, прикрыв поверженного Александра щитом и отражая вражеский натиск. Царь искренне верил в преданность этого человека и, желая его достойно наградить, назначил сатрапом Персиды вместо повешенного Орксина. Пост, надо сказать, ответственнейший, потому что Персида – родина персидского народа и великих царей, и очень многое в империи должно было зависеть от того, кто и как ей управляет. И Певкест подошел идеально, и не только в силу каких-то особенностей характера, но и потому, что проникся идеями своего царя. «Ценил Александр его и за то, что персидский образ жизни был для него вполне приемлем. Это обнаружилось сразу, когда, став сатрапом Персии, он, единственный из македонцев, надел мидийскую одежду, выучил персидский язык и вообще переделал все на персидский лад. Александру это нравилось, а персы радовались, что он предпочитает их обычаи своим родным» (Арриан). Случай поистине уникальный среди македонской верхушки, но как знать, проживи Александр дольше – и, возможно, ему удалось бы достучаться до остальных, а там подросло бы и другое поколение, воспитанное совсем на других ценностях. Наблюдая за деятельностью Певкеста, Царь царей надеялся, что не все так плохо, что надежда есть и его труд по созданию невиданной в мире империи не оказывается напрасным. Однако реакция большинства македонцев и греков была предсказуемой: «Огорчало их и то, что Певкест, сатрап Персии, перенял и персидский наряд, и персидский язык на радость Александру, с удовольствием глядевшему на это превращение в варвара» (Арриан).

Последним делом Александра в Персиде была казнь самозванца – мидянина Бариакса, которого привел сатрап Мидии, после этого Великий Македонец продолжил свое шествие во главе армии к Вавилону.

* * *

Здесь будет уместным сделать шаг назад и разобрать эпизод, о котором упоминают некоторые античные авторы – о походе армии царя через Карманию. Вот что пишет по этому поводу Арриан: «У некоторых писателей есть рассказ, не заслуживающий, по-моему, доверия: Александр велел соединить вместе две роскошные повозки, возлег на них вместе с друзьями и под звуки флейты проехал через всю Карманию; солдаты следовали за ним в венках, перекидываясь веселыми шутками; еду и всякие роскошества щедро выносили к дороге местные жители. Александр устроил все это в подражание вакхической свите Диониса». А вот что по этому же поводу сообщает Плутарх: «Восстановив свои силы, македоняне в течение семи дней веселой процессией шествовали через Карманию. Восьмерка коней медленно везла Александра, который беспрерывно, днем и ночью, пировал с ближайшими друзьями, восседая на своего рода сцене, утвержденной на высоком, отовсюду видном помосте. Затем следовало множество колесниц, защищенных от солнечных лучей пурпурными и пестрыми коврами или же зелеными, постоянно свежими ветвями, на этих колесницах сидели остальные друзья и полководцы, украшенные венками и весело пирующие. Нигде не было видно ни щитов, ни шлемов, ни копий, на всем пути воины чашами, кружками и кубками черпали вино из пифосов и кратеров, и пили за здоровье друг друга, одни при этом продолжали идти вперед, а другие падали наземь. Повсюду раздавались звуки свирелей и флейт, звенели песни, слышались вакхические восклицания женщин. В течение всего этого беспорядочного перехода царило такое необузданное веселье, как будто сам Вакх присутствовал тут же и участвовал в этом радостном шествии». Ну и Курций Руф напоследок: «Дороги в селениях, через которые проходил его путь, он приказал устлать венками из цветов; у дверей домов поставить кратеры и другие объемистые сосуды, наполненные вином; на повозках сделать настил, чтобы они могли вместить больше воинов, и украсить их наподобие палаток, покрыв одни из них белыми одеждами, другие – драгоценными цветными. Первыми шли друзья и царская когорта, украшенная венками из пестрых цветов; с разных сторон слышались пение флейтистов и звуки лир, пирующие воины ехали на повозках, разукрашенных по мере возможности, обвешанных особенно блестящим оружием. Сам царь и его спутники ехали на повозке, обильно уставленной золотыми кратерами и золотыми же большими кубками. 7 дней подряд двигалось войско, предаваясь таким образом вакханалиям, – готовая добыча, если бы только у побежденных нашлось мужество выступить против пиршествующих. Клянусь богами, достаточно было бы тысячи трезвых мужей, чтобы захватить празднующих триумф воинов, 7 дней упивавшихся и отягощенных обжорством». И какой же вывод можно сделать из всего вышеизложенного? А такой, что на 7 дней Царь царей вместе с командным составом и всей остальной армией ушли в жуткий запой, и только благодаря какому-то чуду не подверглись атаке неведомого врага. И очень часто именно это событие приводят в пример, рассуждая о неумеренном пьянстве Александра. Только пьянка пьянке – рознь, и есть смысл попробовать разобраться в происшествии.

Для начала отметим, что тех, кто мог бы атаковать армию завоевателей, поблизости и в помине не было – просто некому это было делать. Потом, как я уже отмечал, едва македонское войско выползло из песков Гедросии, как на Александра навалилось столько проблем, что ни о каком семидневном запое и речи быть не может, многие государственные дела требовали немедленного решения и времени расслабляться подобным образом царь попросту не имел. А вот по поводу армии – дело другое, можно сказать, политическое.

Великий Македонец прекрасно понимал, кто несет персональную ответственность за страшный рейд по безжизненным землям. Но знал он и то, что это прекрасно понимают и многие из тех, кто вслед за ним прошел через это чистилище, и вполне возможно, они смогут облачить свои претензии в более осязаемую форму. Мятеж на Гифасе, который похоронил все его мечты, царь держал в памяти и повторения подобной ситуации явно не желал. Потому и могла появиться у него мысль – чтобы у воинов не возникало лишних вопросов, взять да и устроить для них грандиозный праздник. Александр очень хорошо знал человеческую натуру, а уж своих солдат – тем более, и прекрасно на этом сыграл. Семь дней непрерывного загула подорвали на какое-то время боеспособность армии, зато и проблем лично для Царя царей никаких не возникло. А вот самому ему в этот момент напиваться было никак нельзя – кто-то ведь должен был следить за пьяным сбродом, в который превратилась некогда грозная армия. Свое Александр наверстает позже, когда все успокоится и страсти утрясутся, и о том, как проходили подобные мероприятия, мы можем прочитать опять-таки у Плутарха. «На пиру он предложил потягаться в умении пить и назначил победителю в награду венок. Больше всех выпил Промах, который дошел до четырех хоев; в награду он получил венок ценою в талант, но через три дня скончался. Кроме него, как сообщает Харет, умерли еще сорок один человек, которых после попойки охватил сильнейший озноб». Мероприятие полностью в духе Александра – венок не простой, а весом в один талант золота (26,2 кг), и потому за него и развернулась такая борьба, а четыре хоя – это 13 литров, вот и судите сами, как себя должен был чувствовать победитель, вылакав такое количество неразбавленного вина. Таким образом, можно сказать, что сын Амона очень искусно выскользнул из довольно скользкой ситуации, в которой оказался, и полностью притушил то недовольство, которое могло вспыхнуть после злосчастного рейда по Гедросии. Но он уже очень хорошо понимал, что необходима капитальная военная реформа и что прежняя македонская армия явно перестала соответствовать, как и задачам, которые он наметил на будущее, и лично ему как правителю мировой державы. А потому решающее столкновение между ним и собственными войсками было неизбежным.

* * *

Следующую длительную остановку Александр сделал в Сузах и, как всегда, начал с наведения порядка, вызвав к себе сатрапа Абулита. «Оксиарта, одного из сыновей Абулита, он убил сам, пронзив его копьем. Абулит не приготовил съестных припасов, а поднес царю три тысячи талантов в чеканной монете, и Александр велел ему бросить эти деньги коням. Кони, разумеется, не притронулись к такому «корму», и царь, воскликнув: «Что нам за польза в твоих припасах?» – приказал бросить Абулита в тюрьму» (Плутарх). Позднее сатрап был все равно казнен, но обращает внимание тот факт, что одного из обвиняемых царь прикончил собственноручно – а это говорит о том, что он явно впал в ярость. Да и было от чего – читая античных авторов, приходишь к выводу, что большинство преступлений, совершенных его наместниками, были сделаны точно под копирку. Все их в итоге обобщил Арриан, и получилась довольно занятная картина. «Много преступлений совершено было правителями в землях, завоеванных Александром, по отношению к храмам, гробницам и самим подданным: поход царя в землю индов слишком затянулся, и казалось невероятным, что он вернется, пройдя через земли стольких народов, сражаясь столько раз со слонами; считали, что он погибнет где-нибудь за Индом или Гидаспом, за Акесином или Гифасом. Бедствия, перенесенные им в земле гедросов, еще больше утвердили азийских сатрапов в мысли, что беспокоиться им относительно возвращения Александра нечего». Что ж, вполне закономерный итог долгого отсутствия царя и как следствие чувство полной безнаказанности. Отсюда – и его дальнейшее поведение: «Говорят, что Александр в это время стал более склоняться к тому, чтобы доверять жалобам и ничуть в них не сомневаться. Он готов был страшно наказывать даже за мелкие проступки, считая, что люди, способные на них, могут совершить и великие преступления» (Арриан).

Но пребывание Царя царей в Сузах ознаменовалось еще одним легендарным событием – знаменитой свадьбой, когда Александр женился в очередной раз и переженил своих соратников.

* * *

Свадьба в Сузах – это грандиозный политический акт, который, по мысли Великого Македонца, должен был символизировать окончательное примирение побежденных и победителей. И если местная аристократия восприняла это действо очень даже положительно, то о македонцах этого не скажешь, однако выбора у них не было. Потому что страх, страх перед свирепым царем был настолько велик, что никто не только не посмел возразить, но и безоговорочно все исполнили. В итоге здесь можно говорить о том, сопротивление оппозиции Александр все-таки сломил, бравые вояки понимали, что государь может без суда и следствия собственноручно прикончить любого из них, а остальные сделают вид, что ничего не произошло. И потому эта свадьба состоялась. Всего царь женил одновременно 80 македонцев высшего командного состава армии на знатнейших представительницах персидской аристократии, причем сам обряд происходил по персидскому обычаю. Он как бы лишний раз подчеркивал для своих персидских подданных – передо мной равны все, а ваши обряды и традиции будут спокойно существовать в моей державе. И чтобы еще больше показать свою любовь к новым подданным, он женился сразу на двух персидских принцессах – Барсине, дочери Дария, и Парисатиде, дочери Артаксеркса Оха. Здесь мы снова видим политический расчет – если сам Дарий III был все-таки представителем побочной ветви Ахеменидов, то про Артаксеркса этого не скажешь, он являлся прямым потомком Дария I. Получается, что Великий Завоеватель перестраховался – на всякий случай. А на приданое Царь царей не поскупился – судя по всему, что такое жадность он не знал совсем! Также были сделаны списки тех, кто из среднего и рядового состава женился на местных женщинах, а таких нашлось больше 10 000 человек, и всем раздали свадебные подарки. Можно часто слышать, что все эти мероприятия не имели абсолютно никакого значения и после смерти Александра все рухнуло – но в том-то и дело, что все действия царя были рассчитаны на дальнюю перспективу, и можно только догадываться, а что было бы, если… Но мне почему-то кажется, что при той воле и настойчивости, которую демонстрировал при достижении своих целей сын Амона, его гениальный план увенчался бы успехом, а страна получила бы абсолютно новую политическую элиту, преданную лично царскому дому, и не зацикленную на ценностях отдельных регионов громадного государства.

* * *

А праздники в Сузах пошли сплошной чередой – прибыл с докладом командующий флотом Неарх, его путешествие прошло довольно успешно, а потому такое великое дело тоже решили обмыть. Поход флота от Индии вдоль побережья являлся событием знаковым, это понимал и сам царь и его окружение. Потому Неарх был увенчан золотым венком за храбрость, наряду с Певкестом и Леоннатом, телохранителями Александра, которые спасли ему жизнь в городе маллов. А потом Македонец решил сделать еще один широкий жест – выплатить долги своих солдат. Решение очень щедрое, и сделано было, очевидно, из лучших побуждений, хотя и был в нем скрытый подтекст – Александр очень редко делал что-либо просто так, без дальнего прицела. Но армия отнеслась к этому деянию с большим подозрением, поговорка про бесплатный сыр очень подходила бы к этой ситуации. «Он велел составить списки, кто сколько должен, чтобы выдать соответствующие суммы. Вначале только немногие записали свои имена, боясь, что Александр устраивает проверку, кому из солдат не хватает жалованья, и кто слишком роскошествует. Когда Александру доложили, что только немногие внесли свои имена в списки и что большинство скрывает свои долговые обязательства, он изругал солдат за их недоверчивость: и царь должен говорить только правду своим подданным, и те, кем он правит, не должны сомневаться в правдивости своего царя» (Арриан). В конце концов те, кто выдавал деньги, имя должника не спрашивали, а лишь сверялись с долговой распиской, которую приносил воин. В итоге вся эта благотворительность обошлась Александру в колоссальную сумму 20 000 талантов, а ведь помимо этого он провел и награждения отличившихся.

После всех этих дел Александр отправил пехоту под командованием Гефестиона по суше, а сам с небольшой частью войска погрузился на корабли и вышел в море, проплыв вдоль берега Персидского залива, затем поднялся вверх по Тигру к городу Опис, где уже стоял лагерем Гефестион с войском. Вот тут-то и разыгрались события, которые привели к тому, что на этот раз царь победил собственную армию и взял реванш за мятеж на Гифасе.

* * *

Незадолго до прибытия в Опис в распоряжение Александра поступил военный корпус из 30 000 человек, составленный из одних персов, вооруженных и обученных по-македонски. Облаченные в европейские доспехи, обученные искусству фаланги, они представляли грозную силу, преданную лично своему царю. Македонец четко знал, для чего ему нужно это подразделение – в противовес македонским ветеранам, которые стали, по его мнению, позволять себе слишком многое. Но царь не остановился на этом, он стал наращивать местный элемент в кавалерии. «Конные бактрийцы, согды, арахоты, заранги, арии, парфяне, а из персов так называемые эваки были зачислены по лохам в конницу «друзей» (выбирали тех, кто выдавался знатностью, красотой или другими достоинствами). Из них образовали пятую гиппархию, не целиком, правда, из азийцев, но так как вся конница была увеличена, то в нее набирали и варваров. К агеме причислили Кофета, сына Артабаза, Гидарна и Артибола, сыновей Мазея, Сисина и Фрадасмана, детей Фратаферна, сатрапа Парфии и Гиркании, Итана, сына Оксиарта, брата Роксаны, Александровой жены, Айгобара и его брата Мифробая; начальником был поставлен бактриец Гистасп. Всем дали вместо варварских метательных копий македонские копья» (Арриан). Таким образом, мы видим, что и конница гетайров, и «агема» – святая святых, стали доступны для местной аристократии.

«Все это огорчало македонцев, так как свидетельствовало о том, что Александр склоняется в душе к варварам, а македонские обычаи и сами македонцы у него в пренебрежении» (Арриан). Но все дело в том, что эти самые македонские обычаи были Царю царей определенно не нужны, и он давно уже от них отказался, а поборники этих самых обычаев, соответственно, становились для него опасными. И в итоге гроза разразилась.

В Описе царь собрал своих македонских ветеранов и объявил о том, что те, кто не может продолжать службу по старости или из-за ранений, будут уволены с соответствующим вознаграждением и льготами. Разговоры о том, что пора возвращаться домой, долго уже ходили в армейской среде, и Александр рассчитывал, что его приказ будет встречен ликованием. Но произошло наоборот. «Они же, решив, что Александр их уже презирает, считая вообще негодными для военного дела, обиделись – и не без основания – на эту речь Александра» (Арриан). Только вот непонятно, а какие же собственно у них были основания обижаться именно на эту речь? А на мой взгляд, вообще никаких. Ведь уже несколько лет брожение в войсках шло под лозунгом скорейшего возвращения на Балканы – и мятеж на Гифасе тоже произошел под знаменем тоски по Македонии. Царь и раньше отправлял выслуживших свой срок солдат на заслуженный отдых, на родину, и никаких волнений это не вызывало, словом, все было в порядке вещей. И вот теперь Александр идет навстречу многолетним просьбам своих ветеранов, и осуществляя их самую заветную мечту отправляет их домой, да еще с большим вознаграждением – щедрость царя мы уже отмечали. Но Юстин приводит довольно интересный факт, который показывает, что дело было не только в старослужащих: «Но те, которые не получили отставки, были недовольны отставкой ветеранов и сами требовали увольнения. Они требовали, чтобы принимали в расчет не их годы, а их военную службу. Их взяли на службу одновременно с ветеранами, поэтому они считали справедливым, чтобы их освободили от присяги тоже одновременно с ними». Таким образом, мы видим, что взбунтовались не только те, кого увольняли, но практически все македонские части, и, как выяснилось позже, все их первоначальные требования оказались лишь предлогом, а в конечном итоге они выступили против проперсидской политики Александра. «Во всем войске вообще было много недовольных: македонцев раздражала и персидская одежда царя, говорившая о том же, и наряд варваров-эпигонов, придавший им обличье македонцев, и зачисление иноплеменных всадников в отряды «друзей». Солдаты не выдержали и закричали – пусть он уволит всех и воюет вместе со своим отцом: это был насмешливый намек на Амона» (Арриан). Как видно из приведенного отрывка, ветераны сунулись туда, куда им соваться вообще не следовало ни под каким видом – во внутреннюю политику царя. Реакция Македонца на происходящее была молниеносной – он бросился в толпу и лично указал на самых активных подстрекателей. Телохранители тут же скрутили 13 смутьянов и немедленно с ними расправились – солдаты не посмели вмешаться и обалдело наблюдали за происходящим. Кончилось время македонских военных собраний, канули в прошлое все традиции и обычаи их родины, и царь уже не первый среди равных, а грозный властелин половины мира, Царь царей и сын бога Амона.

После этого Александр сказал краткую речь, в которой обвинил македонцев в неблагодарности, а затем ушел во дворец, где начал весьма энергично действовать. В отличие от ситуации на берегах Гифаса, здесь руки у царя были развязаны, и его решения явились полной неожиданностью для мятежников. «Затем на особом собрании Александр обратился с речью к персидским вспомогательным отрядам. Он хвалил их за их непоколебимую верность прежним своим царям, а затем и ему самому. Он напоминал о милостях, которые он оказывал персам, о том, что он смотрел на персов не как на побежденных, а как на своих соратников, о том, что он сам перенял их нравы, а не принудил их принять нравы македонского народа, и путем браков смешал побежденных с победителями» (Юстин). Вот тут-то и пригодились и персидский корпус, и поддержка местной аристократии, а также важнейшую роль сыграло то, что кавалерия и командный состав остались на его стороне. Два дня Царь царей перед армией не показывался, а затем до мятежных солдат дошла весть, поразившая всех, как ударом грома: будет персидская «агема», персидские «аргираспиды», персидские пешие гетайры и т. д. и т. п. – им явно показывали, что в их услугах больше не нуждаются, и они могут идти куда хотят. «Он вызвал избранных персов, распределил между ними начальство над полками и дал право целовать себя только тем, кому он дал титул «родственников» (Арриан). И вот тут началось – вся толпа бросилась к царскому дворцу, по дороге побросали оружие на землю и стали кричать, чтобы их пустили к царю, обещая выдать виновников смуты. Сын Амона, поняв, что нужный момент наступил, вышел к войскам. В итоге примирение состоялось, и все закончилось очередным пиром: «Александр за это принес жертву богам, каким у него было в обычае, и устроил пиршество для всех, за которым сидели: он сам, вокруг него македонцы, рядом с ними персы, а за ними прочие иноплеменники, чтимые за свой сан или какие-либо заслуги. Александр и его сотрапезники черпали из одного кратера и совершали одинаковые возлияния» (Арриан). Ну, то, что по части возлияний царь мог переплюнуть любого солдата своей армии, как-то удивления не вызывает, удивляет другое – македонцев посадили вместе с персами и «прочими иноплеменниками», и те это молча проглотили. Ситуация изменилась в корне, теперь музыку заказывал царь, и его ветераны ничего не могли с этим поделать. До них наконец дошло, что свет клином на македонцах не сошелся, и они лишь составляющая часть огромной империи. Александр блистательно разрешил сложнейшую ситуацию, а заодно, пока стоял весь этот шум, провел окончательную реформу в армии, введя в нее целый ряд новых персидских подразделений.

* * *

Всего уволенных набралось 10 000, помимо жалованья от царского имени им вручили еще и по таланту. Помимо этого ветераны получили денег на дорогу, а дальше царь действовал в своем духе: «Детей, прижитых от азийских женщин, он велел оставить у него: пусть не приходит с ними в Македонию раздор, который, конечно, возникнет у иноплеменников, рожденных от женщин-варварок, и у детей, оставленных дома, а также и у матерей их. Он сам позаботится о том, чтобы во всем воспитать их по-македонски и сделать из них воинов-македонцев; когда они войдут в возраст, он сам приведет их в Македонию и передаст отцам» (Арриан). Сколько таких детей было, так и осталось неизвестным, но в том, что воспитали бы их преданными лично Александру, сомневаться не приходится.

Но был во всем этом еще один момент и носил он ярко выраженный политический характер. Дело в том, что вести этот отряд в Македонию должен был Кратер со своим заместителем Полиперхонтом, и они имели четкое указание своего повелителя – прибыв на родину, Кратер должен был взять на себя управление Македонией, Фессалией и Фракией, сменив на этом посту Антипатра, которому предписывалось привести молодое пополнение к царю. Именно Кратеру, одному из наиболее преданных Александру людей, была поручена эта сложнейшая миссия и такой ответственный пост. И здесь можно задаться вопросом – неужели Царь царей перестал доверять своему многолетнему наместнику, поддался на уговоры матери и решил от него избавиться? То, что и Антипатр и Олимпиада люто друг друга ненавидели, ни для кого секретом не было, и Македонцу постоянно приходилось обоих одергивать. «Оба, и Антипатр и Олимпиада, не переставая писали Александру: он – о высокомерии Олимпиады, о ее резкости, о вмешательстве во все дела, для матери Александра вовсе неблаговидном… Она же писала, что уважение и почет, оказываемые Антипатру, вскружили ему голову, что он забыл, кому он этим обязан; что он считает себя вправе занять первое место в Македонии и Элладе» (Арриан). Трудно сказать, что было в наветах царицы правдой, а что нет, но в течение 10 лет, пока длился его поход, Царь царей своего наместника в обиду не давал. И вдруг такое решение, неужели действительно поверил материнским наветам? Мне кажется, что дело в другом, и эти события следует рассматривать в контексте всей внутренней политики Александра после возвращения из Индии. А чем он занялся в первую очередь, так это стал карать сатрапов, которые злоупотребляли служебным положением, и, судя по всему, размах их преступлений произвел на него впечатление. Вполне возможно, тут-то и могла зародиться у него мысль, что если здесь за пару лет такое наворотили, то что же можно сделать в далекой Македонии за 10? Но, судя по всему, никаких улик, кроме смутных подозрений, у Александра не было, да и внешне он не изменил своего отношения к Антипатру. Скорее всего, царь просто посчитал, что старый полководец слишком уж долго засиделся на одном месте, благо что корни не пустил, а потому от греха подальше решил заменить на лично ему преданного человека, разрушая этим все связи и, если таковые имели место, союзы Антипатра. Великий Македонец решил перестраховаться, ведь как ни крути, а Антипатр – представитель старой македонской аристократии, а эти всегда были подозрительны Александру. Одним словом, вернувшись из Индийского похода, царь перетряхнул свое государство как одеяло, и очень многие ощутили это на своей шкуре.

Боги берут свое…

А вот теперь мы подошли вплотную к без преувеличения самой страшной личной трагедии Александра – смерти Гефестиона. Сказать, что последний был просто лучшим другом царя – значит ничего не сказать. Очень хорошо об этом сказал сам молодой македонский царь, когда после битвы при Иссе они с Гефестионом вломились в царский шатер Дария. Тогда мать персидского царя приняла рослого и красивого царского друга за Александра, а потом страшно перепугалась, когда ей объяснили ситуацию. Но Македонец ее тут же успокоил и, кивнув на товарища, сказал, что он тоже Александр. И вполне естественно, что столь близкие отношения не могли не возбудить различных сплетен и кривотолков – а основывались все эти домыслы всего лишь на нескольких фразах из Элиана, Псевдо-Диогена и Юстина: «Сначала он (Гефестион) был дорог царю юношеской своей красотой, а потом своими заслугами». В принципе эту фразу можно толковать как угодно и не обязательно в худшую сторону, но въедливый ум некоторых исследователей, падких до дешевых сенсаций, обязательно все вывернет наизнанку и поставит какую-нибудь пакость во главу угла. И исходя из этого, начинаются соответствующие «открытия», которые будут объявляться непреложной истиной. Еще одна цитата, из которой делают далеко идущие выводы, из «Пестрых рассказов» Клавдия Элиана: «Когда Александр украсил венком могилу Ахилла, Гефестион также украсил Патроклову могилу, желая дать понять, что любим Александром, подобно тому, как Патрокл был любим Ахиллом». Трудно проследить ход мысли тех мудрецов, которые находят в этой фразе какой-то криминал – в тексте «Илиады» нет даже намека на что-то необычное в отношениях между двумя друзьями, но, как известно, кто ищет, тот всегда найдет. И наконец, последний шедевр, из Псевдо-Диогена, который прямо указывает, что Александром «управляли бедра Гефестиона». Хотя если вдуматься, то фраза сама по себе дурацкая, по причине того, что не тот человек был Великий Македонец, чтобы им кто-то управлял, пусть даже и бедрами. Уж на что Завоеватель обожал и любил свою дражайшую матушку, а она чего только ему не наговаривала про Антипатра, но факт остается фактом – царь все ее просьбы пропустил мимо ушей, а старик так и остался на протяжении 10 лет наместником Македонии, а за что его могли снять, уже сказано выше. В серьезных источниках – Арриан, Курций Руф (а последнего очень трудно заподозрить в симпатиях к Александру) и Плутарх – о нетрадиционных отношениях царя и его полководца тоже ни слова. Поэтому, на мой взгляд, все сенсационные «открытия» являются бездоказательными, и строить какие-либо версии на пустом месте смысла нет.

И хотелось бы отметить еще один момент – в отличие от остальных царских друзей Гефестион абсолютно не проявил себя как полководец. Самостоятельно руководить отдельными подразделениями он начинает в самом конце Восточного похода, да и особенно крупных сражений не давал, а больше занимался строительством городов или переправ. Значит, военные таланты фаворита не были его сильной стороной, в отличие от остального окружения Александра. В принципе, каждый из македонских полководцев был сам по себе личностью цельной и волевой, и недаром впоследствии многие из них претендовали на трон и основали царские династии. А вот о Гефестионе, похоже, подобного не скажешь, он такими талантами явно не блистал и был силен не сам по себе, а благодаря своей близости к царю. Но самое главное, что это понимал и его венценосный друг, и об этом есть прямое свидетельство Плутарха. Когда в Индии царский фаворит и Кратер разругались не на шутку и в итоге схватились за мечи, «Александр, пришпорив коня, подъехал к ним и при всех обругал Гефестиона, назвал его глупцом и безумцем, не желающим понять, что он был бы ничем, если бы кто-нибудь отнял у него Александра». Яснее не выскажешься! Мы уже отмечали, какие отношения царили в окружении сына Амона, и можно не сомневаться – случись что с царем, как первый, кого бы разорвали в клочья, был бы как раз его фаворит. И вот отсюда вытекали дальнейшие действия царственного друга. «Гефестиона он женил на Дрипетиде, дочери Дария, сестре своей жены: он хотел, чтобы дети Гефестиона и его были двоюродными» (Арриан). Как мы уже отмечали, все действия Македонца были рассчитаны на далекую перспективу, и удайся этот его план, позиции рода его друга были бы непоколебимы. Но судьба распорядилась иначе, и все закончилось, практически не начавшись – Гефестион умер. А теперь попробуем разобраться, а что же действительно случилось с царским любимцем.

* * *

Экбатаны, осень, 324 г. до н. э. Армия расположилась на зимовку в окрестностях города, и Александр, решив отдохнуть от государственных дел, решил устроить небольшой праздник – а поскольку что за праздник без вина, то и гулять начали от души. «Бывали у него и попойки в дружеском кругу. В это время Гефестион почувствовал себя плохо» (Арриан). Вывод, почему фаворит почувствовал себя плохо, напрашивается сам собой, а Диодор об этом пишет ясно и недвусмысленно: «От неумеренных выпивок Гефестион заболел и умер». Как пили в ближнем кругу Александра, мы знаем, и если царь был способен в одиночку осушить Кубок Геракла, то и его приближенные, несомненно, обладали подобными талантами. Возможно, царский любимец и до этого был болен, а своим пьянством болезнь усугубил, но сейчас об этом говорить трудно. Но как бы то ни было, а в течение шести дней он пошел на поправку, и о том, что все закончится трагически, никто и помыслить не мог. Катастрофа разразилась на седьмой день: «Человек молодой и воин, он не мог подчиниться строгим предписаниям врача и однажды, воспользовавшись тем, что врач его Главк ушел в театр, съел за завтраком вареного петуха и выпил большую кружку вина. После этого он почувствовал себя очень плохо и вскоре умер» (Плутарх). Как видно из данного пассажа, кроме самого Гефестиона, в происшедшем никто не виноват, налицо нарушение больничного режима. С другой стороны, врач вместо того, чтобы сидеть с больным, ушел на свидание с искусством и это впоследствии Царь царей поставил ему в вину. «Некоторые добавляют, что он повесил врача Главкию будто бы за плохое лечение, по словам же других, за то, что он спокойно смотрел, как Гефестион напивается допьяна» (Арриан). Любовь к прекрасному вышла врачу боком, поскольку складывается такое впечатление, что едва он вышел за порог, как больной решил плотно поесть и разговеться красненьким. И в итоге, когда Александру донесли, что его другу плохо, и он бросился к нему, то живым Гефестиона уже не застал. «Одни рассказывают, что он упал на труп друга и так и пролежал, рыдая, большую часть дня. Он не хотел оторваться от умершего, и друзья увели его только силой» (Арриан). В знак великого горя царь обрезал над трупом волосы и распорядился сровнять с землей храм Асклепия, который находился в городе – потому что бог медицины и врачевания отказал его другу в помощи. О дальнейшем сообщает Плутарх: «Горе Александра не знало границ, он приказал в знак траура остричь гривы у коней и мулов, снял зубцы с крепостных стен близлежащих городов, распял на кресте несчастного врача, на долгое время запретил в лагере играть на флейте и вообще не мог слышать звуков музыки, пока от Амона не пришло повеление оказывать Гефестиону почести и приносить ему жертвы как герою». Только вот к Амону посылали не затем, чтобы Гефестион получил статус героя, а затем, чтобы разрешить чтить его как бога. Но Амон, судя по всему, не захотел себе еще одного сына, и дело на этом закончилось. «Для Александра смерть Гефестиона была великим несчастьем; думается мне, что Александр предпочел бы скорее умереть, чем пережить его, так же, как, думаю, и Ахилл пожелал бы скорее умереть раньше Патрокла, чем стать мстителем за его смерть» – так описывает душевное состояние своего героя Арриан.

В течение трех дней Александр предавался глубочайшей скорби, в порядок себя не приводил, ничего не ел и ни с кем не разговаривал. А затем началась подготовка к похоронам – погребальный костер решили устроить в Вавилоне, а общая стоимость его была 10 000 талантов. Комментарии излишни, помимо этого был объявлен траур по всей империи, а также началась подготовка к погребальным играм. Царские друзья и полководцы внешне всячески демонстрировали свою скорбь и даже посвятили себя и свое оружие Гефестиону, но, судя по всему, в душах у них царило ликование – главный конкурент за влияние на царя ушел из жизни. А что касается самого Царя царей, то он и не подозревал, что начался отсчет последних месяцев его жизни, и, подготавливая похороны Гефестиону, он подготавливает и свои собственные. «Некоторые считают, что всем, что было учреждено для похорон Гефестиона, воспользовались на похоронных торжествах в честь самого Александра, ибо смерть постигла царя, когда траурные обряды по Гефестиону еще не были исполнены» (Клавдий Элиан).

Единственным утешением для Македонца стала война против племени коссеев, которые, подобно уксиям, жили в горах и занимались разбоем. Война носила тотальный характер, Плутарх так и назвал ее – «охота на людей», и закончилась уничтожением племени: по приказу Александра вырезали всех способных носить оружие, а в неприступных местах он основал несколько городов. Боевые действия продолжались около 40 дней «И это называли заупокойною жертвой в честь Гефестиона». (Плутарх). Несчастные коссеи испытали на себе всю свирепость и беспощадность Царя царей, на них он выместил все – и боль утраты, и гнев на себя за то, что не смог уберечь друга, и ярость на окружающий мир, в котором не будет Гефестиона. Боги слишком многое даровали Александру, и слишком долго он этими дарами безвозмездно пользовался. Теперь наступало время расплаты.

Сумерки Вавилона

Когда начинаешь читать у античных авторов о том, что делал Александр в Вавилоне, то создается такое впечатление, что грозный завоеватель только и занимался тем, что слушал пророчества и разгадывал предзнаменования. Перечислять все эти знамения я не буду, дело это довольно утомительное, к тому же явно многие из них, как обычно, были вписаны задним числом – так же, как про его рождение. И лишь одно из них вызывает интерес, потому что в итоге и сам Царь царей заподозрил этих «предсказателей» в финансовых махинациях. А дело было в том, что когда победоносная армия приближалась к столице, навстречу вышла группа жрецов-халдеев и заявила, что было им видение от бога Бела, который запретил Искандеру входить в город, иначе быть беде. Но поскольку царь настаивал, то они уточнили – обойди Вавилон и зайди в него с Востока, так будет лучше. Однако и Великий Македонец, и сами халдеи прекрасно знали, что такой маневр невозможен по причине бездорожья, а потому как ни крути, а ему приходилось оставаться вне города. Но изощренный ум Александра уже прокручивал в уме варианты того, почему жрецы так не хотят видеть его в столице – то, с чем он столкнулся по возвращении из Индийского похода, многочисленные преступления, совершаемые его наместниками, явно усилили его подозрительность. И в итоге царь ответ нашел, и, как всегда, он оказался банальным и прозаическим – деньги. Дело в том, что, когда после битвы при Гавгамелах Завоеватель вступил в Вавилон, он, следуя своей политике, решил восстановить огромный храм бога Бела, разрушенный Ксерксом, и выделил на это деньги немалые. По свидетельству Арриана, «в его отсутствие те, кому эта работа была поручена, работали лениво», а потому Александр решил поступить таким образом – пусть храм восстанавливает войско, в полном составе, и работа пойдет быстрее, и средств потратится меньше. Соответственно, халдеи, в чьих руках находились денежные средства на восстановление, оказывались не при делах, а сами деньги изымались обратно в казну – если храм будет возрожден армией, то зачем жрецам финансовая помощь? Вот потому-то, не желая терять столь лакомый кусок в виде государственной дотации, и решилось вавилонское жречество на эту авантюру с пророчеством – но не на того напали! Когда дело касалось его личных или государственных интересов, Александр не прислушивался к предсказаниям, и армия вступила в Вавилон. А что касается храма Бела, то он так и не был восстановлен, потому что времени на это требовалась много, а смерть царя перечеркнула все его планы – диадохам же было не до вавилонского бога.

Почему именно этот город он сделал своей столицей? Можно не сомневаться, что и на самого царя, и на его окружение, да и на всю македонскую армию легендарный город произвел неизгладимое впечатление. Да и горожане тогда встретили завоевателей весьма доброжелательно, а это очень немаловажный момент, и когда царская армия вновь подошла к Вавилону, все повторилось. «Население, как и раньше, радушно приняло солдат, и все предались отдыху и наслаждениям, так как всяких припасов было в изобилии» (Диодор). Плутарх рассказывает, что во время похода в Индию местный мудрец Калан показал Завоевателю, что представляет его царство – бросил на землю высохшую шкуру, наступил на ее край, и она вся поднялась вверх. После этого индус стал обходить ее с разных сторон, наступал на нее с краю в разных местах, и все время повторялось то же самое. В итоге, когда Калан встал на середину шкуры, то она осталась неподвижной – намек достаточно ясный, чтобы Александр его понял. Столица должна находиться в середине земель, а Вавилон, как ни один город подходил для этой цели. Для Великого царя – Великая столица! И деятельность Царя царей в Вавилоне – это не только разгадывание всяких знамений, а целенаправленные действия на превращение древнего города в столицу Великой империи.

И, прежде всего, правитель озаботился тем, чтобы сделать Вавилон портовым городом, связанным с морем. Гавань, которую вырыли у города по его приказу, могла вместить 1000 военных кораблей – для сравнения, военная гавань Карфагена вмещала 200 судов. Возле гавани были выстроены корабельные верфи, а доверенные люди отправились в Сирию и Финикию вербовать мореходов. Античные авторы единодушны в том, что большую часть времени Александр проводил вне Вавилона, в его окрестностях, только смысл этого оценивают по-разному. Одни утверждают, что он боялся жить в городе из-за различных предсказаний, другие же склоняются к тому, что царь был занят важным делом – старался наладить судоходство по Евфрату. Дело в том, что персы, опасаясь нападения на Вавилон с моря, устроили на реке искусственные водопады, которые, по их мнению, должны были остановить вражеский флот. Теперь же Александр, совершая поездки на корабле по Евфрату, рушил эти искусственные преграды по всему течению, делая реку судоходной и доступной как для торговых, так и для военных судов. И действительно, кого ему было бояться, неужели кто-либо в мире рискнул бы напасть на льва в его логове? Наоборот, вся Ойкумена трепетала, не дай боги, завоеватель вновь выйдет в новый победоносный поход. Но пока Царь царей занимался чисто практическими делами по благоустройству своей столицы – большую заботу он проявил о состоянии ирригационной системы Вавилонии, в частности озаботился состоянием каналов. По сообщению Страбона, Александр поднимался на корабле вверх по реке, причем судном управлял сам, осматривал каналы, а затем по его приказу проводились работы по их очищению. «Точно так же он открывал одни устья, а другие закрывал. Заметив, что устье одного канала (который шел главным образом в сторону болот и озер перед Аравией) труднодоступно и его нелегко закрыть, Александр велел открыть другое новое устье в 30 стадиях; выбрав место с каменистым грунтом, он отвел туда поток» (Страбон). Мало того, увидев подходящее место, он основал в этих краях город, заселив его солдатами, которые выслужили срок, а также наемниками-греками. Вся царская энергия направлена на то, чтобы разрешить внутренние проблемы страны, он лично занимается такими вопросами, до которых прежние властители вряд ли снисходили. Арриан так и пишет, что правитель решил «прийти как-нибудь на помощь ассирийской земле», которая страдала от разливов и наводнений. Судя по тому, что и сам царь, и многие его приближенные лично приняли участие в этих работах, Македонец придавал им общегосударственное значение – в этот период, как мы видим, он явно не строил грандиозные планы походов на Запад, как хотели бы показать некоторые исследователи. А заодно, плавая в тех местах, царь удовлетворял и свое любопытство – большинство гробниц древних царей находилось среди озер, и он их тщательно исследовал. И поэтому не надо представлять Александра только яростным воякой, у которого только одна цель – война, в конце его жизни об этом уже не скажешь, в это время он, прежде всего, выступает как государственный деятель, озабоченный созданием и укреплением своей державы.

* * *

А теперь есть смысл поговорить о дальнейших планах и намерениях Александра, потому что проекты ему приписывались самые разнообразные – от научно-фантастических до вполне реальных. Начнем с фантастики и приведем небольшую цитату из Арриана: «Некоторые писали, что он задумал пройти морем вдоль большей части Аравии, мимо земли эфиопов, Ливии, номадов, по ту сторону горы Атлант и таким образом прибыть в наше Внутреннее море. Покорив Ливию и Карфаген, он, по справедливости, мог бы называться царем всей Азии. Другие же говорят, что он хотел плыть отсюда в Эвксинское море, к скифам и к Мэотиде, некоторые – что в Сицилию и к берегам Япигии: его начинали беспокоить римляне, слух о которых расходился все шире». Ну как же здесь обойтись без римлян – прямо в каждой бочке затычка, такое впечатление, что будь возможность, римские историки бы написали, что еще легендарный царь Хаммурапи выражал тревогу по поводу их усиления! Просто не было грозному Македонцу абсолютно никакого дела до городка, который затерялся где-то на просторах Ойкумены, он о нем и слыхом не слыхивал, и ведать не ведал, и вдруг – беспокойство выражает, а что если легионы к Вавилону подступят? Хотя до открытого столкновения между Римом и Македонией оставалось более ста лет, когда наследник воинских традиций Александра Великого, царь Филипп V поведет в бой свои фаланги против римских легионов. Ну а если серьезно, то из этого текста Арриана видно, что с точностью ничего сказать нельзя – фразы «некоторые писали» и «другие же говорят» свидетельствуют о том, что это не более чем слухи, и видно, что сам историк относится к ним настороженно. Ведь и на заборах тоже пишут, но не факт, что эта информация является исторически достоверной.

Единственное, о чем можно говорить с полной уверенностью, так это о том, что Александр готовил поход в Аравию, но Аравия – это не Карфаген и не Сицилия, это совсем недалеко от границ его державы и поход туда был вполне возможен. Ведь одновременно с мероприятиями по улучшению ирригационной системы и судоходства на Евфрате Александр распорядился готовить флот для похода в Аравию, о чем мы имеем четкие указания Страбона и Арриана. Сначала посмотрим сообщение Страбона. «По словам Аристобула, Александр намеревался захватить Аравию и уже подготовлял флот и опорные пункты для похода, построив часть кораблей в Финикии и на Кипре; эти корабли, разбираемые на части и сколачиваемые деревянными скрепами, доставлялись за 7 дней в Фапсак, а затем вниз по реке шли до Вавилона; другую часть кораблей он построил в Вавилонии из кипарисовых деревьев, росших в рощах и парках: ведь в этой стране не хватает корабельного леса». И что самое главное, по приказу царя велась тщательнейшая разведка, он хотел действовать наверняка, без всяких неожиданностей и полагаясь не только на удачу, но и на четкое понимание обстановки. Судя по всему, выводы из путешествия по Гедросии Александр сделал, и выводы эти были правильными. Царь царей был прекрасно осведомлен о географическом и политическом положении Аравии, он знал, зачем и для чего необходим этот поход. Не бездумная жажда завоеваний, не всепоглощающая страсть к войне влекли его в эту страну, а чисто экономические выгоды от этого предприятия. «К завоеванию подстрекали его и природные богатства страны: он слышал, что там по озерам растет корица; из деревьев, если их надрезать, вытекают мирра и ладан, а из кустов – киннамон; на лугах сам собой растет нард. Аравийское побережье, по рассказам, не меньше, чем индийское; около расположено множество островов, всюду имеются гавани, в которые может войти флот и возле которых можно основать города, в будущем цветущие и богатые» (Арриан). Это не просто программа очередного военного предприятия, это грандиозная программа освоения целого региона, который должен был по мысли царя занять важнейшее место в экономике империи. А параллельно с покорением Аравии должно было проходить еще одно мероприятие, о котором рассказывает Страбон: «Он (Александр) задумал заселить побережье Персидского залива и тамошние острова. Земля эта казалась ему не менее богатой, чем Финикия». Размах подобных деяний просто поражает воображение, и вне всякого сомнения, по плечу они были только одному человеку – Царю царей Александру. Только вот тут возникает один вопрос – а кто же тогда хотел идти завоевывать Запад? Подобное политическое и экономическое укрепление своей империи подразумевает как минимум лет 10 напряженного труда, а кроме самого Македонца это вряд ли кто мог осуществить. К тому же во время похода в Индию он получил очень полезный урок – нельзя надолго уходить от завоеванных территорий и Александр прекрасно помнил тот беспредел, который творился в стране к моменту его возвращения. Поэтому Великий поход на Запад, на мой взгляд, является не более чем мифом, как и многое другое в жизни Завоевателя, придуманное спустя сотни лет после его преждевременной смерти. И еще один интересный момент, о котором упоминает Страбон и который до некоторой степени проливает свет на то, как хотел Великий Завоеватель обустроить жизнь на покоренных территориях и что при этом хотел получить для себя лично. «Когда он узнал, что арабы почитают только двух богов – Зевса и Диониса, которые даруют людям самое необходимое для жизни, он рассчитывал, что в случае победы арабы будут почитать его третьим богом, если он оставит им дедовскую независимость, которой они пользовались». Как всегда, царь верен себе и его политика по отношению к побежденным народам, остается прежней, он чувствует, что нащупал именно тот стержень, который не позволяет его империи рассыпаться как карточный домик. Ну а что касается божественности, то для основной массы населения своей державы он и так являлся живым богом, и не думаю, что жители Аравии ему бы в этом признании отказали.

По возвращении царя в Вавилон туда прибыл сатрап Персиды Певкест с войском в 20 000 человек, а также сатрапы Карии и Лидии со своими отрядами – пришло время готовить армию для вторжения в Аравию. Царь лично поблагодарил Певкеста за великолепное войско, а персидских солдат за их усердие при обучении. А потом совершил действие, которое до сих пор вызывает споры у исследователей, – ввел персидские отряды в македонские подразделения. Вот как это выглядит в описании Арриана: «зачислил пришедших (персов) в македонские полки, десятником при каждой «декаде» назначил македонца, над ним македонца «двудольника» и «десятистатерника» (так называли воина по жалованью, которое он получал: оно было меньше жалованья «двудольника» и больше обычного солдатского). Под их началом, таким образом, было 12 персов и замыкающий «декаду» македонец, тоже «десятистатерник», так что в «декаде» находилось четыре македонца, отличенных – трое жалованьем, а один властью над «декадой», и 12 персов. Вооружение у македонцев было свое, национальное; одни из персов были лучниками, другие имели дротики». Как только потом пытливые умы ни изощрялись по поводу данного мероприятия и в итоге объявили, что это просто теоретические изыскания пытливого ума Александра. А между тем все объясняется очень просто – армия шла воевать в Аравию, а местные племена в основном использовали мобильные войска – лучников, пращников, метателей дротиков, легкую кавалерию, словом, тех, против кого очень сложно воевать тяжелой пехотой. Опыт войны в Согдиане подсказал царю такое решение, и он поступил вполне разумно, подготовив армию к борьбе с быстрым и стремительным врагом. Скорее всего подобная реорганизация была сделана именно для данной кампании, с учетом ее специфических условий и в дальнейшем Александр бы от подобной организации своих войск отказался.

* * *

Арриан отмечает, что именно в этот период Царь царей почувствовал, что находится на вершине могущества: «Тогда-то в особенности Александр и самому себе, и окружающим явился владыкой мира». Ему вторит Диодор – «казалось, он находился тогда на вершине могущества и счастья». Что ж, все так, все верно, все правильно – не было тогда в мире силы, способной бросить вызов Александру Великому. Что и подтвердили явившиеся из Эллады посольства, увенчав Завоевателя золотыми венками. Диодор приводит список посольств, которые явились к царскому двору, и вполне возможно, именно на основании этого списка и был составлен предполагаемый маршрут Западного похода. «В этот год почти со всех концов ойкумены пришли посольства; одни поздравляли царя с его успехами; другие подносили ему венки; некоторые заключили дружественные союзы; многие привозили роскошные дары; некоторые оправдывались в обвинениях, которые на них возводили. Кроме посольств от азийских племен и городов, а также властителей пришли послы из Европы и Ливии: из Ливии явились представители карфагенян, ливиофиникийцев и всех народов, живущих на побережье вплоть до Геракловых Столбов; из Европы отправили послов эллинские города, македонцы, иллирийцы, большинство с берегов Адриатики; фракийские племена; соседние галаты, народ, с которым тогда впервые познакомились эллины». Информация, которую приводит Арриан, несколько отличается от данных Диодора, он помимо перечисленных приводит еще эфиопов, европейских скифов, а также племена Южной Италии: бреттиев, луканов и тирренов – а вот в присутствие последних как-то верится с трудом. Ну а дальше – опять двадцать пять: «Арист и Асклепиад, писавшие о деяниях Александра, говорят, что посольство к нему прислали и римляне. Александр, встретившись с этим посольством, осмотрел парадную одежду послов, обратил внимание на их усердие и благородную манеру держать себя, расспросил об их государственном строе – и предсказал Риму будущую его мощь» (Арриан). Таким образом, если исходить из этого отрывка, то получается, что царь совсем тронулся умом и занялся гаданиями и предсказаниями, прямо как заправский оракул, хотя раньше за ним подобного не наблюдалось. А все, наверное, от того, что послы очень усердно в тогах своих перед ним туда-сюда дефилировали, словно по подиуму, дабы царственный зритель получше их одежду парадную осмотрел, и проникся от этого зрелища будущей римской мощью. Однако и сам римский историк, обозначив сей несуразный факт, тут же оговаривается: «Я сообщаю об этом, как о событии не безусловно достоверном, но и не вовсе невероятном».

* * *

А теперь вернемся немного назад, к тому времени, когда Александр возвратился из Индии и заинтересовался деятельностью своих наместников и сатрапов. Мы уже встречались с его другом детства, Гарпалом, сыном Махата, ведавшим царской казной, потом обворовавшим ее и в итоге получившим прощение от своего царственного друга. Македонец тогда еще верил своим друзьям детства, а потому поставил прохиндея ведать сокровищницей Вавилона – пост не только ответственный, но и доходный. И только армия Царя царей скрылась за горизонтом, как для казначея началась другая жизнь – воистину кот из дома, мыши в пляс. Диодор четко написал, что как только начался поход в Индию, так Гарпал решил, что его повелитель и друг оттуда не вернется, и устроил себе такую роскошную жизнь, что даже жители Вавилона впали в изумление. «Он окружил себя роскошью; поставленный сатрапом большой страны, он стал творить насилия над женщинами, вступать в преступные любовные связи с варварами. Много денег из сокровищницы ушло на его безудержные прихоти: издалека, от Красного моря, везли ему множество рыбы; о его расточительной жизни ходили злые толки. Он выписал к себе из Афин тамошнюю знаменитейшую гетеру Пифонику, при жизни осыпал ее царскими дарами, по смерти устроил ей роскошные похороны и соорудил в Аттике дорогой памятник. После этого он выписал из Афин другую гетеру (ее звали Гликера) и зажил жизнью слишком роскошной и расточительной» (Диодор). Но сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет, и в один прекрасный момент казначей узнал, что его непобедимый друг вернулся из Индии и вешает сатрапов направо и налево. Понимая, что времена изменились и то, что он является другом царя, уже не гарантирует ему безопасности, Гарпал украл из казны 5000 талантов, навербовал наемников и бежал из города.

Только удрать он решил не куда-то на край света, где его не достанет карающая длань разгневанного властелина, а прямо в Афины, где и стал просить политического убежища. За огромную сумму ему удалось получить афинское гражданство, но Антипатр и Олимпиада потребовали его выдачи. Мало того, Александр, который сначала не верил во вторичное предательство друга, страшно разгневался и приказал отправить к берегам Аттики эскадру для поимки негодяя. Страх перед Царем царей был так велик в Афинах, что, узнав об этом, они выгнали вора из города, а казну отняли и заперли на Акрополе, чтобы вернуть Александру. Правда, часть денег таинственно исчезла, и, как поговаривали, не без помощи Демосфена, а Гарпал в итоге объявился на острове Крит, где и был убит начальником своей охраны.

А уделил я столько внимания этому эпизоду потому, что как раз примерно в это же время и ушел из жизни Гефестион. Таким образом, Александр получил двойной удар – сначала предательство одного друга, затем смерть другого, и было от чего впасть в депрессию «уныние его еще усугубилось, он совсем потерял надежду на божество и доверие к друзьям» (Плутарх). Грандиозные похороны Гефестиона тоже оптимизма не добавляли: «Царь, устраивая похороны, приказал всем соседним городам содействовать по мере сил их роскошному устроению; всем обитателям Азии приказал загасить до окончания похорон так называемый священный огонь: персы это обычно делают при похоронах царей. Народ счел этот приказ дурным предзнаменованием; решили, что божество предрекает смерть царя» (Диодор). О том, что Александр находился на грани нервного срыва, свидетельствуют и другие источники: «Исполненный тревоги и робости, Александр сделался суеверен, все сколько-нибудь необычное и странное казалось ему чудом, знамением свыше, в царском дворце появилось великое множество людей, приносивших жертвы, совершавших очистительные обряды и предсказывавших будущее» (Плутарх). Но греческая философия вновь пришла на выручку Царю царей, как когда-то в Согдиане, после убийства Клита: «Здесь под влиянием философа Анаксарха Александр стал относиться к предсказаниям магов как к ложным и недостоверным, ибо если они совпадают с велениями рока, они сокрыты от смертных, а если они отражают естественный ход вещей, то они неотвратимы» (Юстин). Правда, Диодор описывает ход событий несколько иначе, относя все это по времени к вступлению царя в Вавилон, но, на мой взгляд, изложение у Юстина и Плутарха выглядит более логичным. К этому же времени относится и прорицание от Амона, где говорилось о том, что Гефестиона необходимо почитать как героя, в итоге Александр отменил траур и стал посещать религиозные и спортивные праздники, а затем начались пирушки и попойки, и жизнь снова вошла в обычную колею.

* * *

Ну а теперь об этих самых пиршествах – пить все время, как это иногда пытаются представить, царь не мог просто физически – а кто бы тогда занимался всеми теми делами, о которых было сказано выше? То, что царь мог выпить много, еще не говорит о том, что он пьянствовал каждый день, просто уж если была пирушка, то и гуляли на ней от души. «Известными пьяницами были, как говорят, родосец Ксенагор по прозвищу Амфора и кулачный боец Протей, сын Ланики, молочный брат царя Александра. По рассказам, и сам Александр тоже мог выпить необыкновенно много» (Клавдий Элиан). Но дело даже не только в вине, сколько в том, что здоровье царя было основательно подорвано, все десять лет пока длился беспримерный поход, он находился в страшном напряжении, а многочисленные ранения и частая смена климата самым пагубным образом влияли на его организм. Предательство друзей и смерть Гефестиона катастрофически отразились на его душевном состоянии, а в итоге нервная система царя была расшатана окончательно. А в Древнем мире снять стресс можно было только одним способом – вином, и потому царские попойки, которые происходили в момент возвращения из похода, в какой-то степени могли быть вызваны и этим. С другой стороны, война успешно завершилась, и это тоже можно отпраздновать – чем, собственно, на первых порах и занимались. Но, на мой взгляд, рассказы о пьянстве Александра все же сильно преувеличены, и как многое в его жизни могло подвергнуться соответствующей переработке после его смерти. И поэтому, я думаю, все утверждения, что Великий Завоеватель умер от неумеренного пьянства, выглядят, по меньшей мере, странно.

Звезда, упавшая в ночь

До нас дошли описания внешности Александра Плутархом и Клавдием Элианом – у первого оно подробное, зато у второго более впечатляющее. Начнем с грека: «Внешность Александра лучше всего передают статуи Лисиппа, и сам он считал, что только этот скульптор достоин ваять его изображения. Этот мастер сумел точно воспроизвести то, чему впоследствии подражали многие из преемников и друзей царя, – легкий наклон шеи влево и томность взгляда. Апеллес, рисуя Александра в образе громовержца, не передал свойственный царю цвет кожи, а изобразил его темнее, чем он был на самом деле. Как сообщают, Александр был очень светлым, и белизна его кожи переходила местами в красноту, особенно на груди и на лице. Кожа Александра очень приятно пахла, а изо рта и от всего тела исходило благоухание, которое передавалось его одежде, – это я читал в записках Аристоксена». А вот как описывает царя римлянин: «Передают, что Александр, сын Филиппа, отличался природной красотой – волосы его вились и были белокуры, но в лице царя сквозило, судя по рассказам, что-то устрашающее». Помимо описаний, сохранилось достаточно много мраморных изображений Великого полководца, да и на монетах его профиль встречается довольно часто. Не каждому герою Древнего мира так повезло, о том, как многие из них выглядели, можно лишь предполагать, а от других вообще не осталось изображений. Так же случилось и в истории – имена многих правителей и полководцев оказались забыты, кого-то иногда вспоминают, кого-то не упоминают вообще, и лишь одно имя знаем мы с самого детства, оно впечатывается в наше сознание на всю жизнь – Александр Македонский, легендарный царь и непобедимый полководец. И сколько бы о нем ни писали, сколько бы ни снимали фильмов, он навсегда останется неразгаданной загадкой – как его жизнь, так и его смерть.

* * *

У Плутарха мы находим любопытное замечание: «Особенно боялся царь Антипатра и его сыновей, один из которых, Иол, был главным царским виночерпием». Мысль, конечно, интересная, только настораживает пара моментов: во-первых, Великий Македонец из людей не боялся никого и никогда, а уж в данный момент, находясь на вершине могущества, кого-то бояться оснований у него не было совсем. Во-вторых, если даже допустить, что он опасался этих людей, то что ему мешало того же Иола убрать с такого ответственного поста – а вдруг яду сыпанет? Но нет, не убрал, а значит, и не опасался, а то как-то нелогично получается, что принимает царь кубок с вином из рук человека, которому не доверяет. И уж если кто кого и боялся, так это старший брат Иола, Кассандр, и не просто боялся, а испытывал панический страх перед грозным царем. Когда сын Антипатра, получивший прекрасное эллинское образование, прибыл ко двору Александра, то, увидев, как персы упали перед сыном Амона на колени, не выдержал и громко засмеялся. Ответная реакция была молниеносной – Македонец схватил молодого человека за волосы и принялся яростно бить головой о стену, едва не убив весельчака. И с тех пор в сердце Кассандра поселился такой ужас, «что много лет спустя, когда Кассандр, к тому времени уже царь македонян и властитель Греции, однажды прогуливался по Дельфам и, разглядывая статуи, неожиданно увидел изображение Александра, он почувствовал головокружение, задрожал всем телом и едва смог прийти в себя» (Плутарх).

А между тем приближался срок выступления в поход на Аравию, армия и флот были приведены в состояние боевой готовности и ожидали лишь приказа царя о выступлении. Но приказа не последовало – Царь царей умер. Вот официальная хронология событий, которую передает Арриан, цитата довольно большая, но есть смысл привести ее полностью. «В дворцовых дневниках стоит следующее: Александр пировал и пил у Медия; выйдя от него, он вымылся, лег спать, опять обедал у Медия и опять пил далеко за полночь. Уйдя с пирушки, он вымылся, вымывшись, немного поел и тут же заснул, потому что уже заболел лихорадкой. Его вынесли на ложе для жертвоприношения, и он совершил его по своему каждодневному обычаю; возложив жертвы на алтарь, он улегся в мужской комнате и лежал до сумерек. Тут он объявил военачальникам свои распоряжения относительно выступления в поход и отплытия: сухопутные войска должны быть готовы к выступлению через четыре дня; флот, на котором будет находиться и он, отплывает через пять. Затем его на постели отнесли к реке; он взошел на судно, переправился через реку в парк, там опять вымылся и лег отдыхать. На следующий день вымылся опять и принес положенные жертвы; улегшись в комнате, он беседовал с Медием. Военачальникам было приказано явиться с рассветом. Распорядившись этим, он немного поел; его отнесли в комнату, и лихорадка целую ночь не оставляла его. На следующий день он вымылся и, вымывшись, принес жертву. Неарху и прочим военачальникам было велено быть готовыми к отплытию через три дня. На следующий день он опять вымылся, завершил положенные жертвоприношения и возложил жертвы; лихорадка не утихала. Тем не менее, призвав военачальников, он приказал, чтобы все было готово к отплытию. Вечером он вымылся и, вымывшись, почувствовал себя плохо. На следующий день его перенесли в дом рядом с бассейном, и он принес положенные жертвы. Было ему худо, но все же он пригласил главных морских командиров и опять отдал приказ об отплытии. На следующий день его с трудом принесли к жертвеннику; он принес жертву и все-таки еще распорядился относительно отплытия. На следующий день, чувствуя себя плохо, он все же совершил положенные жертвоприношения и приказал, чтобы стратеги находились в соседней комнате, а хилиархи и пентакосиархи перед дверьми. Ему стало совсем худо, и его перенесли из парка во дворец. Вошедших военачальников он узнал, но сказать им уже ничего не мог; голоса у него уже не было. Ночью и днем у него была жестокая лихорадка, не прекратившаяся и в следующую ночь и следующий день».

Слухи о том, что царь находится при смерти, взбудоражили войска, пошли слухи, что он уже умер и военачальники это сознательно скрывают. Солдаты требовали пропустить их к Александру, и, чтобы избежать волнений, командование пошло им навстречу. Длинной вереницей тянулись мимо ложа умирающего македонские ветераны, прощаясь со своим полководцем и царем. А он уже не мог говорить, лишь пожимал каждому руку, с трудом приподнимая голову и глазами приветствуя своих старых бойцов. А затем вокруг него собрались полководцы и спросили – кому он оставляет свою державу? «Достойнейшему!» – ответил Александр и добавил: «Вижу, что будет великое состязание над моей могилой». После этого Великого Завоевателя не стало, и привычный мир рухнул.

* * *

Смерть Искандера Двурогого породила целую массу слухов и сплетен, которые кое в чем совпадали друг с другом, а иногда резко расходились. А в целом существует только две версии его смерти: первая – что Завоевателя отравили, а вторая – заболел и умер от лихорадки. Как первая, так и вторая версия имеют своих сторонников и противников, а потому рассмотрим сразу обе и посмотрим, какая из них более правдоподобна.

О том, что Великий Македонец был отравлен, четко и ясно пишет только Юстин, остальные же писатели более осторожны в своих высказываниях и сообщения об этом передают не более как слухи. Вот как это выглядит у Диодора: «Так как некоторые писатели не соглашаются относительно его кончины, утверждая, что он умер от яда, то мы считаем необходимым не обойти молчанием их слова». А дальше историк вкратце излагает суть событий: «Затем его пригласил к себе на пирушку один из друзей, Мидий-фессалиец. Обильно наливая себе неразбавленного вина, Александр под конец выпил большой Гераклов кубок. Вдруг, словно пораженный сильным ударом, он громко вскрикнул и застонал; друзья вынесли его на руках. Прислужники сразу уложили его в постель и неотступно сидели при нем. Болезнь усиливалась; созвали врачей, но никто не смог ничем помочь. Говорят, что Антипатр, оставленный им в Европе в качестве военачальника, рассорился с Олимпиадой, матерью царя. Сначала это его не беспокоило, так как Александр не обращал внимания на клевету, которую она на него возводила. Вражда, однако, росла и росла; царь по своему благочестию хотел во всем угождать матери, и Антипатр во многих случаях обнаруживал свою неприязнь к царю. Вдобавок гибель Филоты и Пармениона заставила содрогнуться «друзей», и Антипатр приказал своему сыну, который был кравчим, дать царю яд. После смерти Александра он остался в Европе самым могущественным; после него царскую власть получил его сын Кассандр, и многие не решались писать об отравлении». Примерно то же самое пишет и Арриан, он называет те же имена и те же причины трагедии: «Рассказывают, что Антипатр прислал Александру яд, и он от этого яда и умер; яд же для Антипатра изготовил Аристотель, который стал бояться Александра, узнав о судьбе Каллисфена, а привез его Кассандр, брат Антипатра. Некоторые даже пишут, что он привез его в копыте мула. Дал же этот яд Иоллай, младший брат Кассандра: Иоллай был царским виночерпием, и Александр незадолго до своей кончины как-то его обидел. Другие добавляют, что участвовал в этом и Медий, друг Иоллая, пригласивший Александра к себе на пирушку. Александр, выпив килик, почувствовал острые боли и вследствие этих болей и ушел с пира» (Арриан). Если отбросить всякую экзотику вроде копыта мула, то получается довольно ясная картина происшедшего, только вот настораживает в ней имя Аристотеля. Ведь и Плутарх в своем рассказе о событиях в Вавилоне летом 323 г. до н. э. тоже упоминает имя ученого. «Ни у кого тогда не возникло подозрения, что Александра отравили, но, как рассказывают, спустя пять лет Олимпиада поверила доносу и многих казнила. Останки Иолла, который к тому времени умер, она приказала выбросить из могилы за то, что он будто бы подал Александру яд. Те, кто утверждает, что яд был послан Антипатром и что Антипатр сделал это по совету Аристотеля, ссылаются на рассказ некоего Гагнофемида, который сообщает, что слышал об этом от царя Антигона». Правда, как раз имя царя Антигона этому сообщению достоверности и не придает – Кассандр, сын Антипатра, был его злейшим врагом, и всякая клевета на него была Антигону выгодна. А что касается Аристотеля, то я думаю, что его приплели просто для большей драматизации сюжета – неужели во всей Македонии яд был только у него одного и Антипатр больше нигде не мог его найти? А теперь последняя большая цитата, из Юстина, главного пропагандиста версии отравления. «Александр принял кубок и когда выпил его до половины, то внезапно, точно пронзенный копьем, застонал, был унесен с пира полумертвым и так жестоко страдал от боли, что умолял дать ему оружие вместо лекарства; даже легкое прикосновение причиняло ему такую же боль, как рана. Друзья Александра распространяли слух, что болезнь царя произошла от неумеренного пьянства. На самом же деле это было коварное убийство, гнусность которого мощным преемникам Александра удалось скрыть.

Заговор задумал Антипатр, видевший, что казнены лучшие друзья царя, что убит его зять Александр Линкест; да и сам Антипатр, несмотря на совершенные им в Греции подвиги, заслужил у Александра не столько благодарность, сколько ненависть. Мать Александра, Олимпиада, тоже оскорбляла Антипатра разными клеветами. К этому добавилось еще и то обстоятельство, что совсем недавно подверглись страшной казни наместники завоеванных областей. Поэтому Антипатр полагал, что и его вызвали из Македонии не для участия в военных походах, а для расправы. Он подготовил сына своего Кассандра, который обычно прислуживал царю с братьями, Филиппом и Иоллой, к покушению на царя. Антипатр дал Кассандру яд. Сила этого яда была такова, что его нельзя было хранить ни в медных, ни в железных, ни в глиняных сосудах, а переносить его можно было только в посуде из конского копыта. Антипатр предупредил сына, чтобы он не доверял никому, кроме как фессалийцу и братьям. По этой-то причине у фессалийца все было заранее подготовлено для пира, и у него же было продолжено пиршество. Филипп и Иолла должны были заранее пробовать и разбавлять водой питье для царя; яд у них был влит в холодную воду; ею они и разбавили питье, которое перед этим испробовали» (Юстин). Итак, все источники единогласно называют главного вдохновителя убийства Александра – это наместник Македонии Антипатр, так же как и исполнителей – его сыновья. И что самое главное, у Антипатра был действительно очень серьезный мотив, чтобы желать смерти своему царю. Как известно, старого полководца сняли с должности, которую он занимал добрый десяток лет, и велели прибыть к царскому двору – а в свете чистки среди наместников и сатрапов после Индийского похода, это выглядело очень подозрительно. Другое дело, что Александр лично против Антипатра ничего не имел, и ни в чем не подозревал – иначе не быть бы его сыну царским виночерпием, запросто могли прогнать с этого ответственнейшего поста, а то и удавили бы в темном углу. Как со своими врагами расправлялся Искандер Двурогий, мы знаем, а тут такая поразительная беспечность – значит действительно, с этой стороны ничего плохого для себя не ожидал. А вот Антипатр, очевидно, решил сыграть на опережение и застал всех врасплох, но в тайне удержать преступление не удалось, в итоге поползли слухи, которые и зафиксировали античные писатели. Так что подобное развитие событий вполне могло иметь место.

А теперь рассмотрим вторую версию – от болезни, которую большинство источников рассматривает как приоритетную. Дело в том, что за 10 лет непрерывных походов и сражений здоровье царя оказалось катастрофически подорванным, тяжелейшие ранения и болезни, которые сопровождали его на протяжении всего Восточного похода, не могли пройти бесследно. Вот как сам Александр говорил о себе: «У меня на теле спереди нет живого места; нет оружия, которым сражаются врукопашную или издали и которое не оставило бы на мне своих следов. Я был ранен мечом, в меня попадали стрелами с лука и с машины; много ударов нанесли мне камнями и бревнами» (Арриан). Согласитесь, что список ранений и травм довольно впечатляющий, не каждый нормальный человек такое переживет. Но был и еще один момент, который нельзя сбрасывать со счетов, – это крайне нездоровый климат Месопотамии и в окрестностях Вавилона в частности. Как мы помним, последние месяцы жизни Александр проводил в местах, которые явно не способствовали улучшению его здоровья – среди рек и озер, а также в заболоченной местности. И вполне вероятно, что свою болезнь он мог подхватить именно там – либо малярию, либо западно-нильскую лихорадку (распространенную в основном в тропических и субтропических регионах). Ну а вот здесь возлияния Дионису и могли как раз сыграть свою пагубную роль – вместо того чтобы заняться лечением, Александр ударился в загул, и в какой-то степени то, что произошло с ним, напоминает случай с Гефестионом. Целая совокупность самых разных причин могла привести к трагедии, в результате которой закончился земной путь сына бога Амона. Таким образом, мы видим, что обе версии смерти Александра Великого имеют право на существование, и каждый может выбрать ту, которая ему больше нравится. А в итоге можно просто констатировать, что события, происшедшие в Вавилоне в июне 323 г. до н. э., так и останутся еще одной неразгаданной загадкой в истории человечества.

* * *

Звезда Искандера Двурогого, ярко сверкнув на черном небе, исчезла, оставив за собой сияющий след. Короткая, но необычайно блистательная жизнь Великого Завоевателя изменила весь мир на тысячелетия вперед – это никому и никогда не удавалось сделать за столь короткий срок. Будут у него подражатели, которые станут стремиться к тем же высотам, но подобный успех больше никому не выпадет, и Александр Великий так и останется недосягаемым идеалом для последующих поколений царей, полководцев и политиков. Слишком рано уйдя из жизни, не осуществив и половины намеченных планов, он тем не менее оставил величайшее наследство – новый мир, который стал строить на обломках старого. Всю свою короткую жизнь он мечтал о славе, которая осталась бы о нем в веках и можно сказать, что здесь он своего достиг – трудно даже в наши дни найти человека, который бы не слышал об Александре Македонском. При жизни он стал для многих богом, а после смерти стал для всех легендой. С того рокового дня в Вавилоне прошли годы, потом столетия и тысячелетия, но сквозь тьму веков по-прежнему сияет ярким светом звезда Александра Великого.

* * *

И здесь хотелось бы сказать вот еще о чем. Версия о том, что Великого Македонца отравили, пользуется на Западе большой популярностью. У нас в стране были переведены и изданы две довольно объемные работы, посвященные именно этой проблеме – П. Догерти «Александр Великий. Смерть бога» и Г. Филлипса «Александр Македонский. Убийство в Вавилоне». Книга Догерти довольно серьезная и добротная, но делая главным убийцей Птолемея, автор исходит из того, что грандиозный поход на Запад должен был состояться, и всему виной нежелание царских полководцев принимать участие в новых бессмысленных завоеваниях. Но если исходить из того, что такого похода не планировалось, то вся стройная теория моментально разваливается – получается, что у Птолемея не было абсолютно никакого повода убивать царя. А с работой Филлипса еще интереснее – его версия о том, что грозный завоеватель был убит своей женой Роксаной, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики и противоречит всякой логике. Да и Александра он изображает безумным параноиком, утратившим к концу жизни всякое чувство реальности, что явно не соответствует действительности. Но самое примечательное, что при описании смерти царя, автор полностью отбрасывает такие авторитетные источники как Аппиан, Плутарх и Диодор, объявляя их сфальсифицированными, а за основу берет анонимную «Историю Александра Великого», которая свой окончательный вид приняла лишь в III в. н. э. На мой взгляд, описывать смерть Искандера Двурогого, исходя лишь из этого произведения, все равно, что изучать историю Гражданской войны в России по анекдотам про Василия Ивановича – результат будет одинаков. Да и к самим источникам отношение у автора довольно своеобразное, а чтобы не быть голословным, приведу наглядный пример. Филлипсу очень хочется показать нетрадиционную ориентацию Александра, и в качестве подтверждения он приводит текст Плутарха: «Однажды Филоксен, командовавший войском, стоявшим на берегу моря, написал Александру, что у него находится некий тарентинец Феодор, желающий продать двух мальчиков замечательной красоты, и осведомлялся у царя, не хочет ли он их купить». Понятно что дальше идут соответствующие выводы и открытия, и в итоге действительно создается впечатление абсолютной порочности царя, но дело в том, что западный исследователь лукавит и, сказав А, не говорит Б. Просто у Плутарха есть продолжение этого абзаца, который автор по вполне понятным причинам решил не приводить: «Александр был крайне возмущен письмом и не раз жаловался друзьям, спрашивая, неужели Филоксен так плохо думает о нем, что предлагает ему эту мерзость. Самого Филоксена он жестоко изругал в письме и велел ему прогнать прочь Феодора вместе с его товаром. Не менее резко выбранил он и Гагнона, который написал, что собирается купить и привезти ему знаменитого в Коринфе мальчика Кробила». Вроде и неправды не написал, а просто привел отрывок не полностью, но зато как меняется весь смысл! И вот таких недомолвок и искажений целая книга, а само решение проблемы изначально подгоняется под результат. Зато Филлипс предпринял довольно интересную попытку, пытаясь выяснить, каким же ядом могли отравить Великого Полководца, и выводы его в этом вопросе довольно интересны. Мое же личное мнение заключается в том, что никто Завоевателя не травил и яду ему не подсыпал, а причиной его смерти стала совокупность множества причин, о которых говорилось выше.

Хронология жизни Александра Македонского

22 июля 356 г. до н. э. – в Пелле родился Александр III Македонский.

343–342 гг. до н. э. – Аристотель в Македонии. Обучение Александра.

340 г. до н. э. – Александр – регент Македонии. Победа над медами. Основание Александрополя.

338 г. до н. э. – Битва при Херонее. Александр командует левым флангом македонской армии.

338 г. до н. э. – Коринфский конгресс. Филипп II – стратег-автократор Эллинского союза.

336 г. до н. э. – Смерть Филиппа II. Александр – царь Македонии.

336 г. до н. э. – Александр – глава Эллинского союза, стратег-автократор.

335 г. до н. э. – Война с трибаллами, гетами, иллирийцами. Разрушение Фив.

Весна 334 г. до н. э. – Начало похода на Восток.

Май 334 г. до н. э. – Битва на реке Граник.

Осень 334 г. до н. э. – Битва за Галикарнас.

Осень 333 г. до н. э. – Битва при Иссе.

333–332 гг. до н. э. – Осада Тира.

332–331 гг. до н. э. – Александр в Египте. Объявлен сыном бога Амона.

Осень 331 г. до н. э. – Битва при Гавгамеллах. Вступление в Вавилон.

330 г. до н. э. – Поход в Персиду. Сожжение Персеполя. Смерть Дария III. «Заговор Филота».

329–327 гг. до н. э. – Переход через Гиндукуш. Поход в Бактрию и народная война в Согдиане.

Весна 327 г. до н. э. – Поход в Индию. Битва при Гидаспе. Мятеж на берегах Гифаса и отказ армии идти в долину Ганга.

326–325 г. до н. э. – Поход на юг и война с маллами. Александр серьезно ранен.

Сентябрь 325 г. до н. э. – Поход через пустыню Гедросию.

324 г. до н. э. – Смерть Гефестиона. Возвращение в Вавилон.

13 июня 323 г. до н. э. – Смерть Александра.

Список использованной литературы

Арриан. Поход Александра. СПб.: Алетейя, 1993.

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. М.: Издательство МГУ, 1993.

Плутарх. Альфа-книга, 2008.

Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historicae Philippicae» С.-Петерб. университета, 2005.

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга XVII; Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. М.: Издательство МГУ, 1993.

Элиан Клавдий. Пестрые рассказы. АН СССР, Литературные памятники, 1963.

Страбон. География. М.: Наука, 1964.

Фронтин, Секст Юлий. Военные хитрости (Стратегемы). СПб.: Алетейя, 1996.

Дройзен И.Г. История эллинизма. История Александра Великого. СПб.: Академический проект, 2011.

Разин Е.А. История военного искусства. Т. 1. Полигон, 1994.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

Вэрри Д. Войны античности. От Греко-Персидских войн до падения Рима. М.: Эксмо, 2009.

Шеппард Рут. Александр Великий. Армия, походы, враги. М.: Эксмо, 2010.

Кэмбелл Д.Б. Искусство осады. Знаменитые штурмы и осады Античности. М.: Эксмо, 2008.

Секунда Н.А. Макбрайд. Армия Александра Великого. М.: АСТ, 2004.

Дельбрюк. История военного искусства. Т. 1. СПб., 2001.

Хаммонд Н. История Древней Греции. М.: Центрполиграф, 2008.

Денисон Дж., Брикс Г. История конницы. Т. 1. Т. 2. М.: АСТ, 2001.

Андерсен Дж. К. Древнегреческая конница. СПб.: Акра, 2006.

Шифман И.Ш. Александр Македонский. Л.: Наука, 1988.

Шахермайр Ф. Александр Македонский. М.: Наука, 1984.

Костюхин Е. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. Серия «Исследования по фольклору и мифологии Востока». М.: Наука, 1972.

Гафуров Б., Цибукидис Д. Александр Македонский. Путь к империи. М.: Вече, 2007.

Маринович Л.П. Греки и Александр Македонский. К проблеме кризиса полиса. М.: Восточная литература, 1993.

Винничук Л. Люди, нравы и обычаи Др. Греции и Рима. М., 1988.

Королев К. Войны античного мира. Македонский гамбит. М.: АСТ, 2003.

Уилер М. Пламя над Персеполем. М.: Наука, 1972.

Филлипс Г. Александр Македонский. Убийство в Вавилоне. Смоленск: Русич, 2010.

Догерти П. Александр Великий. Смерть Бога. М.: АСТ, 2005.

Фор П. Александр Македонский. М.: Молодая гвардия, 2001.

Фор П. Повседневная жизнь армии Александра Македонского. М.: Молодая гвардия, 2008.

Фуллер Дж. Военное искусство Александра Великого. М.: Центрполиграф, 2003.

Левек П. Эллинистический мир. М.: Наука, 1989.

Флавий Иосиф. Иудейские Древности. В 2 т. М.: Ладомир: АСТ, 2004. – Классическая мысль.

Content

Михаил Борисович Елисеев
Великий Александр Македонский
Бремя власти

Благодарности

Предисловие

От автора

Глава 1 Отец земного бога

Жизнь македонского царя

Потомок Ахиллеса

Путь к Херонесе

Отец и сын

Жертвоприношение

Македонский блицкриг

На руинах Фив

Глава 2 Сотер – значит Спаситель

Царское копье

Освобождение Ионии

Битва за Галикарнас

Дорога на Исс

Гром победы

Глава 3 Земля, где рождаются боги

Осада Тира

Камни Палестины

Сын бога Амона

Глава 4 Крушение империи

Воды Евфрата

Царь царей против сына Амона

В тени висячих садов

Ураган над Персидой

Глава 5 Поступь грозного бога

Карающая длань

Выжженная земля

Тропа Диониса

Кровавый Инд

Глава 6 Властелин земного предела

Чистилище

Путь к закату

Сумерки Вавилона

Звезда, упавшая в ночь

Хронология жизни Александра Македонского

Список использованной литературы