Сергей Степанов

Великий Столыпин

«Не великие потрясения, а Великая Россия»

Пролог

Выстрелы на парадном спектакле

Вечером 1 сентября 1911 г. к киевскому городскому театру потянулся нескончаемый поток экипажей. Парадный спектакль (ставилась опера Н.А. Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане») являлся частью торжеств, связанных с открытием памятника Александру II. В 1911 г. вся Россия отмечала 50-летие реформы 1861 г. Почтить память своего деда прибыл Николай II в сопровождении свиты и почти всех министров, и, естественно, присутствие высших сановников и царя потребовало особых мер для обеспечения их безопасности. Эти меры были приняты задолго до того, как царский и свитский поезда тронулись со станции Новый Петергоф. Общее руководство охраной считалось прерогативой министра внутренних дел. С апреля 1906 г. эту должность занимал Петр Аркадьевич Столыпин, с июля 1906 г. он являлся одновременно Председателем Совета министров. Как правило, организация охраны вне столицы поручалась местной администрации, но в данном случае Столыпин возложил эту обязанность на своего заместителя – товарища министра внутренних дел, командира корпуса жандармов, генерал-лейтенанта, шталмейстера Павла Григорьевича Курлова. Это имело роковые последствия.

Неизвестно, чем руководствовался Столыпин, отдавая предпочтение своему заместителю. Высокопоставленные чиновники ревниво следили за подобными назначениями и обижались не хуже институток. Генерал-губернатор Ф.Ф. Трепов как хозяин Юго-Западного края твердо рассчитывал, что почетные хлопоты по приему царской семьи лягут на его плечи. Он был настолько уязвлен предпочтением, оказанным Курлову, что попросил премьер-министра передать царю свое ходатайство об отставке. Столыпину удалось уладить этот инцидент. По воспоминаниям Трепова, премьер-министр просил «не утруждать его непосильным докладом Его Императорскому Величеству о каких-то разномыслиях, возникших среди главных начальников по вопросу об охране Государя»[1]. Курлову же Столыпин написал: «Как вы знаете, я опасался этого и, по правде сказать, понимаю Трепова… Вас прошу всячески щадить его самолюбие, оберегать всемерно его авторитет начальника края»[2].

Человеку не дано предугадать собственную судьбу. Есть сведения, что Столыпина мучили мрачные предчувствия перед киевской поездкой. Вряд ли у него была полная свобода рук при назначении главного организатора охраны на торжествах, ведь надо было учитывать интересы царской четы и придворные интриги. Кто знает, дрогнуло ли сердце у Столыпина, когда он подписывал распоряжение о назначении Курлова? Пришло ли ему в голову, что, вроде бы удачно урегулировав инцидент между министерством и генерал-губернатором, он по существу подписал себе приговор?

За две недели до начала торжеств Курлов выехал в Киев, чтобы лично наблюдать за всеми приготовлениями. В дороге его прихватил радикулит, так что ему пришлось срочно вызывать из столицы известного тибетского целителя Бадмаева. В Киеве генерал почти не покидал апартаментов в гостинице «Европейская». Впрочем, дело не было брошено на произвол. Административная машина исправно крутилась, тем более что Курлов привез с собой двух помощников – вице-директора Департамента полиции, статского советника М.Н. Веригина и начальника дворцовой охраны, полковника А.И. Спиридовича. Предполагалось, что они будут авторитетными советниками для начальника Киевского охранного отделения подполковника Н.Н. Кулябко.

В распоряжении организаторов охраны были местная полиция и войска Киевского округа. На покрытие дополнительных расходов Курлову выделили 300-тысячный кредит из фондов Министерства внутренних дел. Полиция постаралась очистить город от неблагонадежных элементов. Охранное отделение провело массовые «ликвидации» – так на жандармском языке назывались аресты (после революции аналогичные органы вкладывали в этот термин более грозный смысл). В ночь с 28 на 29 августа было «ликвидировано» 33 человека, подозреваемых в принадлежности к партии эсеров. Аресты производились также среди анархистов и социал-демократов.

Особое внимание было обращено на маршруты следования высоких гостей и вообще на все места, которые они собирались посетить. Особое регистрационное бюро занималось проверкой благонадежности горожан, а полицейские надзиратели опрашивали каждого обывателя, о приезжих запрашивали по телеграфу. Владельцам домов и усадеб предписывалось во время проезда высочайших особ: «а) все ворота здания и заборов, им принадлежащих, держать запертыми, б) на крыши, чердаки, заборы, деревья и к слуховым окнам никого не допускать и при каждых воротах иметь привратника, который должен впускать и выпускать только известных ему лиц, в) хозяева квартир, расположенных в тех местностях, обязываются во время проезда Его Величества допускать к окнам и на балконы квартир, ими занимаемых, только лиц, ими приглашенных и хорошо им известных»[3].

За чертой города должны были использоваться войска. Например, во время поездки в Овруч на протяжении всех 43 верст через каждые 5 сажень стояли конные стражники. Все лето углублялось русло реки Десны, чтобы направлявшийся в Чернигов царский пароход не сел на мель и не стал легкой добычей террористов. Содействие полиции оказывали верноподданные киевляне. Десять тысяч человек записались в добровольную охрану, в задачу которой входило живой цепью закрыть царя и министров от возможных покушений.

Генерал Курлов распорядился вызвать из столицы летучий филерский отряд. Филерами называли агентов наружного наблюдения. Летучий отряд прошел выучку у легендарного Евстратия Медникова. Его филеры славились умением прочно садиться «на хвост» подозреваемому и удачно проводить «сдачу товара» (арест). В погоне за сокрушителями устоев филерам приходилось вскакивать в уходящие поезда, которые порой увозили их за границу без денег и документов. Но и там они умудрялись продолжать слежку.

Полковник Спиридович привез из Царского Села собственную агентуру. Начальник дворцовой охраны обучал своих людей по обширной программе от «отечествоведения и российской истории» до «езды на велосипедах и беге на лыжах», не говоря уже об обращении с оружием всех систем. В общей сложности в Киеве было задействовано 426 агентов наружного наблюдения.

Непосредственная охрана Столыпина (а также министра народного просвещения Л.А. Кассо, ненавидимого учащейся молодежью) состояла из 22 лиц. Премьер-министр остановился в генерал-губернаторском доме, где, по словам очевидца, «во всех коридорах, ведущих в вестибюль, находились круглые сутки агенты в штатском, для которых там поставлены были возле каждого поворота стулья. На внутренних лестницах в доме также стояли агенты»[4].

Вся охрана была приведена в готовность утром 29 августа по прибытии царского поезда в Киев. На следующий день состоялось открытие и освящение памятника Александру II. 31 августа торгово-промышленные круги устроили народное гулянье в Купеческом саду с иллюминацией и фейерверком. Программа 1 сентября была расписана очень плотно. Ранним утром Николай II и свита выезжали на маневры. В полдень они должны были возвратиться на обед, а в четыре часа дня начинался смотр потешных (русский вариант бойскаутов) на ипподроме. В семь вечера заканчивались скачки на императорский приз, а в девять часов начинался парадный спектакль в городском театре.

Киевский губернатор А.Ф. Гирс вспоминал: «Я больше всего опасался за благополучный исход гуляния в Купеческом саду, где по местным условиям и при наличности густой толпы народа всего труднее было охранить Особу Государя Императора и оградить министров, и я легко вздохнул, когда этот день миновал. За театр можно было быть спокойным, так как та публика, которую предположено было допустить туда, была строго профильтрована»[5]. Действительно, театр считался едва ли не самым безопасным местом. Здание было проверено за две недели до торжеств. В архивных делах сохранился акт осмотра театра, из которого следует, что жандармы вскрыли полы в генерал-губернаторской ложе и осмотрели стены под обивкой. Некоторые подсобные помещения опечатали. Перед спектаклем обследовали большую хрустальную люстру, наверное, для того, чтобы убедиться, что злоумышленники ее не подпилили.

Для участвующих в торжествах было установлено 26 категорий пропусков, при входе в театр действовала самая строгая категория. Не все генералы добились чести быть приглашенными на спектакль. Вечером 1 сентября по заранее объявленному маршруту пустили свитские экипажи. Пока их приветствовали ликующие киевляне, царский автомобиль проскользнул к театру по боковой улице. Отклонился от намеченного маршрута и Столыпин. Он ехал не в примелькавшемся за три дня конном экипаже, а в губернаторском автомобиле.

В девять часов Николай II с двумя дочерьми (императрица не присутствовала из-за недомогания) и болгарским царевичем появились в ложе генерал-губернатора. Высшим сановникам был отведен первый ряд партера. Столыпин сидел в кресле номер 5 «Б» между генерал-губернатором Ф.Ф. Треповым и министром императорского двора бароном (еще не графом) В.Б. Фредериксом. Охране полагалось сидеть сзади, но генерал Курлов не командировал в Киев ротмистров Дексбаха и Пиранга – опытных телохранителей, сопровождавших премьер-министра во всех поездках. Вместо них был послан капитан Есаулов, занимавшийся в основном письменной работой. Когда до конца оперы оставался один акт, Столыпин отправил Есаулова подготовить автомобиль для отъезда и остался совсем без охраны.

В антракте Столыпин стоял, облокотившись о барьер оркестровой ямы, и разговаривал с бароном Фредериксом и графом Потоцким. В этот момент в проходе появился молодой человек в черном фраке. Он быстро подошел к сановникам и выхватил из кармана браунинг. Раздались два выстрела. По словам губернатора Гирса, «Петр Аркадьевич как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: «Все кончено». Затем он грузно опустился в кресло и ясно и отчетливо, голосом, слышным всем, кто находился недалеко от него, произнес: «Счастлив умереть за царя»[6].

После выстрелов зрители замерли, как парализованные. Террорист с браунингом в руке также замешкался на несколько мгновений. Потом он побежал по проходу, но несколько человек уже пришли в себя и бросились ему наперерез. В зале творилось нечто невообразимое. Покушавшегося схватили за фалды фрака и повалили на пол. Аристократическая публика начала избивать террориста, словно толпа простонародья, поймавшая на базаре конокрада. На него набросились полсотни военных и придворных. Со всех сторон неслось: «Убейте его!» Особенно неистовствовали дамы в ложах и на балконах. Николай II вышел из аванложи, но не приблизился к раненому.

В момент покушения генерал Курлов и подполковник Кулябко находились в фойе. Кулябко говорил впоследствии, что, когда они услышали крики, «первое впечатление было, что рухнул театр от перегрузки. Под этим впечатлением я и генерал Курлов бросились в зрительный зал»[7]. Их опередил полковник Спиридович. «Я вбежал в зал, – показывал он, – по стульям добежал до министра Столыпина, бросился к схваченному преступнику и замахнулся на него саблей»[8]. Зарубить террориста полковник не смог, так как его со всех сторон обступила толпа. Тогда он встал у царской ложи, где ему, собственно, и полагалось находиться с самого начала. Обнаженная сабля Спиридовича запомнилась многим. Впоследствии по этому поводу возникло много вопросов.

Наконец жандармский подполковник А.А. Иванов вырвал покушавшегося из рук толпы и громко крикнул, что преступник взят под стражу и будет передан судебным властям. Арестованного быстро вывели из зала. Лицо его было покрыто ссадинами (публика избивала его театральными биноклями), но значительных повреждений он не получил. О продолжении спектакля не могло быть и речи. Занавес все же поднялся, и оперные певцы грянули «Боже, Царя храни!». Гимн был исполнен шесть раз. Николай II, стоя у края ложи, кланялся в зал. Воодушевленная публика, не понимая нелепости происходящего, устроила овацию.

Столыпин уже не слышал гремевшую музыку. Его вынесли в вестибюль и положили на диванчик у театральной кассы. Лейб-медик Рейн и декан медицинского факультета Оболенский остановили кровотечение, затем раненого перевезли в частную лечебницу Маковского на Малой Владимирской улице. Столыпин был ранен двумя пулями. Вторая рана была неопасной: браунинг террориста дрогнул и пуля попала в руку, прошла навылет и ранила скрипача оркестра А. Берглера. Потом судебным властям пришлось вести с ним длинную переписку, поскольку скрипач выражал полную уверенность, что покушались именно на него, а Председатель Совета министров случайно оказался рядом.

Однако первый выстрел был произведен в упор, с расстояния двух-трех аршин. Пуля раздробила ребро и попала в печень. Такие ранения медицина относила к числу тяжелейших. Получилось так, что пуля попала в орден Владимира III степени, и в Киеве это истолковали как знак свыше – ведь именно в этом городе святой Владимир крестил Русь.

Первые дни после покушения были наполнены надеждой. Утром 2 сентября Столыпин велел подать зеркало, посмотрел на себя и сказал: «Ну, кажется, я на этот раз выскочу». Врачи также были настроены на оптимистический лад. Их мнение поддержал личный врач премьер-министра Цейдлер, экстренно прибывший из Петербурга. 3 сентября чиновник особых поручений телеграфировал в Министерство внутренних дел: «Здоровье министра лучше, профессор Цейдлер очень доволен его видом, врачи, осмотрев, высказали мнение, что в настоящее время есть 90% за то, что осложнений не будет»[9]. В ночь на 4 сентября Цейдлер сделал операцию и извлек пулю, но днем было опубликовано сообщение, что в состоянии больного произошло ухудшение, хотя оснований для серьезных опасений пока нет.

Жена Столыпина – Ольга Борисовна, выехавшая из имения Колноберже Ковенской губернии, по дороге читала успокоительные сообщения о здоровье мужа. В Киеве, к ее ужасу, врачи предупредили, что надо готовиться к худшему. Столыпин все чаще впадал в забытье. В ночь с 4 на 5 сентября собрался консилиум, который констатировал: «Несмотря на все возбуждающие средства и подкожное вливание физиологического раствора соли, в деятельности сердца наступило некоторое улучшение лишь на самое короткое время. Все время применяется кислород».

Врачи обнаружили признаки брюшного воспаления: печень была задета сильнее, чем можно было предположить. По трагической случайности печень была повреждена не столько пулей, сколько осколками ордена, на который вначале возлагались спасительные надежды. Днем 5 сентября положение Столыпина было признано безнадежным. Он почти не приходил в сознание. В 10 часов 12 минут вечера сердце Столыпина остановилось.

Глава 1

Род Столыпиных

Петр Аркадьевич Столыпин происходил из старинного дворянского рода. Предположительно фамилия Столыпин была образована от прозвища Столыпа. В «Ономастиконе»[10], то есть в списке древнерусских прозвищ С.Б. Веселовского, зафиксирован писарь Столыпа. Вероятно, прозвище восходит к глаголу «столыпаться». Согласно Толковому словарю живого великорусского языка В. Даля, этот глагол означает «бродить толпами, слоняться». Столыпой называли человека, слонявшегося без дела. Есть версия, что Столыпины являются германизированной формой литовской фамилии Столыпа, происходящей от города Сталупенен в Восточной Пруссии. Однако русское происхождение фамилии гораздо более вероятно.

При Екатерине II была составлена родословная поколенная роспись Столыпиных. Императрица даровала «Жалованную грамоту дворянству», закреплявшую привилегии благородного сословия. Но благородное происхождение требовалось доказать, после чего дворянский род заносился в родословные книги. Столыпины представили обширные выписки о службе своих предков более чем за сто лет. Имевшиеся в их распоряжении сведения нельзя считать исчерпывающими. Впрочем, представленных доказательств с избытком хватило для занесения Столыпиных в 6-ю часть родословной дворянской книги Пензенского наместничества. 6-я часть была самой почетной, предназначенной для старинного столбового дворянства. Тогда же появился родовой герб Столыпиных: «В щите, имеющем поле в верхней половине красное, а в нижней голубое, изображен одноглавый серебряный орел, держащий в правой лапе свившуюся змею, а в левой серебряную подкову с золотым крестом. Щит увенчан дворянским шлемом и короной с тремя страусовыми перьями. Намет на щите красный и голубой, подложен золотом. Щит держат два единорога. Под щитом девиз: «DEO SPES MEA», что в переводе с латыни означало «На Господа уповаю».

Собственно говоря, вплоть до последнего времени все сведения о предках великого реформатора черпались из «Дела о внесении рода Столыпиных в дворянскую родословную книгу Пензенской губернии», хранящегося в пензенских архивах. Между тем из других источников известно о нескольких Столыпиных, живших ранее XVII в. Так, в 1566 г. «Второй Титович Столыпин подписался на поручной записи бояр и дворян по кн[язю] Охлябинине». Из «Ономастикона» С.Б. Веселовского известно о княжеском ключнике Артемии Столыпине, жившем в 1541 г. Проблема в том, что нет прямых доказательств связи этих людей с дворянским родом, к которому принадлежал П.А. Столыпин.

Ряд исследователей обращают внимание на так называемый «Список 100-го году». Он назван по дате составления – 7100 г. от сотворения мира или 1592 г. от Рождества Христова. Данный список сводит воедино «десятни» – списки служилых людей по городам и дает представление о полном составе военно-служилого люда Московского государства. В «Списке 100-го году» среди «детей боярских» архиепископа Тверского фигурирует «Григорей Андреев сын Столыпин»[11]. Кстати, сын П.А. Столыпина упоминал о своем предке Андрее Столыпине. Возможно, он опирался на семейное предание. Если допустить, что сын боярский Григорий Андреевич принадлежал к роду, давшему великого реформатора, то следует признать скромность происхождения Столыпиных. «Дети боярские» – это не сыновья великих бояр, а низший разряд служилых людей, в данном случае слуг («детей») духовного владыки, который по отношению к ним являлся знатным боярином. «Список 100-го году» существует в нескольких копиях. А.А. Зимин, подготовивший его публикацию, взял за основу самый пространный список. Остальные копии содержат многочисленные искажения, возникшие при неоднократной переписке. В другом варианте «Списка 100-го году» вместо «Столыпин» стоит «стольник», а еще в одном – «Стелкин». Если писцы по ошибке превратили фамилию Столыпина в чин стольника или исказили ее до неузнаваемости, то это свидетельствует о том, что в то время их род был малоизвестен.

Первый Столыпин, чье имя было занесено в родословную роспись, – это Григорий Столыпин[12]. Его сами Столыпины считали своим первым достоверным предком. Отчество его неизвестно, поэтому не исключено, что он являлся сыном тверского сына боярского Григория Андреевича, упомянутого в «Списке 100-го году», то есть под 1592 г. На это предположение наводит указание, что Григорий Столыпин из родословной росписи был «новиком», то есть отроком 15 – 18 лет, впервые поступившим на службу. В популярной литературе можно встретить утверждение, что Столыпины были в ополчении Минина и Пожарского. Прямых доказательств этому нет, но не случайно, что первые Столыпины появляются на исторической сцене в ходе Смуты. Россия вышла из Смуты благодаря напряжению всех сил народа. Вышла обновленной – с новой царской династией и с новыми людьми, сплотившимися вокруг Романовых. Среди нового пополнения служилых людей был новик Григорий Столыпин. Он не имел длинного ряда дворянских предков, но, возможно, был взят в служилые люди за личную доблесть, силу или иные качества.

Следующий Столыпин, упомянутый в родословной росписи, – это Афанасий Григорьевич. Он служил при царе Михаиле Федоровиче Романове, был «собою добр, жалован государем деньгами», имел в Муроме 214 четвертей земли и крестьян десять человек. Попробуем разобраться, что означали слова «собою добр», воспользовавшись специальным курсом В.О. Ключевского «История сословий в России». Афанасий Столыпин принадлежал к сословию служилых людей «по отечеству», то есть имел по меньшей мере одного предка, служившего великому государю. Этим он отличался от стрельцов, пушкарей, затинщиков, казаков, считавшихся служилыми людьми «по прибору», то есть набранными на службу. Сословие служилых людей являлось привилегированным, но внутри этого сословия имелось множество градаций от низшего разряда «детей боярских» до великих бояр, царских «ближних людей». Афанасий Столыпин был муромским городовым дворянином, то есть стоял примерно на одной ступени или немного выше «детей боярских».

Дворянское землевладение в ту эпоху являлось условным. Поместный оклад землей верстался дворянину только при условии исправной службы. За этим строго следили. Каждый год служилым людям по отечеству устраивали смотр, или «разбор». Из Москвы в уезд приезжал «разборщик» – боярин, окольничий или иной ближний человек. В помощь ему из местных дворян выбирали «окладчиков», то есть тех, кто знал службу своих земляков и размер их поместных окладов. Историк В.О. Ключевский воссоздает типичную картину подобного разбора: «Разборщик спрашивал, каков служилый человек своею головою? Если окладчик говорил, что он своею головою добр или середний, это значило, что он имеет хорошие материальные средства и хорошо ведет свое земельное хозяйство, имеет хорошее вооружение, коней, боевых холопов, словом, хорошее походное обзаведение и способен нести добрую походную службу»[13].

В семейных бумагах родственников Столыпиных, сохранившихся в архивах, имеются выписки об одном из уездных разборов, в котором участвовал Афанасий Столыпин[14]. В 1622 г. «марта в 11-й день по государеву указу князь Иван Федорович Хованский да дьяк Юдин, в Муроме муромцев дворян и детей боярских и иноземцев муромских помещиков по списку смотрели». Разборщик князь Хованский расспрашивал о поместном окладе дворянина Афанасия Столыпина. Оказалось «по допросу поместье за ним и вотчина среднее… крестьян и бобылей в поместье тринадцать человек, да в вотчине крестьян и бобылей шесть человек, да в другой вотчине четыре человека крестьян». Поместный оклад Афанасия Столыпина действительно был средним – 241 четверть земли, примерно 300 гектаров в привычном для нас измерении. По вычислению В.О. Ключевского, поместный оклад дворян в зависимости от местности колебался от 150 до 300 четвертей.

За каждую четверть требовалось отслужить, причем дворянин обязан был идти в поход «конно, людно и оружно». Людно означало, что он должен был идти в поход со своими боевыми холопами. Примерный расчет был таков: с каждых ста четвертей поместного оклада по одному вооруженному холопу. Документы муромского разбора свидетельствуют, что с Афанасия Столыпина потребовали даже больше, быть может, потому, что, кроме земли, «государева жалованья дано ему двадцать пять рублев». Афанасию Столыпину полагалось быть на государевой службе «на коне в саадаке, да два человека на конех с простыми лошадьми, да два человека на конех с пищальми». Как видим, в вооружении этого небольшого отряда сочетались разные эпохи. «В саадаке» означало иметь лук и колчан со стрелами, но тут же упоминаются пищали, то есть огнестрельное оружие.

Изучение архивных документов, относящихся к Афанасию Столыпину, дает представление о поземельных отношениях той эпохи. При разборе упоминается одно поместье и две вотчины. Впоследствии эти понятия слились, но в начале XVII в. между ними имелось принципиальное различие. Поместье являлось условным владением и могло быть отнято в случае нерадивой службы дворянина. Вотчина была наследственной собственностью, которой хозяин распоряжался по своему усмотрению. Можно предположить, что вотчины перешли к Афанасию по наследству от отца или он сам приобрел землю и крестьян.

В документах упомянуты крестьяне и бобыли (холостые крестьяне), тринадцать человек в поместье и десять в вотчинах. Это крепостные. Первые Столыпины жили в эпоху утверждения крепостного права. При Григории Столыпине еще помнили время, когда крестьяне имели право уйти от помещика в Юрьев день осенний. При Афанасии Столыпине от этого обычая осталась лишь горькая поговорка «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!». Дворянин стал полновластным господином для своих крепостных, но и сам униженно именовал себя рабом и холопом в челобитных великому государю. Полтора столетия Столыпины владели крепостными крестьянами. Их насчитывалось уже не двадцать три человека, как у Афанасия, а сотни и даже тысячи душ. Одни из Столыпиных были суровыми крепостниками, другие мечтали об упразднении крепостного права. Нелишне напомнить, что столыпинскую аграрную реформу часто уподобляют второму освобождению крестьян.

Род Столыпиных уходит корнями в Муромскую землю, породившую самого могучего из русских богатырей Илью Муромца. Он былинный герой, но в былинах есть зерно истины. Мы не знаем, обладали ли богатырской силой Григорий и Афанасий Столыпины. Однако Столыпины второй половины XVIII в. века – начала XIX в. (только с этого момента мы имеем описания современников, а потом и портреты) были настоящими богатырями, поражавшими своей силой и удалью. По свидетельству очевидцев, П.А. Столыпин имел «величественную внешность», и, сверх того, его с полным правом называли богатырем духа.

Третьим Столыпиным по родословной росписи был Сильвестр (Селиверст) Афанасьевич. Он нем известно больше, чем о его деде и отце. В частности, известно, что родился в 1617 г. Поначалу он был небогатым городовым дворянином, который владел в Муромском уезде поместьем и вотчиной в 27 крестьянских и бобыльских. Заметим, что количество крепостных не слишком увеличилось по сравнению с 23 крестьянами, принадлежавшими его отцу. Столыпин отпускал своих крепостных на отхожие промыслы: в 1648 г. в Тамбове они ставили острог и со своими волами работали в Курске.

Сильвестру Столыпину выпала доля служить при царе Алексее Михайловиче по прозвищу Тишайший. Прозвище было дано словно в издевку, потому что за его тридцатилетнее царствование не выпало и двух лет подряд без войн и подавления мятежей. Следует иметь в виду, что Столыпины не жили безвылазно в своих поместьях, а были ратными людьми, проливавшими кровь на государевой службе. В 1654 – 1656 гг. Сильвестр Столыпин участвовал в войне с Речью Посполитой. Архивные документы не сохранили иных сведений, кроме этих дат, но, судя по ним, предок П.А. Столыпина был участником Смоленского похода.

1654 год был знаменательным для истории России и Украины. В январе на Переяславской раде Запорожское войско во главе с гетманом Богданом Хмельницким провозгласило «Волим под царя московского, православного». Война за Украину, пребывавшую в то время под владычеством Польши, началась с похода на Смоленск. Город-крепость, охранявший западные рубежи Московского государства, был захвачен поляками в Смутное время. Воеводы царя Алексея Михайловича пытались его отбить, но потерпели неудачу и были казнены разгневанным царем. Возвращение Смоленска стало делом чести для Алексея Михайловича.

В поход начали собираться с февраля. В Москву созывали служилых людей с боевыми холопами. Нам известно, с какими боевыми силами должен был являться на государеву службу Афанасий Столыпин: «на коне с саблею и парой пистолей» в сопровождении двух боевых холопов: «человек на меренке с простым конем да человек… на меренке с саблею да с карабином»[15]. Служилым людям устроили смотр на Девичьем поле в присутствии царя и послов войска Запорожского. Участников похода внесли в списки, которые царь Алексей Михайлович передал воеводам с напутственным словом: «Передаю вам эти списки ваших полчан, храните их, как зеницу ока, и берегите по их отечеству, а к солдатам, стрельцам и прочему мелкому чину будьте милостивы». Царь лично возглавил поход. Современники описали его выезд из Москвы впереди полков: «Царь в богатой броне, сверх которой была у него короткая одежда, украшенная золотыми позументами, на груди открытая, чтобы можно было видеть броню. Поверх этой одежды, у него было другое одеяние, чрезвычайно длинное, отовсюду висячее, с одной только стороны закрытое, шитое золотом: на этом одеянии видны были три большие выпуклости, усаженные драгоценными камнями и жемчугом. На голове у него был шлем, вверху, по старинной форме, заостренный, а на нем было царское золотое яблоко с крестом, усаженным также драгоценными камнями»

В осаде Смоленска участвовали русские полки и запорожские казаки. В ночь на 26 августа начался штурм крепости. К стенам были приставлены 4 тысячи лестниц. Русские взбирались наверх под градом камней и бревен. Поляки свидетельствовали: «Неприятели по трупам своих товарищей отважно лезли вперед, вырубили палисад и разбросали избицу. Когда у наших вышли заряды и не стало камней, они сбросили на осаждавших два улья с пчелами». Поляков спас взрыв пушек, которые русские втащили на башню. Алексей Михайлович кротко писал сестрам о ночном штурме: «Наши ратные люди зело храбро приступали и на башню, и на стену взошли, и бой был великий; и по грехам, под башню Польские люди подкатили порох, и наши ратные люди сошли со стен многие, а иных порохом опалило»[16]. Но участь крепости была предрешена. Поляки понимали, что второй штурм им не выдержать, и сдали Смоленск.

Война с Польшей была долгой и изобиловавшей удачами и поражениями. Но в конечном итоге война завершилась победой и присоединением Левобережной Украины к России. Служилые люди, одолевшие врага, были вознаграждены. В 1672 г. Афанасий Столыпин был пожалован «…за многую его службу против польского и литовского королевства». Теперь он числился среди дворян московских. Это не означало, что он переехал в Москву. Дворянин московский – это чин, а не географическое обозначение. Подьячий Григорий Котошихин, оставивший подробное описание государственного устройства при царе Алексее Михайловиче, свидетельствовал, что дворянина московского нельзя было равнять с дворянином городовым: «И тех дворян посылают для всяких дел, и по воеводствам, и по посольствам в послах, и для сыскных дел, и на Москве в приказах у дел, и к служилым людям в начальные люди, в полковники и в головы стрелецкие»[17]. Соответствующим образом возрос и поместный оклад Сильвестра Столыпина. Он получил 700 четвертей поместного оклада и грамоту на вотчину в 140 четвертей: «И та вотчина ему и его детям и внучатам и правнучатам в роды их неподвижно»[18].

Сильвестр Столыпин значительно расширил свои земельные владения, которые уже не ограничивались пределами Муромского уезда. В 1673 г. он основал село Архангельское в Пензенском уезде «за рекою Сурою, на речках Вергазе да на Маисе и Ночке». Позже оно стало называться Архангельское Столыпино тож и стало центром обширных владений. Сам Сильвестр там не жил, по крайней мере постоянно. Судя по «Отказным книгам» Пензенского уезда, его интересы представляли доверенные люди. Например, в 1688 г. его поручения выполняли сельский староста Васька Кандратьев, Сенька Петров, Якимка Анофреев. По неграмотности они не могли поставить своих подписей: «Вместо них руку приложил поп с. Архангельского Леонтий Алексеев[19]. Столыпины прочно ступили на пензенскую землю. В дальнейшем семь поколений семьи прожили в Архангельском Столыпино тож, которое стало их родовым гнездом. Память о селе Столыпино пытались стереть. В советский период этот населенный пункт был переименован в Междуречье. Сейчас ему возвращено историческое название Столыпино.

Сильвестр Столыпин имел сына Афанасия Сильвестровича, который был «жильцом», то есть был включен в число дворян, живших на царском дворце. По словам Котошихина, жильцы «спят на царском дворе, человек по 40 и больше, и посылают их во всякие посылки». Жильцы следили за порядком в Кремле. Во время приемов иностранных послов всем дворянам, служившим в Кремле, выдавали цветное платье и шубы, крытые золотой парчой, дабы поразить иноземцев пышностью царского двора. После приема богатое платье сдавали в казну. Жильцы не были допущены во внутренние покои, это являлось привилегией особо доверенных «комнатных» людей. Жильцы, среди которых был Афанасий Сильвестрович, были «площадными людьми», которые собирались на Постельном Крыльце, представлявшем собой обширную площадку. Под крыльцом располагалось помещение для жильцов, там же наказывали батогами дворян, устроивших буйство или драку перед царскими хоромами.

Афанасий, умерший бездетным, имел двух братьев Семена и Василия, которые стали родоначальниками старшей и младшей ветвей семьи Столыпиных. Самым высоким старомосковским чином, которого достигли Столыпины (Василий Селиверстович – родоначальник младшей ветви), был чин стряпчего. Дворян в этом чине при царе Алексее Михайловиче насчитывалось восемьсот человек. Стряпчий с платьем, стряпчий с ключом, спальник и стольник – с этих чинов обычно начинали службу отпрыски знатных боярских родов. Столыпины же этими чинами заканчивали.

Медлительность восхождения Столыпиных по служебной лестнице объяснялась местническими обычаями. Положение служилого человека определялось знатностью его рода. Петр Великий изменил это порядок, выдвинув на первый план личные заслуги. Старинные московские чины заменила Табель о рангах. Столыпины, начинавшие службу при отце Петра Великого, оказались между двумя эпохами. Это отчетливо видно по Семену Селиверстовичу – прапрапрадеду П.А. Столыпина. В «Боярском списке 1703 года» он назван среди «дворян отставных»[20]. Список боярский, но Боярская дума больше не собирается. Скоро слово «боярин» превратится в слово «барин», как называют любого мелкопоместного дворянина. Исчезли стольники, спальники, жильцы – в списке говорится: «За старостию и за скудостью з жилцами писать не велено». Уже заложена новая столица Санкт-Петербург, на берега Невы перебирается новая знать, а Семен Селиверстович вместе со многими старыми дворянами оставлен в Москве «для посылок».

Молодое поколение рода Столыпиных приняло петровские преобразования. Столыпины не сошли с исторической сцены, как многие Рюриковичи и Гедиминовичи. В царствование Петра Великого мы видим их вахмистрами и поручиками. Один из Столыпиных был каптенармусом Преображенского полка, первого из гвардейских полков, созданного Петром Великим.

Емельян Семенович (1687 – до 1757) – прапрадед П.А. Столыпина начал службу в самом начале Петровских реформ. В 1737 или в 1738 г. он вышел в отставку в чине поручика. Учитывая, что ему исполнился 51 год, следует отметить, что его военная служба шла не слишком ходко. С другой стороны, после отставки он был «определен в Пензенскую провинцию к воеводе в товарищи». Пензенская провинция была образована по указу Петра Великого в составе Казанской губернии. Частично она включала территорию нынешней Пензенской области и Мордовской Республики. Город Саранск в то время принадлежал к Пензенской провинции. Отставной поручик Емельян Столыпин был товарищем (ближайшим помощником) воеводы, который управлял краем размером с дюжину немецких княжеств. Правда, Пензенская провинция не отличалась плотностью населения, причем русских здесь жило меньше, чем мордвы, башкир и других поволжских народов, плативших ясак. Ревизия 1710 г. насчитала в провинции 3,4 тыс. крестьянских дворов и 6,9 тыс. ясачных дворов[21].

В сонной провинции только изумлялись вестям из столицы, где после кончины императрицы Анны Иоанновны властвовал Бирон, ставший регентом при императоре-младенце Иване Антоновиче. Не успели привыкнуть к регентству Бирона, как его сверг Миних, а регентшей стала принцесса Анна Леопольдовна. Принцессу тоже свергли, а имя императора-младенца было запрещено даже произносить и все бумаги «с известным титлом» приказано вымарать. На престол вступила Елизавета Петровна, дщерь Петра Великого, после чего о дворцовых переворотах не было помину до конца жизни Емельяна Столыпина. Перечень владений, составленный после его кончины, свидетельствует, что товарищ воеводы сумел обустроить наследственные и благоприобретенные села и деревни в Пензенской, Симбирской и Костромской провинциях. Он также сохранил вотчину в Муромской земле, откуда пошел род Столыпиных.

Емельяну Столыпину наследовали два сына. О младшем сыне – Алексее Емельяновиче (1744 – 1817) следует сказать особо. До него предки Столыпина – это список имен и в лучшем случае даты жизни и перечень земельных владений. Прадед П.А. Столыпина предстает перед нами живым человеком, оставившим глубокий след в воспоминаниях современников. Знавшие его люди утверждали, что он «нигде ничему не учился». Правильнее было бы сказать, что он немногое вынес из учебы, хотя был одним из первых русских юношей, вступивших под сень только что открытого Московского университета. Точнее, дворянской гимназии при университете, в которой воспитывались будущие студенты. Туда же отдали штудировать науки его сверстников Николая Новикова и Дениса Фонвизина, чьи имена впоследствии прогремели в русской литературе и журналистике.

Правда, Фонвизин признавался в своих «Чистосердечных признаниях», что преподавание в университетской гимназии было поставлено из рук вон плохо. Учитель латинского языка, пивший горькую, на экзамен пришел в кафтане с пятью пуговицами и в камзоле с четырьмя. На удивленный вопрос Фонвизина, что значит сия странность, учитель пояснил, что пуговицы на кафтане значат пять склонений, а на камзоле – четыре спряжения. Экзамен по географии в описании Фонвизина выглядел следующим образом: «Как учитель наш был тупее прежнего, латинского, то пришел на экзамен с полным партищем пуговиц, и мы, следственно, экзаменованы были без всякого приготовления. Товарищ мой спрошен был: куда течет Волга? В Черное море, – отвечал он; спросили о том же другого моего товарища; в Белое, – отвечал тот; сей же самый вопрос сделан был мне; не знаю, – сказал я с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно мне медаль присудили»[22]. Дворянская гимназия дала писателю богатый материал для комедии «Недоросль». Не будем утверждать, что Алексей Столыпин был среди прототипов незабвенного литературного героя. Известно только, что он проучился совсем недолго. В 1758 г. он покинул московский храм науки и вступил в ряды лейб-компании в Петербурге.

Столыпин был не старше пятнадцати лет. Сейчас это непривычно, но в ту эпоху в военную службу записывали с колыбели. Гораздо удивительнее, что вчерашний недоросль стал гренадером лейб-компании. Такое название носила гренадерская рота Преображенского полка, чьи штыки возвели на престол Елизавету Петровну. Дщерь Петра Великого щедро наградила гренадеров. Рота была отделена от полка, получила особое название, все гренадеры были повышены в чинах и возведены в дворянское достоинство. Резкая перемена в судьбе недавних солдат привела к печальным последствиям. Лейб-компанцы отличались буйным нравом. По словам очевидца, «Рота эта творила всевозможные бесчинства в первые месяцы пребывания двора в Петербурге. Господа поручики посещали самые грязные кабаки, напивались допьяна и валялись на улицах в грязи». Елизавета Петровна относилась к своим любимцам снисходительно, и наказание лейб-компанцев ограничивалось увещеваниями вести себя «добропорядочно, как регул требует».

Возникает вопрос, каким образом Алексей Столыпин, не имевший влиятельных родственных связей, попал в самое привилегированное гвардейское подразделение, своего рода гвардию в гвардии. Вероятно, этому поспособствовала его поистине гвардейская стать. По отзывам современников, Алексей Столыпин был «чрезвычайно высокого роста» и даже в преклонные годы выглядел «исполином». Елизавета Петровна, являвшаяся капитаном лейб-компании, лично отбирала гренадеров и кавалергардов – лейб-компанцев, сопровождавших императрицу во время выездов и стоявших на карауле перед ее покоями. Особое внимание Елизавета Петровна обращала на рост: «Понеже Ее И. В-во в числе кавалергардов изволила усмотреть малорослых, того ради дневальному сержанту перемерить всех кавалергардов и, сколько кому росту будет, рапортовать». Пришла пора менять ветеранов первого состава лейб-компании, и Елизавета Петровна нашла им достойную смену.

Прадед П.А. Столыпина получил право подписываться «армии поручик и его императорского величества лейб-компании гренадер Алексей Емельянов сын Столыпин». Напомним, что даже рядовой гренадер лейб-компании был равен по чину армейскому поручику. Лейб-компанцы несли охрану императорского дворца и сами жили в старом Зимнем дворце Петра Великого. Им было воспрещено заходить только «за кавалергардов» во внутренние покои императрицы. Лейб-компанцы имели нарядную форму. На кафтан тонкого зеленого сукна с алой подкладкой нашивалось столько золотого позумента, что позавидовал бы иной вельможа. Известен звучащий как анекдот, тем не менее вполне достоверный случай, когда гвардейский офицер не осмелился ответить обругавшему его матерно вице-сержанту лейб-компании: «уповая, может какой генералитет, – яко же весь в позументах». Лейб-компанцу полагалось носить парик с тупеем и обсыпанными пудрой буклями.

В одно время с Алексеем Столыпиным служили тульские дворяне братья Арсеньевы, с которыми Столыпины впоследствии породнились. Братья стали лейб-компанцами за те же достоинства. Мемуарист Андрей Болотов вспоминал, что Дмитрий Арсеньев начал службу в его полку: «Высокий его рост и красивый стан полюбился при дворе; его взяли от нас в лейб-компанию». Но самым близким приятелем Столыпина стал сержант Преображенского полка, чье имя скоро прогремело на всю Россию и далеко за ее пределами. По свидетельству современников, Алексей Столыпин был «собутыльник Алексею Орлову». Но крепче вина их сдружило общее увлечение кулачными боями. Алексей Орлов так любил эту русскую забаву, что стал прототипом главного героя Алешки в «Оде кулачному бойцу», которую приписывают непечатному классику Ивану Баркову:

Алешку вижу я стояща,

Ливрею синюю спустив,

Разить противников грозяща,

Скулы имея взор морщлив.

«Взор морщлив» согласуется со свидетельством современника о внешности Алексея и Григория Орловых: «Алексей не был так хорош лицом, как его брат, после удара саблей, полученного в кабаке, когда Алексею было 20 лет, у него остался шрам от угла рта до уха»[23]. Уверяли, что могучий Орлов способен убить быка ударом кулака. Столыпин был ему под стать. Александр Тургенев, хорошо знавший Столыпина и запросто называвший его Емельяновичем, писал: «Емельянович ведал приемы кулачных бойцов, как ударит к месту (значит по артерной жиле на шее), под никитки (в левый бок к груди, близ сердца), земляных послушать часов (удар по виску), рожество надкрасить (разбить скулы, подбить глаза), краснаго петуха (своротить нос). Он был в превосходной школе у А. Гр. Орлова»[24].

История лейб-компании закончилась в 1762 г. после смерти императрицы Елизаветы Петровны. На престол вступил ее племянник Петр III, который высказывал неприязнь ко всему русскому и был нелюбим за свое сумасбродство. Яркое свидетельство тому имеется в «Записках А.Т. Болотова, написанных самим им для своих потомков». Дежуривший во дворце Болотов с горечью вспоминал о нелепых выходках Петра III: «Редко стали уже мы заставать государя трезвым и в полном уме и разуме, а всего чаще уже до обеда несколько бутылок английского пива, до которого был он превеликий охотник, уже опорознившим, то сие и бывало причиною, что он говаривал такой вздор и такие нескладицы, что при слушании оных обливалось даже сердце кровию от стыда пред иностранными министрами, видящими и слышащими то и бессомненно смеющимися внутренне». Болотов мечтал только о том, чтобы «получить абшид», то есть уйти в отставку. Даже его начальник соглашался, что иного выхода нет: «Хоть бы и раненько иттить тебе в отставку, при нынешних обстоятельствах разумнее всех это ты делаешь».

Новый император стремился стереть память о Елизавете Петровне и первым делом уничтожил ее любимое детище. В марте 1762 г. лейб-компания была «раскассирована». Алексей Столыпин ушел в отставку и отправился хозяйствовать в свое пензенское поместье Столыпино, не подозревая о тех переменах, которые вскоре произошли с его товарищами по кулачным забавам. В «Записках» Болотова есть несколько страниц, по которым можно понять, что упустил Столыпин. Хотя они не встречались друг с другом, у них были общие знакомые в лице братьев Орловых. Болотова удивило, что Григорий Орлов вдруг начал зазывать его в свою компанию, причем многократно и очень настойчиво. Он не откликнулся на призыв приятеля: «Можно ль было мне тогда помышлять и вообразить себе, что призыв сей был превеликой важности и открывал было мне путь к достижению высоких чинов и достоинств, к приобретению великих богатств и к восшествию может быть на высокие степени чести и знатности». Поведение Орлова объяснялось тем, что они с братом и другими офицерами гвардии составили заговор против Петра III и вербовали сторонников. 28 июня 1762 г. заговорщики возвели на престол Екатерину II.

Алексей Столыпин узнал о дворцовом перевороте в своем пензенском имении. Из столицы пришло известие о внезапной кончине императора, официально из-за «геморроидальных колик». Но многие шептались, что причиной смерти Петра III стал удар, нанесенный ему Алексеем Орловым. За свое участие в возведении на престол Екатерины II братья Орловы получили графский титул. Григорий был произведен в генерал-поручики, Алексей из сержантов сразу стал генерал-майором. Мы никогда не узнаем, сожалел ли Столыпин о том, что не задержался в столице на несколько месяцев, или радовался, что не взял на себя грех цареубийства. Каждый решал по своему усмотрению. Например, Андрей Болотов удалился в свою тихую деревню, благословляя «промысл Всемогущего, положивший доставить мне и без того такую жизнь, какую только желало мое сердце».

Алексей Столыпин занялся хозяйством. При «полюбовном» разделе отцовского наследства со старшим братом отставным секунд-майором Дмитрием Столыпиным ему отошли имения близ Пензы и Саранска. Центром его владений было село Архангельское Столыпино тож. Ему достались 450 душ крепостных крестьян, считая с женщинами – 891 человек. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с десятками тысяч крепостных, полученных участниками переворота, тем не менее он считался достаточным помещиком и скоро сумел приумножить свое благосостояние.

Прадед П.А. Столыпина проявил себя рачительным хозяином, сочетавшим благочестие с деловой ловкостью. Он выстроил в Столыпине деревянную церковь Архангела Михаила и два винокуренных завода – огневой и паровой. Производство вина являлось исключительно дворянской привилегией. «Устав о винокурении» поощрял дворян заниматься усовершенствованиями и возвещал, что всякий устроивший по английскому образцу куб для перегонки водки будет признан «не о своей только пользе пекущимся, но о пользе государства ревнительным сыном отечества». В таком случае Алексей Столыпин с полным правом мог называться ревнителем из ревнителей, так как завел в своих имениях шесть винокуренных заводов. Он не остановился на этом и занялся винным откупом.

Продажа вина была монополией государства и издавна приносила большой доход казне. При Петре Великом казна начала передавать частным лицам право монопольной торговли вином. Правда, эта система использовалась нерегулярно и не повсеместно. В 1766 г. Екатерина II распространила систему винных откупов на всю империю. Отныне раз в четыре года устраивались торги на продажу вина в определенной местности. Откупщик, предложивший на торгах самую высокую цену, получал право монопольной продажи вина по высокой цене, включавшей налог в пользу государства. Отмечается, что «к концу периода правления Екатерины II питейный доход в пользу государства доходил, по некоторым подсчетам, до 19 млн руб. при общем доходе бюджета 65 млн руб (т.е. 30,4%, или немногим меньше 1/3 всех поступлений)»[25]. Одновременно возросло ежегодное потребление вина с 14 ведер до 87 ведер на сто душ. Но с пьянством мирились, поскольку казна не могла отказаться от пьяных денег. «Что ни кабак, то полк», – говорили сановники. Впрочем, при введении винных откупов кабаки было велено величать питейными домами, «понеже от происшедших злоупотреблений название кабака сделалось весьма подло и бесчестно».

При соблюдении всех правил винный откупщик в принципе не мог извлекать никаких доходов, разве только с таких побочных статей, как продажа харчевого припаса (закуски) в питейных домах. Между тем слова «откупщик» и «миллионщик» стали синонимами. Петербургскому откупщику Савве Яковлеву винные операции с казной в середине XVIII в. приносили 110% торговой прибыли. От непомерного богатства купцы начинали чудить. Один московский винный откупщик разыгрывал из себя Гарун аль-Рашида, заходил в ювелирные лавки в бедной одежде с лукошком в руках, набивал лукошко бриллиантовыми украшениями и расплачивался золотом. Нижегородский винный откупщик Соломон Мартынов выстроил над Волгой висячие сады Семирамиды.

Колоссальные доходы объяснялись массовыми злоупотреблениями, которыми сопровождались винные операции. Самой распространенной махинацией было многократное разбавление вина. Разумеется, плутни целовальников и других служащих по откупам не могли совершаться без помощи чиновников. Общеизвестно, что все чины губернской и уездной администрации имели твердое «положение» от винных откупщиков. Обычай настолько укоренился, что это считалось даже не взяткой, а чем-то вроде официального жалованья. Екатерининские вельможи, например граф Александр Безбородко, участвовали в винных откупах через подставных лиц. Откупщики искали протекции «случайных людей», то есть фаворитов, попавших «в случай». Князь Михаил Щербатов называл льстецов, припавших к подножию трона, «припадочными людьми»: «Дошедшая до такой степени лесть при дворе, и от людей, в дела употребленных, начели другими образами льстить. Построит ли кто дом, на данные от нее отчасти деньги, или на наворованные, зовет ея на новоселье, где на люменации пишет: «Твоя от твоих тебе приносимая»; или подписывает на доме: «Щедротами великия Екатерины», забывая приполнить, но разорением России»[26].

Алексей Столыпин был сыном своего века. Известно, что при Павле I он имел негласные дела по откупам с князем Алексеем Куракиным, генерал-прокурором и вторым лицом в империи. При Екатерине II он, возможно, пользовался протекцией братьев Орловых. Во всяком случае в научной литературе отмечались его тесные связи с Иваном Орловым. Протекция случайных людей была необходима, так как Столыпин взял на откуп поставку вина для армии. Так или иначе, Алексей Столыпин быстро сделал состояние на винных откупах. Он занимал ряд выборных дворянских должностей в своем уезде, а потом был избран предводителем дворянства Пензенской губернии. Этому не помешали ни сомнительная репутация откуп-щика, ни скромный чин отставного поручика, что для губернского предводителя считалось «делом неслыханным». В дальнейшем многие представители рода Столыпиных были уездными и губернскими предводителями дворянства.

Прадед П.А. Столыпина имел крепостной театр. Первые театральные «потехи» разыгрывались в его барском доме в селе Столыпино. Когда дети подросли, Алексей Столыпин перевез семью в Москву, выстроил каменный дом в Знаменском переулке близ Арбатских ворот и устроил в нем домашний театр. Александр Тургенев, чьи воспоминания уже цитировались, искренне удивлялся превращению любителя кулачных боев в заядлого театрала: «На диво выкинулся человек!.. Как ему, с которой стороны навеяло идею театр домашний сочинить! Он сам в театральном искусстве не знал ни уха, ни рыла!»[27]

Крепостной театр представлял собой такой же непременный атрибут барской жизни, как выезд цугом, псовая охота, оранжереи с экзотическими фруктами и тому подобное. В Москве и ее окрестностях насчитывалось шестьдесят театров с крепостными артистами. Самыми знаменитыми были театры графа Шереметева в Кускове и Останкине и князя Юсупова в Архангельском. Крепостной театр прадеда П.А. Столыпина достойно соперничал с театрами екатерининских вельмож. Винный откупщик недаром слыл оборотливым дельцом. Располагая неизмеримо меньшими средствами, чем Шереметев, он нашел способ сэкономить на театральных костюмах. На первой неделе барин отправлял своего приказчика Еремеича скупать на толкучем рынке платье, которое за бесценок спускали промотавшиеся щеголи. Тургенев добавляет: «Этого еще недовольно; спекулятивный ум извлекает во всех случаях пользу; при построении актрисам новой театральной амуниции обдержанные преобразовали в ризы священнику церкви села»[28].

Но самую существенную статью экономии составляли крепостные артисты. Их труд ничего не стоил помещику, тем более что, по словам Тургенева, в столыпинском театре «бюджет прихода и расхода состоял в равновесии; актеры трагики, солисты певцы, актеры комики служили по двум министерствам его дома; утром порскают (с собаками на охоте), вечером комедии, трагедии, оперу играют. Это было благоразумно и хозяйственно соображено». Уверяли, что прадед П.А. Столыпина был тем самым персонажем фамусовской Москвы, о котором в комедии «Горе от ума» говорилось:

А наше солнышко? наш клад?

На лбу написано: Театр и Маскерад;

Дом зеленью раскрашен в виде рощи,

Сам толст, его артисты тощи.

По свидетельству бытописателя старой Москвы М.И. Пыляева, костяк столыпинского крепостного театра составляли комики И.П. Кураев и А.И. Касаткин, тенор Я.Я. Соколов, сестры певицы М.И. и А.И. Лисицыны[29]. Примадонной крепостной труппы была певица Варвара Новикова, которую поклонники называли Варенькой Столыпинской. Ей дарили букеты цветов, слагали в ее честь стихи. У Тургенева остались своеобразные впечатления о выступлении Вареньки Столыпинской в опере Паизиелло «Нина, или От любви сумасшедшая»: «Нина была ростом не много, чем поменее флангового гвардейского гренадера; черные длинные на голове волосы, большие черные глаза, без преумножения – величиной в полтинник. Да, надобно было видеть как Нина выворачивала глаза, чудо! Когда она узнавала возлюбленного по жилету, который она вышила шелками и ему подарила, как бывало выпялит очи на любезного, да вскрикнет: «Это он!» – так боярыни вздрогнут, а кавалеры приударят в ладони, застучат ногами, хоть вон беги. Страстные любители эффекта крикивали: бис, бис»[30].

Оперы и водевили ставились в бальном зале, который был разделен нарядным занавесом. Декорацию составляли задник, несколько рядов кулис и падуг. Оркестр сидел в два ряда, отгороженный от зала парапетом. Зрители размещались на скамьях, обитых материей. За их рядами зал поднимался на две ступеньки, образовывая как бы галерею, отделенную от основного пространства несколькими колоннами, поддерживавшими хоры. Зал освещался огромной люстрой и множеством стенных подсвечников. На сцене укреплялись специальные плошки, или «стаканы» с чистым воском, которые давали более яркий свет, нежели свечи.

Громким успехом пользовалась комическая опера «Щастливая тоня» (рыбная ловля), сочиненная князем Дмитрием Горчаковым. Почтенный ветеран, герой штурма Измаила, удостоенный похвалы Суворова, в поэзии был не столь искусен, как в ратном деле. Он писал тяжеловесным штилем осьмнадцатого века, и в его произведениях, как и в комедиях Фонвизина, персонажи носили говорящие имена. По сюжету оперы, у мещанина Скопидома была пленительная дочь Пленира, партию которой исполняла Варенька Столыпинская. В юную красавицу влюбился бедный рыбак Миловзор, чьим соперником был богатый старик Старолет. Влюбленным помог волшебный дух, который много лет пролежал в сосуде на дне реки и был вызволен рыбаком Миловзором. После множества комических приключений старик Старолет отказался от красавицы Плениры и посоветовал Скопидому соединить руки молодых людей. Опера заканчивалась «всеобщим удовольствием».

Впрочем, театральные представления не всегда заканчивались удовольствием и веселым балом, который устраивался после оперы. Однажды в театре Столыпина поставили оперу «Олинька, или Первоначальная любовь», сочиненную князем Александром Белосельским-Белозерским. Сначала все было чинно.

Благопристойности ничто не нарушало.

Но Белосельский был не раз бедам начало.

Опера оказалась насыщенной фривольными шутками. Публика сначала недоумевала, потом зашумела и, наконец, повалила к выходу. Слухи о скандале в театре Столыпина достигли Петербурга. Перепуганный автор бросился за помощью к Николаю Карамзину, в ту пору еще неизвестному в качестве историка, но уже прославившемуся литературными произведениями. Современники вспоминали: «Князь Белосельский тревожно вбегает к Карамзину и говорит ему: «Спаси меня. Император (Павел Петрович) повелел, чтобы немедленно прислали ему рукопись моей оперы. Сделай милость, исправь в ней все подозрительные места; очисти ее, как можешь и как умеешь». Карамзин тут же исполнил желание его. Очищенная рукопись отсылается в Петербург. Немедленно в таком виде, исправленную и очищенную, предают ее на всякий случай печати. Все кончилось благополучно; ни автору, ни хозяину домашнего спектакля не пришлось быть в ответственности»[31].

Столыпин сдавал своих артистов внаем. Они выступали в «доме Пашкова» на углу Знаменки и Моховой и в Покровском театре, получившем свое название по улице Покровка. Прошло несколько лет, и Столыпин решил избавиться от дорогостоящего увлечения. Обратимся к «Горю от ума», где говорится о барине, распродавшем своих артистов:

Или вон тот еще, который для затей

На крепостной балет согнал на многих фурах

От матерей, отцов отторженных детей?!

Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах,

Заставил всю Москву дивиться их красе!

Но должников не согласил к отсрочке:

Амуры и Зефиры все

Распроданы поодиночке!!!

Отличие в том, что в 1806 г. Столыпин продал крепостную труппу не в розницу, а оптом. За 74 певиц, танцовщиц и комиков он запросил 42 тысячи рублей. Крепостные обратились в московскую дирекцию императорских театров с просьбой купить их у барина. Дирекция нашла сделку выгодной. В докладной записке императору Александру I дирекция отмечала: «Умеренность цены за людей, образованных в своем искусстве, польза и самая необходимость театра… требуют непременной покупки оных…»[32] Однако Александру I цена показалась слишком высокой. Столыпин снизил цену, но ненамного. В те же годы графиня Головкина широким жестом подарила своих крепостных артистов дирекции императорских театров, тогда как Столыпин выручил за крепостную труппу 32 тысячи рублей. После перехода на казенную службу в афишах против фамилий артистов стали ставить «г-н» и «г-жа», но от этого они не стали господами. Один из приказов дирекции императорских театров гласил: «С детьми людей, купленных у г-на Столыпина и подаренных графиней Головкиной… поступать как со своей собственностью». Детей артистов, если они окажутся неспособными к танцам и пению, велено было употреблять на хозяйственных работах. Но даже с талантами из крепостных не церемонились. Мария Лисицина с успехом исполняла роль Рутины в опере «Русалка», что не помешало дирекции высечь актрису розгами и не когда-нибудь, а в день ее свадьбы. Лишь через много лет бывшие крепостные и их семьи обрели полную свободу. Варенька Столыпинская уехала в Петербург и покорила столичную сцену. Впоследствии она вышла замуж за философа и публициста Н.Н. Страхова.

Современники видели в «Емельяновиче» – А.Е. Столыпине одного из чудаков и оригиналов, коими изобиловала старая Москва. Однако нельзя забывать, что домашний театр прадеда П.А. Столыпина имел огромное значение для русского театрального искусства. Артисты его театра стали основой московской труппы императорских театров, из которой впоследствии выросли Большой театр и Малый театр.

Исследователи высказывали мнение, что Столыпин продал театр, потому что жизнь на широкую ногу пошатнула его благосостояние. Косвенным подтверждением этому служит тот факт, что он заложил ряд своих имений[33]. Возможно, средства понадобились Столыпину не столько для удовлетворения кредиторов, сколько для очередной деловой операции. Заложив некоторые имения и продав крепостных артистов, он сразу же выхлопотал 4 тысячи десятин плодородной земли на реке Куме у предгорий Кавказа, где построил селение Ново-Столыпино. Оно находилось недалеко от Горячих и Кислых ключей, вокруг которых в будущем выросли курорты Пятигорск и Кисловодск. Следует отметить, что Столыпины были одними из первых русских людей, оценивших чудодейственную силу минеральной воды. Алексей Столыпин нуждался в лечении: «с молодых дней бывал ирой, забиякой… а под старость страдал от подагры, геморроя и летом обувал ноги свои в бархатные на байке сапоги». Он ездил пить целебный нарзан. Весной 1817 г. он отправился из Пензы в очередную поездку, но умер, не до-ехав полсотни верст до Ново-Столыпина.

Алексей Емельянович Столыпин имел одиннадцать детей: шесть сыновей и пять дочерей. Один сын и одна дочь ушли из жизни в детстве, остальные благополучно выросли и отличались телесной мощью. Известный мемуарист Филипп Вигель, земляк Столыпиных, писал о них: «В Пензенской губернии было тогда семейство безобразных гигантов, величающихся, высящихся, яко кедры ливанские». Столыпины имели богатырское сложение и острый ум. Манифест о вольности дворянства признавал за благородным человеком одну-единственную обязанность – дать воспитание своим детям. Прадед П.А. Столыпина постарался выполнить свой дворянский долг. Прошло время дворянских недорослей, осмеянных Фонвизиным. Молодое поколение семьи Столыпиных получило отличное домашнее образование и не только. Например, один из братьев Дмитрий Алексеевич, дед П.А. Столыпина, с золотой медалью закончил лучшее по тем временам учебное заведение.

Филипп Вигель недоброжелательно писал об Алексее Емельяновиче Столыпине и его детях: «В нем и в пяти гайдуках, им порожденных, была странная наклонность не искать власти, но сколько возможно противиться ей, в чьих бы руках она ни находилась»[34]. Биография молодого поколения Столыпиных подтверждает, что они действительно противились власти. Некоторые из братьев достигли высокого положения, но остались вольнолюбивы и независимы. Блестящую плеяду Столыпиных можно было смело причислить к лучшим умам России. Все братья с детства были записаны в полк и начинали с военной службу, что было естественным для дворянина в эпоху почти непрерывных войн.

Старшему из братьев – Александру Алексеевичу Столыпину выпала честь служить адъютантом А.В. Суворова в 1795 – 1797 гг. Он был самым молодым офицером в свите фельдмаршала, который звал его Мальчиком. Рядом со старым годами, но юным душой полководцем было нелегко. Испытания начались сразу же после того, как адъютанта представили фельдмаршалу: «Он, обернувшись ко мне, спросил: «Где служил твой отец?» Забыв, что батюшка отставлен лейб-компанским при восшествии на престол Петра III, я отвечал: «Не знаю, Ваше Сиятельство!» Он, приложив указательный и средний пальцы правой руки к губам, вскричал: «В первый раз… не знаю!» Адъютант усвоил, что Суворов терпеть не может «немогузнаек», и решил в следующий раз быть начеку. Однажды у Суворова были гости. «Я далеко сидел от фельдмаршала и не слыхал его разговора, вдруг дежурный генерал сказал довольно громко: «Столыпин! Фельдмаршал вас спрашивает». Я привстал и сказал: «Что прикажете, ваше сиятельство?» – «Чем у нас чистят полы?» – спросил меня фельдмаршал. «Нашатырем, ваше сиятельство», – отвечал я. «Что стоит в день?» – «Двадцать пять червонцев». – «Помилуй Бог, как дорого!» Когда гости ушли, свита фельдмаршала обступила адъютанта и начала изумленно расспрашивать, с чего это ему в голову взошел нашатырь, да еще по такой несообразной цене? Столыпин честно признался, что сказал первое, что попало на язык, так как фельдмаршал не жаловал медлительность в ответах.

Столыпин поведал об аскетизме Суворова, жившего в Тульчине: «В спальне фельдмаршала, обыкновенно посредине, к стене настилали сена, которое покрывали простыней и одеялом; в головы клали две большие подушки, что и составляло всегда его постель». Адъютанта поражали привычки Суворова, приобретенные им смолоду и сохранившиеся до преклонных лет: «Просыпался он в два часа пополуночи; окачивался холодною водою и обтирался простынею перед камином». Столыпин описывал проказы Суворова, которые воспринимались как старческое безумие. Показательно, что у Мальчика, частенько становившегося мишенью суворовских шуток, хватило наблюдательности заметить, что фельдмаршал шутил лишь в редкие минуты отдыха. Когда Суворов запирался в своем кабинете и напряженно работал, шутки кончались.

Конечно, адъютант, дежуривший под дверью кабинета и коротавший время в разговорах с легендарным суворовским денщиком Прошкой, не был посвящен в стратегические замыслы командующего. И все же он оставил нам интересное свидетельство, позволяющее понять, как ковались суворовские победы. Иностранные газеты сообщали, что французская армия во главе с генералом Моро окружена австрийцами. Суворов созвал военный совет и предложил каждому высказать свое суждение о возможном исходе дела. В военном совете составили план, нанесли на него расположение французских и австрийских войск и единодушно рассудили, что Моро попал в западню и неминуемо вынужден будет капитулировать. Столыпин вспоминал: «Фельдмаршал же, взглянув пристально на план, сказал, указывая расположение войск на плане: «Ежели этот австрийский генерал не успеет подать помощь генералу, защищающему мост, то Моро тут пробьется!» Произошло именно так, как предсказал Суворов. Генерал Моро обвел вокруг пальца австрийских штабных стратегов и прорвался в том самом месте, на которое указал Суворов. Свидетельство Столыпина показывает, что Суворов внимательно следил за действиями Моро, Жубера, Массены и других французских генералов, оспаривавших у Бонапарта титул «первой шпаги республики». Суворов тщательно изучал сильные и слабые стороны противника. Когда они встретились в Италии, Моро был разгромлен.

Но все это произошло через два года. А пока Суворова ждала унизительная опала. После кончины императрицы Екатерины II на престол взошел ее сын Павел I, насаждавший в русской армии прусские порядки. Всем известны хлесткие суворовские слова: «Русские прусских всегда бивали, чему же у них учиться?» Вскоре в Тульчин прибыл флигель-адъютант Павла I c императорским указом об отставке полководца. Столыпин вспоминал, что Суворову даже не позволили попрощаться с войсками: «Я один находился при графе, когда он в 1797 году марта 1-го дня в три часа пополуночи отправился из Тульчина. Это мне памятно и тем, что он тогда перекрестил меня, поцеловал в лоб и, ударив по плечу, сказал: «Бог милостив, мы еще послужим вместе!» К моему несчастию, сего не случилось». Через некоторое время по настоянию союзников Павел I вынужден был вернуть Суворова из ссылки и поставить во главе союзной армии. Суворова ждала слава Итальянского и Альпийского походов. Секунд-майору Александру Столыпину не довелось пройти этот беспримерный путь вместе с русскими полками. Он служил в другом месте. Но благодарную память о Суворове он пронес через всю свою долгую жизнь и уже стариком взялся за воспоминания, в которых запечатлел для потомков образ великого полководца[35].

Его брат Аркадий Алексеевич Столыпин (1778 – 1825) начал службу в крепости Георгиевск на Северном Кавказе, прославившейся тем, что в ней был заключен трактат о переходе Восточной Грузии (Картли-Кахетинского царства) под протекторат России. Аркадий Столыпин был прекрасно образованным человеком, не лишенным литературного дарования. В 1795 г. он опубликовал стихотворное «Письмо с Кавказской линии к другу моему Г.Г. П. в Москве». Стихам Аркадия Столыпина, мягко говоря, далеко до лермонтовского изящества. Но они имеют одно несомненное достоинство. Это первое в русской литературе стихотворное произведение о Кавказе. Столыпин упоминал, что жизнь на недавно отошедших к России землях полна опасностей. Он писал о черкесах и чеченцах:

У них крутые лбы, у них глаза кровавы,

Их лица вывеска, что их суровы нравы…

Столыпин живописал красоты Кавказских гор, чьи заснеженные вершины были хорошо видны из крепости. В стихах описаны минеральные источники. Скорее всего именно Аркадий Столыпин подал отцу мысль построить Ново-Столыпино недалеко от Георгиевска. Интересно, что сейчас несколько строк из стихотворения Столыпина служат эпиграфом на сайте города-курорта Кисловодска:

Здесь попечительность всещедрыя Природы

Из недр земных дает целебны воды,

Там наподобие Шампанского вина

Кипит ключ кислых вод, всех вкус к себе маня,

И пьющие из них все пользу ощущают;

Тут теплых вод ключи премногих излечают.

Аркадий Столыпин был сподвижником М.М. Сперанского. Они встретились благодаря генерал-прокурору А.Б. Куракину – «бриллиантовому князю» или «павлину», чья напыщенная внешность знакома каждому школьнику по портрету кисти В.Л. Боровиковского в учебниках истории. Вельможа не чурался винокурения, но однажды оказался не в состоянии выполнить крупный заказ от казны на поставку вина. Его выручил винный откупщик Столыпин, и в благодарность генерал-прокурор принял в свою канцелярию его сына Аркадия. В доме генерал-прокурора Аркадий Столыпин познакомился с молодым профессором Петербургской духовной академии Михаилом Сперанским, которого рекомендовали сановнику для составления хитроумных ответов на заковыристые бумаги. Сперанский был поповичем, непривычным к высшему свету. Злые языки болтали, что, когда князь Куракин прислал за ним свою вызолоченную карету, Сперанский пытался встать на запятки, предназначенные для лакеев. Тем не менее попович и сын предводителя дворянства подружились. После невероятного взлета, превратившего Сперанского в ближайшего советника Александра I, он не забыл старого друга и способствовал его службе.

В начале XIX в. Аркадий Алексеевич служил в Пензе губернским прокурором и был в оппозиции пензенскому губернатору, отцу Филиппа Вигеля. Этим объясняется неукротимая ненависть, которую мемуарист питал к Аркадию Столыпину. Он писал, что Столыпин был якобы бледной тенью Сперанского: «От него заимствовал он фразы, мысли, правила, кои к представляющимся случаям прилагал потом вкривь и вкось… Бессилие его ума также подавляемо было тяжестию идей, кои почерпнул он в разговорах с знаменитым другом своим и кои составляли все его знание». Не добившись победы над пензенским губернатором и его кликой, Столыпин вернулся в столицу. Злоязычный Вигель утверждал, что «он знал, что происходит в Петербурге, и ничего так не желал, как, наделав шуму, явиться туда жертвою двух староверов»[36].

В петербургском чиновном мире единомышленником Сперанского являлся адмирал Н.С. Мордвинов, имевший либеральные убеждения. Аркадий Столыпин был женат на его дочери Вере Николаевне. Попытка Сперанского перестроить государственный аппарат на принципах разделения властей привела к резкой критике его преобразовательной деятельности со стороны консерваторов. Роль обличителя реформ взял на себя Николай Карамзин, пересмотревший свои некогда либеральные взгляды под впечатлением ужасов Французской революции. Карамзин составил «Записку о старой и новой России», в которой доказывалась пагубность реформ, идущих вразрез с исторически сложившимся государственным бытом России. Граф Федор Растопчин видел в реформах масонский заговор разгромленных при Екатерине II, но сумевших сохранить тайную секту мартинистов. Растопчин причислял к мартинистам Мордвинова, Кутузова и других лиц: «Они все более или менее преданы Сперанскому, который, не придерживаясь в душе никакой секты, а может быть, и никакой религии, пользуется их услугами для направления дел и держит их в зависимости от себя»[37]. Сперанский пытался оправдаться, взывая к здравому смыслу царя: «В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольностей, гонителем рабства и сделался, наконец, записным иллюминатом». Но оправдания не помогли. В 1812 г. перед вторжением французской армии Сперанский был отправлен в ссылку.

Вслед за ним удалился в добровольное изгнание адмирал Мордвинов. Он нашел надежное убежище в доме своего зятя в селе Столыпино Пензенской губернии. Между прочим, пензенские недоброжелатели Аркадия Столыпина настроили на него донос. «Будучи в тесной связи с предателем Сперанским, может быть, имеет он и тайные сношения с Наполеоном». Легко представить всеобщее изумление, когда опальный Сперанский внезапно был назначен пензенским губернатором. В этот период Столыпин и Сперанский еженедельно переписывались друг с другом. Столыпин сообщал Сперанскому столичные слухи, а полуопальный реформатор с горечью отвечал: «Как мало еще просвещения в Петербурге! Из письма вашего я вижу, что там еще и ныне верят бытию мартинистов и иллюминатов. Старые бабьи сказки, которыми можно пугать только детей!»[38] Интересно письмо, в котором Сперанский благодарит Столыпина за присылку только что вышедшей «Истории государства Российского»: «Весьма благодарен вам за историю Карамзина. Что бы ни говорили наши либеральные врали, а история сия ставит его наряду с первейшими писателями в Европе»[39]. Благородная оценка, учитывая, что Карамзин способствовал отставке реформатора.

Сперанский был частым гостем в пензенском доме сестер Аркадия Столыпина, которые ухаживали за больным отцом. «Прекрасная вещь видеть, – писал Сперанский, – как водят его ваши сестрицы из одной комнаты в другую, ибо один он пуститься уже не смеет». Сперанский первым сообщил другу о кончине Алексея Емельяновича: «Мне судьбою назначено возвещать друзьям моим одни горестные новости». Рассказывая о пензенских делах, Сперанский старался быть оптимистом: «Как вы были несправедливы, описывая мне некогда Пензу пустынею! Прекраснейший город в свете! И не говорите мне о недостатке ни ремесленников, ни учителей, ни книг – все это соберется и уже собирается». Но иногда его охватывало отчаяние от невозможности справиться с косной бюрократической махиной: «Сколько ни твердил себе, вступая в управление, чтобы не управлять, но низать дела, как нижут бусы, демон самолюбия не попущает следовать сему правилу; все хочется делать как можно лучше и, следовательно, делать самому; а работать должно на гнилом и скрипучем станке. Какой же может быть успех?»[40]

Аркадий Столыпин достиг чиновных высот. Он был действительным тайным советником и сенатором. Однако по своим политическим взглядам он примыкал к декабристам. Он не входил в Северное общество, но поддерживал тесные отношения с Вильгельмом Кюхельбекером, Кондратием Рылеевым и другими членами тайных обществ. Он не дожил до ареста друзей. В некрологе, написанном его друзьями, сообщалось: «А.А. в последний раз поехал в Сенат, будучи уже больным. Нежная жена его просила остаться дома. «Когда действуешь по долгу своему, отвечал он, должно уметь жертвовать собою», и подобно Чатаму присутствовал в Сенате, чтобы спасти честь одного несчастного человека, против которого были самые сильные люди. Склонив мнения и вдохнув мужество в трусливых, он так ослаб, что его вывели из Сената почти без чувств: подагра поднялась в грудь и голову, и чрез шесть дней его уже не было на свете!»[41]

Аркадий Столыпин скончался 15 мая 1825 г. в возрасте 47 лет. Кондратий Рылеев посвятил стихи его вдове Вере Николаевне. Поэт просил ее полностью отдаться воспитанию детей в духе гражданственности и патриотизма:

Пусть их сограждане увидят

Готовых пасть за край родной,

Пускай они возненавидят

Неправду пламенной душой,

Пусть в сонме юных исполинов

На ужас гордых их узрим

И смело скажем: знайте, им

Отец Столыпин, дед Мордвинов.

Сенатор Аркадий Столыпин не был членом тайного общества, но декабристы твердо рассчитывали на его содействие так же, как и на содействие Мордвинова и Сперанского. После ареста участников восстания Н.А. Бестужев показал на следственной комиссии, что «покойный сенатор А.А. Столыпин одобрял тайное общество и потому верно бы действовал в нынешних обстоятельствах вместе с ним»[42].

Отечественная война 1812 г. не обошла стороной Столыпиных. Четыре брата, включая уже не юного летами суворовца Александра, участвовали в войне с французами. Согласно формулярному списку, Николай Алексеевич Столыпин (1781 – 1830) начал службу в Кингбургском драгунском полку. Гроза двенадцатого года застала его подполковником и командиром Ямбургского уланского полка. В «Истории Ямбургского полка», составленной писателем Всеволодом Крестовским, дана следующая характеристика Николая Столыпина: «Это был человек очень умный, бескорыстный, «большой стоятель за полк» и за честь мундира, барин по происхождению, солдат по жизни и настоящий джентльмен по характеру и убеждениям»[43]. В Отечественную войну Ямбургский полк находился в составе корпуса под командованием Витгенштейна и прикрывал дорогу на Петербург. Когда армия Наполеона покинула сожженную Москву и двинулась восвояси, корпус преследовал французов по пятам. 26 октября 1812 г. Ямбургский полк с боями освободил Витебск. Около шестисот французов было убито, четыреста взяты в плен, в их числе был пленен витебский военный губернатор бригадный генерал Пуже. История Ямбургского полка свидетельствует: «Столыпина, как главного героя дела, граф Витгенштейн представил к ордену святого Георгия 4-го класса, но государь собственноручно изменил степень награды и пожаловал ему Георгия 3-го класса»[44]. Он стал единственным уроженцем Пензенской губернии, удостоенным подобной награды за Отечественную войну 1812 г.

Николай Столыпин был участником заграничного похода русской армии, его полк отличился под Данцигом. После войны Столыпин был назначен командиром Оренбургского уланского полка. Он первым из Столыпиных стал генералом. В те годы в армии господствовали муштра и шагистика. Генерал Столыпин позволял возражать против увлечения парадной стороной военного дела: «В вооружении и одежде войск не следует… смотреть на блеск или красу, но только на пользу… Что может делаться только при смотре или на ученье, должно отбросить как бесполезное и вредное… В обучении войск должно исключить малейшие излишности». Знания и ум Николая Столыпина высоко оценивал Михаил Сперанский: «Я никак не воображал, столько сведений даже и в тех предметах, кои с родом службы его не имеют близкого свойства. Настоящий генерал»[45].

Жизнь Николая Столыпина оборвалась трагически. Он погиб во время бунта в Севастополе. Чумные и холерные бунты в России принято изображать как выступления темной толпы против санитарных мер, предпринятых для предотвращения эпидемии. На самом деле бунты имели социальную подоплеку, которую недоучел Николай Столыпин, назначенный военным губернатором Севастополя весной 1830 г. Еще до его прибытия обстановка в городе была накалена до предела. Карантин привел к перебоям с поставкой продовольствия, чем не преминули воспользоваться интенданты, взвинтившие цены на муку и другие товары. По жалобе севастопольцев была прислана следственная комиссия, вскрывшая массовые злоупотребления чиновников. Однако из Петербурга распорядились прекратить дело против вороватых интендантов. Столыпин не был причастен к этому решению, добавившему масла в огонь. Он опрометчиво приказал жителям самой бедной и неблагополучной в санитарном отношении Корабельной слободки не выходить из своих домов, а когда началось брожение, усилил караулы на улицах. Его приказ привел к взрыву. 3 июня 1830 г. разъяренная толпа двинулась к губернаторскому дому и адмиралтейству. К взбунтовавшимся присоединились матросы военных кораблей и их жены, которых охватило настоящее неистовство. Они вытащили из дома губернатора и насмерть забили его палками. Столыпин не сопротивлялся, возможно, потому, что толпа состояла в основном из женщин. Протоиерей севастопольского собора Софроний Гаврилов вспоминал, как пытался увещевать разъяренную толпу, «указывая при сем на тело покойника, временного в Севастополе военного губернатора Столыпина, убитое возмутителями и поверженное недалече от собора»[46]. Взбунтовавшиеся попытались создать некий совет («добрую партию»), прообраз будущих советов рабочих и солдат, но бунт был подавлен, а зачинщики сурово наказаны.

Дмитрий Алексеевич (1785 – 1826) – дед П.А. Столыпина, с золотой медалью окончил Московский Благородный университетский пансион, в котором воспитывались В.А. Жуковский, В.Ф. Одоевский, А.С. Грибоедов. С двух лет он был записан в конную артиллерию. Поскольку военная служба нескольких поколений Столыпиных была связана с этим видом артиллерии, следует сказать несколько слов о том, что она собой представляла. Это был новый вид вооруженных сил, созданный в конце царствования Екатерины II и сразу ставший предметом вожделения многих аристократов. На учения конной гвардии ездил любоваться весь петербургский бомонд. Конная гвардия сочетала достоинства артиллерии и кавалерии. Легкие пушки, или единороги, запряженные четверкой коней, стремительно неслись на противника. Фейерверки круто разворачивали могучих коней перед вражескими колоннами, быстро снимали орудия с передков (повозок, поддерживавших орудие), осыпали противника картечью или гранатами, а потом также быстро брали пушки на передки и снимались с места.

Лейб-гвардии конноартиллерийской ротой, в которой служил Дмитрий Столыпин, командовал Василий Костенецкий, о силе которого ходили легенды. Говорили, что обычный палаш был слишком легок для богатыря и ему по приказу великого князя Константина Павловича выдали из Оружейной палаты старинную саблю непомерной длины и тяжести. Под стать командиру были офицеры роты. Дмитрий Столыпин участвовал в неудачном для русского оружия Аустерлицком сражении 1805 г. года. При отступлении на роту напали мамелюки. В «Истории лейб-гвардии конной артиллерии» говорится: «Тогда Костенецкий, обладавший необыкновенною силою, как и фейерверк его Маслов, а за ним офицеры лейб-гвардии конно-артиллерийской роты: Столыпин, Сеславин и Остен-Сакен вместе с уцелевшею прислугой кинулись на неприятеля и принялись палашами расчищать путь через ручей»[47]. Два орудия удалось переправить, четыре остались в руках врага. Но Костенецкий бросился назад, за ним последовали Сеславин и Столыпин, и им общими усилиями удалось отбить еще два орудия.

Опыт Аустерлица помог выработать новые правила действия для русской артиллерии. Алексей Ермолов, принявший командование конной артиллерией, убеждал, что, опираясь на накопленный опыт, следует отказаться от правила во что бы то ни стало беречь орудия. За потерю пушек командиров строго наказывали. Ермолов доказывал, что это заставляет артиллеристов сниматься с позиций задолго до того, как в этом возникнет необходимость. Но Ермолов был практиком и не оформил свои мысли на бумаге. «Первым, высказавшим их печатно, был молодой, даровитый гвардии конно-артиллерист поручик Дмитрий Столыпин, участник Аустерлица…»[48] – отмечалось в книге «Столетие российской конной артиллерии». В 1810 г. Столыпин опубликовал на страницах «Артиллерийского журнала» статью об употреблении конной артиллерии. Он подчеркивал: «Офицер под предлогом, что может потерять свои пушки, не должен отходить назад. Пушка никогда столько не наносит вреда, как перед тою минутою, что ее возьмут».

В канун Бородинского сражения начальник артиллерии соединенных армий генерал-майор Александр Кутайсов отдал приказ: «Подтвердить от меня во всех ротах, чтоб оне с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки». Так действовали орудия в центре сражения на редуте Раевского, который Наполеон назвал «редутом смерти». Ценой громадных потерь французам удалось захватить редут. Но Дмитрий Столыпин недаром писал в своем наставлении: «Тогда-то прикрывающее ее войско должно броситься вперед и отбить уже расстроенного неприятеля». Ермолов и Кутайсов во главе батальонов отбили редут. Двадцативосьмилетний генерал Кутайсов укорял офицеров, которые «кланялись» пролетавшим над их головами ядрам. Когда же ему самому пришлось поклониться, он засмеялся: «Это мое знакомое. Его при мне отливали». Начальник артиллерии пропал после смертельного свидания со знакомым ядром. Его тело так и не нашли, видели только обезумевшую лошадь под окровавленным седлом и предположили, что генерал был разорван на части. Убитого начальника артиллерии заменил Василий Костенецкий. Рассказывали, что в пылу сражения он деревянным банником отогнал от пушек польских улан. Потом он предлагал ввести в артиллерии железные банники, на что Александр I озадаченно заметил, что банники завести не трудно, но где же взять столько Костенецких. Дмитрий Столыпин в Бородинском сражении заменил убитого командира батареи. В «Истории лейб-гвардии конной артиллерии» отмечается: «Штабс-капитан Столыпин привел все орудия назад, хотя переход совершил он тащивши одно орудие с подбитым передковым колесом и среди неприятеля, рассыпанного по местности»[49].

В Бородинском сражении участвовал младший из братьев Афанасий Алексеевич Столыпин (1788 – 1864). Конный артиллерист, как и его брат Дмитрий, он получил боевое крещение в битве при Прейсиш-Эйлау, а в битве под Фридландом был ранен и удостоен ордена Святого Владимира 4-й степени с бантом – награду, которую можно было заслужить только на поле боя. Он служил под началом генерала Алексея Ермолова, который ценил его храбрость, но иногда ругал за безрассудство. Сослуживец Столыпина поручик Иван Жиркевич вспоминал, как однажды весной офицеры, «пообедав хорошенько» у Афанасия Столыпина, заспешили в штаб-квартиру: «Тогда Столыпин вдруг предложил ехать обратно через озеро, взявши на себя быть их вожатым. Сперва стали смеяться такому вызову, потом, видя его настойчивость и насмешку с выражением «струсили», и другие стали требовать непременно ехать через озеро, а у берегов уже саженей на десять и льда не оставалось». Несколько наиболее благоразумных поехали в объезд озера, «а прочие, в глазах наших, сперва вплавь, а потом, проламываясь на каждом шагу, через лед, побрели озером. Ермолов, с другого берега увидев в окно это безрассудство, вышел к ним навстречу, и когда они перебрались, порядком намылил им головы, грозил арестовать их…»[50]

В начале Бородинского сражения 2-я легкая артиллерийская рота, в которой служил поручик Афанасий Столыпин, находилась в резерве. Они стояли, словно на маневрах, в третьей линии и видели только, как из клубов порохового дыма выносили раненых. Мимо них пронесли генерала, чья нога волочилась по пыльной земле. То был смертельно раненный Багратион. Артиллеристы уже истомились в ожидании, как вдруг, по словам Ивана Жиркевича, к ним подскакал адъютант генерала Дохтурова. «Где здесь батарейная рота капитана Гогеля?» – закричал он. «Я и поручик Столыпин вскочили и подбежали к нему, закричав: «наша!»… Адъютант сказал нам, что мы должны идти на левый фланг, где нам он укажет место… Но едва мы вышли из кустов, как по нам раздался залп и мы прямо очутились пред двухъярусной неприятельской батареею. Адъютант поскакал назад. Гогель смешался, крича ему вслед: «Покажите нам место!» Я же, будучи впереди, при первом орудии, тронулся, скомандовав: «рысью!» и, втянувшись в интервал двух колон в линии, закричал: «выстраиваться влево». Нижняго яруса неприятельская батарея дала несколько выстрелов картечью, а верхняя пустила ядрами, так что в одно время ядром убило лошадь под Гогелем».

Капитан Гогель был сильно контужен, и командование ротой взял на себя Афанасий Столыпин. Легкая рота заняла позицию между редутом Раевского и Семеновскими флешами, доверху заваленными телами русских и французских солдат. Семнадцатилетний артиллерийский прапорщик Абрам Норов вспоминал: «Кирасирский его величества полк двинулся для удержания атаки. Наш батарейный командир Столыпин, увидев движение наших кирасир, взял на передки, рысью выехал несколько вперед и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью; цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнем расстроить противника и тем подготовить верный успех нашим кирасирам». Как видим, Афанасий Столыпин хладнокровно следовал рекомендациям своего брата. Но французы тоже знали толк в военном искусстве: «Неприятель смело шел малой рысью прямо на грозно ожидавшую его батарею; но в то время, когда неприятельская кавалерия была не далее 150 саженей от батареи, на которой уже носились пальники, кавалерия эта развернулась на две стороны и показала скрытую за нею легкую батарею, снявшуюся уже с передков»[51]. Последовала скорострельная артиллерийская дуэль, в которой русские орудия оказались точнее. Граната из единорога взорвала зарядный ящик французской батареи. Последнее, что видел Норов, – это контратаку кирасир, смявших французскую кавалерию. Неприятельским ядром ему раздробило ногу.

Афанасий Столыпин вспоминал, как подъехал к раненому и выразил ему сочувствие: «Норов отвечал мне с своим всегдашним легким заиканием: «Ну что, брат, делать! Бог милостив! Оправлюсь и воевать на костыляшке пойду!»[52] Норов выжил, он действительно ходил на деревяшке, но это не помешало ему стать видным государственным деятелем, министром народного просвещения. В преклонные годы он написал критический разбор романа «Война и мир», в котором рассказал об Афанасии Столыпине и других богатырях и очень удивлялся, почему главным персонажем на Бородинском поле выведен Пьер Безухов в нелепом цилиндре.

В донесении фельдмаршала М.И. Кутузова о Бородинском сражении отмечено: «Поручики Жиркевич и Столыпин действовали отлично своими орудиями по неприятельским кавалерии и батареям, коих пальбу заставили прерывать». Афанасий Столыпин был награжден золотой шпагой с надписью: «За храбрость». Он участвовал в заграничном походе русской армии и вступил в поверженный Париж. В 1817 г. он вышел в отставку «за раною» в чине штабс-капитана и поселился в саратовском имении. Герой Отечественной войны был выбран сначала саратовским уездным, а потом губернским предводителем дворянства. Он оказался необычным предводителем. Вместо того чтобы защищать интересы помещиков, укрыл двух крепостных девушек, бежавших от жестокого барина, и выдал их замуж. Предводитель дворянства вел настоящую баталию против пензенского губернатора, за что ему было публично объявлено «высочайшее неудовольствие».

Младших Столыпиных можно было назвать «детьми двенадцатого года», как их товарищей декабристов. Дмитрий Столыпин дослужился до генерала, командовал корпусом в Южной армии, где действовало тайное общество декабристов. Он завел ланкастерские школы взаимного обучения, был дружен с полковником Павлом Пестелем. Об опасных взглядах и знакомствах Столыпиных было известно императору. После смерти Александра I в его кабинете была обнаружена записка, в которой говорилось: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит, или, по крайней мере, развивается между войсками, что в обеих армиях, равно как и в отделных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют при том секретных миссионеров для распространения своей партии: Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, Димитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников и полковых командиров»[53].

Известие о выступлении на Сенатской площади и восстании Черниговского полка произвело на Дмитрия Столыпина убийственное впечатление. Одного за другим брали под стражу его друзей. Многие с тревогой ожидали собственного ареста. Когда в начале 1826 г. через Москву провезли арестованных членов Южного общества, Дмитрий Столыпин заперся в своем кабинете. Официальная бумага гласила: «Генерал-майор и кавалер Дмитрий Алексеевич Столыпин… генваря 3 числа волею Божиею скончался, оставив после себя малолетних детей сына Аркадия 4 лет, дочерей – Марию 8 лет и Елизавету – 2 лет....» Скоропостижная кончина сорокалетнего генерала породила много слухов. Говорили, что он свел счеты с жизнью, не желая навлечь позор на семью ввиду неминуемого ареста за причастность к заговору. По другой версии, его сердце не выдержало боли за судьбу друзей. Это навсегда останется тайной рода Столыпиных. Подчеркнем только, что дед П.А. Столыпина и родной брат его деда были близки к декабристам и в случае успеха восстания должны были войти в состав временного правительства для преобразования России на конституционных началах.

Следует сказать несколько слов о сестрах Столыпиных. По словам Александра Тургенева, они были «почтенныя благородныя дамы; сложение дам елизаветинскаго века, плечистыя, благообъятныя, благоприятныя! Бюст возвышенный опирался на твердом, массивном пьедестале, но природа, наградившая их щедро во всех отношениях, наделила девиц неграциозным длинным носом»[54]. Начнем не по старшинству, а в обратной последовательности, потому что нас интересуют в основном две старших сестры. Из младших сестер Наталья Алексеевна вышла замуж за своего родственника Григория Столыпина, гвардии сержанта и пензенского предводителя дворянства. Александра Алексеевна была замужем за московским, а потом пензенским вице-губернатором Александром Евреиновым.

Что касается двух старших сестер, то их судьба была более яркой. Брак Екатерины Алексеевны (1775 – 1830) вызвал пересуды, потому что ее суженым стал генерал Аким Хастатов, имевший армянские корни. Тургенев в своей язвительной манере сообщал: «Боже мой! какой гвалт в Москве белокаменной подняли заматерелыя княжны, графини и просто дворянския дщери! кричат как беснующийся Ледрю-Ролен в клубе коммунистов (1848 г.), кричат как благородной девице вступить в супружество с армянином!» Однако Екатерина Столыпина имела смелость пойти против пересудов «заматерелых княжон» и не прогадала. Ее брак с Хастатовым был счастливым. Когда муж вышел в отставку, они переехали в имение «Земной рай», или Шелкозаводское, получившее название по заводу для переработки шелка-сырца, основанному предками генерала. Супруги иронически рекомендовались «самыми передовыми помещиками Российской империи». Действительно, их имение находилось на берегу Терека – передового рубежа русских владений на Кавказе. За рекой напротив их имения лежала Чечня. Из-за опасного соседства «Земной рай» на берегу Терека напоминал крепость с тыном, валом и легкой пушкой. Рядом был Ивановский казачий пост, в случае тревоги прикрывавший своими орудиями владения передовых помещиков. Екатерина Алексеевна привыкла к опасности. Когда звук набата пробуждал ее от ночного сна, она спрашивала о причине тревоги: «Не пожар ли?» Если ей докладывали, что это набег, она спокойно поворачивалась на другую сторону и продолжала прерванный сон.

Самой известной из сестер Столыпиных была старшая сестра Елизавета Алексеевна (1773 – 1845). Она вышла замуж за Михаила Арсеньева из родовитой, но обедневшей дворянской фамилии. На ее приданое супруг купил имение Тарханы в Пензенской губернии. Их брак оказался неудачным. Муж увлекся другой женщиной, запутался и в ночь с 1 на 2 января 1810 г. после домашнего спектакля, в котором исполнял роль могильщика в шекспировском «Гамлете», принял яд. Говорили, что Елизавета Арсеньева произнесла только: «Собаке собачья смерть!» – и отказалась присутствовать при погребении мужа. Она воспитывала единственную дочь, влюбившуюся в небогатого помещика капитана в отставке Юрия Лермонтова. Мать противилась неравному браку, но потом уступила. В этом браке родился Михаил Юрьевич Лермонтов. Близкое родство Столыпиных с великим поэтом сыграло важную роль в изучении их родословной в советский период. Дело в том, что при советской власти все, связанное с именем П.А. Столыпина, включая его родственников, попало под негласный запрет. Однако Михаил Лермонтов являлся святыней, и лермонтоведы стали первыми исследователями генеалогии Столыпиных. Им мы обязаны изысканиями о предках М.Ю. Лермонтова и П.А. Столыпина, опубликованными в «Лермонтовской энциклопедии» и других изданиях. В настоящее время научные сотрудники Государственного Лермонтовского музея-усадьбы «Тарханы» продолжают эту традицию и регулярно публикуют ценные материалы о роде Столыпиных в «Тарханском вестнике».

Михаил Лермонтов рано лишился матери, его воспитанием занималась бабушка. Что касается отца, то от него богатая помещица откупилась. Время от времени Юрий Лермонтов приезжал из своего имения и требовал вернуть ему сына, но его каждый раз уговаривали отказаться от своего намерения. Между прочим, в уговорах принимал участие даже Михаил Сперанский. Он писал своему другу Аркадию Столыпину: «Елизавету Алексеевну ожидает крест нового рода. Лермонтов требует к себе сына, едва согласился оставить еще на два года»[55].

Елизавета Арсеньевна вела себя как своенравная помещица, не спускавшая крепостной дворне. Но по отношению к единственному внуку она была воплощением любви и нежности. Почти не зная отца, Михаил Лермонтов являлся полноправным членом семьи Столыпиных. Родственники оказали огромное влияние на формирование взглядов будущего поэта. В детстве бабушка возила его к сестре, «передовой помещице» в имение на Терек. Там мальчик впервые услышал легенду о любви демона к грузинке Тамаре, рассказы о кавказской жизни, которые потом легли в основу его ранних произведений «Черкесы», «Аул Бастунджи», «Хаджи Абрек». Аким Хастатов поведал ему о случаях из своей жизни, которые впоследствии нашли воплощение в повестях «Бэла» и «Фаталист». Юный Лермонтов влюбился в Анну Столыпину, которая не обращала на него внимания. Пятнадцатилетний Лермонтов посвятил ей стихи, в которых вздыхал по своему погасшему и постаревшему духу:

Не привлекай меня красой!

Мой дух погас и состарелся.

Ах! много лет как взгляд другой

В уме моем напечатлелся!..

Лермонтов учился в Московском благородном пансионе, который с отличием закончил Дмитрий Алексеевич Столыпин, брат бабушки. Юный Лермонтов с гордостью смотрел на доску, где золотом было высечено имя Столыпина. Ему самому не довелось встретиться с Дмитрием Столыпиным, зато он был любимцем Афанасия Алексеевича, которого Елизавета Арсеньева назначила опекуном внука в случае ее кончины. Афанасий Столыпин принимал деятельное участие в судьбе Лермонтова. Он следил за развитием его поэтического дара, завел тетрадь со стихами юного поэта. Лермонтов правил их и на полях писал новые строки. Афанасий Столыпин приходился Михаилу Лермонтову двоюродным дедом, но разница в возрасте между ними составляла всего 26 лет, поэтому поэт обращался к нему «дядюшка Афанасий Алексеевич». По мнению известного лермонтоведа Ираклия Андроникова, «Рассказы Афанасия Столыпина о действиях гвардейской артиллерии при Бородине» – вот один из источников, откуда Лермонтов почерпнул сведения о ходе исторического сражения и на основе которых создал свои стихотворения «Поле Бородина» и замечательное «Бородино»[56]. Афанасий Столыпин – тот самый «дядя» из знакомого каждому стихотворения «Бородино»:

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

С таким вопросом, наверное, обращался юный Михаил Лермонтов к Афанасию Столыпину, награжденному золотым оружием за Бородинское сражение. Герой стихотворения «Бородино» такой же артиллерист, как Афанасий и Дмитрий Столыпины. Он поджидает, пока противник подойдет ближе, чтобы угостить его залпом картечи: «Забил заряд я в пушку туго. И думал: угощу я друга». Именно он восклицал, вспоминая своих боевых товарищей Костенецкого, Кутайсова, Норова, Ермолова: «Да, были люди в наше время».

Возможно, под влиянием рассказов «дядюшки Афанасия Алексеевича» о подвигах героев войны двенадцатого года Лермонтов покинул Московский университет и решил стать воином. Он переехал в Петербург и поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. В этой же школе учились сыновья сенатора Аркадия Столыпина. Они приходились ему двоюродными дядями, но по возрасту были сверстниками, и все привыкли считать их братьями Лермонтова. Школу кавалерийских юнкеров называли «пестрым эскадроном», потому что каждый воспитанник носил форму того полка, в котором собирался служить. Михаил Лермонтов был выпущен в лейб-гвардии гусарский полк.

Елизавета Арсеньева щедро содержала любимого внука-гусара. Она была скуповата, официально показывала доход от имения Тарханы всего пятьсот рублей в год, что, конечно, делалось для снижения налога, потому что на расходы внуку она выделила десять тысяч рублей ежегодно. Молодой корнет ни в чем не нуждался, купил великолепных лошадей и наслаждался гвардейской жизнью, как его прадед лейб-компанец и любитель кулачных боев Алексей Столыпин. Кстати, Лермонтов тоже увлекался зрелищем кулачных боев, а позже написал «Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»:

Изловчился он, изготовился,

Собрался со всею силою

И ударил своего ненавистника

Прямо в левый висок со всего плеча.

В советское время исследователи жизни и творчества Лермонтова утверждали, что в гусарском полку вокруг поэта сложился так называемый «кружок 16-ти», имевший чуть ли не революционную программу. Судя по всему, в кружке, состоявшем из золотой молодежи, не шли дальше аристократической фронды и демонстративного пренебрежения фрунтом и субординацией. Деятельным членом этого кружка и ближайшим другом Лермонтова, с которым они делили квартиру в Царском Селе, был Алексей Аркадьевич Столыпин (1816 – 1858) по прозвищу Монго. Существует несколько версий происхождения прозвища, прочно закрепившегося за Столыпиным и чуть ли не вытеснившего его настоящее имя. Одни говорили, что прозвище было дано по французскому сочинению «Путешествие Монгопарка», которое поэт увидел на столе у своего родственника. Другие уверяли, что Столыпина прозвали так по его собаке, которая имела привычку прибегать на плац, лаять на гусар и хватать за хвост лошадь полкового командира, что приводило к досрочному завершению учения.

Лермонтов посвятил другу шутливую поэму «Монго». Поэма была основана на реальном событии. Двое молодых повес Монго и Маешка (прозвище Михаила Лермонтова) отправились в гости к танцовщице, состоявшей на содержании у богатого откупщика. В разгар свидания явился ревнивый откупщик:

В истерике младая дева…

Как защититься ей от гнева,

Куда гостей своих девать?..

Под стол, в комод иль под кровать?

Монго и Маешка выпрыгнули в окно. Дмитрий Столыпин, младший брат Монго, поведал продолжение этой истории. На обратном пути в полк, квартировавшийся в Царском Селе, гусары наткнулись на великого князя Михаила Павловича, командующего гвардией. Встречи с ним все офицеры боялись как огня. Великий князь погнался за загулявшими корнетами. Его коляска была запряжена великолепной четверкой коней, но у Лермонтова и Столыпина скакуны оказались резвее, и они умчались от разъяренного великого князя.

Благодаря рисункам Лермонтова мы имеем представление о внешности Монго. Наиболее известны два акварельных портрета: Монго в наряде курда с обнаженным плечом и более строгий – в сюртуке и с шарфом. По свидетельству современников, Монго Столыпин «был совершеннейший красавец: красота его, мужественная и вместе с тем отличавшаяся какою-то нежностью, была бы названа у французов «proverbiale» («вошедшей в поговорку»). Он был одинаково хорош и в лихом гусарском ментике, и под барашковым кивером нижегородского драгуна, и, наконец, в одеянии современного льва, которым был вполне, но в самом лучшем значении этого слова»[57]. Высокий красавец Монго пользовался большим успехом у женщин, чем коренастый Маешка. Александр Столыпин, младший брат П.А. Столыпина, передавал семейную легенду: «При всей дружбе, соединявшей Монго с Маешкой, между ними бывали размолвки. Уже будучи офицерами, они сильно поссорились из-за того, что Лермонтов проболтался о связи своей с одной дамой. На замечание Столыпина, что порядочные люди так не поступают, Лермонтов возразил, что его товарищам это не в диковинку и потому легко молчать, а для него, при его некрасивой наружности, это «все равно, что получить Андреевскую ленту… не скрывать же»[58].

В высшем свете сплетничали, что Лермонтов «прицепился ко льву гостиных и на хвосте его проникает в высший круг». Модный беллетрист граф Владимир Соллогуб написал повесть «Большой свет», в которой вывел неловкого армейского офицера Леонина. Он ходит по пятам за светским львом Сафьевым, но сам слишком «ничтожен, чтобы обратить на себя внимание высшего света». В героях повести все сразу опознали Лермонтова и Столыпина. Впрочем, повесть «Большой свет» представляет собой пасквиль, написанный по признанию автора по заказу великой княгини Марии Николаевны, имевшей личную неприязнь к поэту. В свою очередь Монго пользовался стойкой неприязнью самого императора. Современники уверяли, что Николай I, бывший весьма выгодного мнения о своей наружности, негодовал, когда Монго называли самым красивым мужчиной в России.

Гвардейские офицеры были неистощимы на выдумки. Однажды, спеша из Царского Села в столицу, они назвали на заставе вымышленные фамилии, назвав себя французом маркизом де Глупине, испанцем доном Скотилло, румынским боярином Болванешти, греком Мавроглупато, английским лордом Дураксоном, немецким бароном Думшвейном, итальянцем сеньором Глупини, поляком паном Глупчинским, малороссом Дураленко и, наконец, русским дворянином Скот-Чурбановым, за которого расписался Лермонтов. Разумеется, было бы нелепо описывать жизнь Лермонтова как череду гусарских приключений. Скорее это было характерно для Монго Столыпина, человека способного, но очень ленивого. Лермонтов, ведя рассеянную жизнь светского человека, напряженно работал. Один за другим появлялись его стихи. Одно из его стихотворений привело к серьезным последствиям.

В январе 1837 г. на дуэли погиб Александр Пушкин. Поклонники его гения были потрясены безвременной смертью поэта. Страшно горевал и Лермонтов. Однако в высшем свете нашлись люди, оправдывавшие убийцу поэта. Одним из них был родственник Лермонтова камер-юнкер Николай Столыпин. Он служил в Министерстве иностранных дел, которое возглавлял австрийский выходец Нессельроде, и вполне разделял сочувственный взгляд на поступок иностранца Жоржа Дантеса. Свидетельство о стычке между Лермонтовым и его кузеном имеется в показаниях Святослава Раевского: «К Лермонтову при-ехал его брат камер-юнкер Столыпин. Он отзывался о Пушкине весьма невыгодно, говорил как вел он себя в виду большого света, что он себя неприлично вел среди людей большого света, что Дантес обязан был поступить так, как поступил, и т. п.»… Лермонтов вознегодовал, дело чуть не кончилось вызовом, и сразу же после отъезда родственника он принялся за стихи «Смерть поэта»:

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… Он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Обвинение, брошенное в лицо высшему свету, вызвало негодование властей. Шеф жандармов А.Х. Бенкендорф докладывал императору: «Вступление к этому сочинению дерзко, а конец – бесстыдное вольнодумство, более чем преступное». Николай I разделял это мнение: «Приятные стихи, нечего сказать… Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону»[59]. Угроза объявить поэта помешанным была вполне реальной, за три месяца до этого был признан сумасшедшим Петр Чаадаев. В итоге Михаила Лермонтова отправили служить на Кавказ. Добровольцем, или «охотником», как тогда говорили, вызвался ехать вместе с ним Монго Столыпин.

Первая поездка Лермонтова и Столыпина на театр военных действий, где было временное затишье, походила на увеселительную прогулку. Поездка дала новый импульс творчеству поэта. Но Столыпину эта поездка, видимо, показалась пресной и лишенной военной романтики. Он разочаровался в службе и в 1839 г. подал в отставку. Зиму 1840 г. друзья провели в Петербурге. В феврале Столыпин был секундантом на дуэли Лермонтова с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом. Первая дуэль Лермонтова была отчасти похожа на последнюю дуэль Пушкина. Его противником был француз, сын дипломата, как и Дантес. Более того, по одной из версий, поводом для дуэли стал давний спор о гибели поэта, который Лермонтов вел с высшим светом. До французского посланника дошли сплетни, будто Лермонтов в «Смерти поэта» оскорбил всю французскую нацию. Лермонтов послал свои запрещенные стихи посланнику, и тот убедился, что сплетни были безосновательными. Однако сын французского посланника придерживался иного мнения. На балу между молодыми людьми произошло резкое объяснение, за которым последовал вызов со стороны француза. Монго Столыпин заверял, что принял все возможные меры для примирения противников, но Барант настаивал на поединке. Биограф Лермонтова сообщает: «Когда же Столыпин приехал к де Баранту поговорить об условиях, то молодой француз объявил, что будет драться на шпагах. Это удивило Столыпина. «Но Лермонтов, может быть, не дерется на шпагах», – заметил он. «Как же это, офицер не умеет владеть своим оружием?» – возразил де Барант. «Его оружие – сабля, как кавалерийского офицера, и если вы уже того хотите, то Лермонтову следует драться на саблях. У нас в России не привыкли, впрочем, употреблять это оружие на дуэлях, а дерутся на пистолетах, которые вернее и решительнее кончают дело»[60]. Условились драться на шпагах до первой крови, а потом на пистолетах.

Дуэль состоялась на Черной речке неподалеку от места дуэли Пушкина с Дантесом. Лермонтов был легко ранен в бок, после первой крови противники, как было условлено, взялись за пистолеты. По словам самого поэта, «…мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись…»

Хотя дуэль не привела к серьезным последствиям, Лермонтова посадили на гауптвахту и предали военному суду. Стоит сказать несколько слов о дуэльном кодексе в связи с тем, что многие представители рода Столыпиных дрались на дуэлях. В судьбе П.А. Столыпина дуэль тоже сыграла немалую роль. Дуэли являлись частью дворянской жизни. Благородный человек защищал свою честь и достоинство на поединке, а не в суде. Однако по закону дуэли были запрещены вплоть до конца XIX в. Дуэлянтам и их секундантам грозило лишение дворянства и ссылка в каторжные работы. На практике строгий закон почти никогда не применялся. Если все правила дуэльного кодекса были соблюдены, то даже при смертельном исходе участники дуэли наказывались несколькими месяцами ареста и церковным покаянием, а для офицеров иногда понижением в чине, переводом из гвардии в армию, отправкой на Кавказ и тому подобными исправительными мерами.

В случае с первой дуэлью Лермонтова высший свет единственный раз встал на сторону поэта. Великому князю Михаилу Павловичу понравилось, что молодой офицер отстаивал честь русского воинства. Министр иностранных дел Карл Нессельроде из личного недоброжелательства к французскому посланнику доложил царю, что зачинщиком поединка был атташе де Барант. В великосветских салонах восхищались благородством Столыпина, который добровольно явился к начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Леонтию Дубельту и объявил о своем участии в дуэли. Дубельт, состоявший, к слову сказать, в дальнем родстве со Столыпиными, отмахнулся от его заявления. Но Монго не успокоился и написал письмо главноуправляющему Третьим отделением и шефу жандармов Александру Бенкендорфу, подчеркивая несправедливость того, что «Лермонтов будет наказан, а я, разделивший его проступок, буду представлен угрызениям собственной совести». Все были уверены, что друзей лишь мягко пожурят. Однако Николай I решил иначе. На подробном докладе о дуэли он начертал высочайшую резолюцию: «Поручика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк тем же чином, поручика же Столыпина и графа Браницкого освободить от надлежащей ответственности, объявив первому, что в его звании и летах полезно служить, а не быть праздным».

На сей раз поездка на Кавказ ничем не напоминала увеселение. Имам Шамиль сплотил вокруг себя горцев и объявил газават, или священную войну, русским. Лермонтов по своей инициативе принял участие в двухнедельной экспедиции генерала Галафеева, отправившейся из крепости Грозная для усмирения восставших. Он участвовал в битве с горцами 11 июля 1841 г, описав его в стихотворении «Валерик».

Последняя поездка Лермонтова и Столыпина на Кавказ состоялась весной – летом 1841 г. Алексей Столыпин, вернувшийся по совету императора на военную службу, был в чине капитана. Он первым выехал из Петербурга, Лермонтов догнал его в Туле. С дороги поэт писал Е.А. Арсеньевой: «Милая бабушка. Я сейчас приехал только в Ставрополь и пишу к вам; ехал я с Алексеем Аркадьевичем и ужасно долго ехал: дорога была прескверная. Теперь не знаю сам еще, куда поеду; кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды». Биограф Лермонтова сообщает, что родные и друзья поручили Монго Столыпину оберегать поэта от опасных выходок. К несчастью, Столыпину не удалось выполнить это поручение, хотя, по воспоминаниям очевидцев, он настаивал на том, чтобы ехать из Ставрополя прямо в полк. Рассказывали, что друзья решили бросить монетку. Выпал жребий ехать в Пятигорск.

Минеральные воды были знакомы Лермонтову с детства. Столыпины владели имением сравнительно недалеко от целебных источников, и бабушка несколько раз привозила туда внука. Но вряд ли молодых офицеров привлекло лечение. На воды съезжалось множество светских дам и их кавалеров – «водяное общество», блестяще описанное Лермонтовым в «Герое нашего времени». Кроме того, Пятигорск имел славу кавказского Монако, и там шла крупная карточная игра. Офицерам для поездки на воды нужны были основания. Лермонтов со Столыпиным запаслись свидетельствами за подписью военного лекаря Иоганна Барклая-де-Толли, дальнего родственника фельдмаршала. Согласно заключению лекаря, Лермонтов якобы был «одержим золотухою и цинготным худосочием, сопровождаемым припухлостью и болью десен». Чем страдал Монго Столыпин, осталось неизвестным, но начальник штаба командующего Кавказской линией и Черноморией, на чье имя были поданы рапорты о необходимости все лето принимать серные ванны, весьма скептически отнесся к медицинскому свидетельству и того и другого офицеров. Он писал коменданту Пятигорска: «Не видя из представленных вами при рапортах… и свидетельств за № 360 и 361, чтобы Нижегородского драгунского полка капитану Столыпину и Тенгинского пехотного поручику Лермонтову, прибывшим в Пятигорск, необходимо нужно было пользоваться кавказскими минеральными водами, и напротив, усматривая, что болезнь их может быть излечена и другими средствами, я покорно прошу ваше высокоблагородие немедленно, с получением сего, отправить обоих их по назначению».

Несмотря на недвусмысленную угрозу, что их болезни будут «излечены другими средствами», друзья добились от коменданта Пятигорска разрешения остаться для приема серных ванн. Комендант Траскин знал репутацию сорвиголов, явившихся на воды, и умолял их не шалить и не бедокурить во время лечения: «Больным не до шалостей, г. полковник», – отвечал с поклоном Столыпин. «Бедокурить не будем, а повеселиться немножко позвольте, г. полковник, – поклонился в свою очередь почтительно Лермонтов. – Иначе ведь мы можем умереть от скуки, и вам же придется хоронить нас». Лермонтов словно накликал беду. В романе «Герой нашего времени» описана смертельная дуэль между Печориным и Грушницким. Говорили, что в образе фата и позера Грушницкого узнал себя отставной майор Николай Мартынов. Он был сыном винного откупщика, того самого, который завел висячие сады над Волгой. Мартынов учился в той же юнкерской школе, что и Лермонтов со Столыпиным. Во время учебы в «пестром эскадроне» они фехтовали друг с другом на эспадронах, во время службы в гвардии устраивали поэтические поединки, Лермонтов написал несколько колких эпиграмм на Мартынова, тот отвечал не менее острыми. Каким образом дошло дело до поединка на пистолетах, никто точно не знает. По свидетельству дам «водяного общества», размолвка возникла из-за пустяка, но Мартынов посчитал себя оскорбленным и вызвал Лермонтова на дуэль.

Подлинные обстоятельства дуэли, состоявшейся 15 июля 1841 г. у подножия горы Машук, до сих пор покрыты мраком, более непроницаемым, чем стена ливня, который обрушился на место поединка сразу после смертельного выстрела, сразившего поэта. Сложно выяснить роль Монго Столыпина в последней дуэли его друга и родственника. Допрошенные в качестве свидетелей корнет Михаил Глебов, титулярный советник князь Александр Васильчиков и отставной майор Николай Мартынов ввели в заблуждение следователей. Известно, что, находясь под арестом, они обменивались записками, договариваясь, что и как говорить. Впрочем, им не лучшим образом удалось согласовать позиции, отчего следственное и военно-судное дело содержит множество противоречий.

Глебов и Васильчиков объявили следователям, что секундантом Мартынова являлся Глебов, а Лермонтова – Васильчиков. То же самое подтвердил Мартынов. На самом деле секундантом Лермонтова был Столыпин, о чем на следствии не было сказано ни слова. Равным образом не было упомянуто о присутствии на месте поединка князя Сергея Трубецкого и предположительно еще нескольких лиц. Их сокрытие от следствия объяснялось опальным положением данных лиц. В случае со Столыпиным и Трубецким вполне можно было опасаться показательного применения закона по всей его строгости. Опальным офицерам грозила если не каторга, то лишение всех прав состояния и отдача в солдаты.

Глебов и Васильчиков, осведомленные о неприязни Николая I к Столыпину, взяли всю вину на себя. Вероятно, Столыпин принял эту услугу, понимая, что его товарищи немногим рискуют. Корнет Глебов мог рассчитывать на снисхождение как образцовый офицер, побывавший в плену у горцев, получивший тяжелое ранение, а главное, находившийся на водах для излечения совершенно официально, в отличие от Столыпина с его сомнительным свидетельством. Князь Васильчиков вообще многое мог себе позволить, будучи сыном сановника, занимавшего в те годы сразу два высших в Российской империи поста – председателя Государственного совета и председателя Комитета министров.

Между прочим, участие Монго Столыпина в качестве секунданта Лермонтова не было секретом для света. Об этом знало пятигорское «водяное общество», для которого гибель поручика Лермонтова стала главной темой светских разговоров. Слухи распространялись так быстро, что о негласном участии Столыпина в дуэли толковали за сотни верст от Пятигорска. Трудно представить, что следователи, среди которых были гражданские и полицейские чиновники, армейские офицеры и офицеры Отдельного корпуса жандармов, не были осведомлены об этих слухах. Тем не менее в следственном деле, сохранившемся в архиве Третьего отделения, имя Столыпина ни разу не упомянуто[61]. Все это являлось неизбежным результатом николаевских порядков, при которых главным достоинством чиновника считалось умение доложить вышестоящему начальнику именно то, что тот хотел услышать. Истина никого не интересовала, инициатива строго наказывалась. Показания великосветских свидетелей вполне устраивали все инстанции, а разоблачать лжесвидетельство сына первого сановника империи было бы крайне опрометчивым поступком. Наказание для участников поединка оказалось беспрецедентно мягким. Мартынов получил три месяца ареста, Глебова и Васильчикова освободили от ответственности: первого, учитывая его ранение, второго – «во внимании к заслугам отца».

Глебов, Столыпин, Трубецкой сошли в могилы, ничего не рассказав о дуэли. Почти ничего не открыл Мартынов, навечно заклейменный как убийца великого поэта. Лишь князь Васильчиков решился, по его словам, «прервать 30-летнее молчание, чтобы восстановить факты». Однако его признания, сделанные в разное время разным лицам, еще больше запутали картину. В своей статье, опубликованной в журнале «Русский архив»[62], князь, промолчавший тридцать лет, открыл не более того, о чем «водяному обществу» было известно через три часа после дуэли. Он упомянул, что Лермонтов лежал на земле, а «около него Столыпин, Глебов и Трубецкой». В личной беседе с редактором журнала «Русская старина» историком М.И. Семевским он уточнил: «Секундантов никто не имел. Глебов один был у обоих и нас троих (Столыпин, Трубецкой, кн. Сергей Васильевич, отец Морни)». При этом из описания Васильчикова явствует, что Столыпин и Трубецкой действовали именно как секунданты: «Столыпин скомандовал 3 раза, Мартынов побежал к барьеру, долго целил, и потому Трубецкой закричал: «Стреляйте! Стреляйте!» Возможно, князь имел в виду, что официальных секундантов не было, а их роль взяли на себя друзья поэта. Надо учитывать, что эти признания Васильчикова были записаны в конспективной форме, что затрудняет их понимание[63].

Но самые сенсационные признания Васильчиков сделал профессору Дерптского университета П.А. Висковатому, историку русской литературы и одному из первых исследователей творчества и биографии Лермонтова. Воспользуемся пересказом этих сведений, поскольку в них наиболее подробно освещается роль Столыпина. По словам князя, «Мартынов стоял мрачный со злым выражением лица. Столыпин обратил на это внимание Лермонтова, который только пожал плечами. На губах его показалась презрительная усмешка. Кто-то из секундантов воткнул в землю шашку, сказав: «Вот барьер». Глебов бросил фуражку в десяти шагах от шашки, но длинноногий Столыпин, делая большие шаги, увеличил пространство». Князю запомнилось, как Столыпин ногой отбросил шапку, которая откатилась еще на некоторое расстояние: «От крайних пунктов барьера Столыпин отмерил еще по 10 шагов, и противников развели по краям». Последовала команда «Сходитесь!». Противники подошли к барьеру. Лермонтов стал боком, как его учил Столыпин, чтобы уменьшить зону поражения. Рука с пистолетом была вытянута вверх, поэт демонстрировал, что не собирается стрелять. Его противник тщательно прицеливался. «В это время Столыпин крикнул: «Стреляйте! Или я разведу вас!..» Выстрел раздался, и Лермонтов упал как подкошенный, не успев даже схватиться за больное место, как это обыкновенно делают ушибленные или раненые»[64].

Князь Васильчиков столько раз менял свои показания, что его слова вызывают сомнение у многих исследователей. Есть версия, что Столыпин и Трубецкой опоздали на дуэль, которая началась раньше из-за надвигавшейся грозы. Если же рассказ Васильчикова в общих чертах соответствует действительности, то Столыпин предпринял все, чтобы снизить риск смертельного исхода. Он максимально увеличил дистанцию, используя свой широкий шаг, и, скомандовав стрелять, не дал Мартынову слишком долго целиться у барьера. В то же время поединок был проведен не по «строгим правилам искусства». Например, дуэлянтов поставили на склон горы, одного выше, другого – ниже, то есть они находились в неравных условиях. Обращает на себя внимание отсутствие на месте поединка врача, который мог бы оказать первую помощь раненому. Васильчиков вспоминал: «…доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю плохой погоды (шел проливной дождь) они ехать не могут»[65]. Часть вины, безусловно, лежит на Монго Столыпине. Впоследствии хорошо знавшие его люди изумлялись, как Монго с его дуэльным опытом допустил такие непростительные ошибки.

Золотая молодежь, съехавшаяся на минеральные воды, воспринимала дуэль в качестве веселого развлечения. Только в последнюю минуту Монго Столыпин по лицу Мартынова понял, что дело принимает нешуточный оборот, и попытался предупредить Лермонтова. По одному свидетельству, Лермонтов ответил с презрением: «Стану я стрелять в такого дурака». Прогремевший выстрел превратил потеху в трагедию. Князь Васильчиков говорил об этом в письме, отправленном Ю.М. Арсеньеву через три недели после дуэли[66]. Он еще состоял под следствием: «Меня выпускают в ванны и на воды с часовым» – и общался с Монго: «Мы с Столыпиным часто задумываемся, глядя на те места, где прошлого лета… Но что старое вспоминать». Васильчиков писал о гибели поэта: «Признаться, смерть его меня сильно поразила, и долго мне как будто не верилось, что он действительно убит и мертв. Не в первый раз я участвовал в поединке, но никогда не был так беззаботен о последствиях и твердо убежден, что дело обойдется, по крайней мере, без кровопролития». В заключение он вопрошал: «Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой, Пушкин, Лермонтов, умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости». Князь пережил поэта на сорок лет.

Монго Столыпин отдал дань своему безвременно погибшему другу, переведя на французский язык роман «Герой нашего времени». Насколько нам известно, это был единственный опыт Монго в изящной словесности. О литературных достоинствах перевода судить трудно, но Столыпин лучше всех был осведомлен о событиях и лицах, описанных в романе. Он с детства слышал от родных те же самые рассказы, которые творчески переработал Лермонтов, посещал вместе с ним места, где разворачивалось действие романа, лично знал прототипов главных героев, и в первую очередь Печорина, чей образ имел сходство с его другом. Поразительно, что Монго отдал свой французский перевод для публикации в журнале, который издавался последователями Шарля Фурье. Вряд ли он был горячим сторонником утопического социализма, но публикация в фурьеристском журнале выглядела невероятной дерзостью. В николаевской России имя Фурье было под строжайшим запретом. Достаточно сказать, что кружок петрашевцев, к которому принадлежал Федор Достоевский, был разгромлен за обсуждение идей французского социалиста-утописта. Впоследствии Достоевский с сарказмом писал: «Утверждали еще, что в Петербурге было отыскано в то же самое время какое-то громадное, противоестественное и противогосударственное общество, человек в тринадцать, и чуть не потрясшее здание. Говорили, что будто бы они собирались переводить самого Фурье». Даже мысли о переводе было достаточно, чтобы приговорить Достоевского и его товарищей к расстрелу, вывести их на Семеновский плац, надеть на них саваны и только потом объявить о монаршей милости – замене смертной казни на бессрочную каторгу. Возможно, по причине неблагонадежности у Монго Столыпина были сложности с заграничными поездками. Передавали за достоверное, будто на докладе, испрашивавшем для него позволение выехать за границу, Николай I гневно начертал: «Никогда никуда».

Во время Крымской войны Монго Столыпин вернулся на службу, был офицером Белорусского полка, получил чин майора. По семейной легенде, узнав, что он представлен за боевое отличие к ордену Святого Георгия, «он подал прошение о замене Георгиевского креста Станиславом на шею, так как намерен после войны выйти в отставку, а при фраке и белом галстуке Станиславский крест красивее!». Чтобы понять суть шутки, напомним, что орден Святого Георгия считался почетнейшей боевой наградой, которую даже царь мог заслужить только на поле боя. Известно, что император Александр II специально выезжал под пули, чтобы получить скромный белый крестик, стоивший целого созвездия других орденов. Напротив, орден Станислава в дворянской среде считался незначительным, потому что его получал любой чиновник за выслугу лет. Отказываясь от высочайшей награды, Монго бросал вызов императору Николаю I. Передавая эту легенду, Александр Столыпин, младший брат П.А. Столыпина, заключал: «Дерзость эта не имела последствий за смертью обоих действующих лиц этого странного и неравного состязания»[67]. После войны Монго выехал за границу и скончался во Флоренции в 1858 г. Любимец женщин не был женат и не оставил потомства.

В героической обороне Севастополя принимали участие трое Столыпиных. Младший брат Монго – Дмитрий Аркадьевич Столыпин (1818 – 1893) также являлся воспитанником «пестрого эскадрона», только учился в школе юнкеров позже Михаила Лермонтова и Алексея Столыпина. Юнкером он приезжал на квартиру брата, которую тот делил с Лермонтовым, и был свидетелем гусарских шалостей Монго и Маешки. Он хранил память о поэте, с которым часто беседовал. Первый биограф поэта Висковатый видел над кроватью Дмитрия Столыпина дуэльные пистолеты, принадлежавшие его старшему брату. Из одного пистолета и был убит Лермонтов. После смерти поэта Дмитрию Столыпину передали рукопись «Демона». Он засвидетельствовал, что Лермонтов не собирался переделывать Демона в кающегося грешника, а последующие изменения в тексте были вызваны требованиями представить список «Демона» для чтения во дворце.

Дмитрий Столыпин, как все сыновья и внуки елизаветинского гренадера Алексея Столыпина, отличался могучим сложением. Граф Сергей Шереметев, состоявший в родстве со Столыпиными, вспоминал: «Росту он был исполинского. Приезд его и посещения затруднялись иногда тем, что для него невозможно было приискать достаточного размера кровати. Но к этому он привык и искусно подставлял стулья, так что мог улечься без помехи»[68]. В 1839 г. он вступил в Конный полк, но через три года подал в отставку. Он имел своеобразный взгляд на военную службу и был убежден, что служить надо только в военное время, когда отечество подвергается опасности. Именно по этой причине в годы Крымской войны он на время оставил занятия сельским хозяйством и вновь стал офицером, вступив в Александровский гусарский полк.

Дмитрий Столыпин оставил воспоминания о кровопролитном сражении у Черной речки 4 августа 1855 г.[69] Он состоял ординарцем при генерале Веймарне, начальнике штаба группы войск, находившихся под командой генерала Реада. В своих воспоминаниях Столыпин коснулся спора о причинах неудачи русской армии. Командующий армией князь Михаил Горчаков отдал Реаду приказ «Пора начинать!». Потом утверждали, что Горчаков якобы имел в виду начать артиллерийский обстрел Федюхиных высот, но генерал Реад неправильно понял командующего и перешел в наступление на высоты. Столыпин слышал обратное: «Реад спросил: «Что значит начинать? Огонь мы открыли и прекратили потом; значить ли это атаковать?» Реад был человек новый в Крымской армии, храбрости несомненной; он мог опасаться, что чрез замедление пропустит удобный момент атаки. «Я понимаю, – сказал Реад, – что это значит атаковать: скажите князю, что я атакую и прошу прислать подкрепления».

Свидетельство Столыпина ценно тем, что он заступился за военачальников, которые уже ничего не могли сказать в свое оправдание. Оба генерала погибли в безумной лобовой атаке на отвесные Федюхины высоты. Столыпин вспоминал: «Неприятель уже приготовился нас принять и открыл страшный картечный и ружейный огонь. Огонь был так силен, что над нами стоял как бы сплошной слой картечи и пуль». Граф Сергей Шереметев: «На Черной речке он совершил подвиг: под градом пуль вынес на плечах своих ввиду неприятельской линии тело убитого Веймарна. Французы, пораженные смелостью, при виде этого исполина, мерным шагом отступавшего с телом убитого генерала, прекратили пальбу, выражая одобрение. Это подвиг гомерический, напоминающий сказание об Аяксе». Сам Столыпин писал об этом эпизоде без пафоса, не свойственного его выдержанной натуре. Он вспоминал, что окликнул солдат и с их помощью вынес тело убитого. В генерала Реада попала бомба, разорвав его тело в мелкие клочья, так что выносить с поля боя было некого. «Мне счастливо обошелся этот день, – вспоминал Столыпин. – Не считая атаки, я три раза проезжал вдоль всей линии огня. Кроме контузии, на мне была шинель пробита пулей, и лошадь, хотя легко, два раза оцарапана». Историк Евгений Тарле, автор двухтомной «Крымской войны», цитировал его воспоминания: «Скупой на слова и нисколько не склонный к лирике Д.А. Столыпин никогда не забывал впечатлений Черной речки: «Дрались войска хорошо и выносили геройски все муки и тяжести войны; выносили они, может быть, более, чем то казалось возможным ожидать от человеческой силы»[70].

По словам Столыпина, «Крымская война отозвалась на всем нашем общественном строе, и вскоре по окончании оной последовал целый ряд благотворных реформ». Реформы были проведены новым императором Александром II, на которого смотрели с надеждой. Прежде всего императору предстояло покончить с укоренившейся практикой приукрашивания действительности. «Взгляните на годовые отчеты, – писал в 1855 г. курляндский губернатор Петр Валуев, – сделано все возможное, везде приобретены успехи… Взгляните на дело, всмотритесь в него, отделите сущность от бумажной оболочки… и редко где окажется прочная плодотворная польза. Сверху блеск, внизу гниль». Младший брат царя великий князь Константин Николаевич, возглавивший морское ведомство, первым выразил желание узнать истинное положение дел. Он потребовал «не лгать» в отчетах, и это элементарное требование поразило чиновников до глубины души.

После завершения войны Дмитрий Столыпин оказался причастным к ликвидации едва ли не самого одиозного наследия двух прежних царствований – военных поселений. Летом 1856 г., будучи адъютантом военного министра, Столыпин получил предписание объехать военные поселения и представить отчет о быте поселенцев. Поручение было срочным, министр потребовал исполнить его до коронации нового императора. Хотя Столыпину было приказано осмотреть округа пахотных крестьян на Кавказе, он по собственной инициативе заехал в Чугуев, центр военных поселений Новгородской губернии. Когда-то из города были выселены все жители, а их дома конфискованы для военного ведомства. Граф Алексей Аракчеев, занимавшийся организацией поселений, поклялся, что они будут введены, даже если придется уставить виселицами дорогу от Чугуева до Петербурга. С внешней стороны поселенные роты выгодно отличались от помещичьих деревень регулярной застройкой и чистотой. Прямые улицы были застроены типовыми домами, на первом этаже жили унтер-офицеры, на втором – нижние чины. К центру вел бульвар, на площади располагались мастерские, цейхгаузы, запасные магазины, ротные лавки. В свое время это внешнее благополучие подкупило даже Михаила Сперанского, выразившего свое восхищение графу Аракчееву и его неутомимым помощникам. Дмитрий Столыпин увидел в Чугуеве совсем другую картину: «Вывески магазинов и лавок украшали дома, в которых, впрочем, никаких магазинов не было, это делалось для виду – для порядку, как там выражались»[71].

Военные поселяне были полностью во власти начальства. В своих типовых домах они жили как в казарме: пробуждались по сигналу трубы и по команде приступали к колке дров, топке печей, уборке домов и дворов. Неутомимый Аракчеев писал подробные инструкции: как сеять, когда жать, чем молотить. Бабам было предписано рожать зимой, дабы не мешать летним полевым работам, и желательно мальчиков, нежели девочек. Недаром поэт Максимилиан Волошин восклицал: «Земли российской первый коммунист – Граф Алексей Андреич Аракчеев». Графа давно не было на свете, но заведенные им порядки сохранились в полной неприкосновенности. Разве только военные поселенцы при Николае I были переименованы в пахотных солдат, но все по-прежнему называли их поселенцами.

Столыпин вспоминал, что в Чугуеве ждали упразднения ненавистных порядков: «Между поселенцами была уверенность, что в день коронации будет объявлена для них перемена». Таких же перемен ждали крепостные крестьяне. Столыпин видел толпы крепостных, бегущих в Крым под влиянием слухов, что там они получат землю и волю. Русские военные поселения на Кавказе, которые посетил Столыпин, должны были сдерживать натиск непокорных горских полков. Там селили семейных солдат, наделяя их семьей. Однако на деле из этих поселений не получилось ни военных опорных пунктов, ни цветущих сельскохозяйственных колоний. Несмотря на теплый климат и плодородные земли, Столыпин нашел положение кавказских поселенцев отчаянным. В своей докладной записке «О военных поселениях Новороссийского края» он констатировал: «Быт военных поселян беден. Большая часть не имеет рабочего скота…

Со времени поселения округов поселяне постепенно беднели. В коммерческом отношении округа не выгодны. Доходы незначительны, поселяне в разоренном положении. В нравственном отношении люди весьма упали духом. Есть общее мнение между местным начальством, что поселения не достигают своей цели»[72].

В день своей коронации император даровал ряд милостей: на три года были приостановлены рекрутские наборы, прощены все казенные недоимки, начеты. Освобождались политические заключенные: бывшие декабристы, петрашевцы, участники Польского восстания. В числе этих мер был подписан указ об упразднении округов пахотных солдат. Докладная записка Дмитрия Столыпина сыграла важную роль в решении императора поставить точку в эксперименте, который длился почти полвека. Но самое главное, с высоты престола была возвещена непреклонная воля правительства отменить крепостное право. Началась подготовка к самой главной реформе, благодаря которой Александр II остался в истории как Царь-Освободитель.

Однако сам Д.А. Столыпин не принял деятельного участия в подготовке освобождения крестьян. В 1858 г. он ушел с военной службы и покинул пределы России. За границей на его руках скончался Алексей (Монго) Столыпин. Родные братья в чем-то похожи, например оба не завели семьи, и в то же время очень различались. Бывший офицер лейб-гвардии гусарского полка Алексей Столыпин потратил жизнь на светские развлечения. Бывший конногвардеец Дмитрий Столыпин стал ученым. Живя в Париже и Женеве, он пополнял пробелы в своем образовании. За границей Столыпин познакомился со взглядами Огюста Конта и стал горячим приверженцем его научных методов. По возвращении на родину он опубликовал ряд работ, в которых пропагандировал учение Конта: «Основное воззрение и научный метод Огюста Конта», «Несколько слов о классификации наук О. Конта» и т.п.

Дмитрию Столыпину мы обязаны публикацией переписки его отца с Михаилом Сперанским. Он также опубликовал материалы, посвященные своему деду Николаю Мордвинову, и написал книгу об этом видном государственном деятеле. Но главным делом его жизни стали исследования в сфере поземельной собственности. Он опубликовал два десятка научных работ[73], которые свидетельствуют о том, что он являлся самобытным социологом. Многолетние наблюдения с помощью анкет и опросов позволили ему прийти к выводам, которые во многом предвосхитили аграрную реформу, связанную с именем его двоюродного племянника. Влияние этого ученого и публициста на формирование взглядов П.А. Столыпина осталось недостаточно изученным. Об этом целесообразно рассказать в главе, посвященной столыпинской аграрной реформе.

Аркадий Дмитриевич Столыпин (1821 – 1899) – отец П.А. Столыпина. Когда при таинственных обстоятельствах скончался генерал Дмитрий Алексеевич Столыпин, мальчику было ровно четыре года. Об отце у него могли сохраниться лишь смутные воспоминания. Детство он провел в подмосковном имении Столыпиных, потом воспитывался в частном пансионе в Петербурге, где встречался с Михаилом Лермонтовым. Он приходился поэту двоюродным дядей, хотя был на восемь или девять лет младше его по возрасту. В юности это составляет огромную разницу, поэтому их знакомство было просто родственным и не очень близким. Подобно знаменитому племяннику, Аркадий Столыпин сочинял стихи. В те годы это являлось обычным делом для молодого человека, и вряд ли юношеская проба пера представляла что-либо ценное. По семейному преданию, от стихосложения Аркадия Столыпина отговорил Лермонтов. Между прочим, Аркадий Столыпин потом рассказывал сыновьям: «В университетском панcионе Мюральда и дома говорили, что Лермонтов пишет стихи лучше меня, но зато я лучше рисую».

О военной карьере А.Д. Столыпина можно судить по его полному послужному списку, сохранившемуся в пензенском архиве и опубликованному научными сотрудниками Лермонтовского музея-усадьбы «Тарханы»[74]. В шестнадцатилетнем возрасте он поступил фейерверком 4-го класса в конную артиллерию, в которой в столь же юном возрасте начинал службу его отец. Товарищи по службе приняли его очень тепло, быть может, даже слишком злоупотребляя щедростью юноши из богатой барской семьи. Одна из его тетушек сетовала, что племянник «слишком добр и всех рад кормить без разбору, и все у него юнкера в комнате закуриваются и все на его счет». Согласно формулярному списку, Аркадий Столыпин служ.ил «отлично-ревностно», но за десять лет дослужился только до подпоручика.

Первым браком Аркадий Столыпин был женат на Екатерине Устиновой. О его супруге мало известно. Можно отметить только, что между родом Устиновых и Столыпиными несколько раз заключались браки. Супруга родила ему сына Дмитрия и скончалась при родах или после родов. Вероятно, с этим печальным уходом было связано прошение Аркадия Столыпина об увольнении с военной службы в апреле 1848 г. Основанием была названа болезнь, но это скорее всего формальная причина, так как в июне 1849 г. он по его просьбе вновь был определен на службу в конную артиллерию.

За время недолгой отставки Столыпина по Европе прокатилась волна революций. В лоскутной Австрийской империи вспыхнуло Венгерское восстание. Поскольку в Николаевскую эпоху Россия играла роль «жандарма Европы», император взялся спасти династию Габсбургов. Аркадий Столыпин никоим образом не сочувствовал революциям, потрясшим европейские монархии. Он был в армии, которая под командованием фельдмаршала Ивана Паскевича перешла через Карпатские горы. Сохранился рассказ о том, что во время похода он навлек на себя гнев фельдмаршала своим щегольским моноклем. В послужном списке Столыпина сказано: «В войну с венгерскими мятежниками… находился за офицера Генерального штаба при начальнике летучего отряда артиллерии полковника Хрулева».

Степан Хрулев командовал летучим отрядом, действовавшим в тылу инсургентов. Отряд подвергался постоянной опасности, из которой выручала только хладнокровие и находчивость командира. Однажды отряд наткнулся на венгерский корпус Шандора Надя. Положение казалось безнадежным, но Хрулев пошел ва-банк, потребовав от повстанцев немедленной капитуляции. Повстанцы решили, что окружены, запросили через парламентариев двухдневное перемирие, а за это время подошли основные силы Паскевича, и отряд был спасен. В послужном списке Столыпина отмечено, что он «был в перестрелках с венгерцами». Он зарекомендовал себя образцовым офицером и был награжден серебряной медалью «За усмирение Венгрии и Трансильвании» и получил повышение в чине.

Император Николай I надеялся, что Австрийская империя, которую он спас от развала, окажет помощь в войне с Турцией, начавшейся в 1853 г. и получившей название Крымской войны. Император просчитался, и в этом военном конфликте Россия оказалась в одиночестве против англо-франко-турецко-сардинской коалиции при враждебном нейтралитете Австрии и Пруссии. Аркадий Столыпин участвовал в Крымской войне с первых ее дней, сначала на Дунайском театре военных действий, а после высадки союзников в Крыму был переведен в Севастополь. Оборона Севастополя является одной из самых героических страниц истории русской армии и флота. Вместе с тем Севастопольская оборона, продемонстрировав мужество защитников города, показала техническую отсталость русских вооруженных сил. Аркадий Столыпин, командовавший артиллерийской батареей, имел в своем распоряжении практически такие же пушки, которые отбивал у французов его отец Дмитрий Столыпин во время Аустерлицкого сражения. Их заряжали с дула, тогда как противник располагал современными нарезными орудиями, заряжавшимися с казенной части. И конечно, всех защитников Севастополя приводили в ярость разговоры о повальном воровстве в тылу, об интендантах с набитыми ассигнациями карманами, о бессовестных военных поставщиках, наживавших миллионы на страданиях солдат и матросов.

В Крымской войне была еще одна особенность, с которой раньше не сталкивались. Одновременно с военными действиями велась не менее напряженная борьба на страницах газет. Телеграф разносил весть о ходе сражений, едва противники начинали огонь. Уже появилась фотография, позволявшая запечатлеть боевые действия. В Европе хорошо понимали силу печатного слова. В иностранных газетах и журналах велась целенаправленная политика по дискредитации противника и его вооруженных сил. Федор Тютчев с горечью писал: «Давно уже можно было предугадывать, что эта бешеная ненависть, которая с каждым годом все сильнее и сильнее разжигалась на Западе против России, сорвется когда-нибудь с цепи. Этот миг и настал». В этом хоре слились разные голоса от приверженцев императора Наполеона III до вождей союза коммунистов Карла Маркса и Фридриха Энгельса, опубликовавших серию статей с обличением захватнических планов России. Когда началась осада Севастополя, англичане высадили целый десант военных корреспондентов и фотографов.

Российская официозная печать проявила полную беспомощность в войне идей. Сухие отчеты в «Русском инвалиде», донесения, в которых вопреки здравому смыслу приукрашивалась действительность, ура-патриотические статейки о неминуемом одолении супостата никоим образом не удовлетворяли общество. Между тем русской армии было кого противопоставить английским и французским военным корреспондентам. Достаточно сказать, что среди защитников Севастополя находился Лев Толстой, артиллерийский офицер, чья мировая слава была еще впереди. Он знал всех трех Столыпиных, сражавшихся в Севастополе, и тепло отзывался о них. Особенно близкие дружеские связи он поддерживал с Аркадием Столыпиным, таким же артиллеристом, как он сам. Лев Толстой писал брату Сергею: «В нашем артиллерийском штабе, состоящем, как я, кажется, писал вам, из людей очень хороших и порядочных, родилась мысль издавать военный журнал с целью поддерживать хороший дух в войске»[75]. Журнал предназначался для солдат и изначально планировался как дешевый, следовательно, бездоходный: «Деньги для издания авансируем я и Столыпин». Для богатого Столыпина не составило затруднения оплатить свою долю расходов, а вот граф Толстой уговаривал брата продать барский дом в Ясной Поляне для возмещения расходов на издание военного журнала. Лев Толстой был готов пойти на такую жертву, чтобы донести правдивое слово в противовес казенной лжи: «В журнале будут помещаться описания сражений, не такие сухие и лживые, как в других журналах».

Его надеждам не суждено было сбыться. Николай I не терпел гласности. И хотя Толстой и Столыпин заручились поддержкой высокопоставленных лиц, включая московского митрополита Филарета, в разрешении издавать солдатский «Военный листок» было отказано. Император не видел необходимости менять прежний порядок, когда все статьи, касающиеся военных действий, «первоначально печатаются в газете «Русский инвалид» и из оной уже заимствуются в другие периодические издания». Отказ был одним из последних решений, принятых Николаем I. Его царствование подходило к концу. Всем запомнилось мрачное и подавленное настроение императора в последние месяцы жизни. На его глазах рушилась система, которую он с такими усилиями выстраивал тридцать лет. Оказалась несостоятельной внешняя политика, основанная на принципах Священного союза. Вскрылся обман, с помощью которого долгие годы скрывались истинное положение дел в государстве и реальное состояние армии и флота. О лживости официальных отчетов заговорили даже высокопоставленные чиновники. «Взгляните на годовые отчеты, – писал курляндский губернатор Петр Валуев, – везде сделано все возможное, везде приобретены успехи… Взгляните на дело, всмотритесь в него, отделите сущность от бумажной оболочки… и редко где окажется прочная плодотворная польза. Сверху блеск, внизу гниль». Когда император скончался, пошли слухи, что он якобы принял яд, не выдержав позора и унижения, которые принесла Крымская война.

Кончина императора внушила надежду на смягчение цензурных запретов. Лев Толстой договорился с издателем журнала «Современник» Николаем Некрасовым о публикации статьей с театра военных действий. Июльский номер журнала за 1855 г. открывался рассказом «Ночная вылазка в Севастополе», имевшим подзаголовок «Рассказ участвовавшего в ней»[76]. Рассказ был подписан «Ст» – начальные буквы фамилии Столыпин. Редакция журнала поместила примечание: «Сообщением этой статьи мы обязаны г. Л.Н.Т»., то есть Льву Николаевичу Толстому.

В опубликованном при содействии Льва Толстого рассказе был описан боевой эпизод в ночь с 10 на 11 марта 1855 г., в котором участвовали Столыпин и Толстой. «Имел слабость позволить Столыпину увлечь меня на вылазку, хотя теперь не только рад этому, но жалею, что не пошел со штурмовавшей колонной», – писал Лев Толстой. Ночная вылазка была произведена из Камчатского люнета, который солдаты Камчатского полка под сильным огнем прорыли от Малахова кургана по направлению к траншеям, занятым темнокожими зуавами – французскими колониальными войсками. Аркадий Столыпин писал о ночных вылазках: «Вдруг далеко раздастся громкое, дружное ура! Лопаты и кирки брошены, зуавы хватаются за ружья, а мы уже в траншее. Что происходит там, в этой траншее, ни один из участников ночной этой драмы не может рассказать; там душно и тесно, там стоны и проклятия, с которыми часто сливается тихая молитва умирающего…» Во время ночной вылазки были захвачены три траншеи противника и срыты земляные укрепления, старательно возводившиеся зуавами. Под утро труба дала сигнал к отступлению, чтобы войска, ворвавшиеся в траншеи противника, не стали мишенью при дневном свете. «Генерал поминутно посылал ординарцев своих с приказанием отступать, но некоторые команды, в которых перебиты были офицеры, не верили ординарцам и отвечали: «Не таковский генерал, чтобы приказал отступить!»

В рассказе Столыпина нет вымышленных героев. Генерал, который, по убеждению солдат и матросов, не мог дать команду отступать, – это Степан Хрулев, некогда командир партизанского отряда, а теперь один из руководителей обороны Севастополя. Кстати, Столыпин показал ему рукопись, и генерал Хрулев сделал на полях несколько замечаний и дополнений. В рассказе описан таинственный монах, внезапно возникший из темноты. Он тоже имеет своего прототипа – это протоирей Иоанникий (Савинов), чье сложное имя матросы любовно сократили до Аники. Он стал третьим в истории русской армии и флота священнослужителем, награжденным Георгиевским крестом. В рассказе Хрулев и Столыпин спрашивают монаха: «Что это у вас за трофеи?» – «Два штуцера, вырвал я из рук зуавов, спас их, может, быть от греха; а вот это ружье принадлежало злому человеку, он хотел меня убить, видите, и рясу всю прорвал». – «Да как же вы уцелели?» – «На мне была эпитрахиль», – отвечал он спокойно. Мы невольно преклонили перед ним головы».

Сравнивая «Ночную вылазку в Севастополе» с «Севастопольскими рассказами» Льва Толстого, публикацию которых в скором времени начал журнал «Современник», нельзя не заметить разницы в таланте авторов. Столыпину было далеко до одного из величайших писателей, которых знает мировая литература. Вместе с тем рассказ Столыпина представляет собой добротную прозу, написанную в лучших традициях реализма. «Ночную вылазку» можно назвать не столько художественным произведением, сколько великолепным образцом военной журналистики, написанным с большим знанием дела и вниманием к деталям окопной жизни. При этом Столыпин не был полностью свободен в изложении материала, о многом пришлось умолчать по цензурным соображениям. Наконец, следует принимать во внимание, что рассказ сочинялся не за письменным столом, а в траншеях Малахова кургана под непрерывным обстрелом. Ежедневно гибли товарищи Толстого и Столыпина, и писать в такой обстановке было равносильно подвигу. Осадное положение сказалось на качестве рукописи Столыпина. Посылая рассказ в редакцию «Современника», Лев Толстой счел нужным просить Некрасова: «Несмотря на дикую орфографию этой рукописи, которую вы уже сами распорядитесь исправить, ежели она будет напечатана без цензурных вырезок, чего старался всеми силами избежать автор, вы согласитесь, я надеюсь, что статей таких военных или очень мало, или вовсе не печатается у нас и к несчастию». Возможно, Столыпин, как многие аристократы, свободно писал на французском языке, но не был тверд в русской орфографии.

Литературный дебют Аркадия Столыпина оказался очень удачным. Его рассказ опубликовал журнал «Современник», что само по себе являлось честью для начинающего писателя. Так получилось, что Аркадий Столыпин вошел в литературу рука об руку со Львом Толстым, чей талант был окончательно признан после появления очерков из осажденного Севастополя. Для читающей России рассказы, подписанные «Ст» и «Л.Т.», стояли в одном ряду, как произведения, впервые раскрывшие правду о Крымской войне.

Лев Толстой писал из Севастополя, что «Столыпин уже начал рассказ бывшего дела, я тоже напишу его, может быть». Речь шла о деле на Черной речке, в котором Аркадий Столыпин участвовал, так же как Дмитрий Столыпин. Но рассказа он не закончил. Впоследствии Лев Толстой упоминал, что Столыпин «сжег все свои писаные воспоминания о войнах… потому, что пришел к убеждению, что война зло…»[77]. Сам Толстой написал об этом сражении не рассказ, а солдатскую песню «Как четвертого числа нас нелегкая несла горы отбирать». Он обвинял бездарных генералов, по вине которых погибли тысячи солдат. Солдатская песня заканчивалась непечатными словами:

И пришлось нам отступать,

Р… ...же ихню мать,

Кто туда водил.

Льву Толстому пришлось держать ответ за солдатскую песню. Полагают, что она положила конец карьере многообещающего артиллерийского офицера, после чего начался путь великого писателя. Аркадий Столыпин выбрал прямо противоположную дорогу. Он посвятил себя военной карьере и покончил с литературой. Если у него имелось свое мнение о приказаниях начальства, то он держал его при себе. Отчасти это объяснялось тем, что в конце войны он состоял при главнокомандующем сухопутными и морскими силами в Крыму князе М.Д. Горчакове. Князь не снискал лавров полководца, тем не менее после заключения мира был назначен наместником Польши. Столыпин намеревался просить руки его дочери Натальи. Согласно семейной легенде, однажды Столыпин улучил удобную минуту после своего доклада и, собрав бумаги, начал: «Ваше сиятельство, теперь у меня еще есть…» Но главнокомандующий недовольно перебил его: «Нет, я устал, довольно, завтра доложишь». Сконфуженному Столыпину пришлось ретироваться. Но все-таки разговор состоялся и имел благоприятный исход. Комментируя семейную легенду, добавим, что Столыпины, конечно, не были ровней князьям Горчаковым. Но княжна Наталья Горчакова по меркам того времени слишком долго пробыла в невестах, а достойного претендента на ее сердце все еще не находилось. Вероятно, по этой причине наместник Польши дал согласие на брак.

В этом браке родился Петр Аркадьевич Столыпин.

Глава 2

Становление реформатора

В дворянском роду Столыпиных было немало храбрых воинов и государственных деятелей. В предыдущей главе рассказано не обо всех Столыпиных, служивших Отечеству. За рамками нашего повествования остались Столыпины-дипломаты и Столыпины-придворные, а среди них также были весьма видные фигуры. Но все-таки самым знаменитым представителем этого рода, носившим фамилию Столыпин, был, безусловно, Петр Аркадьевич Столыпин.

Детство и юность

Петр Аркадьевич Столыпин родился 2 апреля (15 апреля по новому стилю) 1862 г. в семье Аркадия Дмитриевича и Натальи Михайловны Столыпиных. Он был потомком двух старинных родов: дворянского и княжеского. О роде Столыпиных говорилось в предыдущей главе. Род Горчаковых возводил себя к князю Михаилу Черниговскому, убитому в Золотой Орде по приказу хана Батыя за отказ поклониться идолам и причисленному к лику святых. В апологетической литературе о Столыпине можно встретить подобное утверждение: «Петр Аркадьевич Столыпин – по матери Рюрикович – принадлежит к потомству св. равноапостольного князя Владимира, Столыпин был потомок свят. Ольги, бабки св. Владимира, и потому не мудрено, что душа его так горела любовью к России»[78]. Однако еще в позапрошлом веке большой авторитет в области генеалогии Г.А. Власьев, написавший трехтомное исследование «Потомство Рюрика»[79], выразил обоснованные сомнения в родстве Горчаковых с князем Михаилом Черниговским: «Родословие князей Горчаковых, как оно изложено в Бархатной книге, должно быть признано положительно ошибочным» из-за несоответственно большого количества поколений между Родоначальником и потомками, а также из-за отсутствия каких-либо подробностей об их жизни и службе. На самом деле Горчаковы получили свое имя по карачаевскому наместнику Горчаку, а четырнадцать колен до Рюрика крайне сомнительны. Но даже без мифических предков Горчаковы были знаменитым родом, давшим множество военных, государственных деятелей и дипломатов, среди которых выделялся канцлер А.М. Горчаков, лицейский товарищ А.С. Пушкина и многолетний руководителю российской внешней политики.

Наталья Михайловна Столыпина (1827 – 1889), рожденная княжна Горчакова, принадлежала к высшей аристократии. О матери П.А. Столыпина сохранилось несколько красивых легенд, преданных Марией Бок, дочерью премьер-министра. Она написала интересные воспоминания об отце[80]. Ее мемуары представляют ценность прежде всего массой бытовых деталей, которые обычно не сохраняются в официальных документах. В целом сведения дочери П.А. Столыпина соответствуют истине, за исключением мелких частностей. Разумеется, семейные легенды, как всякие легенды, требуют сопоставления с фактами и зачастую нуждаются в уточнениях и пояснениях. Судя по семейным преданиям, княжна Горчакова не имела сословных предрассудков. Рассказывали, как однажды на заграничном курорте она долго беседовала со скромно одетым человеком. Когда он откланялся, к ней подошла подруга и сделала выговор: «Как можно показываться с мужчиной, настолько плохо одетым и такого вида, как тот, с кем ты сегодня долго ходила по парку?» – «Друг мой, это ведь Гоголь», – удивилась княжна.

Мария Бок писала, что ее бабушка «была известна своим умом и добротой». Внучка деликатно не упомянула про красоту, а вот сама Наталья Михайловна подшучивала над своей внешностью и говорила, что хотела бы выглядеть красавицей хотя бы на смертном ложе. По сравнению с высоким и красивым мужем она выглядела невыигрышно. После Крымской войны карьера Аркадия Столыпина складывалась очень удачно. Повлияло ли на это женитьбу на племяннице канцлера и дочери наместника Польши, сказать трудно. Впрочем, мужественный офицер, награжденный золотым оружием за оборону Севастополя, был на хорошем счету у императора Александра II и мог рассчитывать на блестящую карьеру без родственной протекции.

В 1857 г. А.Д. Столыпин был утвержден наказным атаманом Уральского казачьего войска. В должности войскового атамана полковник Столыпин был произведен в генеральский чин и, что особенно важно, одновременно получил почетное звание генерал-майора свиты его императорского величества. Но карьерный взлет был сопряжен с переездом в оренбургские степи. Особенно резкой была перемена жизненного уклада для его жены Натальи Столыпиной, привыкшей к замку в Варшаве, пышным празднествам и иллюминациям. Чету Столыпиных ждал Уральский (бывший Яицкий) городок с пыльными улочками и покосившимися домишками. В городке не было и помину светской жизни, там царили допетровские традиции. Уральское казачье войско имело особенность, отличавшую его от других казачьих войск. Едва ли не половина казаков были старообрядцами. Атаману приходилось считаться со старообрядческим укладом. Он принял облик казака, опустил окладистую бороду и посещал службы в единоверческой Никольской церкви, которая «в народе считалась истинною, имела священников, совершающих правильно все службы, народ привык чтить ее как самую святую и уподобленную древним храмам; сам атаман посещал ее и молился истово и руку на себя так накладывал, чтобы сзади его стоявшие видели двуперстное сложение»[81]. Столыпин предостерегал епископа Оренбургского и Уфимского Антония от увещевания старообрядцев: «С казаками, Ваше преосвященство, надо быть очень осторожным: гнуть надо, но надо и парить, возбудить пугачевщину очень и очень легко!» Он писал об уральских казаках: «Действительное приобретение для православия произойдет только в следующем поколении, которое не останется некрещеное».

Вместе с тем Столыпин попытался по мере возможности внести перемены в жизнь степного захолустья. По его инициативе улицы уральского городка были вымощены булыжником. В городе разбили бульвар и парк, который местные старожилы долго называли Натальинским по имени супруги войскового атамана. При отце П.А. Столыпина в Уральске была основана войсковая типография, открыто около ста школ, издавались учебники для казаков. Атаман завел театр и сам увлеченно расписывал декорации. В городке появилась музыкальная школа – предмет особой гордости меломана Столыпина. В оренбургские степи попить кумысу приезжал Лев Толстой. Он сообщал в письме: «Я нашел приятеля Столыпина атаманом в Уральске и ездил к нему и привез оттуда писаря, но диктую и пишу мало. Лень одолевает при кумысе». Писарь из войсковой канцелярии понадобился, потому что Толстой завершал десятилетнюю работу над повестью «Казаки». Пребывание на территории Уральского казачьего войска дало ему несколько штрихов, внесенных в повесть.

В 1859 г. в семье войскового атамана Столыпина родился сын Михаил, за ним в 1861 г. дочь Мария, в 1862 году третий ребенок – Петр, а еще через год младший и последний сын – Александр. Интересно также, что на памятнике П.А. Столыпину, воздвигнутом в Киеве, местом его рождения была указана Москва. По всей видимости, при увековечении памяти убитого первого министра показалось неудобным, что русский патриот и государственный деятель родился за границей. Тем не менее документы свидетельствуют, что местом рождения П.А. Столыпина является город Дрезден. В метрической книге Дрезденской православной церкви была сделана следующая запись: «Время рождения 1862 года апреля 2-го. Время крещения того же года мая 24-го. Имя родившегося Петр. Родители Свиты Его Величества генерал-майор войсковой атаман Уральского казачьего войска Аркадий Дмитриевич Столыпин и законная его жена Наталия Михайлова дочь (Горчакова). Восприемники: генерал от инфантерии князь Петр Дмитриевич Горчаков и вдова действительного тайного советника графа Кутайсова Парасковея Петрова. Таинство св. крещения совершал Дрезденской церкви священник Николай Юхновский с псаломщиком Никандром Яцковским»[82].

Появление на свет в Германии привело к неожиданным коллизиям. Через много лет, когда отец П.А. Столыпина стал оформлять бумаги о причислении сыновей к дворянству Пензенской губернии, возникли бюрократические проволочки по поводу метрического свидетельства, выданного Дрезденской православной церковью. Хотя оно было по всем правилам заверено в Русской дипломатической миссии, чиновники-крючкотворы требовали метрику, заверенную Духовной консисторией в Петербурге. П.А. Столыпину пришлось писать заявление с объяснением, что данное требование относится к церквям, расположенным на территории Российской империи, тогда как город Дрезден находится в Саксонии. Семья генерала Столыпина имела достаточно веса и влияния, чтобы убедить в этом чиновников, а вот удалось бы это человеку без придворных чинов – большой вопрос.

Отъезд родителей П.А. Столыпина за границу был связан с особенными обстоятельствами. Административная карьера его отца совершенно неожиданно прервалась. В те годы началась подготовка военной реформы. Отец П.А. Столыпина воспринял долгожданную реформу с энтузиазмом, который его и подвел. В 1862 г. главный вдохновитель реформы военный министр Дмитрий Милютин разослал войсковым атаманам программу реформирования казачьих войск. Далее, по словам Милютина, произошло следующее: «Атаман Уральского войска генерал-майор свиты Аркадий Дмитриевич Столыпин еще ранее получения программы министерства составил свой проект для этого войска и даже отпечатал его; но проект его оказался крайне своеобразным, так что не было возможности дать ему ход. Обиженный этой неудачей, генерал Столыпин подал прошение об увольнении от должности (в апреле) и уехал за границу»[83].

Отставной атаман уехал за границу с женой, у которой в Дрездене жили родные. По некоторым сведениям, она имела там небольшую усадьбу, доставшуюся ей в приданое. Метрика о рождении П.А. Столыпина не совсем точна в том отношении, что в мае 1862 г. его отец уже не был наказным атаманом. Согласно его послужному списку, в апреле он был отчислен от этой должности «с оставлением в свите Его Величества и по полевой конной артиллерии». Оставаясь генерал-майором свиты, отец П.А. Столыпина не выполнял каких-либо конкретных обязанностей в Петербурге. Он перевез семью в свое подмосковное имение Середниково.

Подмосковная усадьба Середниково сейчас находится практически в черте Москвы в Солнечногорском районе. Усадьба здесь появилась в XVII в., сменила многих владельцев. В 1820 г. она была приобретена у графа Григория Салтыкова дедом П.А. Столыпина, героем Отечественной войны 1812 г. генералом Д.А. Столыпиным. Он начал обустраивать усадьбу, но не успел завершить намеченного из-за своей внезапной и породившей столько толков смерти. Имение перешло по наследству к его малолетнему сыну и до его совершеннолетия управлялось опекунами. После отставки наказного атамана его семья жила в усадьбе и зимой, и летом. Детство П.А. Столыпина, его братьев и сестры прошло в старинном барском доме с колоннами, представляющем собой прекрасный образец классической архитектуры. На фотографии, сделанной в 1866 г., мы видим Петра и Александра Столыпиных, которых можно принять за девочек. Так наряжали всех детей до четырех-пяти лет, независимо от пола, в том числе и в царской семье. Младший из братьев Александр писал о своем детстве: «Едва ли не одно из самых первых воспоминаний моих это колонна, прислонившись к которой я горько плакал: какой-то старик дразнил меня «Александрой Аркадьевной», потому что по моде того времени совсем маленьких детей одевали девочками».

На следующей фотографии П.А. Столыпину семь лет и они с младшим братом одеты уже мальчиками в одинаковых русских рубашечках с вышитым воротом и нарядным пояском. К этому времени игры братьев были вполне мальчишескими, причем генеральские сыновья вовлекали в них свою сестру. В одной из таких военизированных игр пострадал П.А. Столыпин. Его младший брат вспоминал: «Однажды играли в войну. Старший брат Михаил поставил мою сестру на часы и дал ей охотничью двухстволку, которую она держала наперевес, стоя в темном коридоре. Брат мой Петр с разбегу наткнулся носом на дуло ружья и, весь окровавленный, упал в обморок. Можно себе представить волнение нашей матери, пока, в трескучий мороз, за тридцать верст, привезли из Москвы доктора. Горбинка на носу брата Петра осталась навсегда следом этого происшествия»[84].

В усадьбе все напоминало о Михаиле Лермонтове. В Середниково поэт провел три подряд лета, когда учился в Москве. Однако в 1868 г. Середниково, хранившее память о поэте, было продано. Вряд ли отец П.А. Столыпина с легким сердцем расстался с родовым гнездом. Очевидно, его вынудили на этот шаг два обстоятельства, одно личного характера, а другое – касавшееся российского поместного дворянства в целом.

Личные причины были связаны с уходом отца П.А. Столыпина из императорской свиты. По выслуге лет он был произведен в генерал-лейтенанты, но Александр II не сделал его генерал-адъютантом. По правилам генерал-лейтенант не мог быть генерал-майором свиты и должен был покинуть свиту. Между прочим, через некоторое время в подобной ситуации оказался Михаил Скобелев. Когда его поздравили с производством в генерал-лейтенанты, он с досадой ответил: «Чем тут быть довольным? Я был в свите, а теперь потерял аксельбанты». В самодержавной России погоны с вензелем царствующего монарха и золотые аксельбанты, свидетельствующие о принадлежности к свите и близости к императору, означали неизмеримо больше, чем классные чины по Табели о рангах. Отец П.А. Столыпина разрешил это противоречие, уйдя с военной службы и доказав, что он унаследовал независимый характер своих предков. Отец П.А. Столыпина был причислен по гражданской ведомству, получив чин тайного советника, равный его прежнему военному званию. Он исполнял необременительные обязанности почетного мирового судьи. Но эта должность действительно была почетной и не предусматривала денежного жалованья.

Вторым обстоятельством, подорвавшим благосостояние семьи, стали последствия отмены крепостного права, провозглашенной за год до рождения П.А. Столыпина. Крестьянская реформа была проведена сверху с максимальным учетом дворянских интересов. При окончательном обсуждении реформы в Государственном совете император Александр II заявил: «Все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано». Крестьяне освобождались за выкуп, и, как все помещики, Столыпины получили «выкупные свидетельства» – государственные ценные бумаги, которые должны были помочь поместному дворянству перестроить свое хозяйство на новый лад. На деле этого не произошло. В подавляющем большинстве случаев средства, полученные за освобождение крепостных, были растрачены непроизводительно. Начался затяжной процесс «оскудения дворянства», упадка и продажи «дворянских гнезд», описанного в произведениях Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Чехова и других русских писателей. Продажа родового Середникова являлась частью этого печального процесса. После отмены крепостного права расходы семьи Столыпиных существенно превышали доходы с имений, а пополнить дефицит генеральским жалованьем после ухода со службы представлялось невозможным.

На самом деле подмосковное Середниково представляло собой золотое дно, что доказал его новый владелец купец И.Г. Фирсанов. Один из современников, хорошо знавший российский купеческий мир, вспоминал: «Фирсанов от кого-то узнал, что помещик Столыпин тяготится своим подмосковным имением и готов продать его. Имение находилось в тридцати верстах от Москвы, имело более тысячи десятин лесу, в нем был большой дом-дворец, роскошно обставленный мебелью, картинами, гобеленами, бронзой, дорогими вазами с большим количеством фамильного серебра. Покупка состоялась за 75 тысяч рублей. Сейчас же после совершения купчей крепости Фирсанов продал антикварам за 40 тысяч рублей только очень небольшую часть недвижимости из дома. В том числе продал этрусскую вазу за 5 тысяч рублей, а купивший ее антикварий перепродал в свою очередь за границу за 15 тысяч рублей. Узнав об этом случае, Фирсанов сильно негодовал на антиквария и всю жизнь не мог забыть о своей оплошности, даже винил антиквария в обмане его, говоря: «Мошенник, ни за что ни про что в один день нажил 10 тысяч рублей». В этом же году он продал московским дровенникам на сруб часть леса, разбив ее на отруба, и выручил за нее 75 тысяч рублей. И таким образом имение ему досталось задаром, и сверх того он получил 40 тысяч рублей. Имение это оценивалось потом в миллион рублей. На земле этого имения был выстроен Николаевской железной дороги полустанок Фирсановка»[85].

Продажа Середниково показывает, что отец П.А. Столыпина не унаследовал даже частички той хватки и оборотливости, которой обладал его прадед, сделавший состояние на винных откупах. Впрочем, история усадьбы, очень напоминающая «Вишневый сад» А.П. Чехова, имела продолжение. Перед смертью все помыслы купца сосредоточились на ключе от несгораемого шкафа, он оберегал его от близких и в агонии пытался засунуть себе в нос. Его капиталы достались дочери Вере Фирсановой, которую отец долго держал в черном теле. Наследница развернулась во всю ширь, устраивая, как говорили, афинские ночи в дворянской усадьбе. Она развелась с мужем, заплатив миллион рублей отступного, снова вышла замуж и опять скандально развелась, заплатив еще один миллион. Вместе с тем она прославилась меценатством. Фирсанова сохранила дом, где гостил Лермонтов, и поставила в парке обелиск в его честь с надписью «Певцу печали и любви…». После Октябрьской революции имение было конфисковано, в августе 1919 г. в нем отдыхал Владимир Ленин, в советское время там был устроен противотуберкулезный диспансер «Мцыри». Наверное, этим хотели отдать память Лермонтову, не подумав, что его герой умер мальчиком. Сейчас садово-парковый ансамбль восстановлен, и в его интерьерах любят снимать исторические сериалы.

Отец П.А. Столыпина несколько раз пытался проявить предприимчивость, например завести фабрику висячих ламп, но каждый раз прогорал. Не дворянское это было дело. Зато генерал сумел пополнить семейный бюджет счастливой карточной игрой. Имение, куда он перевез семью после продажи Середникова, было получено им за карточный долг. Об этом сообщает дочь П.А. Столыпина: «Колноберже было получено дедом моим, Аркадием Дмитриевичем Столыпиным, за карточный долг. Его родственник Кушелев, проиграв ему в яхт-клубе значительную сумму денег, сказал: – Денег у меня столько сейчас свободных нет, а есть у меня небольшое имение в Литве, где-то около Кейдан. Я сам там никогда не был. Хочешь, возьми его себе за долг?»[86]

Свидетельство дочери П.А. Столыпина нуждается в некотором пояснении. Петербургский яхт-клуб являлся аристократическим заведением, который посещали великие князья и высшие сановники. В яхт-клубе не столько плавали под парусами, сколько вели светскую жизнь на берегу. Непременной частью светской жизни была крупная карточная игра, в которой из рук в руки переходили и не такие имения. Колноберже (Калнаберже) находится на территории Литвы. Три столетия оно принадлежало графам Радзивиллам, а после – графам Чапским. В 1863 г., уже после князя М.Д. Горчакова, деда П.А. Столыпина, который был последним наместником Царства Польского, вспыхнуло Польское восстание. После подавления восстания Царство Польское, имевшее определенные автономные права, было ликвидировано и превращено в Привисленские губернии. Владение участников восстания были конфискованы. Граф Э. Чапский за участие в восстании был сослан на каторгу в Сибирь. Конфискованные имения продавались лицам русского происхождения по бросовым ценам. Генералу-адъютанту С.Е. Кушелеву, командиру гвардейского Измайловского полка, была предоставлена льготная ссуда для покупки Колноберже. Фактически оно досталось ему даром, поэтому он так легко с ним расстался[87]. Красивая легенда гласит, что отец П.А. Столыпина якобы возместил сосланному на каторгу владельцу стоимость конфискованного имения. Сведений об этом нет. Известно только, что отец П.А. Столыпина впоследствии приобрел для сестры соседнее имение, владелец которого тоже был сослан на каторгу за восстание.

Колноберже было средним, скорее даже небольшим помещичьим имением площадью 835 десятин земли. Господский дом был выстроен в голландском стиле и использовался бывшими владельцами как охотничий домик. Он был небольшим по размерам, весь уместился бы в один флигель барского дома в Середникове. Слуги, сопровождавшие Столыпиных, говорили, что они словно перебираются из дворца в хижину. П.А. Столыпин и его брат вряд ли испытывали столь острое разочарование, как взрослые. Писатель Александр Солженицын в «Августе четырнадцатого» посвятил детству П.А. Столыпина следующие строки: «Главный узелок нашей жизни, все будущее ядро ее и смысл, у людей целеустремленных завязывается в самые ранние годы, часто бессознательно, но всегда определенно и верно. А затем – не только наша воля, но как будто и обстоятельства сами собой стекаются так, что подпитывают и развивают это ядро. У Петра Столыпина таким узлом завязалось рано, сколько помнил он, еще от детства в подмосковном Середникове: русский крестьянин на русской земле, как ему этой землею владеть и пользоваться, чтобы было добро и ему, и земле». Трудно поспорить с тем, что ранние годы многое значат для человека. С другой стороны, П.А. Столыпину было всего шесть лет, когда семья навсегда уехала из подмосковной усадьбы.

Следует признать, что для П.А. Столыпина родовым гнездом стало не подмосковное Середниково и не принадлежащие ему имения в Саратовской, Пензенской, Нижегородской губерниях, а литовское Колноберже. Он жил здесь с шести лет и потом приезжал почти каждое лето. Когда П.А. Столыпин стал главой правительства, жизнь в деревенской глуши изменилась. Рядом с домом размещалась охрана, сюда приезжали с докладами министры и другие высокопоставленные чиновники. В имение были проведены телеграфная и телефонная линия. Из Колноберже П.А. Столыпин отправился в свою последнюю поездку в Киев. Судьба имения оказалась куда печальнее, чем судьба усадьбы Середниково. В 1918 году националистическое правительство Литвы конфисковало Колноберже, очевидно, только по той причине, что оно принадлежало первому министру Российской империи. В имении размещалась колония для малолетних преступников. При советской власти там был детский дом, а сейчас имение находится в частных руках. От обстановки времен Столыпина ничего не сохранилось.

По соседству с Колноберже были владения польских помещиков, избежавших конфискации имений. Родители П.А. Столыпина не имели конфликтов с поляками, хотя еще до начала восстания в Польше генерал А.Д. Столыпин написал мелодраму «Софья», в которой все злодеи и негодяи были сплошь поляками. Цензор Иван Гончаров, автор «Обломова», запретил постановку этой пьесы за «чрезмерную патриотичность».

Петр Столыпин и его братья и сестра получили отличное домашнее образование. Александр Извольский, сверстник Столыпина, ставший министром иностранных дел в его кабинете, писал о домашнем образовании в дворянских семьях: «Как только я начинаю помнить себя, в доме моих родителей было постоянное пребывание самых разнообразных иностранных воспитателей: англичанок и француженок, английских и немецких учителей и гувернанток. Это являлось правилом для домов известного круга, и этим объясняется, что большое количество моих соотечественников, принадлежащих к этому классу, свободно говорит на иностранных языках. Французский язык был в употреблении не только при императорском дворе (в высшем обществе Петербурга и в кругах русской дипломатии вплоть до царствования императора Александра III вся дипломатическая корреспонденция велась на французском языке), но также и среди русского поместного дворянства. Я не вспоминаю даже, чтобы я писал когда-нибудь своим родным иначе, как по-французски». Характерно, что это был французский язык со старинными оборотами, который принесли в Россию эмигранты, бежавшие от Великой французской революции. Позже в гимназии Петр Столыпин имел «три» по русскому языку и «отлично» по французскому. Кроме французского он свободно объяснялся на немецком и английском.

Первый учитель Петра Столыпина был вполне благонамеренным человеком, который наставлял своего воспитанника «любить больше всего… Бога, потом царя, а уж потом кого хочешь – маму или папу». Но с другими учителями были сложности. Учителя принадлежали к разночинцам и проповедовали радикальные взгляды, в связи с чем от их услуг приходилось отказываться. Впрочем, влияние учителей на Петра Столыпина и его братьев было ничтожным. Воспитанием детей в основном занималась их мать. Петр Столыпин находился под ее сильным нравственным влиянием.

В дворянских семьях умение играть на музыкальных инструментах являлось неотъемлемой частью воспитания. Однако в этом отношении родителей П.А. Столыпина ждало разочарование, особенно печальное для отца-меломана. Петр Столыпин и его братья были лишены музыкального слуха. В связи с этим дочь П.А. Столыпина со слов деда поведала несколько комических эпизодов из семейной хроники: «Когда мой отец был маленьким, зашел как-то за столом разговор о том, что он абсолютно ничего в музыке не смыслит и что никогда он даже не оценит выдающееся музыкальное произведение. Вдруг раздается обиженный голос моего отца: «Вы ошибаетесь: мне третьего дня очень понравился прекрасный марш». Дедушка и бабушка с радостью переглядываются: слава Богу, наконец! «Где ты его слышал, этот марш? Это когда ты был в опере?» – «Нет, в цирке, когда наездница прыгала через серсо». Александр Столыпин в этом отношении соответствовал старшему брату. По просьбе генерала его слух проверял сам Антон Рубинштейн, но после первого же опыта воскликнул: «Ну, действительно, вам медведь на ухо наступил!»

Зато поэзия очень увлекала детей. Из Середникова перевезли часть огромной семейной библиотеки в старинных шкафах красного дерева. В детстве Петр Столыпин касался тех же страниц, которые листал Михаил Лермонтов. Причудливость родственных связей выразилась в том, что П.А. Столыпин приходился троюродным братом Михаилу Лермонтову – именно братом, хотя они жили в разные исторические эпохи. В семье Столыпиных царил культ поэта, и П.А. Столыпин был среди самых горячих почитателей его творчества. Впоследствии один из сопровождавших премьер-министра во время его поездки по Сибири вспоминал: «Как гордился Столыпин-министр своим родством с Лермонтовым! Как склонялся он перед поэтом! В дни сибирской поездки 1910 г. я слышал от него об этом в случайном разговоре о Лермонтове, на пароходе по Иртышу».

Многие дворяне ограничивались домашним образованием. Однако уже три поколения Столыпиных – его прадед, дед и отец пополняли свое образование в учебных заведениях. Тот же путь был предназначен Петру Столыпину и его братьям. Их отдали продолжать учебу в Виленскую гимназию. Специально для этих целей в Вильно был приобретен дом, где они жили зиму с родителями. Петр Столыпин был определен в гимназию в возрасте 12 лет сразу во второй класс. Он был в третьем классе гимназии, когда началась Русско-турецкая война. Война круто изменила жизнь семьи Столыпиных. Дочь П.А. Столыпина писала о возвращении деда на военную службу: «Когда началась в 1877 году война с Турцией, Александр II проезжал через Вильну, где Аркадий Дмитриевич встречал его на вокзале. Увидя его в придворном мундире, государь сказал: «Как грустно мне видать тебя не в военной форме». – «Буду счастлив ее надеть, ваше величество», – отвечал дедушка. На это император сказал: «Тогда надень мои вензеля. Поздравляю тебя с генерал-адъютантом»[88].

Семейные легенды не всегда точны в деталях. А.Д. Столыпин получил заветные царские вензеля на погоны только после войны. Вряд ли решение вернуться на службу было принято им только по повелению царя. Вступление России в войну с Турцией вызвало взрыв энтузиазма. Все слои общества сочувствовали братьям-славянам, находившимся под гнетом османской империи. Война воспринималась как освободительная. В армию добровольцами вступали дворяне и разночинцы, студенты и чиновники, богатые и бедные. Среди добровольцев были трое родных для Петра Столыпина людей: его отец, мать и единокровный брат. Наталья Михайловна Столыпина пошла на войну сестрой милосердия, генерал-лейтенант Аркадий Дмитриевич Столыпин и его сын от первого брака Дмитрий Аркадьевич Столыпин отправились в действующую армию. Единокровный брат П.А. Столыпина был сугубо штатским человеком. Он окончил филологический факультет Петербургского университета и служил в Виленской публичной библиотеке. На войну сын генерала пошел рядовым. Формулярный список, позволяющий проследить все этапы его военной службы, также опубликован сотрудниками музея-усадьбы «Тарханы»[89].

Легко представить, с каким волнением Петр Столыпин и его братья с сестрой следили за разворачивающимися военными действиями. В послужном списке его отца имеется следующая запись: «Заведывал всеми батареями осадной артиллерии, расположенными у Турна-Магурели, против Никополя». На сей раз в распоряжении русских артиллеристов были современные орудия, непохожие на пушки времен Аустерлица и Бородина. После артиллерийской подготовки русская армия по наведенным мостам форсировала Дунай. Среди переправившихся был старший брат П.А. Столыпина, удостоенный знака отличия за преодоление первого рубежа обороны противника. Бои за Никополь начались при поддержке осадных орудий, которыми командовал отец П.А. Столыпина. Писатель Всеволод Крестовский, прошедший всю войну в качестве военного корреспондента, писал, что русским солдатам помогали болгары, видевшие в них освободителей: «Солдаты, обливаясь потом, задыхаясь от пыли и зноя, испытывали мучительную жажду. Тогда женщины-болгарки из села Выбел брали ведра, кувшины и баклаги и под ожесточенным ружейным огнем противника носили воду на позицию нашим истощенным солдатам, для которых в этот момент глоток животворной воды означал неоценимое благо… Не обращая внимание на зловещий свист и разрывы падающих вблизи снарядов, они не сходили с места, пока солдаты не выпивали всю воду; лишь после этого они снова отправлялись за водой»[90].

Впоследствии П.А. Столыпин мог полюбоваться на большое полотно художника Николая Дмитриева-Оренбургского, на котором запечатлена капитуляция Никополя 4 июля 1877 г. Над башней поднят белый флаг, из ворот выходят турки, Хасан-паша, командовавший войсками противника, выносит ключи от города. Из писем отца в Колноберже узнали, что он был назначен комендантом Никополя. Один из артиллеристов вспоминал: «Взобравшись в цитадель, мы, конечно, навестили и коменданта – генерала Столыпина. В нижнем этаже комендантского дома или, вернее сказать, в полуподвале помещается канцелярия, а поблизости на том же дворе десяток-другой казаков, – вот и вся обстановка высшей в настоящую минуту власти в Никополе. В распоряжении генерала находятся еще два молодых артиллерийских офицера и адъютант, составляющие постоянный кружок комендантского дома. Все они ежедневно обедают у коменданта – старого боевого артиллериста еще энергического, несмотря на свои годы, служаки и неистощимого в то же время рассказчика разных, подчас едких, из прошедшего и настоящего времени анекдотов»[91].

В России ждали быстрой победы и возвращения победоносных войск. Но вдруг сообщения газет запестрили названием Плевна – городка, о котором раньше почти никому не доводилось слышать. Турецкий военачальник Осман-паша, воспользовавшись задержкой под Никополем, укрепился в Плевне и встретил русских во всеоружии. Западный отряд русской армии потерпел неудачу, которая едва не переросла в катастрофу, если бы положение не спас Михаил Скобелев. В те дни его имя впервые прогремело на весь мир.

В России не знали, что неудача под Плевной вызвала панические настроения в тылу армии. Художник Василий Верещагин, очевидец главных баталий Русско-турецкой войны, писал о панике тех тяжелых дней: «Скажут – это стыд, это срам! Но это скажут те, которые не имеют понятия о войне, которые не знают о том, что представляют собою задворки армии, которым непонятно, как быстро утрата веры в свою силу, с одной стороны, и утвердившаяся уверенность в непобедимости неприятеля – с другой, переходят в панику, не только в обозе, но и в самых войсках. Заурядное начальство тут не поможет, вернее – само будет увлечено потоком. Тут нужна находчивость Скобелева, который по примеру Суворова, встречая озверевшие от страха толпы бегущих солдат, кричал им: «Так, братцы, так, хорошо! Заманивайте их! Ну, теперь довольно! Стой! С Богом, вперед!»… И в военном деле генерал-артист встречается реже, чем генерал-ремесленник»[92].

Для предотвращения паники генерал Столыпин проявил такой же артистизм, как Скобелев. Местное население, взволнованное слухами о поражении русской армии под Плевной, было готово бежать за Дунай из опасения расправы со стороны турок. Один из артиллерийских офицеров, чьи воспоминания мы уже цитировали, сообщал: «В цитадели находится маленький садик, который был в шутку прозван chateau des fleurs, – в нем Столыпин приказал играть музыке, чтобы не дать заметить населению города каких-либо тревожных опасений с нашей стороны, но в то же время бдительность была удвоена, и вообще все, что называется, были начеку». По этому же свидетельству, «энергический комендант не унывал и принимал меры к защите, возможные в его положении, и с его слабыми средствами. Несколько вполне исправных турецких орудий были вывезены из арсенала и поставлены на позицию в стороне, откуда можно было ожидать турок; по дорогам делались разведки и проч. Во всяком случае Столыпин решился не сдаваться, если бы дела его приняли настолько критический оборот, и объявил, что не остановится в крайности взорвать даже цитадель»[93].

Наверное, гимназист Петр Столыпин мог понять только то, что возвращение отца откладывается. После трех неудачных штурмов русская армия перешла к длительной осаде Плевны. Кроме Плевны, на слуху была Шипка, где воевал старший брат П.А. Столыпина. В формулярном списке недавнего библиотекаря записано: «За отличие пожалован из рук Его Императорского Высочества Главнокомандующего действующей армией за отбитие штурма на вышку св. Николая в ночь на 5 сентября знаком отличия военного ордена 3-й степени с бантом». Снежная вершина горы Святого Николая возвышается над Шипкой, а перед горой находится обрывистая скала под названием «Орлиное гнездо». В три часа ночи 5 сентября 1877 г. турки захватили «Орлиное гнездо», но были выбиты в отчаянной рукопашной схватке. За участие в ночном штыковом бою Дмитрий Столыпин был награжден знаком военного ордена, больше известного как солдатский Георгиевский крест.

О многом говорит и такая запись в формулярном списке старшего брата П.А. Столыпина: «По лично и словесно… данному Высочайшему повелению Государя Императора откомандирован в Тученицы под Плевной личным ординарцем к товарищу командующего армией обложения г. Плевны генерал-адъютанту Тотлебену, при котором и состоял ординарцем во все время обложения и взятия Плевны». На холме перед крепостью был редут, на который выезжали император Александр II и главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Там же сервировали столы для августейших особ и их свиты. В армии это укрепление называли «закусочным редутом». Иной была обстановка в Тученице, где располагался штаб военного инженера Эдуарда Тотлебена. Отсюда руководили возведением шести дистанций линейного обложения Плевны, рытьем траншей, прокладыванием дорог для маневров и телеграфных линий для управления войсками. Через своих ординарцев, среди которых был брат П.А. Столыпина, генерал Тотлебен отдавал приказы артиллерийским батареям, методично разрушавшим городские укрепления.

К сожалению, нам неизвестны подробности работы матери П.А. Столыпина сестрой милосердия. Со слов внучки мы знаем только, что она была награждена бронзовой медалью за помощь раненым под обстрелом.

В конце ноября 1877 г. Плевна капитулировала. Первым комендантом поверженной Плевны стал генерал Скобелев, вторым – отец П.А. Столыпина. Далее события развивались с головокружительной быстротой. 10 января генерал Столыпин сдал пост коменданта Плевны и получил новое назначение военным губернатором Филиппополя (ныне Пловдив), а также командующим войсками Филиппопольского и Софийского округов. Совсем недавно там властвовали турки, сейчас это был тыл армии, продолжавшей неудержимое наступление. Адрианополь был взят кавалеристами без сопротивления. Остатки турецкой армии в панике бежали, открыв дорогу на столицу Османской империи. В феврале 1878 г. Преображенский полк вступил в константинопольский пригород Сан-Стефано. У ног преображенцев лежал древний Царьград.

Потом много спорили о том, следовало ли русским войскам занять беззащитный Константинополь. Родственник П.А. Столыпина по матери канцлер А.М. Горчаков считал опасным раздражать Великобританию, не желавшую, чтобы Россия утвердилась на берегах Босфора. Сан-Стефанский мир был достаточно умеренным, но под давлением западных держав канцлеру пришлось согласиться на подписание Берлинского трактата, ухудшавшего условия мира. Берлинский трактат оказал непосредственное влияние на дальнейшую службу генерала Столыпина. Согласно трактату, Болгария была разделена на три части, одна из которых с центром в Филиппополе имела статус автономного образования в составе Османской империи. Она получила название Восточной Румелии. Генерал-губернатором этого автономного образования был назначен Столыпин. Он сформировал две бригады болгарского земского войска и болгарскую милицию. Болгарское ополчение вскоре пригодилось, так как в районе Родопских гор действовали английские эмиссары. В специальном исследовании о деятельности русской гражданской администрации в Восточной Румелии отмечалось: «С одобрения англичан была создана т. н. «национальная армия Родопа» из турок и черкесов с задачей вытеснить русских и болгар из южных районов Восточной Румелии. Гражданская администрация края и русская армия не смогли мирно урегулировать конфликт. Против турок и черкесов были отправлены воинские части и болгарское ополчение. Объединенные силы оттеснили турок за демаркационную линию»[94]. В послужном списке генерала Столыпина об этом эпизоде сказано следующее: «За отлично-усердную службу и распорядительность при подавлении беспорядков, бывших в апреле и мае месяце 1878 г. в Родопских горах, Всемилостивейше награжден орденами Белого орла и мечами».

Наконец наступил момент, когда генерал А.Д. Столыпин вернулся с войны. Для его семьи это означало очередной переезд. Генерал теперь командовал 9-м армейским корпусом, расквартированным в Орловской губернии. Поэтому Петр Столыпин и его младший брат были переведены в гимназию в Орел. После войны в семье Столыпиных наметился некоторый разлад тем более странный, что его ничто не предвещало. Дмитрий Столыпин вернулся с войны героем, он получил офицерские погоны, был отмечен вниманием царя. Казалось, перед ним открывались блестящие перспективы. Однако он не оправдал надежд своего отца. Он покинул военную службу и был «командирован для занятий в Императорскую публичную библиотеку». В дальнейшем Дмитрий фактически порвал отношения с родственниками и, как говорили, женился на крестьянке.

Охладели отношения между родителями П.А. Столыпина. После войны карьера его отца вновь пошла в гору. Он стал генерал-адъютантом и был произведен в генералы от артиллерии. Но мать Столыпина не радовали успехи мужа. Возможно, причина заключалась в том, что седовласый красавец оставался дамским угодником. В Орле почти не осталось документальных свидетельств о жизни семьи Столыпиных. Один из немногих документов сохранился в фонде канцелярии Орловского губернатора. Это прошение командира 9-го Армейского корпуса А.Д. Столыпина орловскому губернатору от 5 мая 1880 г. о предоставлении его жене Наталье Михайловне заграничного паспорта для выезда на лечение в Германию, Францию, Швейцарию и Италию. Там же находится письмо орловского губернатора в Министерство внутренних дел, датируемое 11 мая того же года, с просьбой разрешить сыновьям генерал-адъютанта Столыпина Петру и Александру выехать за границу на два месяца для свидания с больной матерью.

Действительно, с указанного времени мать П.А. Столыпина в основном жила в Лозанне на берегу Женевского озера. На лето сыновья приезжали к матери. Путешествия расширяли их кругозор. Братья Столыпины объездили всю Швейцарию в вагонах третьего класса, «чтобы мальчики не баловались». Рассказывали, что во время одной из таких экскурсий Петр Столыпин с опасностью для жизни спас молодого русского, поскользнувшегося над пропастью. Правда, эта трогательная история имела несколько неожиданное продолжение, о котором поведала дочь П.А. Столыпина: «Рассказ об этом приводил меня в восторг, заставляя мечтать о геройских подвигах, о спасении ближнего, о благодарных слезах спасенных. Прошло после инцидента в Швейцарии много лет, и вот к моему отцу, уже председателю Совета министров, является во время приема какая-то дама, оказавшаяся матерью спасенного юноши. К изумлению моего отца, она вдруг говорит ему: «И зачем вы, ваше высокопревосходительство, спасли тогда в Швейцарии моего сына? Если бы вы только знали, какой из него вышел негодяй. Зачем он только на свете живет и всех нас мучит»[95].

Товарищем Петра Столыпина по 1-й Орловской гимназии был Алексей Лопухин. Их связывала не только юношеская дружба, но и дальние родственные связи. Впоследствии их судьбы далеко разошлись. В 1881 г. Петр Столыпин завершил курс обучения в классической гимназии. Поскольку сканы архивных документов, относящихся к биографии П.А. Столыпина, опубликованы в Интернете, можно своими глазами взглянуть на аттестат зрелости, который был выдан «Петру Столыпину, православного вероисповедания, из дворян, родившемуся в Дрездене 2 апреля 1862 г., обучавшемуся семь лет, в Виленской гимназии пять лет и в Орловской два года и пробывшему один год в VIII классе»[96]. За время учебы знания Петра Столыпина по закону Божьему, логике и русскому языку были оценены как удовлетворительные, по математике, истории, географии, греческому и немецкому языку как хорошие, по французскому языку, физике и математической географии как отличные. На экзаменах Столыпин улучшил оценку по закону Божьему до пятерки, но снизил по истории до тройки. Следует признать, что будущие вожди революции учились лучше своих врагов. Например, Владимир Ульянов был круглым отличником и только по логике имел четверку. Аттестат Столыпина также показывает, что он имел склонность к физике и математике. Этим был предопределен выбор необычного для аристократа места дальнейшей учебы.

Петр Столыпин поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. На естественном отделении больше внимания уделялось не теории, а практическому применению науки, что, очевидно, и привлекло юного Столыпина. Писатель В. Вересаев, учившийся в Петербургском университете почти одновременно со Столыпиным, так описывал первые впечатления от университетской жизни: «Университет. Бесконечно длинное, с полверсты, узкое здание. Концом своим упирается в набережную Невы, а широким трехэтажным фасадом выходит на Университетскую линию. Внутри такой же бесконечный, во всю длину здания, коридор, с рядом бесконечных окон. По коридору движется шумная, разнообразно одетая студенческая толпа (формы тогда еще не было). И сквозь толпу пробираются на свои лекции профессора – знаменитый Менделеев с чудовищно-огромной головой и золотистыми, как у льва, волосами до плеч»[97].

1881 год, когда Петр Столыпин вступил в историческое здание двенадцати коллегий на Васильевском острове, где располагался университет, запомнился цареубийством. Император Александр II пал от рук террористов «Народной воли». Семья генерала Столыпина, пользовавшаяся милостью императора, никоим образом не могла сочувствовать цареубийцам, но среди студентов университета господствовали иные настроения, о которых было хорошо осведомлено начальство. В. Вересаев вспоминал выступление ректора университета: «Простирал руки к студентам, как будто хотел их всех обнять, и убеждал заниматься одною только наукою. И говорил: – Не ломать и разрушать – призвание университетских деятелей, а творить и действовать. Не разрушение власти их задача, а уважение порядка и власти!» Петр Столыпин словно следовал этим заветам. Он полностью сосредоточился на учебе. Один из студентов университета вспоминал: «Я встретил высокого черного студента с выразительными глазами и задумчивым лицом. Меня заинтересовал его вид, и я спросил у товарища, университетского старожила, кто это. «Столыпин, естественник, ответил мне товарищ»[98]. Таким же естественником был Владимир Вернадский. Они учились на одном курсе с гениальным мыслителем. Впоследствии, когда П.А. Столыпин занимал пост министра внутренних дел и главы правительства, В.И. Вернадский обратился к нему с просьбой освободить двоих невиновных молодых людей. Столыпин заверил своего сокурсника, что самым тщательным образом разберется в деле, и вскоре сообщил ему, что они освобождены из-под стражи.

Судя по документам, относящимся к учебе П.А. Столыпина в университете, слушание лекций за полугодие стоило двадцать пять рублей. За эти деньги студентам-естественникам преподавали выдающиеся ученые А.Н. Бекетов, А.М. Бутлерова, И.М. Сеченов. Студенты слушали лекции первооткрывателя Периодической системы химических элементов Д.И. Менделеева. Он принимал экзамен по химии, которая, кстати сказать, была любимым предметом П.А. Столыпина. Согласно семейной легенде, профессор Д.И. Менделеев так увлекся, слушая блестящие ответы Столыпина, что вышел далеко за пределы предмета, по которому читались лекции. Студент отвечал на самые сложные вопросы, и экзамен перешел в ученый диспут, пока профессор вдруг не схватился за голову и сказал: «Боже мой, что же это я? Ну, довольно, пять, пять, великолепно».

Зимой Петр Столыпин проживал в Петербурге. На следующий год в столицу приехал младший брат Александр. Он поступил на филологический факультет. Один из родственников называл Александра Столыпина «веселым поэтом», он опубликовал несколько стихотворений, но в итоге стал не поэтом, а журналистом.

Приезд младшего брата совпал по времени с семейной трагедией. В сентябре 1882 г. Михаил, старший родной брат П.А. Столыпина, погиб на дуэли. Некоторые подробности об этом поединке известны из английских мемуаров барона Мейендорфа, родственника Столыпина[99]. Брат Михаил, который в детстве был заводилой опасных игр с оружием, пошел по военной стезе, служил прапорщиком Преображенского полка вместе с подпоручиком Иваном Шаховским. По свидетельству мемуариста, они были друзьями, а причиной размолвки послужило доброе имя дамы или друга – мемуарист дает противоречивые сведения. По словам сына П.А. Столыпина, его дядя заступился за молодого офицера, над которым насмехался князь Шаховской. Следует предположить, что наиболее вероятной причиной дуэли была честь дамы, возможно, фрейлины Ольги Нейдгардт, которая являлась невестой Михаила Столыпина. На эту мысль наводит, во-первых, участие в качестве секунданта брата невесты Дмитрия Нейдгардта, прапорщика того же Преображенского полка, а во-вторых, короткая дистанция, установленная для поединка. Обычно это свидетельствовало о намерении дуэлянтов стреляться до смертельного исхода. Дуэль между молодыми гвардейцами состоялась ранним осенним утром на одном из островов в окрестностях Петербурга, было сыро и прохладно. Михаил Столыпин мрачно пошутил, что если его не сразит пуля, то он непременно получит простуду. Когда-то у одного из князей Шаховских была дуэль с Кондратием Рылеевым, защищавшим честь сестры. Они стрелялись с трех шагов, но получили только легкие ранения (пули попали в пистолеты). Михаилу Столыпину повезло меньше.

К исходу XIX в. дуэли между дворянами были столь же распространенным явлением, как во времена Пушкина и Лермонтова. По одной из легенд, Петр Столыпин вызвал на поединок убийцу брата и во время дуэли был ранен в руку, оставшись калекой на всю жизнь. Спустя много-много десятилетий об этом поведала Мария Бок в беседе с американской исследовательницей Конрой, работавшей над книгой о Столыпине. Насколько точно был передан рассказ дочери премьера, остается на совести американского автора. В своих воспоминаниях об отце Мария Бок лишь глухо упомянула, что правая рука ее отца была покалечена в результате несчастного случая. Каких-либо сведений о второй дуэли Шаховского с другим братом Столыпиным не имеется. Скорее всего месть за брата – это просто легенда. С другой стороны, князь Шаховской ненадолго пережил убитого им Михаила Столыпина. Точная причина его смерти неизвестна. Эта была не единственная дуэль в роду Столыпиных, покрытая завесой тайны. Столь же противоречивы сведения о травме, полученной П.А. Столыпиным. Несчастный случай, о котором писала его дочь, можно трактовать по-разному вплоть до ранения на поединке. По более прозаической версии, рука П.А. Столыпина начала сохнуть с юношеских лет и светила медицины ничем не смогли помочь. Данную версию подрывает «Свидетельство о приписке к призывному участку, выданное П.А. Столыпину Орловским уездным по воинской повинности присутствием. 7 апреля 1881 г.». Документ не засвидетельствовал о каких-либо препятствиях к выполнению воинской повинности. В ту эпоху мужское население призывного возраста намного превышало потребности армии, призывники тянули жребий и лишь часть из них слышала возглас «Лоб», то есть годен к военной службе по состоянию здоровья. Таким брили лоб, а не прошедшим медицинскую комиссию – затылок. П.А. Столыпин не был призван в армию, но это ни о чем не говорит, так как студенты имели отсрочку. Вероятно, несчастный случай произошел позже или же болезнь еще не полностью себя проявила. Так или иначе, правая рука П.А. Столыпина навсегда осталась полупарализованной. При письме ему приходилось пользоваться дедовскими гусиными перьями, поддерживать правую кисть левой рукой.

Смертельная дуэль двух молодых гвардейцев имела романтическое продолжение: младший брат взял в жены невесту погибшего старшего брата. Александр Извольский, будущий министр иностранных дел, в кабинете Столыпина вспоминал: «Мы были почти одного возраста, и я помню его как красивого молодого человека, очень любезного и уважаемого его товарищами, несколько замкнутого и застенчивого по причине некоторого физического недостатка: его правая рука плохо работала вследствие одного несчастного случая. Он женился, будучи очень молод, несколько романтичным способом на невесте своего старшего брата, погибшего на дуэли, который на своем смертном одре вложил руку своего брата в руку молодой девушки, которую он нежно любил». Насколько соответствует истине эта романтическая история, сказать сложно. Через два года после дуэли Петр Столыпин сделал предложение Ольге Нейдгардт. Ему исполнилось двадцать два года, он был почти на три года моложе невесты, но ее отец Б.А. Нейдгардт ободрил жениха словами: «Молодость – это недостаток, который быстро проходит».

Университетское начальство придерживалось иного мнения. По правилам студент должен был получить разрешение ректора. Студент 4-го курса Петр Столыпин подал соответствующее прошение: «Честь имею ходатайствовать перед Вашим Превосходительством о разрешении мне вступить в брак с дочерью почетного опекуна гофмейстера двора его императорского величества девицею Ольгой Борисовной Нейдгардт». Резолюция ректора была краткой: «Отказать»[100]. Разрешение на брак давалось в редчайших случаях, об этом запрашивали мнение министра народного просвещения и чаще всего отказывали, поминая слова фонвизинского недоросля: «Не хочу учиться, а хочу жениться». Тем не менее Петр Столыпин добился своего, хотя для этого ему пришлось формально оставить университет, о чем говорит «Свидетельство об увольнении из Петербургского университета студента П.А. Столыпина после полных трех лет обучения» от 12 октября 1884 г.

Ольга Борисовна Нейдгардт (1859 – 1944) была праправнучкой генералиссимуса Александра Суворова по линии его единственного ребенка от несчастного брака с Варварой Прозоровской. Полководец обожал дочь Наталью, которую любовно называли Суворочкой. Он устроил ее брак с Николаем Зубовым, братом последнего фаворита императрицы Екатерины II. Ее муж – прадед Ольги Нейдгардт был среди офицеров, ворвавшихся в спальню Павла I в Михайловском замке. Молва называла его одним из убийц императора. Недаром говорили, что самовластие российских монархов ограничивало только офицерский шарф, которым душили Павла, и золотая табакерка. По преданию, табакеркой, принадлежавшей Николаю Зубову, был нанесен смертельный удар в висок Павлу I. Таким образом, прадед жены П.А. Столыпина был цареубийцей, а его собственный прадед едва не оказался среди заговорщиков, расправившихся с Петром III. Одна французская писательница, наблюдавшая коронацию Александра I, заметила, что император шел предшествуемый убийцами своего деда, сопровождаемый убийцами своего отца и окруженный, быть может, своими будущими убийцами.

Нейдгардты – потомки Зубовых, несмотря на немецкую фамилию, являлись давно обрусевшим родом. Их предки перебрались в Россию еще в допетровскую эпоху и жили в Немецкой слободе. Семья Нейдгардт вращалась в высшем свете, уделяя большое внимание установлению и поддержанию придворных связей. Злые языки говорили, что отец Ольги Нейдгардт якобы платил денежную премию ее братьям-гвардейцам за каждый «добытый» ими танец с великими княгинями. Ольга Нейдгардт с молодых лет была взята фрейлиной ко двору и получила шифр – бриллиантовый вензель с инициалами императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III. Хотя брак П.А. Столыпина по понятиям той эпохи считался очень ранним, он выбрал супругу из своего круга, в отличие от единокровного старшего брата, который разочаровал отца мезальянсом.

Супруга П.А. Столыпина вызывала разноречивые толки. Ее называли честолюбивой и бестактной. Злые языки утверждали, что муж во всем ей подчинялся. Например, С.Ю. Витте писал: «Супруга Столыпина делала с ним все, что хотела». Впрочем, мемуары Витте отличаются резкостью и необъективностью суждений, а к Столыпину он был особенно пристрастен. Ольга Александровна Столыпина действительно имела большое влияние на мужа, потому что он очень ее любил. В отношении с прекрасным полом П.А. Столыпин был полнейшей противоположностью своему отцу. Он был любящим семьянином, чью верность не коснулась ни одна сплетня. Брак Столыпина оказался счастливым и многодетным. Он стал отцом пяти дочерей и одного сына. Сначала родились дочери: Мария, Наталья, Елена, Ольга, Александра. Столыпин обожал своих дочерей, но надеялся увидеть сына. В этом отношении история семьи Столыпиных напоминала историю царской семьи, где появились на свет четыре дочери, но долго не было наследника. Кстати говоря, долгожданный наследник российского престола и наследник рода Столыпиных родились примерно в одно время. Сын, названный по семейной традиции Аркадием, родился на двадцатый год семейной жизни Столыпиных. Между детьми была большая разница в возрасте. Аркадий Столыпин вспоминал: «Было пять дочерей и я, младший сын, шестой. Я должен был защищаться от всех этих девиц. Я им пакостил, как мог».

После вступления в брак П.А. Столыпин подал прошение об увольнении из университета. Экзамены он сдавал экстерном. Семейный человек в студенческой среде был редкостью. Впоследствии он рассказывал дочери, что товарищи по учебе показывали на него пальцем: «Женатый, смотри, женатый». Жена принимала успехи мужа близко к сердцу. Дочь писала: «Когда сдавались последние экзамены, мама́, волнуясь больше папа́, сидела в день экзаменов у окна, ожидая его возвращения. Подходя к дому, мой отец издали подымал руку с открытыми пятью пальцами – значит опять пять»[101].

Успешная сдача экзаменов означала получение звания «действительного студента». Если студент представлял диссертацию – эквивалент современной дипломной работы, то он получал звание кандидата. Кандидатская диссертация П.А. Столыпина имела название «Табак» и представляла собой экономико-статистическое исследование табачной культуры в южных районах России. В октябре 1885 г. Совет Петербургского университета утвердил диссертацию Столыпина. Он получил диплом кандидата физико-математического факультета. Заметим, что, хотя диссертация Столыпина была посвящена табаку, сам он не курил. Впоследствии, став первым министром, он сетовал, что император Николай II во время аудиенций непрерывно курит и дым мешает ему сосредоточиться на докладе. В конце 70-х гг. XX в. в Советском Союзе был издан исторический роман Валентина Пикуля «У последней черты», вызвавший бурную полемику. В романе среди многих персонажей фигурировал Столыпин, которого романист почему-то называл президентом и председателем Государственного совета. Сын П.А. Столыпина отозвался на роман самым критическим образом, в том числе коснувшись описанных романистом привычек отца: «Курит в романе мой отец и свои, и чужие папиросы без устали. Да и выпить горазд: «..горько зажмурившись, он с каким-то негодованием (?! – А.С.) всосал в себя тепловатый армяньяк». На самом же деле мой отец за всю свою жизнь не выкурил ни одной папиросы. Когда не было гостей, на обеденном столе у нас была только минеральная вода. Мать часто говаривала: «Наш дом как у старообрядцев: ни папирос, ни вина, ни карт»[102].

Государственная служба

П.А. Столыпин начал службу еще до завершения университетского курса. Он был причислен к Министерству внутренних дел. В будущем почти вся его карьера, не считая трехлетнего периода, будет связана с этим ведомством. Однако начало его службы, судя по всему, имело формальный характер. Новый чиновник сразу же ушел в отпуск и занялся экзаменами. В феврале 1886 г., уже имея на руках диплом кандидата физико-математического факультета, П.А. Столыпин по его просьбе был причислен к Министерству государственных имуществ. Это ведомство было создано еще в Николаевскую эпоху в ходе реформ графа Киселева, о котором тогдашние острословцы говорили, что лучше бы графа с его реформами отправили разорять чеченские аулы, чем устраивать русскую деревню. Поэт Николай Некрасов, живший напротив дома министра государственных имуществ, описал изгнание деревенских просителей в «Размышлениях у парадного подъезда»:

И пошли они, солнцем палимы,

Повторяя: «Суди его бог!»,

Разводя безнадежно руками,

И, покуда я видеть их мог,

С непокрытыми шли головами.

В будущем именно в этом ведомстве, реорганизованном в Главное управление землеустройства и земледелия, сосредоточилось осуществление столыпинской аграрной реформы. Но пока коллежский секретарь П.А. Столыпин только изучал работу Департамента земледелия и сельской промышленности, в котором он занимал скромное место помощника столоначальника. Чин коллежского секретаря он получил по степени кандидата, и, как видим, его диссертация о табачной культуре соответствовала профилю Департамента земледелия. Столыпин занимался систематизацией литературы по сельскому хозяйству и напечатал указатель книг и журнальных статей по этой теме. Аристократ Столыпин не тянул рутинную лямку, подобно рядовым чиновникам. В одном из рассказов Антона Чехова фигурирует мелкий чиновник, сочиняющий подобострастное поздравительное письмо начальнику, которого ненавидит всей душой и от которого десять лет добивается перевода с шестнадцатирублевого места на восемнадцатирублевое. Ясно, что для Столыпина место помощника столоначальника с ежемесячным жалованьем 47 рублей не являлось пределом мечтаний. Вряд ли для него, особенно в тот период жизни, когда он не был обременен большой семьей, чиновничье жалованье представляло значительный интерес. На четыре летних месяца он брал отпуск без содержания. Его младший брат, окончивший университетский курс, также не горел желанием корпеть в канцелярии. Чтобы не ходить ежедневно в Главное тюремное управление, «веселый поэт» Александр Столыпин и его сослуживец граф Сергей Толстой составили из своих фамилий некоего чиновника «полуграфа Толстыпина», замещавшего на службе обоих аристократов.

Чета Столыпиных вела светскую жизнь. О.А. Столыпина, как замужняя дама, уже не могла быть фрейлиной императрицы. Зато сам П.А. Столыпин был пожалован придворным званием камер-юнкера. Теперь он имел право присутствовать на придворных церемониях. В доме Столыпиных собирался поэтический кружок, в котором царил Алексей Апухтин. Поэт был близким другом композитора Петра Чайковского, который положил на музыку некоторые его произведения. В молодости за Апухтиным тянулась сомнительная слава, но в 80-е гг, когда его принимали Столыпины, их светской репутации уже ничего не грозило. Здоровье поэта было подорвано, он страдал болезненным ожирением, по семейным рассказам, Столыпины держали для него особое кресло, которое так и называлось Апухтинское. Поэт был в зените своей славы, хотя стихи по-прежнему печатал неохотно. Александр Столыпин вспоминал: «На вопрос одного из великих князей, почему он не издает своих произведений, он ответил: «Это было бы все равно, ваше высочество, что определить своих дочерей в театр-буфф»[103]. Апухтин избегал участия в какой-либо общественной деятельности, и поэтический кружок, собиравшийся в доме Столыпиных, увлекался только «чистой поэзией» без политического оттенка.

Светская жизнь была оставлена четой Столыпиных в 1889 г. после назначения главы семьи ковенским уездным предводителем дворянства. Как уже отмечалось, многие представители рода Столыпиных, начиная с его прадеда, являлись предводителями дворянства. Это была одна из немногих выборных должностей. На место губернского или уездного предводителя дворянства претендовали несколько кандидатов, которые вели агитацию среди своих сторонников и собирали «партии» перед выборами. Популярным в дворянской среде кандидатам на выборах клали белые шары, неудачникам – черные, что называлось «прокатить на вороных». Иногда в выборы вмешивались губернские власти. Например, Афанасия Алексеевича Столыпина, героя Бородинского сражения, под давлением губернатора отрешили от должности саратовского губернского предводителя. Однако предводителями дворянства в Ковенской губернии, где среди помещиков преобладали поляки, назначались русские дворяне по представлению Министерства внутренних дел. Став ковенским предводителем, П.А. Столыпин возвратился на службу в Министерство внутренних дел и уже не расставался с этим ведомством до конца жизни.

Решение П.А. Столыпина было с удивлением воспринято его светскими знакомыми. Александр Извольский писал: «Вместо того чтобы вступить на военную или на гражданскую государственную службу, как то было в обычае у молодых людей его круга, он удалился в свои владения, расположенные в западных губерниях России, и вел жизнь провинциального дворянина». На самом деле Столыпин, как мы видели, служил, но роль мелкого чиновника его не устраивала. Положение предводителя дворянства было неизмеримо выше. Кроме того, его явно тяготила столичная суета. Столыпин чувствовал склонность к деревенской жизни и хотел применить на практике свои теоретические знания. Для этого представлялся удобный случай, так как генерал А.Д. Столыпин выделил сыну имение Колноберже. Оно находилось относительно недалеко от Ковно, и эта близость, несомненно, стала одной из главных причин, побудивших Столыпина занять место ковенского уездного предводителя дворянства. Он рассчитывал значительную часть времени проводить в своем имении, занимаясь сельским хозяйством. Жена Столыпина одобрила решение мужа, хотя для светской дамы переезд в провинцию был тяжелым испытанием, о чем свидетельствовала ее дочь: «Моя мать, попав в провинциальный город впервые, чувствовала себя сначала в Ковне очень неуютно и скучала».

Ковно (ныне Каунас) был провинциальным городом на реке Неман. В 1812 г. через Неман переправилась «Великая армия» Наполеона, с которой воевал дед Столыпина и его братья. Старожилы показывали дом на набережной, в котором останавливался Наполеон. Местные жители любили говорить, что мост через Неман является самым длинным в мире и переход через него занимает двенадцать дней. Дело в том, что за рекой была Сувалкская губерния, где, как во всем бывшем Царстве Польском, использовался григорианский календарь, который в XIX в. на двенадцать дней расходился с юлианским, принятым в России. Лавки в Ковно выглядели убогими, товар на витринах пылился месяцами за отсутствием платежеспособных покупателей. Центральные улицы были вымощены крупным булыжником, на котором нещадно трясло проезжавшие по нему экипажи. Боковые улочки утопали в грязи. Семья уездного предводителя снимала дом на боковой улочке, которая осенью представляла собой огромную лужу. Когда кто-нибудь нанимал извозчика, тот отвечал: «Если к Столыпиным желаете, лодку нанимайте, а не меня».

Полгода Столыпины проводили в Колноберже. Здесь родились четыре их дочери. Пока младшие подрастали, старшая Мария уже приступила к учебе. По ее воспоминаниям, отец часто помогал ей делать уроки: «Из арифметических задач, заданных в виде домашних работ, я, кажется, никогда ни одной не решила без помощи папа́. Промучившись целый час над бассейном, наполняющимся через две трубы, одну широкую, другую узкую, или над тем, сколько сделает в данное время поворотов большое колесо и сколько маленькое, идешь с тетрадкой и задачником Малинина и Буренина к папа́, зная, что если только он не занят экстренной работой, то отложит в сторону бумаги или книгу, возьмет твою тетрадь, испачканную десятком неправильных решений, и ласково скажет: «А ну-ка, давай подумаем вместе». Интересно, что кандидат физико-математического факультета иной раз затруднялся объяснить решение задачи из учебника арифметики: «Алгебраически я тебе сразу объясню, – говорит папа́, – а как это делается арифметически, надо подумать»[104].

Переписка П.А. Столыпина со своей женой Ольгой Борисовной рисует портрет заботливого отца и мужа. Ненадолго покидая пределы Колноберже, Столыпин писал жене почти каждый день. Свои письма на русском языке с вкраплениями французских фраз (когда речь шла о светских делах) или английских (когда это касалось денежных вопросов) он адресовал «Дуте» – так ласково он обращался к жене Ольге, а сам подписывался «Твой Петя». Он нежно перечислял имена и домашние прозвища своих дочерей: «Мысленно я с вами в Колноберже и постоянно думаю и о милой, добренькой Матиньке, и о двух пичушках: Наташе и Елене, которые, наверное, без меня пай и не подражают Marthe et Christine, и о маленькой Олечке и о херувиме Арочке. А надо всем царит мысль о моей ненаглядной, бесценной, о той, которая составляет для меня смысл и красу жизни». Он хлопочет об устройстве дома и советуется с женой: «Не взять ли мне буфетчика в Москве, Алеша очень советует; он говорит, что у него прекрасный буфетчик из Москвы, не вор и отлично уживется в провинции. Ведь наш sournois (обманщик) подает лимон в руке, или суп в умывальнике, не моргнувши»[105].

П.А. Столыпин был помещиком. Состав имений, принадлежавших чете Столыпиных, менялся. Столыпин и его супруга получили несколько родовых поместий в качестве наследства. Некоторые земли были проданы, другие, наоборот, приобретены. Например, они купили одно имение для дочери и через несколько лет отдали ей в приданое. В наиболее благоприятный для семьи момент Столыпину и его супруге принадлежало свыше 7 тысяч десятин земли в разных губерниях. Они не были такими земельными магнатами, как князья Абамелек-Лазаревы, которым принадлежало свыше 800 тысяч десятин земли, или их соседи по Ковенской губернии князья Радзивиллы, владевшие поместьями площадью 250 тысяч десятин. Тем не менее Столыпин считался довольно крупным землевладельцем. Для сравнения скажем, что в конце XX в. размер среднего крестьянского надела составлял 3,5 десятины на душу, а к 1905 г. эта цифра даже уменьшилась и составляла 2,6 десятины на душу.

Правительство поддерживало поместное дворянство, видя в нем оплот монархической власти. В основном помещичьи хозяйства были нерентабельными и паразитировали на обломках крепостнической системы. Отчасти это проявлялось во владениях Столыпиных. Глава семьи был добросовестным хозяином, лично управлявшим ковенским имением. Он имел специальные агротехнические знания и старался применить их на практике. В Колноберже велась хозяйственная деятельность. Были выстроены конюшня, амбар, овин. Для обработки полей нанимались работники, для которых по окончании страды устраивалось угощение. На одной из семейных фотографий Столыпины запечатлены на таком празднике в окружении работников. Однако большая часть земли в Колноберже отдавалась в аренду, то есть доход приносила феодальная по сути рента. Не следует думать, что так было только в Прибалтике. На рубеже двух столетий так называемая комиссия Центра провела статистическое обследование благосостояния сельского населения 45 центральных губерний России. Выяснилось, что только 21% владельцев имений сами вели сельское хозяйство, 47% сдавали землю в аренду, 32% вели хозяйство смешанным способом[106].

Если в Прибалтике Столыпины относились к помещикам, которые вели хозяйство смешанным способом, то свои владения в центральной части страны они сдавали в аренду, следуя, согласно приведенным выше данным, примеру почти половины помещиков. О.Б. Столыпина унаследовала половину родового имения Нейдгардтов в Чистопольском уезде Казанской губернии. На ее долю пришлось 4845 десятин земли. Таким образом жена Столыпина была значительно богаче мужа, являвшегося владельцем чуть более 2 тыс. десятин земли. Столыпин горячо взялся за приведение в порядок запущенного имения супруги. Он съездил в Казанскую губернию, откуда писал жене: «Насколько я теперь ознакомился с Твоим имением, мне сдается, что Ты со временем будешь богатой женщиной, особенно если проведут железную дорогу». При чтении переписки Столыпина складывается впечатление, что перед его мысленным взором стояло Середниково, где земля многократно подорожала после строительства железной дороги. Вероятно, он помнил о том, как купец Фирсанов нажил капитал от продажи леса, и деловито писал жене: «Я питаю вообще надежду продать лес значительно дороже, il fautpatienter (надо запастись терпением) и годика два еще попоститься, а потом, даст Бог, разговеемся». Разговеться не получилось. В итоге почти пять тысяч десятин приносили очень скромный доход в две тысячи рублей в год.

Ничего не вышло из планов Столыпина выгодно реализовать четыре дачи близ станции Крюково Московского уезда Московской губернии. И опять кажется, что он помнил про то, как купец Фирсанов разделил их имение на дачные участки и продал их за огромные деньги. Столыпин оптимистично писал: «Дачи надо будет продать, но, конечно, не теперь, так как дадут полцены, а со временем. Начальник станции в Крюково говорил мне, что можно будет получить до 45 тыс.»… На самом деле дачи потом удалось продать лишь за 30 тысяч.

Отдельного рассмотрения заслуживает письмо Столыпина из Акшино, родового имения князей Горчаковых в Пензенской губернии, унаследованного им после смерти матери в 1889 г. Имение площадью в 950 десятин сдавалось в аренду некоему Шаталову за 4 тыс. рублей в год. Арендатор вел хищническое хозяйство, стараясь выжать из имения последнее и не вкладывая ни копейки. О результатах такого хозяйствования Столыпин сообщал жене: «Отправился с Шаталовым в Акшино осматривать постройки. Они в ужасном виде. Шаталов говорит, что подновит их к сдаче, но верно только подмажет…» Местные крестьяне были страшно озлоблены на арендатора и ждали точно по Некрасову: «Вот приедет барин. Барин нас рассудит». Барина встречали хлебом-солью, многие крестьяне еще помнили крепостное право: «Старики становились перед мною на колени». Барин дал им три рубля на водку и посетовал: «Мужики, кажется, большие лодыри. К несчастию мордва богаче и честнее». Слова «к несчастию» не свидетельствуют о предвзятом отношении Столыпина к мордве, скорее он выражал сожаление, что русские крестьяне не добились такого же благосостояния, как их соседи из мордовской деревни. «Эти последние пришли ко мне после обеда торговать Еникеевку, которую я и не думаю продавать. Это отдельный кусок в 262 десятины. Чтобы отделаться от них, я назначил 50 тыс. рублей. Они давали 30 тысяч, а потом 35. Их аппетит так разгорелся и они без этой земли так сжаты, что я начинаю допускать возможность уплаты им со временем и 50 тысяч. Против этого я не устоял бы, так как это дало бы нам возможность выкупить все наши имения из банка»[107].

Пред нами как будто классический пример из учебника истории, изданного в советский период, когда школьникам рассказывали о полуфеодальном характере царской России. «Отдельный кусок в 262 десятины» – это типичный «отрезок», отрезанный от крестьянских наделов при отмене крепостного права. Площадь отрезков была не столь велика, но они представляли собой важные для сельскохозяйственной деятельности угодья – луга, подходы к водопою, угодья, вклинивавшиеся в крестьянские владения, и т.п. Крестьяне вынуждены были арендовать отрезки за большие деньги, что помогало держаться на плаву помещичьим хозяйствам. Столыпин прекрасно понимал ценность Еникеевки и не собирался ее продавать, надеясь на высокую арендную плату. Продать он соглашался только по непомерной цене. Для сравнения скажем, что за участок в глухом углу Пензенской губернии, куда можно было добраться только на лошадях – «утомился я от непрерывной езды», он запросил почти такую же цену за десятину, по какой были проданы подмосковные дачи около станции Крюково. Зная сложное положение крестьян – «они без этой земли так сжаты», он допускал, что они из последних сил соберут деньги. В этом случае (на самом деле сделка не состоялась) он собирался «выкупить все наши имения из банка». В этом Столыпины не отличались от большинства помещиков. Заложенные и перезаложенные в Дворянском банке имения являлись нормой. Гораздо сложнее было найти дворянское имение, свободное от долгов.

Уместно коснуться вопроса о доходах Столыпина в его бытность предводителем дворянства. Борис Федоров, бывший министр финансов Российской Федерации, специально исследовал вопрос о финансовом состоянии семьи Столыпина. Составленная им таблица доходов Столыпина показывает, что жалованье не могло покрыть расходов предводителя дворянства. Доходов от имений также не хватало. Архивные данные свидетельствуют о непрерывных заимствованиях у банков. В 1896 г. удельный вес кредитов в доходах составлял 15%, в 1897 – 28%, в 1898 – 35%, в 1899 – 50%. Столыпин брал новые кредиты, чтобы расплатиться по старым. Общий вывод, сделанный Борисом Федоровым, заключался в следующем: «Поскольку расходы Столыпиных непрерывно росли, а заниматься имениями времени у него не было, то в будущем семью могли бы ожидать крупные финансовые неприятности»[108].

Следует добавить, что финансовые неприятности Столыпиных не являлись следствием их роскошной жизни. Единственное, на что семья предводителя дворянства не жалела денег, – это на немецких, английских, французских гувернанток для дочерей и на лечение старшей дочери, у которой были проблемы со слухом. Во всем остальном Столыпины вели весьма скромный для своего круга образ жизни. Должность предводителя дворянства была сопряжена с представительскими расходами. Зато стоимость жизни в провинциальном Ковно была значительно ниже, чем в столице. Предводитель дворянства отчитываясь перед женой даже в незначительных тратах: «На пристани купил себе за 70 копеек красные татарские туфли». О.Б. Столыпина проверяла все счета. Их дочь вспоминала: «Счета эти составляли мучения моей матери, всегда до щепетильности аккуратной, но очень плохой математички: как-то выходило, что вечно копейки сходились верно, а рубли нет и то и дело призывался на помощь папа́, который с улыбкой садился за приходорасходную книгу, проверял итог и, поправив все дело, уходил снова к себе»[109]. Денежные проблемы Столыпиных объективно отражали разорение поместного дворянства.

Особенность государственного строя России состояла в том, что поместное дворянство, терявшее свою экономическую мощь, продолжало доминировать в сфере власти. Предводители дворянства занимались не только своими сословными интересами, но и выполняли важные административные функции и судебные функции. Например, Столыпин был назначен почетным мировым судьей. С этой должностью связано первое известное нам публичное выступление Столыпина. Оно состоялось в апреле 1897 г. на ковенском съезде мировых судей. Обращаясь к судьям, Столыпин произнес следующую речь: «В России умеют и привыкли говорить только члены судебного ведомства. Мы, люди служилые и помещики, умеем только писать и пахать. Поэтому попробую с грехом пополам выразить свою мысль сравнением из сельскохозяйственной жизни. Когда мы обрабатываем землю, то в процессе обработки участвуют три элемента: пассивный – сама почва и орудия обработки, плуг, активно же – пахарь – лицо, одухотворяющее работу своей мыслью, направляющей ее своей волей. Успех работы зависит от него, и он ведет хозяйство по пути сельскохозяйственной культуры. Нечто подобное мы видим и в деле народного правосудия. Народ, общество, судебные учреждения, закон представляют из себя элемент пассивный, пахарем же является судья, двигающий общество вперед по пути культуры нравственной»[110]. Сравнение правосудия с сельским хозяйством получилось несколько натянутым. Наверное, Столыпин хотел подчеркнуть близость своих обязанностей как помещика и мирового судьи. Но, знакомясь с первым публичным выступлением Столыпина, надо иметь в виду, что в будущем он стал одним из самых сильных русских ораторов, чьи яркие высказывания запомнились потомкам и были тысячекратно повторены на бумаге, высечены в камне и отлиты в металле.

В качестве предводителя дворянства Столыпину довелось исполнять некоторые обязанности, связанные с кончиной императора Александра III и вступлением на престол Николая II. «Биохроника» П.А. Столыпина отмечает, что он «подал в казначейство собранные 8 руб. 90 коп. пожертвований на памятник императору Александру III». Вклад ковенских обывателей во всенародный сбор денег на памятник почившему в бозе императору был, мягко говоря, скромным. Возможно, причина в том, что русификаторская политика Александра III пришлась не по душе литовскому и польскому населению уезда. Между прочим, в отличие от Столыпиных, Романовы только по имени оставались русскими, являясь на самом деле гольштейн-готторпской династией. Говорили, что Александр III очень обрадовался, узнав из записок Екатерины II, что настоящим отцом Павла I был Салтыков – это увеличивало долю русской крови в его жилах. На памятнике он был изображен настоящим русским богатырем с окладистой бородой. Царь восседал на толстоногом коне, стоявшем на массивном постаменте. Памятник, созданный полуитальянцем-полурусским скульптором Паоло Трубецким, вызвал бурные разногласия. Одни говорили, что колоссальная скульптура олицетворяет мощь императорской России. Другие видели в памятнике изощренную карикатуру на царя и повторяли слова: «На площади стоит комод, на комоде – бегемот, на бегемоте – обормот».

В мае 1896 г. П.А. Столыпин участвовал в коронации Николая II. По древней традиции русские цари короновались в Москве. К этому времени отец П.А. Столыпина вот уже четыре года как ушел с военной службы и занимал должность заведующего дворцовой частью, то есть был комендантом Кремля. На его плечи легла значительная часть забот об устройстве коронации, устройство помостов для гостей, ковров на Красном крыльце, украшений и иллюминации. 14 мая 1896 г. в Успенском соборе состоялась коронация. Митрополит Санкт-Петербургский Палладий, первенствующий член Святейшего Синода, поднес императору бархатную подушечку с короной. В соответствии с чином священного коронования Николай II сам возложил на свою голову Большую императорскую корону, а потом Малую корону на голову императрицы Александры Федоровны. После этого царь произнес коронационную молитву, а митрополит Палладий прочел от лица народа молитву за царя. На картине придворного художника Лаурица Туксена запечатлен момент, когда митрополит, стоя на коленях и глядя на царя в горностаевой мантии со скипетром и державой в руках, произносит слова: «…Покажи его врагам победительна, злодеям страшна, добрым милостива и благонадежна… Подчиненное ему правительство управляя на путь истины и правды…» Справа от царя стоит золотая стена придворных. Среди них должен быть П.А. Столыпин в новом мундире с золотым ключом – знаком камергера, ибо он был пожалован этим придворным чином в связи с коронацией императора.

На картине Валентина Серова изображен момент миропомазания императора. Пред Царскими вратами Николай II открыл специальный карман, сделанный на полковничьем кителе, и митрополит благоговейно помазал миром его обнаженное тело. Обряд миропомазания совершается над каждым христианином, как правило, сразу же после крещения. В принципе он не должен повторяться. Только над монархом обряд совершался дважды, и этому акту придавался особый священный смысл. Помазанник Божий возносился над простыми смертными. Наверное, никто из участников пышного торжества не подозревал, что эта коронация будет последней. Никто не знал, что рухнет казавшаяся незыблемой Российская империя. Не подозревали об этом два молодых кавалергарда, выступавшие впереди императора в качестве младшего ассистента и флигель-адьютанта при коронации, – поручик Карл Маннергейм и корнет Павел Скоропадский. И конечно, Петр Столыпин, стоявший в толпе придворных, не знал, что пять лет он будет докладывать о всех важнейших делах императору, спорить с ним, пытаться его переубедить и получит смертельную рану на его глазах.

Коронация Николая II запомнилась не цепью торжеств и парадных обедов. Через четыре дня в обиход раз и навсегда вошло страшное слово Ходынка. На Ходынском поле царь должен был встретиться со своим народом. По этому случаю в деревянных ларьках были заготовлены для бесплатной раздачи тысячи кульков с подарками: кружка с царскими вензелями, фунтовая сайка, полфунта колбасы, вяземский пряник с гербом и орехи. Подарков заготовили десятки тысяч, а на поле собралось около полумиллиона. Народное гулянье было организовано из рук вон небрежно, никто не распорядился закопать ямы на краю поля или остановить толпы людей, с ночи прибывающих за подарками. Главным распорядителем коронационных торжеств был московский генерал-губернатор. Этот пост занимал дядя царя великий князь Сергей Александрович, который, как говорили, сделал из генерал-губернаторства отдельное княжество или даже пашалык, не подчинявшийся никаким законам. Полиции, занятой охраной высоких особ, некогда было думать о простом народе. Когда в толпе разнесся слух, что буфетчики раздают подарки своим и их на всех не хватит, толпа бросилась к ларькам. Полицейское заграждение смели, началась давка, в которой, только по официальным данным, погибло свыше 1300 человек.

Министр финансов С.Ю. Витте вспоминал, что в полдень все трупы уже успели убрать, «как будто никакой особой катастрофы и не произошло». Прибыл император, оркестр на Ходынском поле играл марши. Среди прибывших на поле гостей был китайский сановник Ли Хунчжан, с которым велись переговоры о концессии на КВЖД. Китайский гость уже знал о гибели сотен людей и спросил: «Скажите, пожалуйста, неужели об этом несчастье все будет подробно доложено государю?» Витте ответил, что уже доложено. Ли Хунчжан покровительственно сказал: «Ну, у вас государственные деятели неопытные; вот когда я был генерал-губернатором Печелийской области, то у меня была чума и поумирали десятки тысяч людей, а я всегда писал богдыхану, что у нас благополучно, и когда меня спрашивали, нет ли у вас каких-нибудь болезней, я отвечал: никаких болезней нет, что все население находится в самом нормальном порядке». Приводя эту беседу в своих мемуарах, Витте заключил: «После этого замечания я подумал: ну, все-таки мы ушли далее Китая». Столыпин не оставил своих воспоминаний, поэтому мы не знаем, что он думал, узнав о ходынской трагедии, наложившей мрачный отпечаток на царствование Николая II.

Проживая в Ковно, П.А. Столыпин лишь на короткое время приезжал в Москву и останавливался в огромных кремлевских апартаментах, которые занимал его отец. Несмотря на возраст, генерал вел полноценную жизнь. Одна из комнат была отведена под музыкальный салон. Там он музицировал на своей скрипке работы Страдивари. В этом же салоне была поставлена опера «Норма», которую с большим успехом приняла изысканная публика, приглашенная генералом. Очевидно, любовь к домашнему театру была у Столыпиных наследственной, и генерал следовал стопам своего деда, владельца крепостных артистов. А.Д. Столыпин лепил скульптуры и даже участвовал в художественных выставках. В его апартаментах собирались художники и поэты, устраивались философские и богословские диспуты. Пережив жену на десять лет, генерал по-прежнему отдавал дань сердечным увлечениям. Правда, его последний роман, как говорили, был самым странным. Он увлекся дамой еврейского происхождения, вероятно, чисто платонически, и переписывался с ней на теологические темы. Как часто бывает с людьми богатырского здоровья, он заболел и умер в один день. Телеграмма о болезни отца и телеграмма о его кончине были доставлены в Колноберже одновременно. По словам дочери, П.А. Столыпин очень горевал о смерти отца. Она впервые увидела его лицо, мокрое от слез.

Генералу от артиллерии А.Д. Столыпину устроили пышные похороны. Чеканным шагом прошли части Гренадерского корпуса, которым он командовал до своей отставки. Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, которого после коронации прозвали «князь Ходынский», сказал по-французски: «Сегодня мы хороним последнего вельможу». На похороны пришло много людей, но среди них не было старого друга отца Льва Толстого. Великий писатель проповедовал идеи, которые шокировали окружающих. Незадолго до смерти генерал А.Д. Столыпин тоже удивлялся поведению графа и даже рассказывал родным забавную историю о том, как Толстой тачал сапоги. Навещая Толстого в Ясной Поляне, он часто беседовал с мужиками. Один из них показал свои сапоги и сказал, что их шил сам граф. На вопрос, хороши ли сапоги, мужик откровенно ответил: «Только в них и хорошего, что даровые, а так совсем плохи». После кончины А.Д. Столыпина писатель ничем не высказал своего сочувствия. Когда кто-то выразил удивление, что он не приехал на похороны боевого товарища, Лев Толстой сказал, что мертвое тело для него ничего не значит и он не считает достойным возиться с ним.

П.А. Столыпин был предводителем дворянства тринадцать лет. С 1889 по 1898 г. – ковенским уездным, а с 1898 по 1902 г. ковенским губернским предводителем дворянства. Его повышение свидетельствовало, что он хорошо зарекомендовал себя по службе. Во внутренних губерниях от предводителя дворянства не требовалось многого. Надо было только слыть радушным и хлебосольным хозяином, всегда готовым угостить господ дворян из самых отдаленных уголков. Но на землях бывшей Речи Посполитой приходилось быть умелым дипломатом, сглаживавшим разногласия между польской шляхтой и русскими властями. Столыпин успешно справлялся со сложной задачей. Провожая его с поста уездного предводителя, польские помещики даже преподнесли ему серебряный бокал в подарок. Столыпин был растроган и писал жене: «Мне приятно, что они стараются сделать мне удовольствие и что мне удалось внушить им добрые чувства. Достанет ли уменья и впредь не быть статистом и что-либо оставить по себе хорошее? Ведь до сих пор я служил себе просто, исполнял свои обязанности и не мудрил, а теперь надо большое уменье и уменье быть общительным, сохраняя авторитет и престиж»[111]. Один из первых биографов П.А. Столыпина отмечал, что были люди, «попрекавшие первого министра «польскими шляхетскими приемами» и по своей привычке стремившиеся открыть поляков даже в его родословной»[112]. Разумеется, эти генеалогические изыскания не имели под собой никакой почвы.

Должность губернского предводителя позволяла освободиться от массы повседневной работы. Столыпин начал уделять внимание общим вопросам, касающимся положения дел в губернии и даже за ее пределами. Он председательствовал на годичных собраниях ковенского общества сельского хозяйства и в 1901 г. сделал доклад об экспорте в Германию живого скота и мяса. С одной стороны, этот доклад был посвящен губернским проблемам: «Эпоха зернового хозяйства для нас кончилась и конкурировать с хлебом внутренних губерний наша губерния не может»[113]. С другой стороны, Столыпин затрагивал в своем докладе такие общие вопросы, как российско-германская таможенная война, проецируя ее последствия на состояние местной экономики. Еще интереснее записка, посвященная опыту страхования рабочих в европейских странах. Вопрос о страховании рабочих являлся широко обсуждаемой темой. Через два года – в 1903 г. были приняты первые правила о вознаграждении потерпевших в результате несчастных случаев, а законы о страховании рабочих появились лишь в 1912 г. Но эти правила и законы распространялись только на фабрично-заводских рабочих, о сельскохозяйственных рабочих речи не шло. Между тем Столыпин еще в 1901 г, ссылаясь на европейский опыт, писал: «Надо знать, куда мы идем? Если дело пойдет, то приведет к общему страхованию всех рабочих». Он возражал оппонентам, утверждавшим, что страхование приведет чуть ли не к социалистической организации рабочих. Столыпин предупреждал, что рабочий «готовит нам страшную месть, гораздо более страшную, чем всякое социальное движение, так как она неумолима как всякое природное движение – это уход рабочих… людские массы из тех мест, где они угнетены трудными условиями жизни, они ежедневно перемещаются в местности, где гнет материальных условий не так тяжел»[114].

Годы, проведенные в Ковно и Колноберже, были самыми спокойными и счастливыми в жизни семьи. Даже О.Б. Столыпина со временем нашла своеобразную прелесть в безмятежном провинциальном существовании. Однако тихая семейная жизнь подходила к концу. В мае 1902 г. П.А. Столыпин был назначен исполняющим обязанности губернатора Гродненской губернии. Это был большой скачок в его карьере. Примечательно, что сорокалетний Столыпин стал самым молодым губернатором в России. Высказывались разные суждения о том, кто ему протежировал. Наибольшее распространение получила версия, что протекция была оказана директором Департамента полиции Алексеем Лопухиным, товарищем Петра Столыпина по Орловской гимназии и даже его дальним родственником. Точнее было бы сказать, что назначение Столыпина, а также ряда других лиц было связано с перестановками в правительстве, которые начал новый министр внутренних дел Вячеслав Плеве. Он взял Алексея Лопухина на ключевой пост директора Департамента полиции.

Не меньшее значение, чем протекция Лопухина, имело значение содействие директора Департамента общих дел А.П. Роговича, который до перевода в столицу служил ковенским губернатором. В январе 1902 г., провожая губернатора, предводитель дворянства Столыпин произнес прочувственную речь: «Надеемся, на блестящем Вашем жизненном поприще Вам будут сопутствовать лучшие пожелания ковенского дворянства». По инициативе Столыпина дворяне собрали деньги и учредили в ремесленном училище стипендию имени А.П. Роговича. Естественно, что Рогович, которому Плеве поручил «подыскание лиц, пригодных на губернаторские посты», в числе первых кандидатов должен был назвать Столыпина. Наконец, учитывались пожелания влиятельных польских магнатов. Граф А.И. Тышкевич, чьим мнением о кандидате на пост гродненского губернатора интересовался Николай II, указал на Столыпина как приемлемого для поляков администратора. Одним словом, все мнения сошлись на Столыпине, и он получил важное назначение.

Летом 1902 г. Столыпин с семьей уехал на курорт Эльстер в Германии. Столыпин принимал грязевые ванны, которые благотворно сказались на работоспособности больной руки. Он собирался продолжить удачно начатый курс, как вдруг пришла телеграмма, незамедлительно вызывающая его в Россию. По словам дочери, «мы себе голову ломали над тем, что мог бы значить подобный вызов, не представляя себе, что речь шла о новом назначении. Грустно простились мы с папа́ и остались одни в Эльстере, теряясь в догадках и надеясь вскоре увидать отца снова с нами». Однако через несколько дней от Столыпина пришла телеграмма, разъясняющая все дело. Он сообщил, что сразу же едет на новое место службы. Семья приехала в Гродно лишь осенью и была потрясена переменой в обстановке. Вместо скромного дома в Ковно их ждал огромный дворец последнего польского короля Станислава Понятовского, отведенный под резиденцию губернатора. Предшественник Столыпина по губернаторскому посту князь Н.П. Урусов ездил по бесконечным дворцовым анфиладам на велосипеде. В сад выходило шестьдесят окон в один ряд. Кабинет губернатора был обит резными дубовыми панелями.

В России недаром бытовала поговорка «положение хуже губернаторского». Действительно, положение губернатора было крайне сложным. С одной стороны, он являлся проводником правительственной политики, с другой – должен был учитывать и защищать местные интересы. С губернатора был главный спрос, и он был главным виновником в случае какого-либо несчастья вплоть до природных катастроф, если не принял деятельных мер для их предотвращения. Какие представления о роли губернатора имел Столыпин? Вопреки утверждению дочери, которая не была осведомлена о подоплеке событий, он явно заранее готовился к новому витку своей карьеры. На это, в частности, указывает «Докладная записка П.А. Столыпина по вопросу местного самоуправления в неземских губерниях». Появление записки было связано с проектом Министерства внутренних дел распространить земство на Западные губернии. Проект разослали для ознакомления всем заинтересованным лицам, и Столыпин, как ковенский губернский предводитель дворянства, откликнулся объемной запиской. Ни одно из его предложений не было принято. Записка предводителя, равно как и министерский проект, была положена под сукно. Но труд Столыпина не пропал даром, так как его имя стало известно Плеве и министр оказался подготовленным к рекомендации Лопухина и Роговича.

При чтении записки складывается впечатление, что ее автор, так сказать, «перерос» рамки предводительской должности, которую занимал 13 лет, и был готов к более широкому полю деятельности. Хотя записка посвящена введению земства, Столыпин коснулся некоторых других вопросов, в частности изложил свое видение губернаторских полномочий: «Начальник губернии должен, конечно, иметь широкую точку зрения, намечать вопросы общего хозяйственного значения, но руководить разрешением всех мелочных хозяйственных вопросов было бы для него лишним и непроизводительным трудом». Предводитель дворянства подчеркивал, что вмешательство администрации в хозяйственную жизнь вредно, так как поставит развитие отдельных отраслей в зависимость от личных склонностей губернатора: «Так, одна губерния может покрыться каменными мостами, другая сетью телефонов или элеваторов и т.п.»[115].

Мысли Столыпина по этому поводу удивительно напоминают сатиру М.Е. Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши». Писатель сам был вице-губернатором и со знанием дела описал российских помпадуров, то есть губернаторов. В одном из очерков приведен спор двух героев о Быстрицыне, помещике, прославившемся успехами в сельском хозяйстве и назначенном помпадуром в Паскудск. Параллель интересна тем, что призванный на губернаторский пост реформатор собирается ликвидировать крестьянскую общину. Кстати, сатирические очерки были впервые опубликованы в 1864 г., и уже тогда вопрос об общине стоял на повестке дня. Реформаторские намерения нового помпадура вызывают прилив энтузиазма у одного героя очерков и скепсис у другого:

« – Ну, хорошо, – сказал он, – ну, Быстрицын упразднит общину и разведет поросят…

– Не одних поросят! Это только один пример из множества! Тут целая система! скотоводство, птицеводство, пчеловодство, табаководство…

– И даже хреноводство, горчицеводство… пусть так. Допускаю даже, что все пойдет у него отлично. Но представь себе теперь следующее: сосед Быстрицына, Петенька Толстолобов, тоже пожелает быть реформатором а-ля Пьер ле Гранд. Видит он, что штука эта идет на рынке бойко, и думает: сем-ка, я удеру штуку! прекращу празднование воскресных дней, а вместо того заведу клоповодство!

– И опять-таки преувеличение! Клоповодство! Преувеличение, душа моя, а не возражение!

– Хорошо, уступаю и в этом. Ну, не клоповодством займется Толстолобов, а устройством… положим, хоть фаланстеров. Ведь Толстолобов парень решительный – ему всякая штука в голову может прийти. А на него глядя, и Феденька Кротиков возопиет: а ну-тко я насчет собственности пройдусь! И тут же, не говоря худого слова, декретирует: жить всем, как во времена апостольские живали!»

Столыпин прекрасно знал русскую литературу, несомненно, читал он и Салтыкова-Щедрина, хотя тот не относился к числу его любимых авторов. Вступая на новое поприще, он не хотел быть помпадуром или глуповским градоначальником, чьи административные таланты исчерпывались громким криком «Разорю!». На посту гродненского губернатора Столыпин снискал уважение местных жителей. Уездный предводитель дворянства А.А. Ознобишин вспоминал: «Личность его была обаятельна. При беседе с ним чувствовалась вся сила его светлого, ясного ума, и невольно являлось к нему чувство расположения и уважения»[116].

Гродненская губерния имела пестрый национальный состав. Наряду с русскими (белорусами) проживало большое количество поляков и евреев. Как уже отмечалось, Столыпин имел неплохие отношения с поляками. Он также не считал разумным отстранять от общественной деятельности евреев. В упоминавшейся докладной записке о введении земства в западных губерниях Столыпин писал: «Не знаю, будут ли допущены и евреи. Но полагаю, что известное ограниченное их число, например 1 или 2 гласных на губернию, могло бы быть даже полезно, как это доказала практика городских дум: евреи, не имея преобладания, могут лишь давать хорошие практические советы: если же принять во внимание громадное количество еврейского населения в черте еврейской оседлости, то полное их отстранение было бы едва ли даже справедливым»[117]. Вместе с тем Столыпин в качестве губернатора проводил традиционную для русских властей политику продвижения «русского начала» в западных губерниях, причем проводил ее с первого до последнего дня в буквальном смысле слова. Сразу же после прибытия в Гродно он настоял на закрытии Польского клуба, в стенах коего, по мнению губернатора, господствовали «повстанческие настроения», а в последние дни своего губернаторства защищал полицейских чинов, арестовавших зачинщиков выступления в Белостоке: «Это выходка молодых, нахальных жиденят: они будут продолжаться, но при наличности громадного в Белостоке гарнизона они не опасны. Опасным я считаю, однако, потакание еврейской молодежи к беспорядкам посредством безнаказанности и дискредитирования действий полиции»[118]. Следует отметить, что уже в бытность Столыпина премьер-министром напряженные отношения между еврейским населением и солдатами местного гарнизона вылились в так называемый Белостокский погром 1906 г.

Должность гродненского губернатора имела привлекательную особенность, которой завидовали все другие губернаторы. В пределах Гродненской губернии находилась знаменитая Беловежская пуща, куда почти каждое лето приезжали поохотиться русские цари, приглашенные ими иностранные монархи, члены императорской фамилии и придворные. В Охотничьем дворце в Беловеже под остроконечными крышами и шпилями собиралось блестящее общество. Здесь в неформальной обстановке принимались важнейшие решения, проводились закулисные переговоры с коронованными особами. Хотя, конечно, столь судьбоносных решений, как роспуск союзного государства, в царском охотничьем дворце не принимали. Гродненский губернатор, по долгу службы встречавший и провожавший августейших гостей, приобщался к высокой политике. Николай II унаследовал фамильную страсть Романовых к охоте. Даже на прогулках в окрестностях столицы он не расставался с винтовкой и стрелял по любой живности, попавшейся на глаза. По подсчетам И.В. Зимина, царь только за шесть лет застрелил 3786 бродячих собак, 6176 кошек и 20 547 ворон[119]. Однако настоящая царская охота начиналась в Беловежской пуще, где водились зубры. Только коронованным особам дозволялось охотиться на этих редких зверей. Во дворце короля Станислава Понятовского стояло чучело огромного зубра, пугавшее губернаторских детей. Николай II за пятнадцать лет застрелил 104 зубра. Рекордным был 1903 год, когда царь убил 12 зубров[120]. Столыпин избежал соучастия в жестокой бойне. Судя по «Биохронике», он встречал великих князей, но рекордная высочайшая охота состоялась, когда он уже покинул Гродненскую губернию. Впрочем, ему приходилось заниматься делами Беловежской пущи, например, решать вопрос о переселении местных крестьян, засыпавших губернатора жалобами на зубров, которые травили их посевы.

П.А. Столыпин говорил, что его пребывание в Гродно походило «на прекрасный сон и как сон оно было слишком коротковременным». Он пробыл гродненским губернатором всего восемь с половиной месяцев. В феврале 1903 г. Столыпина вызвал министр внутренних дел В.К. Плеве. Министр объявил, что посылает его в Саратов. Назначение губернатора являлось прерогативой императора, но Плеве в своем министерстве вел себя полным хозяином. Некогда Столыпины владели имением в Саратовской губернии, потом оно было продано и связи с Поволжьем утрачены. Поэтому Столыпин попросил оставить его в Гродно, рядом с Колноберже и поместьями родственников. Плеве ответил суровой отповедью: «Меня ваши личные и семейные обстоятельства не интересуют, и они не могут быть приняты во внимание, я считаю вас подходящим для такой трудной губернии и ожидаю от вас каких-либо деловых соображений, но не взвешивания семейных интересов»[121].

Столыпин с тяжелым сердцем был вынужден подчиниться предложению, сделанному в форме приказа. Плеве недаром назвал Саратовскую губернию трудной. Обширная территория с многонациональным населением, малоземельные крестьяне по соседству с богатейшими помещиками, имевшими черноземные угодья, десятки тысяч всегда готовых к волнениям грузчиков в волжских портах – все это создало губернии печальную славу. Как раз в это время у Столыпиных родился долгожданный сын Аркадий, и семья губернатора надолго задержалась в Колноберже. Столыпин сообщал жене о том, как идет ремонт губернаторского дома в Саратове: «Дутик сладкий, сейчас из дому – все тороплю, тороплю. И все разные досады: в классной не хватает 9 кусков обоев, из Москвы не высылают дверных ручек и т.п.». О служебных делах он сообщал скупо: «Что Тебе писать про себя? Кроме службы, ничего… Приходится очищать полицию и всех подтягивать. Завтра воскресенье – еду дня на два в уезд тоже пробирать полицию». Еще одно письмо: «Теперь у меня 3 дня очень занятых – созываю съезд исправников. В воскресенье буду их кормить завтраком: 10 исправников, полицмейстер, 2 советника, Кнолль, чиновн[ик] особ[ых] поруч[ений], вице-губернатор. Придется из гостиницы брать посуду и лакея. Скучно все без Тебя». Между прочим, губернатор жаловался жене на нехватку денег: «Я боюсь тратить лишнее. Тут все так дорого, или я неумел. Вчера обедало 2 человека и счет поваришки 9 р[уб]. 65 к[оп]. А обед из 4 блюд и пирожное, компот из яблок с черносливом»[122].

1904 год принес войну на Дальнем Востоке. Столыпин старался пробудить в своих подчиненных дух патриотизма. Под покровительством губернатора был организован отряд Красного Креста, отправившийся на театр военных действий. Столыпин призывал жертвовать на помощь раненым воинам, произносил речи о том, что каждый сын России обязан встать по зову сердца на защиту Родины. Но в кругу семьи он, по воспоминаниям старшей дочери, откровенно говорил, что русский мужик не может идти радостно в бой за какой-то неведомый ему Порт-Артур на краю света: «Грустна и тяжела война, не скрашенная жертвенным порывом». 8 марта 1904 г. саратовский губернатор был принят императором Николаем II. Аудиенция у императора считалась величайшей честью, но примечательно, что Столыпин сообщал об этом жене без всякого верноподданнического пафоса: «Дорогая зазнобушка моя, пишу Тебе после завтрака. Утром представляли Государю, который был крайне ласков и разговорчив: говорили про губернию, про пробудившийся патриотизм, спрашивал про Сашу. Закончил уверенностью, что все в губернии при мне пойдет хорошо. Вчера получил Твое письмо, в котором Ты пишешь про синюю юбку Мате. Постараюсь все сделать»[123].

Совсем иначе Столыпин описывал проезд Николая II через станцию Кузнецк Саратовской губернии в конце июня 1904 г. Царский поезд сделал остановку всего на десять минут, но это событие всколыхнуло губернию. Все хотели представится императору, попасть в число счастливчиков, которых представлял царю губернатор. На следующий день Столыпин писал жене: «Все еще восторг от проезда Государя не прошел. Народ стоял на несколько верст по пути и кричал «ура», а Государь у окна кланялся… О том, что монархические чувства тут сильны, можешь судить по тому, что г-жа Билетова после рукопожатия Государя сейчас же надела перчатку, чтобы как можно дольше не мыть руки, а к жене предводителя подошел студент, прося поцеловать руку, которую пожал Государь. Если бы Государь проехал даже по Балашовскому уезду, он увидел бы, что народ в огромном большинстве царелюбив и самоотверженно предан». Николай II принял саратовского губернатора в царском поезде. Столыпин писал жене: «…я никогда не видел его таким разговорчивым. Он меня обворожил своею ласкою. Расспрашивал про крестьян, про земельный вопрос, про трудность управления. Обращался ко мне, например, так: «Ответьте мне, Столыпин, совершенно откровенно». Поездкою своею он очень доволен и сказал: «Когда видишь народ и эту мощь, то чувствуешь силу России». Но всего в письме и не напишешь. В заключение Государь мне сказал: «Вы помните, когда я Вас отправлял в Саратовскую губернию, то сказал Вам, что даю Вам эту губернию «поправить», а теперь говорю – продолжайте действовать так же твердо, разумно и спокойно, как до сего времени»[124]. Царь не отдавал себя отчета в том, что в империи далеко не все так спокойно, как хотелось бы властям. Всего через полгода в стране разразилась революция, поставившая под удар существование монархии.

1905 год начался с Кровавого воскресенья 9 января и был продолжен убийством 4 февраля великого князя Сергея Александровича. Террорист Янек Каляев подкараулил великого князя на территории Кремля и метнул бомбу в его карету. Самым страшным было сочувствие общества этому убийству. Москвичи весело шутили, что Сергей Александрович впервые в жизни «пораскинул мозгами». Столыпин испытывал совершенно иные чувства, которыми поделился с женой: «Уехал я из Москвы под грустным впечатлением, проехав мимо места убийства великого князя». Морское сражение у острова Цусимы, в котором погибла 2-я Тихоокеанская эскадра под командованием адмирала З.П. Рожественского, было воспринято революционной частью общества как приговор царизму. Цусима повергла Столыпина в глубокую печаль. Он писал жене: «Какое горе – поражение Рожественского. Конец всему! И ведь подумать только, есть такие русские, которые радуются этому факту»[125].

Неудачи в Русско-японской войне привели к быстрому развитию внутриполитического конфликта. Интересно сопоставить два всеподданнейших отчета саратовского губернатора за 1903 и 1904 гг. В первом из них Столыпин докладывал императору Николаю II о благополучном положении во вверенном ему крае. Нарушения порядка редки и своевременно пресекаются: «Агентурным путем были получены сведения, что в селе Шепелевке, где произошло 12 поджогов, образовался кружок, собирающийся для чтения преступных изданий и задавшийся целью жечь землевладельца. Немедленно прибыв в с. Шепелевку с отрядом 40 казаков, я собрал сход и арестовал всех 16 человек заподозренных». Губернатор отмечал, что беспорядки наблюдаются главным образом там, где крестьянин не может выбиться из нищеты. При этом он различает причины нищеты татарского и русского населения. Подавленность экономического положения татар, по мнению губернатора, объяснялась «их распущенностью и леностью». Наделы они сдавали в аренду, «на лето отправляются с семьями бродить за Волгу, а зиму отдыхают дома. Причем с них и повинности взыскать невозможно, так как кроме самовара и подушек с перинами у них ничего нет». Совершенно другая причина бедности, утверждал Столыпин, у русских крестьян. Их бедой являлось малоземелье: «Крестьяне только при полных урожаях всех хлебов покрывают сбором урожая все свои потребности, а малейшие колебания в сторону неурожая вызывают нужду»[126].

Менее оптимистично звучал всеподданнейший отчет за 1904 г. Саратовский губернатор указывал на «отсутствие в народном сознании революционных идей», но одновременно констатировал «коренное неустройство в крестьянской жизни». Он отмечал «бурные события в деревнях, являющиеся грозным предостережением», а также «то общественное движение, которое поднялось в России осенью минувшего года». Столыпин имел в виду «банкетную» или «закусочную» кампанию осени 1904 г., проводившуюся под предлогом празднования юбилея судебной реформы. Участники банкетов (врачи, учителя, адвокаты, земские деятели) произносили антиправительственные речи, принимали петиции с требованием конституции и политических свобод. Столыпин упоминал, что в Саратовской губернии банкетная кампания вышла за рамки городов: «Были попытки устраивать такие банкеты и в селах под предлогом елок и публичных чтений в общественных помещениях»[127].

Всеподданнейший отчет за 1905 г. не был подготовлен, так как саратовскому губернатору было не до отчетов. О том, что происходило в губернии, мы можем судить либо из докладов и телеграмм губернатора Министерству внутренних дел, либо из его личной переписки с женой О.Б. Столыпиной. Эта переписка особенно впечатляет, поскольку Столыпина не сдерживали служебные формальности и он иногда позволял себе проявить эмоции. Он откровенно называл происходившее «пугачевщиной». Когда-то во времена Пугачевского бунта один из представителей боковой линии рода капитан Данила Столыпин был зверски убит пугачевцами в Краснослободске. С тех пор в семье сохранились рассказы о подземных пещерах, в которых тщетно пытались укрыться от расправы помещики. Теперь Столыпин воочию увидел русский бунт, бессмысленный и беспощадный. «Про уезд лучше не писать Тебе, – сообщал он жене, – две усадьбы сожжены и разграблены так, что пахать можно… Крестьяне хотят идти жечь и грабить дальше, но посланные мною драгуны остановили движение своим появлением… Помещики в панике отправляют в город имущество, жен и детей. В других уездах тоже вспыхивает то тут, то там. Еле поспеваешь посылать войска, которых мало…»[128]

Аграрными волнениями были охвачены 175 из 281 волости Саратовской губернии. Столыпин мчался от одной мятежной деревни к другой. Один из земских начальников оставил воспоминания об этих поездках. Надо отметить, что старый чиновник был ретроградом, которого до глубины души возмущали либеральные замашки молодого губернатора. Он с негодованием писал, что в селе Ключи крестьянские уполномоченные разговаривали с губернатором в самом грубом тоне, а он кивал головой и обещал прибавку земли. С тем большим удовольствием земский начальник описал финал поездки. В селе Большая Капель крестьяне, по его словам, «дерзко начали предъявлять Столыпину такие невероятные требования главным образом по съему земли в экономии княгини Гагариной, что Столыпин, наконец, не выдержал и разразился относительно их бранью, называя негодяями и мерзавцами. Крестьяне, видимо, не ожидали этого и сразу опешили»[129].

К аграрным волнениям добавились проблемы с саратовским земством, которое традиционно считалось либеральным и фрондирующим. Летом 1905 г. в Поволжье свирепствовала холера. Тем не менее земские деятели не прекращали борьбу с губернатором. «А господа земцы готовят сюрпризы, – писал Столыпин, – врачи Балашовского уезда решили, что недовольны тем, что я не исполнил их требований, и все с 15 июля выходят в отставку – бросают больницы, амбулатории, уходят и все 40 фельдшеров. К ним присоединяются 3 уезда, а затем, вероятно, вся губерния». В результате губернатору пришлось спасать забастовавших врачей. Саратовский земский деятель Николай Львов вспоминал, как вместе с медиками укрылся в балашовской гостинице: «Рассвирепевшие буяны ломились в ворота гостиницы и, выломав их, ворвались во двор, ища свои жертвы… Приехал губернатор. Из окон моей комнаты было видно, как начальник губернии вошел в толпу и что-то говорил ей… Затем губернатор поднялся наверх и заявил, что те, кто собрался ехать, могут в полной безопасности отъезжать. «Ни один волос на вашей голове не будет тронут» – эти слова губернатора врезались в мою память»[130].

Столыпин вывел из-под удара врачей с опасностью для собственного здоровья, что он по мере возможности пытался скрыть в телеграмме супруге: «Сегодня в Балашове погромчески настроенная толпа [напала] на врачей, которых мне всех удалось спасти, несколько врачей избито, два дома разгромлены. Защищая врачей, я получил незначительный ушиб пальца. Совершенно здоров!»[131] На самом деле Столыпин получил не пустяковый ушиб пальца. Камень, брошенный из толпы, попал в больную правую руку, и с той поры она стала работать гораздо хуже. Балашовская история имела характерное продолжение. Столыпин отправил земских служащих в безопасное место, дав им сильный конвой. Но казаки разделяли настроение погромной толпы. По дороге конвоиры выпороли врачей нагайками. Об этом возмутительном случае саратовский губернатор доложил царю. На полях доклада Николай II дал такую оценку поступку конвоиров: «Очень хорошо сделали!»

Осень 1905 г. принесла новые тревоги. О положении в самом Саратове можно судить по телеграмме за подписью П.А. Столыпина, адресованной министру внутренних дел А.Г. Булыгину от 16 октября 1905 г.: «Сегодня [в] загородной роще близ товарной станции собралась толпа рабочих и интеллигентов до трех тысяч человек, между которыми вооруженные ружьями, револьверами кольями и кистенями. Решено было двинуться на город для вооруженной демонстрации и [с] песнями революционного содержания… Депутация городских и земских гласных обратилась ко мне с просьбой не прибегать к силе, считая демонстрацию безвредной. Ответил, что приму самые крайние меры, но никакого шествия и демонстрации не допущу»[132].

Решительность Столыпина сочеталась с пониманием необходимости уступок. Он писал об этом жене: «Теперь нужна большая осторожность и надо очень считаться с общественным настроением – в начале революций надо, наравне с твердостью, уметь вселить доверие всех слоев, не перешедших еще открыто на сторону противников правительства»[133]. Манифест 17 октября 1905 г. возвестил о таких уступках. Российским подданным были дарованы «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». По отзывам очевидцев, Столыпин неприязненно отнесся к этому акту. И действительно, царский манифест не принес долгожданного успокоения. Наоборот, сразу же после получения известия о манифесте по российским городам начались антиправительственные демонстрации. В противовес им через несколько дней прошли патриотические манифестации, которые во многих местах вылились в погромы. Когда по России прокатилась волна погромов, Столыпин был за пределами Саратовской губернии. В Саратове погром продолжался два дня. Даже враги признавали, что положение изменилось после возвращения губернатора. Руководитель подпольной организации РСДРП В.П. Антонов писал: «По приезде Столыпина (он был в отпуске) 21 октября войска были приведены в действие и стали разгонять громил… Получилось впечатление, что погром прекращен Столыпиным…»[134] Антонов не преминул добавить, что на самом деле Столыпин являлся тайным организатором погрома. Но эту оценку надо списать на большевистские убеждения автора. По приказу губернатора войска открыли огонь и убили 3 и ранили 18 погромщиков. По сравнению с прямым пособничеством властей в других городах поведение Столыпина выглядело необычным. Шурин Столыпина одесский градоначальник Д.Б. Нейдгардт в те же дни издевательски отвечал депутации, умолявшей прекратить погром: «Ничего не могу поделать. Вы хотели свободы? Вот вам жидовская свобода!»

Для усмирения аграрных волнений в Саратовскую губернию были прислан генерал-адъютант В.В. Сахаров, бывший военный министр. Он остановился в доме губернатора. 22 ноября 1905 г. к нему на утренний прием явилась молодая скромная женщина и подала прошение. Сахаров внимательно прочитал бумагу. Это был смертный приговор от имени партии эсеров. Когда он вскинул глаза на миловидную посетительницу, она выхватила из дамского ридикюля револьвер и застрелила генерала. В тот день семья Столыпина возвращалась из Колноберже. «Можно себе представить чувство, с которым мы въезжали в дом, откуда за два часа до того вынесли тело убитого», – вспоминала дочь губернатора. И опять проявилось сочувствие публики к террору. Девушка отказалась назвать свое имя, и лишь потом выяснилось, что она была Анастасией Биценко, членом летучего боевого отряда эсеров. Ее тюремную камеру завалили цветами, а когда ее везли на каторгу, на вокзале солдаты приветствовали террористку долгим несмолкаемым «Ура!»[135]. Петербургский сатирический журнал откликнулся на смерть генерала Сахарова веселым сообщением: «Саратовская губерния объявлена неблагополучной по диабету (сахарная болезнь). Там уже наблюдался один смертный случай»[136].

Столыпин не боялся смерти от рук террористов, но в его письмах проскальзывала мысль о том, что лишь бы пережить это время и уйти в отставку: «Довольно я послужил, больше требовать с одного человека нельзя». Лишь в начале 1906 г. аграрные беспорядки пошли на спад, но успокоение было весьма относительным. Если в 1905 г. в Саратовской губернии произошло 854 крестьянских выступления, то в 1906 г. – 535. Было сожжено более трети помещичьих имений. Впоследствии недоброжелатели Столыпина подсчитали, что по этому показателю Саратовская губерния превзошла все остальные. Тем не менее у местного административного аппарата Столыпин пользовался огромным авторитетом, сохранившимся даже после его ухода с губернаторской должности. Об этом свидетельствует жандармский офицер, уже не заставший Столыпина в Саратове: «В то время имя Столыпина еще не прогремело на всю Россию, но в Саратове оно было окутано ореолом лучшего из губернаторов, и его преемнику, которого я застал на должности саратовского губернатора, только что до моего приезда вступившему в отправление своих обязанностей, графу Татищеву, приходилось долго испытывать на себе неудобство сравнения. А граф Татищев был далеко не заурядный губернатор!»[137]

Саратовская городская дума, «движимая чувствами живейшей признательности и глубокой благодарности», единогласно приняла решение поместить в зале заседаний портрет Столыпина как почетного гражданина города. Портрет был заказан Илье Репину. С портретом связана легенда, которых так много вокруг имени Столыпина. Говорили, что портреты кисти Репина приносят несчастье. Кто-то из богемы, ненавидевший царского министра, якобы цинично предложил: «Надо написать Столыпина». Знаменитый художник долго не хотел брать заказ, предлагал своих учеников Коровина или Кустодиева, но городская дума требовала именно Репина, и в конце концов он согласился. Легенда – это всего лишь легенда, но на портрете, написанном Репиным в 1910 г., Столыпин изображен на фоне кроваво-красных портьер.

В Петербурге высоко оценивали действия Столыпина. Он получил высочайшую благодарность за успокоение края. О нем начали поговаривать как о кандидате на более высокий пост. Имя Столыпина называли в числе претендентов на пост министра внутренних дел, когда С.Ю. Витте формировал Совет министров. Впрочем, на этот раз молодому губернатору предпочли опытного П.Н. Дурново. Столыпина это не волновало. Когда жена поинтересовалась о чьем-то назначении, он устало отмахнулся: «Не знаю. Я за газетами не слежу теперь, да и считаю теперь всякое назначение и повышение наказанием».

На графа С.Ю. Витте, получившего графский титул за заключение мира с Японией, многие смотрели как на спасителя России. Саратовский губернатор не разделял таких иллюзий. Его дочь вспоминает один разговор с отцом. Она уже была взрослой, у нее пробудился интерес к политике: «Этой зимой моим кумиром стал почему-то Витте. Я преклонялась перед его умом и восхищалась, как можно лишь восхищаться в двадцать лет, всеми его мероприятиями, проектами, его словами… Раз, когда я сказала папа́ целую тираду в этом духе, он мне ответил: «Да, человек он очень умный и достаточно сильный, чтобы спасти Россию, которую, думаю, можно еще удержать на краю пропасти. Но боюсь, что он этого не сделает, так как, насколько я его понял, это человек, думающий больше всего о себе, а потом уже о Родине. Родина же требует себе служения настолько жертвенно-чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует всю работу»[138]. Как и предполагал Столыпин, граф Витте оказался не на высоте. Его кабинет просуществовал около полугода. В апреле 1906 г. С.Ю. Витте подал в отставку. Новым председателем Совета министров был назначен Иван Логгинович Горемыкин.

Горемыкин предложил на пост министра внутренних дел Столыпина. Существуют самые различные объяснения решения, принятого Горемыкиным. Сам Горемыкин был назначен главой правительства, поскольку царь не сомневался в его преданности самодержавному принципу. Кроме того, на протяжении многих лет Горемыкин являлся ярым противником Витте, что не могло не импонировать Николаю II, подозревавшему Витте во всяческих кознях. Разумеется, царь отдавал себе отчет в том, что лично преданный ему Горемыкин не является государственным деятелем масштаба отправленного в отставку Витте. Он был типичным высокопоставленным бюрократом, бесстрастным и равнодушным ко всему, что выходило за рамки канцелярской службы. Подчиненные за глаза называли Горемыкина не «Ваше Высокопревосходительство», а «Ваше Высокобезразличие». Николай II понимал, что Горемыкину нужны энергичные помощники, и советовал при формировании кабинета присмотреться к молодым и хорошо зарекомендовавшим себя губернаторам.

Рассказывая о назначении Горемыкина, воспользуемся мемуарами В.И. Гурко[139]. Поскольку эти мемуары будут использоваться неоднократно, следует сказать несколько слов об их авторе. Владимир Гурко был сыном генерал-фельдмаршала, вместе с которым прошел Русско-турецкую войну отец Столыпина. В 1906 – 1907 гг. Гурко был товарищем (заместителем) министра внутренних дел, но потом его блестящую карьеру разрушил громкий скандал, вынудивший подать в отставку. В эмиграции он издал мемуары, в которых была дана хлесткая и беспощадная характеристика высшего бюрократического мира. Мемуары Гурко не менее яркие, чем воспоминания Витте, но, пожалуй, еще более субъективные. Это обстоятельство надо учитывать, тем более что карьера Гурко завершилась именно при Столыпине и он довольно пристрастен к нему. С другой стороны, Гурко был отлично осведомлен о всех подводных течениях, связанных с назначением и увольнением сановников.

Если верить мемуарам, Горемыкин совершенно не знал Столыпина. В разговоре с Гурко он упомянул, что царь назвал имя Столыпина и попросил дать ему характеристику. Гурко всего однажды встречался со Столыпиным: «Произвел он на меня тогда впечатление человека неглупого, но вместе с тем и не выдающегося, не умеющего даже плавно излагать факты и соображения». Зато Гурко дал отзыв, что личная репутация Столыпина безупречна. Через некоторое время Горемыкин сообщил, что император склоняется к кандидатуре смоленского губернатора Н.А. Звегинцова, и попросил сравнить его со Столыпиным. Смоленского губернатора Гурко знал хорошо и доложил во всех подробностях: «На это я ответил, что между этими двумя лицами выбирать не приходится. Звегинцов по общим отзывам весьма не глупый и ловкий человек, но в денежном отношении пользуется весьма плохой репутацией. Будучи предводителем одного из уездов Воронежской губернии, он растратил суммы губернской дворянской [опеки], а ныне по должности смоленского губернатора слывет за взяточника».

Конечно, не стоит думать, что Гурко был главным человеком, открывшим Столыпину путь в большую политику. На эту роль впоследствии претендовали многие: от товарища министра внутренних дел до дуумвирата филера и мелкого газетчика, о чем будет рассказано в следующей главе. Однако из мемуаров Гурко можно уяснить, что кандидатура Столыпина была названа Николаем II, а окончательный выбор пал на него ввиду его личной честности и безупречной репутации.

Саратовский губернатор был вызван в столицу. Вечером 25 апреля 1906 г. Столыпина пригласили на аудиенцию в Царское Село. Император принял Столыпина после Горемыкина и объявил, что назначает его на пост министра внутренних дел. Столыпин вспоминал, что откровенно высказал царю свои опасения, заключавшиеся в том, что взять накануне открытия I Государственной думы провинциального губернатора и противопоставить его сплоченной и организованной думской оппозиции – значит обречь министерство на неуспех. Столыпин предупредил Николая II о том, что либералы будут настроены против него. Закончил он свою краткую и взволнованную речь словами, что примет министерский пост только по повелению государя, которому, как верноподданный, обязан отдать жизнь. Николай II помолчал секунду и сказал: «Приказываю Вам, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю Вас – это на пользу России». Столыпин ответил, что повинуется монарху, и облобызал его руку. На следующий день он писал жене: «Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что он поддержит, вразумит меня. Господи, помоги мне»[140].

Глава 3

«Не запугаете!»

Столыпин был призван к власти в тяжелейший для России период, когда власть и общество находились в состоянии войны. Борьба шла по всем направлениям от обличительных речей в Государственной думе до жестоких террористических актов, уносивших десятки жертв. Столыпин мужественно противостоял разрушительному движению. С думской трибуны он произнес знаменитые слова «Не запугаете!», обращенные к силам, взявшим курс на конфронтацию. Эти слова стали лейтмотивом деятельности Столыпина на посту Председателя Совета министров и министра внутренних дел Российской империи. В этой главе мы попытаемся осветить разнообразные аспекты деятельности Столыпина, связанные с Государственной думой и борьбой с революционным движением.

Министр внутренних дел

43-летний Столыпин был новичком в Петербурге. Седовласые сановники втихомолку поговаривали, что ему не хватает государственной широты. К тому же чинопроизводство не поспевало за стремительным восхождением Столыпина по служебной лестнице. Дочь П.А. Столыпина вспоминала, что министерский лакей, впервые помогавший облачиться новому министру, спросил: «Где лента его Высокопревосходительства? Лента где?» Саратовский слуга обиженно ответил: «Никакой ленты у нас нет, Петр Аркадьевич не генерал». Привыкший к службе у старых сановников, лакей не мог себе представить, что у министра еще нет орденской ленты. Столыпин имел чин действительного статского советника, тогда как многие из его подчиненных были тайными советниками или полными генералами. В первое время на заседаниях Совета министров Столыпин предпочитал помалкивать, а когда заговаривал, опытные сановники с усмешкой переглядывались, заслышав провинциальные обороты: «у нас в Саратове», «у нас в Гродно». Но Столыпин быстро вникал в масштаб задач, стоявших перед российским правительством.

Приступая к рассказу о деятельности П.А. Столыпина на высших государственных постах, неизбежно задаешься вопросом, с каким идейным багажом он приступил к выполнению возложенных на него обязанностей. Ни до, ни после своего назначения в правительство Столыпин не имел случая изложить свое кредо в систематизированном виде. Впоследствии ряд его мыслей нашли отражение в речах, произнесенных с трибуны Государственной думы и Государственного совета. Но о его политических взглядах до появления в Петербурге можно судить только по нескольким запискам и отчетам, среди которых особенно важны два уже цитировавшихся всеподданнейших отчета, подготовленные на посту саратовского губернатора, а также по отдельным замечаниям в личной переписке. В письме к жене Столыпин заметил: «Я ведь первый в России конституционный министр внутренних дел»[141]. В этих словах сквозило некоторое недоумение, так как он оказался в роли конституционного министра явно не по своей воле.

Обычно молодое поколение исповедует более либеральные, а иногда и гораздо более радикальные взгляды, чем их отцы и деды. Например, главный организатор цареубийства 1 марта 1881 г. Софья Перовская была внучкой министра внутренних дел и дочерью петербургского военного губернатора. В случае со Столыпиным все произошло прямо противоположным образом. Мы видели, что его дед Д.А. Столыпин был близок к декабристам и одобрял их конституционные проекты, причем, судя по его дружбе с Павлом Пестелем, склонялся к наиболее радикальному варианту, воплощенному в Русской Правде. Заметим, что отец П.А. Столыпина, в отличие от его деда, не увлекался конституционными проектами и всю жизнь был верноподданным монархистом. Вместе с тем генерал А.Д. Столыпин, друживший с Львом Толстым и имевший обширные знакомства среди творческой интеллигенции, говорил, что его сыновья гораздо правее, чем он сам. Действительно, в третьем поколении не наблюдалось ни малейших поползновений к вольнодумству. Старший сын – Петр Столыпин в студенческой молодости избежал увлечений радикальными идеями, что было обычным явлением даже для самых благонамеренных в будущем людей. Младший – Александр Столыпин, ставший журналистом, сотрудничал в консервативной газете «Новое время».

В начале XX в. такие течения русской общественной мысли, как славянофильство и западничество, уже были размыты, и Столыпина нельзя было считать принадлежащим к какому-то из этих направлений. Для сравнения скажем, что предыдущий глава правительства С.Ю. Витте в молодости испытал сильное влияние славянофильских идей, а в зрелые годы стал сторонником теории национальной экономики Ф. Листа. Нам неизвестно имя мыслителя, который оказал бы такое же воздействие на мировоззрение Столыпина. Вероятно, он был знаком с трудами Д.А. Столыпина, хотя бы потому, что тот являлся его родственником, но нет никаких сведений, что П.А. Столыпин увлекся позитивистской теорией О. Конта, которую популяризировал его двоюродный дядя.

Столыпин не отвергал западный опыт и даже пристально его изучал, но в основном в экономической и отчасти в социальной сферах. Последнее, кстати говоря, было достаточно смелым поступком, так как страхование рабочих и тому подобные меры считались едва ли не социализмом. Столыпин также ссылался на опыт «благоустроенных западных государств» и даже республиканской Франции, но исключительно в административной области. Перенесение западного политического опыта на русскую почву казалось ему преждевременным. «Помилуйте, разве мы готовы к парламентаризму?» – восклицал он.

Между тем перед правительством, в состав которого вошел Столыпин, впервые в российской истории стояла задача наладить отношения с парламентом. В августе 1905 г. было объявлено о созыве Государственной думы. Название этого выборного органа было заимствовано из проектов Михаила Сперанского, с которым переписывался двоюродный дед П.А. Столыпина. В начале XIX в. проект Сперанского не был воплощен в жизнь, но к этой идее вернулись почти столетие спустя. Государственная дума, получившая название Булыгинской по имени министра внутренних дел, проектировалась как законосовещательная. Однако Булыгинская дума была сметена, так и не собравшись. С.Ю. Витте, еще недавно доказывавший несовместимость самодержавия с выборным началом, подготовил Манифест 17 октября 1905 г., в котором провозглашалось: «Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей». После подписания Манифеста Николай II говорил: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное».

Правда, после того, как миновал период паники и растерянности, в царском окружении возобладало мнение, что государь всего лишь внес незначительные изменения в порядок принятия законов и что манифест никоим образом не превратил российского самодержца в конституционного монарха. В самом скором времени большинство из торжественных обещаний подверглись пересмотру и произвольному истолкованию. В частности, императорским указом от 20 февраля 1906 г. была произведена реформа Государственного совета, превращенного в верхнюю законодательную палату. Если не по букве, то по духу это было нарушением Манифеста 17 октября, в котором говорилось только об одной законодательной палате. Как всякая верхняя палата, Государственный совет был призван стать барьером на пути возможных увлечений нижней палаты. Состав Государственного совета был весьма консервативным, что являлось следствием принципов его комплектования. Половина членов Совета выбиралась, но не населением, а дворянскими корпорациями, земствами, университетами, Святейшим Синодом и т.п. Половина назначалась императором, как правило, из отставных сановников. Поэтому Государственный совет иронически называли «Звездной палатой», намекая на сановников, чьи мундиры сияли орденскими звездами. Министры, не исключая П.А. Столыпина, также считались членами Государственного совета по должности.

В отличие от «Звездной палаты» Государственная дума состояла из народных избранников. Избирательная система была далека от пресловутой «четыреххвостки», предусматривавшей всеобщие, прямые, равные и тайные выборы. Выборы в Государственную думу были не всеобщими, не равными и не прямыми. Согласно избирательному закону от 11 декабря 1905 г., право голоса имели лица мужского пола, достигшие 25 лет. Избирательных прав лишались 16 категорий лиц – от военных, состоявших на действительной военной службе, до губернаторов и членов правительства. Например, Столыпин не имел права голосовать на выборах. Не голосовали также лица, виновные в тяжелых преступлениях и состоящие под судом и следствием, признанные расточителями, состоявшие под опекой, душевнобольные. Ограничений по национальному признаку не было. Только жители Великого княжества Финляндского не голосовали, так как имели собственный сейм.

Все избиратели распределялись по четырем куриям: землевладельцев, городских обывателей, крестьян и рабочих (эта курия была добавлена только после принятия Манифеста 17 октября). В основу разделения был положен смешанный принцип: имущественный и сословный. Например, для курии землевладельцев действовал типичный буржуазный принцип. По этой курии могли голосовать не только дворяне, но и представители иных сословий, имевшие определенный имущественный ценз, который устанавливался отдельно для каждого уезда и колебался от 25 десятин (в курортной Ялте) до 800 десятин (в Вологодской губернии). В курию городских избирателей входили владельцы недвижимости, крупных или средних торгово-промышленных предприятий, плательщики квартирного налога или снимавшие отдельную квартиру, а также лица, не менее года проживавшие в городе и получавшие жалованье по государственной, городской, земской или железнодорожной службе (кроме «низших служителей», то есть швейцаров, дворников, разносчиков, лакеев и т.п.). Крестьянская курия была образована по сословному принципу без имущественного ценза.

Выборы по куриям были многоступенчатыми. Например, в крестьянской курии выборы являлись четырехступенчатыми. От каждых десяти крестьянских дворов посылался один уполномоченный на волостной сход, который выбирал двух уполномоченных на уездный съезд. В свою очередь съезд уполномоченных избирал выборщиков на губернское избирательное собрание, являвшееся последней инстанцией громоздкой избирательной системы. На собрании происходило выдвижение кандидатов в депутаты, выборщики от всех курий голосовали тайно при помощи шаров.

В этой сложной избирательной системе имелся один примечательный нюанс. Хотя крестьяне были стеснены сильнее других сословий, они, в силу преобладания сельского населения в стране, получили возможность избрать 43% от общего числа депутатов. При подготовке избирательного закона сановники намеренно стремились обеспечить преобладание «мужицкого элемента», уповая на патриархальные и монархические настроения деревни. Аналогичную ошибку в канун Великой французской революции допустила королевская власть, удвоив представительство «третьего сословия» в Генеральных штатах. Выборы показали, что русские крестьяне в своей массе голосовали за антиправительственных кандидатов.

Манифест 17 октября 1905 г., даровавший свободу слова, собраний и союзов, положил начало легальным политическим партиям. Легальным, потому что подпольные партии типа социал-демократов и эсеров не нуждались в санкции сверху и действовали задолго до царского манифеста. За короткое время в России возникло более 90 партий, союзов и обществ. Самой влиятельной либеральной партией была конституционно-демократическая партия, или партия народной свободы. Кадеты выступали за глубокое преобразование общественно-политической системы во всех ее звеньях, ориентируясь на западноевропейскую модель. Вопрос о государственном строе в программе, принятой на I съезде, оставался открытым, но позже кадеты высказались за парламентскую и конституционную монархию. Кадеты заявляли, что их партия «имеет внеклассовый характер, не буржуазный и не пролетарский, а всенародный». Однако в основном кадеты ориентировались на интеллигенцию, и за ними прочно закрепилась слава «профессорской партии». Лидером партии был известный историк Павел Милюков, в руководство партии входили видные ученые, адвокаты, земские деятели. Программа кадетов была совершенно чуждой Столыпину и воспринималась им как обреченная на неудачу попытка перенести на русскую почву основные элементы западной политической системы вопреки историческим традициям и политическим реалиям.

Союз 17 октября, или партия октябристов, был назван в честь царского манифеста, знаменовавшего, по мнению членов партии, вступление России на путь конституционализма. Октябристы выступали за установление в России конституционной монархии с двухпалатным парламентом, формируемым на основе цензовых выборов. Они были сторонниками сохранения единства и нераздельности Российской империи, отрицая возможность предоставления автономии отдельным регионам (за исключением Финляндии). В состав Союза 17 октября входили чиновники, помещики, крупная торгово-промышленная буржуазия. Октябристы сами признавали, что они являются «барской партией». Признанным лидером партии был Александр Гучков. Программа этой партии содержала ряд конституционных положений, которые были неприемлемы для Столыпина. Но в целом позиция октябристов была значительно ближе Столыпину, чем позиция кадетов, и на протяжении ряда лет он плодотворно сотрудничал с рядом членов данной партии. Его младший брат Александр состоял членом ЦК партии октябристов.

Еще одной политической силой, ворвавшейся на российскую политическую сцену, были крайне правые, или черносотенцы, представлявшие собой конгломерат самостоятельных союзов, обществ, дружин, лиг и т.п. Черносотенцы заявляли, что «царское самодержавие не отменено Манифестом 17 октября». Они выдвинули лозунг «Россия для русских», подчеркивая, что «русская народность как собирательница земли русской и устроительница русского государства есть народность державная, господствующая и первенствующая». Монархические союзы были единственными, кто открыто заявлял о своем антисемитизме. Самой крупной из черносотенных организаций являлся Союз русского народа. Основными районами влияния черносотенцев были западные и юго-западные губернии, входившие в черту еврейской оседлости. Парадоксально, что Союз русского народа состоял большей частью из украинцев и белорусов. Подавляющее большинство монархических отделов было открыто в селах и деревнях, но черносотенцы также сумели создать ряд филиалов в крупных промышленных центрах. Председателем Главного совета Союза русского народа был детский врач, доктор медицины Александр Дубровин, его товарищем (заместителем), а позже лидером Союза Михаила Архангела являлся Владимир Пуришкевич. С ними и с их организациями П.А. Столыпина связывали сложные и неоднозначные отношения.

На выборах в I Государственную думу крайне правые получили ничтожное количество голосов и не смогли провести ни одного депутата. Октябристы получили всего 16 голосов. Что касается левых партий, то они бойкотировали выборы как недемократические. Когда выяснились левые симпатии избирателей, социал-демократы срочно отказались от тактики бойкота, но избирательная кампания уже подходила к концу, и они успели провести только 18 депутатов. Победу на выборах одержала партия кадетов, в основном потому, что ввиду бойкота со стороны левых партий за кадетских кандидатов голосовали как за самых радикальных из тех, кто участвовал в выборах. Кадетская фракция была самой многочисленной – 179 депутатов из 478. Правда, лидер партии Павел Милюков не был по формальным основаниям допущен к выборам, но это не мешало ему руководить партийной фракцией из думского буфета. Кроме того, из крестьянских депутатов и интеллигенции была сформированная трудовая группа, насчитывавшая около 97 депутатов. По своим программным убеждениям трудовики были близки к эсерам и народническим организациям. 105 депутатов назвали себя беспартийными, но в своем большинстве они придерживались левых взглядов.

Результаты выборов повергли правительство в уныние. Собственно говоря, отставка С.Ю. Витте была продиктована нежеланием превратиться в объект острой критики со стороны депутатов, в чьей среде преобладали антиправительственные настроения. Для заседаний Государственной думы был отведен Таврический дворец. Однако торжественное открытие Думы состоялось в Георгиевском зале Зимнего дворца. В Петербург из Москвы были привезены царственные регалии, которые использовались только для коронационных торжеств. Рассказывали, что императрица Александра Федоровна сама расстелила горностаевую мантию на троне, заботливо поправив каждую складку. Сестра царя великая княгиня Ксения Александровна писала в своем дневнике, что специально сшила к этому дню роскошное русское платье. Злые языки говорили, что женская часть августейшей семьи и их фрейлины надели все свои драгоценности и буквально сгибались под тяжестью бриллиантов и жемчуга. Великий князь Александр Михайлович мрачно заметил: «Все мы были в полной парадной форме, а придворные дамы – во всех своих драгоценностях. Более уместным, по моему мнению, был бы глубокий траур». Императорская семья с тревогой ждала перемен, которые грозили превратить русского самодержца в европейского конституционного монарха. Ксения Александровна писала о том, как Ники – Николай II, Аликс – императрица Александра Федоровна, Мама – вдовствующая императрица Мария Федоровна вышли к депутатам: «Ники шел один, перед ним несли корону… В Гербовом зале городские дамы и множество народу вообще. Оттуда все великие княгини отправились через вторую западную половину и галерею в Георгиевский зал и там нас всех разместили на эстраде с правой стороны от трона. Туда же пришли все свитские и фрейлины Мамы и Аликс. Молебен уже начался. Прямо против нас – все члены Государственного совета и высшие чины. С левой стороны члены Думы – между ними несколько человек с препротивными лицами и нахально-презрительным выражением. Они не крестились, не кланялись – стояли, держа руки за спиной, а некоторые – в карманах и мрачно смотрели на всех и вся»[142].

Пока Николай II говорил приветственную речь, министр императорского двора В.Б. Фредерикс, наблюдавший за слушателями, поделился своими впечатлениями: «Эти депутаты скорее похожи на стаю преступников, ожидающих сигнала, чтобы зарезать всех, сидящих на правительственной скамье». Столыпин обратил внимание на разительный контраст между блеском мундиров придворных и нарочито будничными костюмами депутатов. Потом он рассказывал, что невольно усомнился, сумеют ли люди, настолько отличающиеся друг от друга своим внешним обликом, найти общий язык при обсуждении общего дела. Церемония открытия Думы была задумана с такой пышностью, чтобы поразить крестьян, впервые попавших в царские чертоги. Генерал-майор свиты А.А. Мосолов с грустью констатировал: «Думаю также, что двор, с расшитыми золотом мундирами, в пышном тронном зале, вызвал в депутатах лишь чувство зависти и злобы и вовсе не поднял престиж императора»[143]. Один из сатирических листков писал: «Кого хотели своими блестящими мундирами ослепить наши бюрократы? Вероятно, депутатов от крестьян. Но каких результатов они достигли? Совершенно обратных! Они их не ослепили, а, наоборот, еще им же открыли глаза на то, куда идет масса народных денег»[144].

Государственная дума приступила к работе. Кадетское большинство восприняло приветствие царя как тронную речь и в лучших парламентских традициях подготовило ответный думский адрес, в котором были поставлены вопросы о политической амнистии, всеобщем избирательном праве, ответственном министерстве и упразднении верхней палаты. Для правящих кругов думские пожелания были совершенно неприемлемы. Великий князь Константин Константинович, выражая общее настроение царской семьи, писал в своем дневнике: «Ответ Думы на тронную речь – гадость. Дума – очаг революции». Николай II отказался принять думскую депутацию, и адрес так и не был вручен адресату.

С.Е. Крыжановский, заместитель Столыпина по Министерству внутренних дел, дал следующую характеристику депутатскому корпусу: «Достаточно было пообглядеться среди пестрой толпы «депутатов» – а мне приходилось проводить среди них в коридорах и в саду Таврического дворца целые дни. Чтобы проникнуться ужасом при виде того, что представляет собой первое Русское представительное собрание. Это было собрание дикарей. Казалось, что Русская Земля послала в Петербург все, что было в ней дикого, полного зависти и злобы. Если исходить из мысли, что эти люди действительно представляли собой народ и его «сокровенные чаяния», то надо было признать, что Россия, еще по крайней мере сто лет, могла держаться только силою внешнего принуждения, а не внутреннего сцепления, и единственный спасительный для нее режим был бы просвещенный абсолютизм»[145].

Столь резкое суждение отражало неумение бюрократии взаимодействовать с народными избранниками, в которых они видели дикарей. Весьма умеренный депутат Государственной думы Еропкин, через некоторое время ставший горячим сторонником Столыпина, сетовал на царски министров: «В их мировоззрении совершенно не укладывалось, как это они, Министры, пред которыми доселе все склонялось, вдруг вступят в прения и в споры с каким-либо членом Государственной думы из разночинцев; они не могли постичь всего значения нового государственного уклада, что в Думу призваны народные представители, которым исполнительная власть лично хотя и не подчинена, но которые по закону ныне уже контролируют ее действия путем запросов и путем ассигнования нужных ей кредитов. Единственно к чему еще снисходили Министры Горемыкинского кабинета, это принести на думскую трибуну «дело в синей обложке» и прочитать оттуда несколько поучительных соображений тоном докторальным и не допускающим никаких возражений»[146].

Глава правительства И.Л. Горемыкин был сановником старой закалки, консерватором до мозга костей, не желавшим никаких перемен. 13 мая 1906 г. И.Л. Горемыкин огласил правительственную декларацию. Он говорил с трибуны еле слышным голосом, но в его тихой речи прозвучало категорическое «нет» на все требования Думы. Депутатам было предложено заняться конкретной законодательной работой, а через два дня, словно в издевку, министр народного просвещения внес представление «Об отпуске 40 029 руб. 49 коп. на постройку пальмовой оранжереи и сооружение клинической прачечной при Юрьевском университете». С этого момента I Государственная дума и правительство вступили в полосу противостояния. Ни одна из сторон не собиралась уступать. Депутаты выразили недоверие правительству, но оно и не подумало уходить в отставку. Один из видных кадетов В.Д. Набоков восклицал: «Исполнительная власть да покорится власти законодательной». Трудовики понимали этот тезис по-своему. Внося многочисленные запросы правительственным учреждениям, они обрушивались с площадной бранью на представителей министерств, приезжавших к ним с разъяснениями. Главному военному прокурору Павлову устроили обструкцию, лидер трудовиков А.Ф. Аладьин угрожал министрам физической расправой.

Столыпин несколько раз выступал перед депутатами I Государственной думы. Его первое выступление состоялось 8 июня 1906 г. и было посвящено ответу на запрос Государственной думы о незакономерных действиях полицейских властей. Речь шла о сделанных ранее разоблачениях по поводу связи ряда жандармских офицеров с крайне правыми организациями и погромной агитации, которая, по мнению депутатов, велась под эгидой Департамента полиции. Упомянутые в запросе случаи произошли при предшественнике Столыпина, но он, как министр внутренних дел, должен был ответить за них. «Другими словами заявляется, – подытожил суть запроса Столыпин, – что в недавнем прошлом в министерстве творились беззакония, что они, вероятно, продолжаются и при мне и что я приглашаюсь ответить, буду ли терпеть их в будущем». Столыпин дал обстоятельный ответ по каждому случаю, упомянутому в запросе. Однако анализ его выступления показывает, что это министр отстаивал честь мундира и пытался взять под защиту жандармских офицеров, провинившихся даже с точки зрения ведомственных инструкций. Столыпин мотивировал защиту той тяжелой обстановкой, в которой приходилось действовать полицейским чинам. Говоря о своих подчиненных, он подчеркивал: «С октября месяца до 20 апреля их было убито 288. А ранено 383, кроме того было 156 неудачных покушений».

Говорить о жертвенном служении полицейских чинов в раскаленной атмосфере Таврического дворца было равнозначно размахиванию красной тряпкой перед быком. В глазах депутатов Думы полицейские были преступными слугами преступного режима, и на министра внутренних дел обрушился их гнев. Дополнительно накалил обстановку вооруженный конфликт в Белостоке, произошедший в канун выступления Столыпина. В бытность гродненским губернатором Столыпин был свидетелем напряженных национальных отношений в Белостоке, а с течением времени ситуация усугубилась, так как город стал вотчиной анархистских организаций. Конфликт начался с убийства анархистами местного полицмейстера и неизвестно кем произведенного обстрела православной и католической манифестации. С 1 по 3 июня 1906 г. в городе происходили столкновения, в которых принимали активное участие солдаты местного гарнизона. Официального запроса по этому поводу еще не было, Дума направила депутатскую комиссию в этот город для выяснения всех обстоятельств конфликта, но газеты были полны сообщениями о зверствах полиции и солдат, обстреливавших еврейские дома. Выкрики «Белостокский погром!» заглушали оратора. Конец его речи, судя по стенограмме, потонул в сплошном шуме и свисте с депутатских мест: «Согласно понятию здравого правосознания, мне надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России (шум, свистки). Этот шум мне мешает, но меня не смущает и смутить меня не может. Это моя роль, а захватывать законодательную власть я не вправе, изменять законы я не могу. Законы изменять и действовать в этом направлении будете вы (шум, крики: отставка)»[147].

На выступлении Столыпина присутствовала его дочь. Она специально пришла на галерку для гостей, поскольку считала Думу чем-то вроде Афинского ареопага: «Столько мне рассказывал про наш «парламент» мой учитель истории в Саратове, восторженно описывая это собрание мудрых, проникнутых самыми высокими идеалами людей, горящих желанием самоотверженно работать на благо родины». Следя за прениями по газетам, она воображала себе вдумчивые лица депутатов, а «седовласый председатель Думы Муромцев представлялся мне каким-то полубогом, отрешившимся от всего мирского». Первые же возгласы депутатов развеяли все иллюзии: «Скоро возгласы превращаются в сплошной рев. Папа́ все стоит на трибуне и лишь изредка долетает до слуха, между криками, какое-нибудь слово из его речи. Депутаты на левых скамьях встали, кричат что-то с искаженными, злобными лицами, свистят, стучат ногами и крышками пюпитров… Невозмутимо смотрит папа́ на это бушующее море голов под собой, слушает несвязные, дикие крики, на каждом слове прерывающие его, и так же спокойно спускается с трибуны и возвращается на свое место»[148].

Следующее выступление Столыпина перед депутатами 12 июня 1906 г. проходило в еще более накаленной обстановке. Хотя думский запрос касался помощи голодающим, обсуждение быстро приняло характер грубых нападок на министра внутренних дел. Думские стенографистки (в ту пору про площадную брань говорили – такая ругань, что даже думская стенографистка покраснела бы!) едва успевали записывать оскорбительные выкрики с мест. Вот конец стенограммы: «…Я скажу на их клеветы, на их угрозы. На их (шум, крики: довольно!) на их угрозу захвата исполнительной власти (шум, крики: довольно!), что министр внутренних дел, носитель законной власти, им отвечать не будет (шум, крики: довольно! Белосток! Погромщик! Довольно! Долой!)»[149]. Оба выступления Столыпина в I Государственной думе завершились громким скандалом. Однако Столыпин не убоялся разъяренных депутатов, как некоторые другие министры и товарищи министров. Он приобрел ораторский опыт, который ему очень пригодился в ближайшем будущем.

Между тем I Государственная дума самостоятельно разработала ряд законопроектов. Наиболее значимыми из них являлись два аграрных проекта: проект 42-х, основанный на кадетской программе, и проект 104-х, подготовленный трудовиками. Общим в этих проектах было создание земельного фонда из отчуждаемых у помещиков земель. Разница заключалась в том, что трудовики предлагали конфисковать все частновладельческие земли, превышавшие «трудовую норму», кадеты предлагали сохранить имения, которые будут признаны имеющими общеполезное значение. Кроме того, проект 104-х требовал безвозмездное отчуждение, тогда как кадетский проект 42-х предусматривал вознаграждение за конфискованные земли «по справедливой оценке». Все думские проекты остались на бумаге. Законы шли мимо мятежного парламента. За недолгое время существования I Государственной думы Николай II подписал 222 законодательных актов, и только один из них рассматривался и был одобрен двумя палатами.

В правительственных кругах обсуждался вопрос, что делать с Государственной думой, вступившей в открытый конфликт с властью. Столыпин пришел к выводу, что созидательная работа с подобным составом Думы не представляется возможной. Его поддерживали премьер-министр И.Л. Горемыкин и министр финансов В.Н. Коковцов. В противовес им выступила группа придворных в лице министра императорского двора В.Б. Фредерикса и дворцового коменданта Д.Ф. Трепова. Министр двора убеждал Столыпина, что причина конфронтации с Думой в плохом подборе министров и надо найти новых людей, которые удовлетворили бы депутатов. Министр двора явно говорил со слов дворцового коменданта, установившего контакты с либеральной оппозицией.

История переговоров дворцового коменданта и лидера кадетской партии напоминала хорошо закрученный детектив. Предложение обсудить состав правительства было сделано через мелкого английского корреспондента со следами любовных увлечений на лице – «безносого», как писал Милюков. Встреча с приближенным императора происходила в отдельном кабинете ресторана Кюба. Генерал был в штатском. Трепов без обиняков спросил лидера оппозиционной партии, на каких условиях кадеты готовы войти в состав коалиционного правительства, и все сказанное ему пометил в маленькой записной книжке. «Пересмотр «основных законов», новая конституция, созданная учредительной властью Думы, но с «одобрения государя», отмена Государственного совета – вся эта государственная казуистика вовсе не приводила в священный ужас генерала, чуждого законоведению»[150]. Дворцовый комендант даже наметил членов будущего правительства. Фамилии Столыпина среди них не было, а пост министра внутренних дел предполагалось отдать П.Н. Милюкову или И.И. Петрункевичу.

Активность дворцового коменданта не прошла мимо официального правительства. Министр иностранных дел А.П. Извольский вспоминал: «Столыпин был поражен, узнав из секретных источников и из уст императора, что дворцовый комендант за-явил себя сторонником образования кадетского министерства и что он вел по этому вопросу переговоры с Милюковым и другими членами его партии. Это произвело на нас ошеломляющее впечатление, так как генерал Трепов был известен как наиболее горячий сторонник самодержавной власти и как душа реакционной партии».

В свою очередь А.П. Извольский и П.А. Столыпин с санкции императора также прощупывал настроения либерального крыла думцев. Следует отметить, что у Столыпина по опыту прошлых лет сложилось весьма настороженное отношение к либералам. Во всеподданнейшем отчете из Саратова он отзывался о либеральной интеллигенции в следующих словах: «Нельзя отказать им в смелости, трудоспособности, энергии и знаниях, но, с другой стороны, бросается в глаза их предвзятость, врожденная антипатия и недоверие к сложившимся историческим путям и формам, их презрение и полнейшее незнание людей других классов и воззрений и часто прямолинейное игнорирование жизненных интересов страны»[151]. События 1905 г. дали Столыпину дополнительные аргументы для отрицательной оценки на либеральную интеллигенцию, чьи взгляды отражала партия кадетов. Не смешивая либералов с революционерами, Столыпин тем не менее считал их конституционную программу пагубной для России.

В конце июня 1906 г. Столыпин пригласил Милюкова для переговоров «по поручению государя». Из беседы с кадетским лидером Столыпин быстро уяснил, «что участие Извольского в будущем министерстве возможно, а участие его, Столыпина, как премьера или министра внутренних дел, безусловно, исключено. Я помню его иронические вопросы: понимаю ли я, что министр внутренних дел есть в то же время и шеф жандармов, а следовательно, заведует функциями, непривычными для к.-д.?»[152]. На иронический вопрос Милюков с иронией отвечал, что по поведению кадетов в Думе нельзя судить о том, каким будет их поведение в правительстве.

Рассматривая события в исторической перспективе, следует отметить, что иронические вопросы Столыпина были вполне уместными. Действительно, сложно было представить профессора и автора фундаментальных исторических трудов Милюкова в роли шефа жандармов и главы полиции. Большинство либералов, имея прекрасное образование и массу талантов, не обладали административным опытом. Они не придавали этому значения, однако кратковременное и крайне неудачное пребывание лидеров либеральных партий в первом составе Временного правительства 1917 г. показало, что они были плохо подготовлены к государственной деятельности.

Столыпин также провел ряд бесед с умеренными либералами октябристского толка. Дмитрий Шипов, первый председатель Союза 17 октября, был приглашен на аудиенцию в царскую резиденцию в Петергофе, а перед высочайшей аудиенцией состоялась его встреча со Столыпиным и Извольским. Из воспоминаний Д.Н. Шипова можно уяснить, что Столыпин считал необходимым роспуск Государственной думы, а формирование смешанного кабинета рассматривал как способ смягчить реакцию общества. Шипов не разделял мнение министра внутренних дел: «Все высказанное мной относительно роспуска Думы, вступая в противоречие со сложившимся уже у П.А. Столыпина определенным мнением, видимо, производило на него неприятное впечатление, и он перевел речь на вопрос об образовании коалиционного кабинета под моим председательством. В состав коалиционного кабинета, по его предположению, должны были войти приглашенные мной общественные деятели и представители бюрократических кругов в лице некоторых членов настоящего кабинета, причем в числе последних, кроме министра двора, военного и морского, П.А. дал понять, что он имеет в виду себя и А.П. Извольского». Шипов огорчил собеседников, заявив, что он и его единомышленники представляют лишь меньшинство. Сформированный ими кабинет будет иметь не больше поддержки, чем правительство Горемыкина. Шипов предлагал составить правительство из большинства Государственной думы, однако «П.А. Столыпин… не считал возможным и слишком рискованным образование кабинета из представителей партии кадетов и настаивал на роспуске Госдумы».

На аудиенции в Петергофе Шипов посоветовал Николаю II сформировать правительство думского большинства. Он призывал не бояться кадетов, которые сразу же изменятся на министерских постах: «Если бы представители к-д партии были бы призваны к власти, то весьма вероятно, что в ближайшее время они признали бы необходимым распустить Государственную думу и произвести новые выборы с целью освободиться от многочисленного левого крыла»[153]. По мнению Шипова, царь достаточно благосклонно отнесся к его идее, но он не сомневался, что Столыпиным будет оказано все возможное противодействие осуществлению мысли об образовании кабинета из руководящих элементов Государственной думы.

Данная политическая комбинация была задумана Д.Ф. Треповым, однако до сих пор остается неясным, выполнял ли он волю царя или действовал на свой страх и риск. Министр финансов В.Н. Коковцов вспоминал, что родной брат дворцового коменданта А.Ф. Трепов называл проект своего родственника «безумным» и умолял не слушаться невежественных людей, «привыкших командовать эскадроном, но не имеющих ни малейшего понятия о государственных делах». Несколько позже Николай II говорил, что дворцовый комендант честный и преданный ему человек, но политически наивный. Вероятно, Николай II оценивал и взвешивал все предложенные ему варианты, не высказывая до определенной поры собственной точки зрения.

Официальное правительство настаивало на роспуске Государственной думы. Премьер-министр И.Л. Горемыкин называл «невероятной чепухой» попытку управлять с помощью «какой-то пародии на западноевропейский парламентаризм». Министр внутренних дел Столыпин указывал на непрекращающиеся террористические акты, которым фактически потворствовала Дума, требующая амнистии для политических преступников. Как раз в это время был убит командующий Черноморским флотом вице-адмирал Григорий Чухнин. Революционеры ненавидели его за подавление восстания на крейсере «Очаков». Адмирал, уже переживший одно покушение, заперся на даче под особой охраной, но тем не менее пал жертвой террориста из Боевой организации партии эсеров.

В конечном итоге Николай II принял сторону своих министров и подписал указ о роспуске Государственной думы. Техническая сторона дела легла на плечи министра внутренних дел. Столыпин предложил выждать до воскресенья, чтобы предотвратить возможные антиправительственные выступления. Указ был напечатан втайне в сенатской типографии. Пока депутаты разъехались на воскресный отдых, Столыпин приказал ввести усиленный караул в Таврический дворец и закрыть все входы в него. По согласованию с военным министром в Петербург были скрытно отправлены несколько гвардейских кавалерийских полков. Сохранился колоритный рассказ о том, что в ночь с субботы на воскресенье царь якобы передумал и отправил к Председателю Совета министров курьера с повелением задержать исполнение манифеста. Но Горемыкин заперся в спальне и сделал вид, что спит глубоким сном. Утром 9 июля 1906 г. депутаты, явившиеся в Таврический дворец, прочитали вывешенный на крепко запертых дверях манифест о том, что Государственная дума распущена, поскольку они «уклонились в не принадлежащую им область».

I Государственная дума, избранная на 5 лет, просуществовала всего 72 дня. Первый в российской истории парламентский опыт окончился полной неудачей. Более двухсот депутатов, в основном кадеты и трудовики, решили не подчиняться. Они собрались в Выборге, на территории Великого княжества Финляндского, вне досягаемости русской полиции, и приняли воззвание. Население России призывалось оказывать пассивное сопротивление: не платить налогов и не давать рекрутов правительству. Эти способы воздействия на правительство являлись заведомо неэффективными, так как очередной призыв на военную службу должен был состояться лишь через несколько месяцев, а прямые налоги составляли незначительную часть поступлений в казну.

Председатель Совета министров

Одновременно с роспуском Думы был отправлен в отставку И.Л. Горемыкин. Председателем Совета министров с сохранением поста министра внутренних дел был назначен П.А. Столыпин. Петербургский чиновный мир был взбудоражен. Все задавались вопросом, как наивный провинциал сумел обойти Горемыкина, которого называли «хитроумным Улиссом». Министр иностранных дел А.П. Извольский писал: «Это нужно отнести на счет личной инициативы Николая II, который надеялся этим путем ослабить впечатление, связанное с роспуском Думы. В действительности это назначение было полумерой: оно не удовлетворило никого. Партии оппозиции, не исключая и умеренных либералов, рассматривали этот акт как прелюдию к полному уничтожению манифеста 1905 года., в то время как реакционеры, раздраженные отставкой Горемыкина, которого они считали жертвой, враждебно относились к назначению человека, связанного, по их мнению, с либеральным движением».

Наблюдательные чиновники, впрочем, с первого месяца пребывания Столыпина в столице догадывались, что он не собирается оставаться на вторых ролях. Это не означает, что Столыпин примитивно «подсиживал» начальника. Характерно мнение В.И. Гурко, весьма предвзято относящегося к Столыпину, но в данном случае проявившего беспристрастность: «По моему глубокому убеждению, толкало его на занятие поста председателя Совета министров не честолюбие, а отрицательное отношение к Горемыкину, бездеятельность которого ему стала сразу ясна, и убеждение, что, только став у центрального кормила власти, возможно проводить ту внутреннюю политику, которая формально возложена на одного министра внутренних дел, а фактически зависит от совокупной, согласованной деятельности всех министров».

По словам министра финансов В.Н. Коковцова, царь заранее намекнул Столыпину, что хочет произвести перемены в составе правительства. Столыпину дали понять, что Горемыкин останется весьма недолго и ему, Столыпину, не миновать быть его преемником. Для борьбы с революционным движением требовался энергичный деятель. Николай II сказал Столыпину: «К сожалению, при всем моем полнейшем доверии к Ивану Логгиновичу я вижу, что такая задача борьбы ему уже на под силу, да он и сам отлично и совершенно честно сознает это и прямо указал мне на Вас как единственного своего преемника в настоящую минуту, тем более что сейчас министр внутренних дел должен быть именно председателем Совета министров и объединять в своих руках всю полноту власти»[154].

Парадоксально, что Горемыкину, отставленному в 1906 г. за явную неспособность справиться со сложной ситуацией, была уготована более длительная политическая жизнь, чем Столыпину. Восемь лет спустя, уже после гибели Столыпина, царь объявил в своем рескрипте, что правительственный курс требует «свежих людей», и назначил главой правительства 75-летнего Горемыкина, который с недоумением говорил: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая уложена в сундук и засыпана камфарой, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился».

Итак, в июне 1906 г. П.А. Столыпин встал у руля огромного государственного корабля, который сотрясала революционная буря. В 44 года он продолжил традицию: самый молодой губернатор, самый молодой министр, самый молодой премьер-министр. Конечно, молодость являлась скорее достоинством. Гораздо серьезнее было отсутствие государственного опыта. За плечами Столыпина имелись четыре года губернаторства и два с половиной месяца в правительстве. Он мог бы повторить сетование М.Т. Лорис-Меликова после назначения главой Верховной распорядительной комиссии в разгар народовольческого террора: «Едва успел оглядеться, вдуматься, научиться, вдруг – бац! – иди управлять уже всем государством!» Положение Столыпина было гораздо серьезнее, так как революционное брожение охватило всю страну. Но он мужественно приступил к выполнению возложенного на него долга.

Показательно, что Столыпин, уже в качестве премьер-министра, первым делом вернулся к идее включения в состав правительства общественных деятелей умеренного толка. В период с 15 по 20 июля он вел переговоры с лидером октябристов А.И. Гучковым, лидерами формирующейся в тот период партии мирного обновления П.А. Гейденом, Д.Н. Шиповым и Н.Н. Львовым, «сомнительным кадетом» Г.Е. Львовым и беспартийным судебным деятелем А.Ф. Кони. Д.Н. Шипов, уже участвовавший в переговорах со Столыпиным накануне роспуска I Государственной думы, был полон сомнений относительно премьер-министра: «Я вижу в нем человека воспитанного и проникнутого традициями старого строя, считаю его главным виновником роспуска Государственной думы: не имею вообще никакого доверия к П.А. Столыпину». Новая встреча Дмитрия Шипова и князя Георгия Львова на даче Столыпина проходила «при большом возбуждении обеих сторон». Шипов поинтересовался политической программой правительства и получил ответ, «что теперь не время для слов и для программ; сейчас нужны дело и работа»[155]. После встречи Шипов и Георгий Львов направили премьер-министру письмо, в котором отмечали, что политика «маленьких уступок» не принесет пользы, нужны широкие реформы. В письме подчеркивалось, что общественные деятели согласятся вступить в правительство только при условии предоставления им 7 министерских портфелей из 15, а именно: внутренних дел, юстиции, народного просвещения, земледелия, торговли, обер-прокурора Синода и государственного контролера.

В своем ответе Столыпин выразил досаду, «что он оставил впечатление человека, боящегося смелых реформ, и сторонника «маленьких уступок». Дело в том, что я не признаю никаких уступок, ни больших, ни маленьких. Я нахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы и что мы в промежуток 200 дней, отделяющих нас от новой думы, должны всецело себя отдать подготовлению их и проведения возможного в жизнь. Такому «делу» поверят больше, чем самым сильным словам». Столыпин писал: «Дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Россию из кризиса»[156].

На этом переговоры с Шиповым, потребовавшим для оппозиции половину мест в Совете министров, были окончены. Столыпин рассчитывал, что другие общественные деятели не будут столь непреклонны в выдвижении предварительных условий. Однако видный юрист Анатолий Кони также отказался от министерского поста: «На мой отказ Столыпин, производящий впечатление вполне порядочного человека, искреннего и доброжелательного, ответил указанием, что пред государем три дороги – реакции, передачи власти кадетам и образования коалиционного министерства с участием общественных деятелей, причем мое имя должно послужить «фирмой», которая привлечет к новому правительству симпатии населения». Кони упомянул о необходимости приостановления применения смертной казни. «На отмену смертной казни, – прервал меня Столыпин, – государь никогда не пойдет». Столыпин также выразил отрицательное отношение к мысли о блоке общественных деятелей в правительстве. Это было требование Шипова, и оно уже было категорически отвергнуто. «Опасность Троянского коня, – перебил меня Столыпин, – но я теперь хозяин положении и, имея полноту власти, вовсе не желаю ввозить к себе подобного коня»[157].

Александр Гучков и граф Петр Гейден надеялись на успех переговоров. Они хотели войти в правительство, но только при условии вступления в него сразу нескольких общественных деятелей, в первую очередь Кони. Он долго не поддавался на уговоры и говорил, что это нравственное насилие, Гейден отвечал: «Ну да, ты можешь заявить, что мы тебя изнасиловали. Только не отказывайся. Мы просим тебя и от имени Столыпина, у которого мы были вчера, чтобы заявить, что без тебя мы не идем». Кони дал себя уговорить и написал письмо Столыпину о своем согласии принять портфель министра, но в 4 часа ночи передумал и послал депешу с просьбой не придавать этому согласию никакого значения. Нетрудно понять реакцию премьера, получившего оба послания: «И слава Богу! Подумайте, министр – с таким характером!»[158]

Оставшись в одиночестве, Александр Гучков и Николай Львов колебались. 20 июля 1906 г. они оба были приглашены на аудиенцию в Петергоф. Николай II имел с ними беседу, но услышал только слова о том, что в целях мирного проведения реформ они могут оказать больше пользы, не уходя от общественной деятельности. В результате Николай II направил Столыпину записку: «Принял Львова, Гучкова. Говорил с ними по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т.е. государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится от старания привлечь их в Совет. мин. надо искать ближе»[159].

Почему Столыпину не удалось привлечь в правительство оппозиционных деятелей? В какой-то момент дело казалось почти решенным, и по Петербургу ходили списки с именами новых министров. Кони вспоминал, что на вокзале Сестрорецка продавались желтые «Биржевые ведомости» с громадным заголовком «А.Ф. Кони – министр юстиции», взбудоражившие курортный муравейник до последней степени. Первые объяснения появились буквально через неделю после срыва переговоров, когда в газете «Новое время» было напечатано инспирированное из правительственных источников сообщение, что общественные деятели «желали составить группу лиц единомышленных, которые должны были войти в правительство, но это им не удалось». Дмитрий Шипов и Георгий Львов немедленно напечатали опровержение: «Переговоры с нами были прерваны потому, что глава нынешнего кабинета не счел возможным согласиться на выставленные нами условия образования нового кабинета»[160]. Интересно, что опровержение было опубликовано при поддержке нововременского журналиста Александра Столыпина. Младший брат премьера являлся членом ЦК Союза 17 октября, то есть принадлежал к тому же кругу общественных деятелей, с которыми велись неудачные переговоры. Бытовало мнение, что статьи А.А. Столыпина излагают точку зрения премьера. Это было не так. Между братьями имелись определенные расхождения. Вообще Петр Столыпин скептически относился к его журналистским талантам и называл брата «неудавшимся фейерверком».

Год спустя П.А. Столыпин дал развернутое интервью, в котором коснулся причин провала переговоров[161]. Он объяснял: «Я никогда не считал практичной идею о так называемом коалиционном министерстве уже по одному тому. что лидеры общества не были бы в состоянии сговориться между собой ни о программе, ни о лицах». В данном случае Столыпин был совершенно прав. Например, Кони сообщал, что общественные деятели разошлись еще до вступления в министерство. Шипов категорически не желал видеть в правительстве Гучкова, а другие кандидаты не соглашались принять портфели без Шипова. В своем интервью Столыпин напомнил о той политической обстановке, в которой проходили переговоры. Кивнув на висящий за его спиной телефон, он сказал: «Ведь горели зараз и Кронштадт, и Свеаборг, военные суда бунтовали и в Балтийском, и в Черном море, разные воинские части возмутились и в Киеве, и в других местах; всюду шли грандиознейшие экспроприации и политические убийства».

Действительно, переговоры совпали по времени с полосой военных восстаний, которые в глазах общества являлись ответом на насильственный разгон Думы. На самом деле они были слабо связаны с роспуском Государственной думы и Выборгским воззванием. Например, поводом для бунта матросов и солдат морской крепости Свеаборг близ Гельсингфорса (ныне Хельсинки) стал приказ о прекращении выдачи «винных денег». К взбунтовавшимся русским матросам присоединилась «финская красная гвардия», а затем и представители революционного подполья, призвавшие солдат «освободить русский народ от изменнического правительства и защищать Государственную думу». Одновременно со Свеаборгским восстанием вспыхнуло восстание в Кронштадте и бунт на крейсере «Память Азова» в Ревеле. Наблюдая за жестоким подавлением восстаний, общественные деятели приходили к выводу, что их имена нужны лишь для облагораживания репутации правительства. Как констатировал Петр Гейден в разговоре с Дмитрием Шиповым: «Очевидно, нас с вами приглашали на роли наемных детей при дамах легкого поведения».

Когда восстания были подавлены, нужда в обновлении правительства отпала. Товарищ министра внутренних дел В.И. Гурко считал, что мысль о привлечении общественных деятелей возникла из желания предотвратить или смягчить гневную реакцию общества на разгон Думы: «В основе лежал все тот же страх, который побуждал Д.Ф. Трепова идти на соглашение с кадетами и противиться роспуску народных представителей… Однако по мере того, как проходили день за днем и спокойствие в стране, уже уставшей от революционной смуты, ничем не нарушалось, правительство и сам государь убеждались, что никакой опасности стране не угрожает, что роспуск Государственной думы не вызвал никаких волнений, что в правительстве вновь воскресла вера в возможность править, не считаясь вовсе ни с революционными, ни даже с реформационными требованиями различных слоев населения, самое желание включить в состав правительства аутсайдеров, не принадлежащих к бюрократическому, вполне подчиненному государственной власти слою, понемногу исчезало»[162].

Анализируя ход провалившихся переговоров, нетрудно заметить, что общественные деятели вели себя словно парламентская оппозиция, которой было предложено вступить в коалиционное правительство. В соответствии с этим они выдвигали политические условия, интересовались программой кабинета и рассуждали о формировании либерального блока внутри правительства, чем повергли Столыпина в искреннее недоумение: «Нами было сделано все, чтобы достигнуть разумного исхода, но эти господа были вне действительности и возможностей». Нельзя не признать справедливость упрека Столыпина в том, что его партнеры были оторваны от российской действительности. Шипов требовал для общественных деятелей 7 министерских портфелей. Подобные требования были бы оправданны только в том случае, когда премьер-министр самостоятельно формирует кабинет с учетом мнения парламентской оппозиции. Однако Россия была самодержавной монархией, а Столыпин получил полномочия из рук императора, которому и принадлежало последнее слово в определении состава правительства.

Назначение военного и морского министра, а также министра императорского двора являлось исключительной прерогативой монарха. В отношении других министров Столыпин не имел свободы действий. По сути, его возможности были более ограниченны, чем у его предшественника Горемыкина. Он по крайней мере сформировал правительство с чистого листа, поскольку кабинет Витте в полном составе ушел в отставку. Столыпин же унаследовал прежний состав правительства, и кадровые изменения, которые ему дозволили произвести, были минимальными. Вступая на пост главы правительства, Столыпин настоял на увольнении в отставку двух наиболее одиозных лиц: главноуправляющего земледелием и землеустройством А.С. Стишинского и обер-прокурора Святейшего Синода А.А. Ширинского-Шихматова. Их политическое кредо, по оценке современников, вполне исчерпывалось девизом «Тащить и не пущать». Князь А.А. Ширинский-Шихматов, по ядовитому отзыву В.И. Гурко, был «фанатик идеи абсолютной монархии, в голову которого могло вообще сразу уместиться лишь ничтожное количество мыслей». Премьер-министр также собирался избавиться от государственного контролера Шванебаха, но этого удалось добиться лишь через год. Таким образом, Столыпин мог предложить общественным деятелям только три или даже два портфеля, так как вопрос с государственным контролером не был решен. В такой ситуации не могло быть и речи о либеральном блоке внутри правительства, который Столыпин, впрочем, и не собирался допускать, уподобляя эту идею троянскому коню.

После отказа общественных деятелей войти в правительство Столыпин предложил на пост главноуправляющего земледелием и землеустройством князя Б.А. Васильчикова, а на пост обер-прокурора Святейшего Синода – П.П. Извольского, брата министра иностранных дел. В 1909 г. Извольского сменил С.М. Лукьянов, а незадолго до гибели Столыпина обер-прокурором был назначен В.К. Саблер.

Все остальные министры остались на своих местах. Впоследствии некоторые из них были заменены, другие работали со Столыпиным весь срок его пребывания главой правительства и даже сохранили свои посты после его гибели. Таким образом, Столыпин не имел возможности сформировать команду своих единомышленников и по крайней мере в первый период своей деятельности вынужден был опираться на старые кадры. Дадим краткую характеристику основным фигурам.

Министром иностранных дел остался А.П. Извольский. Он был близок Столыпину по своему аристократическому происхождению, воспитанию и возрасту. Извольский присутствовал на встречах Столыпина с представителями либерального лагеря перед роспуском Государственной думы. Однако П.Н. Милюков вспоминал многозначительный эпизод: «А.П. Извольский, видимо, не случайно спустился вместе со мной с верхнего этажа дачи, где происходила беседа, и предложил подвезти меня в своем экипаже. По дороге он успел сказать мне, что понимает Столыпина, который незнаком с европейскими политическими порядками, но что сам он отлично сознает значение политических требований прогрессивных кругов, не разделяет взглядов Столыпина и чувствует себя гораздо ближе к нашим мнениям о своевременности коренной политической реформы, которая сблизит нас с Европой и облегчит миссию министерства иностранных дел за границей»[163]. По описанию современника, Извольский с лицом, похожим на мопса, и с неизменным моноклем в глазу выдавал себя за знатока парламентарных нравов и обычаев, но не пользовался большим влиянием в правительстве. Впоследствии между ним и Столыпиным возникли серьезные разногласия по внешнеполитическим вопросам, и в 1910 г. министром иностранных дел был назначен С.Д. Сазонов.

Министр юстиции И.Г. Щегловитов продемонстрировал впечатляющую эволюцию убеждений. Он считался прогрессивным судебным деятелем, сотрудничал в либеральном журнале «Право». Манифест 17 октября 1905 г., по собственному признанию, принял с восторгом, при Витте быстро поднялся по карьерной лестнице, причем выражал «трафаретно красные идеи», что не помешало ему принять портфель министра юстиции из рук консерватора И.Л. Горемыкина. Как известно, Столыпин хотел видеть новым министром юстиции Анатолия Кони, но Щегловитов заручился поддержкой царя. М.А. Стахович писал Д.Н. Шипову: «Столыпин поехал с этим известием в Петергоф и вернулся неузнаваемым. Объявил, что свободных только два портфеля; что Щегловитов очень нравится государю». Кони также вспоминал, как П.А. Столыпин в разговоре с ним упомянул, что царь «чрезвычайно хвалил Щегловитова, бывшего у него в тот день с докладом, и ссылался на то, что Щегловитов ему нравится легкостью, вразумительностью и точностью своего доклада, так что ему очень не хотелось бы расставаться с этим министром». В либеральных кругах Иван Щегловитов заслужил прозвище Ваньки Каина, его обвиняли в попрании независимости правосудия: «Суд превращен в капище беззакония». Справедливости ради отметим, что наиболее спорные действия Щегловитова, например давление на следствие в деле Бейлиса, демонстрация единства с черносотенными организациями и т.п., были предприняты им уже после гибели Столыпина.

В.Н. Коковцов был самым опытным государственным деятелем в составе правительства. Министром финансов он стал еще до начала революционных событий, сменив на этом посту Витте. Возможно, по этой причине Витте отзывался о нем с крайней неприязнью: «пузырь, наполненный петербургским чиновным самолюбием», «тип петербургского чиновника, проведшего всю жизнь в бумажной петербургской работе, в чиновничьих интригах и угодничестве» и т.д. В действительности Коковцов был квалифицированным финансистом, правда, не имевшим столь широкого кругозора, как Витте. После возвращения Витте он ушел в статс-секретари, при Горемыкине вновь вернулся в Министерство финансов.

Впрочем, многолетняя служба под началом властного Витте не прошла даром. Витте держал Коковцова для выполнения самой неблагодарной обязанности урезать ассигнования. Говорили, что роль цербера при казенном сундуке стала второй натурой Коковцова. На посту министра финансов он прославился легендарной скупостью и страстью сокращать бюджетные статьи расхода. Впрочем, в условиях расстройства российских финансов в результате войны и революции эти качества скорее были полезны. В стремлении соблюсти казенный интерес Коковцов подчас доходил до абсурда. При нем началось дело о взыскании с фирмы Мамонтова шести копеек гербового сбора, не доплаченного в казну. Дело тянулось несколько лет, Сенат пять раз рассматривал иск, а печатание докладных записок обошлось в две тысячи рублей. Коковцов являлся убежденным монархистом, но не был льстивым царедворцем. Однажды он поразил чиновный мир, наотрез отказавшись выполнить просьбу императрицы передать одному из ее приближенных два десятка квадратных саженей российской земли в Палестине.

Приступив к работе с министрами, назначенными в своем большинстве при прежнем главе правительства, Столыпин наладил более эффективную работу Совета министров, чем это было при его предшественнике. При Горемыкине, по отзывам В.И. Гурко, заседания Совета министров отличались необычайной беспорядочностью. Министры не сидели за столом, а разбредались по разным углам комнаты, что придавало собранию характер салонной беседы. Собирались при этом не особенно аккуратно, причем министр иностранных дел А.П. Извольский почти всегда опаздывал, так как беспрестанно обедал в том или ином иностранном посольстве, откуда появлялся во фраке: «Неизвестно, почему он, кроме того, предпочитал сидеть верхом на стуле лицом к его спинке, что также едва ли соответствовало характеру собрания, а в особенности серьезности положения». При Столыпине все было обставлено иначе. Один из его сотрудников вспоминал, что заседания начинались в девять вечера: «В углу зала стояли старые английские часы. Когда они пробили первый из девяти ударов, к нам вошел Столыпин, быстро обошел нас, пожав каждому руку, и направился в зал заседаний. Когда последний из нас вошел туда, дверь заперли. Если кто опоздал, он вынужден был оставаться снаружи»[164].

Столыпин никогда не использовал служебное положение для личного обогащения. Уже упоминалось об анализе финансового положения Столыпина, сделанного в книге Б.Г. Федорова. Тот же автор делает вывод, что с назначением Столыпина губернатором, а потом и министром его финансовое положение не улучшилось, а скорее осложнилось. Как глава правительства Столыпин получал 18 тысяч рублей в год и еще 8 тысяч добавочных на представительские расходы. Это была значительная сумма, но расходы премьер-министра превышали его доходы: «К концу жизни он тратил заметно больше, чем зара-батывал, и мог в конце концов оказаться банкротом»[165]. Семья Столыпина продолжала учитывать каждую копейку. Старшей дочери Марии выдавалось на карманные расходы 12 рублей в месяц, а когда Столыпин стал главой правительства, ее домашнее «жалованье» возросло до 20 рублей в месяц. Конечно, для крестьянина это было бы капиталом, да и петербургские студенты снимали комнату, учились, жили и развлекались на 20 рублей в месяц. Но для дочери премьер-министра 20 рублей были более чем скромная сумма. Она завела тетрадь, куда тщательно записывала траты на подарки, духи, букеты. Конечно, бескорыстие Столыпина сейчас выглядит настоящим чудом. Но следует отметить, что даже по тем временам его нельзя было считать рядовым явлением. Например, С.Ю. Витте жил на широкую ногу, явно не соответствующую официальному жалованью министра финансов. Его дом соперничал с дворцами великих князей, а жена блистала самыми дорогими нарядами и украшениями. В обиходе Столыпиных ничего из этого не наблюдалось.

По свидетельству современников, в первые месяцы пребывания во главе правительства Столыпин едва ли даже замечал бытовые условия жизни. Все его силы и время поглощала напряженная работа. Он неоднократно говорил, что за 200 дней до созыва новой Государственной думы правительство должно провести ряд важнейших мероприятий, направленных на улучшение благосостояния России. И действительно, в этот период Столыпин и его помощники по правительству начали аграрную реформу, о которой будет говориться в следующей главе. Были проведены и другие важные реформы. Все их предстояло обсудить со II Государственной думой, которая начала работу 20 февраля 1907 г.

II Государственная дума выбиралась по тому же избирательному закону, что и прежняя. К сожалению для правительства, она оказалась еще более левой по своему составу, так как социалистические партии отказались от тактики бойкота и активно участвовали в выборах. Трудовики, близкие по своим взглядам к эсерам, завоевали 104 мандата, партия эсеров – 37, народные социалисты – 16, социал-демократы – 65. Всего левые партии получили 43% мест в Думе. Кадеты потеряли 80 мест, отвоеванных у них социалистическими партиями. Вместе с тем выборы продемонстрировали поляризацию политических сил. В Думу прошли 24 октябриста и 30 крайне правых, заявлявших о своей приверженности неограниченному самодержавию.

Тактика партий по отношению ко II Государственной думе сильно различалась. Если кадеты проводили тактику «бережения» Думы, стараясь не допустить повторения прошлогодней конфронтации, то социалистические партии рассматривали буржуазный парламент только в качестве трибуны для революционной пропаганды. На IV съезде РСДРП, объединившем большевиков и меньшевиков, была принята резолюция «планомерно использовать все конфликты, возникающие между правительством и Думой, как и внутри самой Думы, в интересах расширения и углубления революционного движения».

Союзниками правительства в конфронтации с левыми депутатами были 54 октябриста и правых. Докладывая царю об открытии заседаний II Государственной думы, Столыпин подчеркивал: «Члены Думы правой партии после молебна дважды пропели гимн и огласили залы Таврического дворца возгласами «ура». После привета Голубева от имени Вашего Величества правые встали, и член Думы Крупенский громко провозгласил в честь Вашего Величества «ура», подхваченное всею правою стороною: левые не встали, но не решились на какую-либо контрманифестацию. Председателем Думы избран Головин (кадет, председатель московской губернской земской управы) 356 шарами против 102. Приветственная речь Головина была прилична»[166]. Столыпин рассчитывал, что правые станут противовесом радикальным элементам Думы. Но его надежды не оправдались. Правые и октябристы составляли едва ли одну восьмую часть Думы, к тому же правая группа вскоре сильно поредела.

Впрочем, среди правых депутатов было несколько ярких фигур, например националист В.В. Шульгин, которому суждено было пройти потрясающий жизненный путь. Депутат трех дум, монархист, принявший в 1917 г. отречение Николая II, эмигрант, нелегально путешествовавший по советской России, автор мемуаров и книг, заключенный сталинских лагерей и гость партийного съезда, провозгласившего курс на построение коммунизма. Он дожил до 70-х гг. и выступал в качестве консультанта исторических фильмов. В эпоху II Государственной думы Шульгин был сравнительно молодым депутатом, шокировавшим коллег своими заявлениями. Например, он выразил подозрение, не имеется ли у каждого левого депутата по бомбе в кармане, за что был удален из Думы на пятнадцать заседаний.

Еще более колоритной фигурой был В.М. Пуришкевич, внук кладбищенского священника, бессарабский помещик и ревнитель дворянских привилегий. Он был одним из лидеров черносотенного Союза русского народа, а позже стал председателем Союза Михаила Архангела. Вступив в Думу, он заявил: «Правее меня только стена!» Он пользовался любым предлогом, чтобы вывести из равновесия ненавистных ему левых депутатом. 1 мая, когда все левые пришли на заседание с красными гвоздиками в петлице, Пуришкевич тоже явился с красной гвоздикой, засунутой в ширинку. В другой раз он предложил левым депутатам почтить молчанием городовых, злодейски убитых революционерами. Пуришкевич отличался необузданным темпераментом, и каждое его выступление превращалось в скандал, имеющий продолжение в виде швыряния стаканами, насильственного выноса из зала заседания, а иногда и вызовом на дуэль. Секретарь Государственной думы кадет М.В. Челноков писал о типичном думском заседании: «На кафедре беснуется Пуришкевич. Он говорит очень недурно, бойко, острит и вызывает гомерический хохот аудитории». Но он понимал, что за Пуришкевичем-шутом скрывается расчетливый политик: «Вообще Пуришкевич человек опасный, вовсе не такая ничтожная величина, как принято думать»[167].

6 марта 1907 г. Столыпин выступил во II Государственной думе с правительственной декларацией. Он разъяснял цели правительства: «Преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как, пока писаный закон не определит и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, то есть не будут прочно установлены»[168].

Председатель II Государственной думы Ф.А. Головин был кадетом по своей партийной принадлежности. Высоко оценивая Столыпина как личность, он считал, что правительственные реформы не смогут успокоить страну: «На ораторскую кафедру поднялся П.А. Столыпин, мертвенная бледность лица которого особенно подчеркивалась темными бородою и усами… Перед Думой выступал политический деятель, способный мужественно и ловко бороться с врагом, стойко отстаивая свое положение и свои взгляды, не останавливаться перед самыми решительными действиями ради достижения победы. В нем чувствовался не хитрый царедворец, не достигший власти генерал, не достигший власти интригами и связями бюрократ, а убежденный враг революционного движения, способный энергично бороться с проявлениями революции, но не с причинами ее»[169].

Левые депутаты были настроены решительнее кадетов. Монархист В.В. Шульгин вспоминал о левых, слушавших речь Столыпина: «Он отлично знал, кто сидит перед ним, кто, еле сдерживая свое бешенство, слушает его. Он понимал этих зверей, одетых в пиджаки, и знал, что таится под этими низкими лбами, какой огонь горит в этих впавших озлобленных глазах, он понимал их, но делал вид, что не понимает. Он говорил с ними так, как будто это были английские лорды, а не компания «Нечитайл», по ошибке судьбы угодивших в законодательные кресла, вместо арестантских нар».

Когда Столыпин завершил оглашение правительственной декларации, оппозиционные депутаты по традиции обрушились на нее с критикой. Характерно, однако, что на сей раз речь Столыпина не потонула в выкриках, как это было в I Государственной думе. Он сам сообщил царю: «За все время заседания не раздалось ни одного крика и ни одного свистка». Тем не менее депутаты резко отрицательно отнеслись к декларации, заявляя, что реформы не остановят революцию. Столыпин вторично попросил слова. Его краткое разъяснение стоило длинных речей. К сожалению, фонограф не донес до нас ни одного выступления Столыпина. Судя по свидетельствам современников, у него была особая ораторская манера. С.Е. Крыжановский даже связывал ее с физическими особенностями премьера: «Короткое дыхание – следствие воспаления легких – и спазм, прерывавший речь, производили впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы»[170].

Столыпин бросил в лицо Думе, что депутаты – не судьи, а правительство – не подсудимый. «Эти нападки, – закончил Столыпин, – рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: «Руки вверх!» На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: «Не запугаете»[171].

Выступление Столыпина произвело сенсацию. Кадет В.А. Маклаков писал: «Я тогда в первый раз его услыхал; он меня поразил как неизвестный до тех пор первоклассный оратор. Никого из наших парламентариев я не мог бы поставить выше его. Ясное построение речи, сжатый, красивый и меткий язык, и, наконец, гармоничное сочетание тона и содержания… Восторгу правых не было предела. Правительство в этот день, на глазах у всех, обрело и главу, и оратора. Когда Столыпин вернулся на место, министры встретили его полной овацией, чему других примеров я в Думе не видел. Многим из нас только партийная дисциплина помешала тогда аплодировать»[172].

Своим выступлением премьер-министр ставил крест на Думе. Было ясно, что с левым крылом Думы сотрудничество невозможно, а кадеты не пойдут на контакты с правительством, опасаясь потерять своих союзников. Правительство уже имело случай убедиться, что простой роспуск парламента ничего не даст. Новый состав депутатов мог оказаться столь же радикальным. Перед властью было два пути: упразднить Государственную думу как институт или изменить избирательный закон. На монархическом съезде в конце апреля 1907 г. Пуришкевич призвал разогнать крамольное учреждение. Собравшиеся вторили ему криками: «Пора! Долой Думу!» Председатель съезда князь Н.С. Щербатов предложил заменить Думу совещательным Земским собором.

Столыпин не разделял крайних взглядов. Об этом свидетельствует правый либерал П.Б. Струве: «О восстановлении абсолютизма не может быть и речи», – сказал Столыпин пишущему эти строки в одной из тех бесед, которые нам приходилось вести в кратковременную эпоху 2-й Думы»[173]. Столыпин видел выход в изменении избирательного закона. Николай II также считал, что необходимо изменить схему выборов. Разработка нового избирательного закона была поручена С.Е. Крыжановскому. Проект рассматривался на особом заседании Совета министров с привлечением некоторых членов Государственного совета. По словам государственного контролера П.Х. Шванебаха, «Крыжановский явился в заседание, как портной с разными образчиками»[174]. В конце заседания Столыпин спросил его, какой же вариант он считает предпочтительным. Крыжановский цинично ответил, что он за самый «бесстыжий». На аудиенции у царя Столыпин повторил эти слова. Николай II рассмеялся и сказал, что он тоже за «бесстыжий» закон.

Оставалось найти предлог для решительных действий, тем более что Дума сама давала соответствующие поводы. 16 апреля 1907 г. депутат от социал-демократической фракции Аршак Зурабов, выступая на закрытом заседании против законопроекта о новобранцах, сказал, что русская армия «будет великолепно воевать с нами и вас, господа, разгонять и будет всегда терпеть поражение на Востоке». Немедленно после этих слов министры покинули зал заседания и потребовали извинения от депутата, оскорбившего армию. Председатель Думы Федор Головин направился в министерский павильон: «Больше всех жестикулировали и горячились Коковцов и Шванебах, особенно последний, который был красен, как вареный рак, и кричал буквально с пеной у рта. Сравнительно покоен был добродушный и милый старик военный министр Редигер. Шванебах старался убедить его, что он, военный министр, оскорблен словами Зурабова и бездействием председателя Думы»[175]. Столыпин, чьи предки всю жизнь служили в русской армии, отнесся к инциденту очень серьезно. Он пригласил к себе председателя Думы и потребовал заверения со стороны Думы об уважении к доблести русской армии. В письме к царю Столыпин добавил: «Не мог я не высказать Головину, что в каждом иностранном парламенте такого Зурабова разорвали бы на клочки или, по крайней мере, отхлестали бы»[176].

«Зурабовский инцидент» не стал поводом для разгона Думы. Им послужил «Наказ воинских частей петербургского гарнизона в социал-демократическую Фракцию Государственной думы». Этот документ был подготовлен по инициативе военной организации Петербургского комитета РСДРП и имел достаточно невинное содержание. Депутатов призывали: «Заговорите же в Думе о том, как запирает начальство солдат в каменные клетки-казармы, как мучает их непосильной и ненужной работой, как терзает их бессмысленными учениями, как не дает им ни минуты свободного времени, как шпионит за ними и старается непроходимой стеной отгородить от общей жизни»[177]. О подоплеке подготовки этого документа расскажем чуть позже. Сейчас же следует отметить, что «Наказ», копией которого располагало правительство, послужил поводом для решительного разговора с непокорной Думой.

1 июня 1907 г. председатель II Государственной думы Ф.А. Головин получил от Столыпина письмо, в котором тот уведомлял его, что должен сделать не терпящее отлагательства заявление и требует предоставить ему слово в начале заседания. В своем выступлении Столыпин заявил, что полиция раскрыла заговор с целью организации восстания в воинских частях. Он потребовал отстранить от работы в Думе 55 социал-демократов, причем 16 из них лишить депутатской неприкосновенности. Выдвигая ультиматум, Столыпин рассчитывал на его неожиданность.

В половине двенадцатого ночи 2 июня несколько кадетских депутатов приехали к премьер-министру, чтобы попытаться спасти Думу. Столыпин сразу же вышел к ним. Правый кадет Василий Маклаков вспоминал, что премьер-министр дал ясно понять, что время для компромиссов прошло: «Пока мы с вами здесь разговариваем, социал-демократы бегают по фабрикам, подстрекают рабочих». Депутаты пытались объяснить, что разногласия могут быть улажены, но Столыпин перебил их: почему же вы не хотите исполнить наше требование и устранить из Думы социал-демократов? Ведь они ей мешают не меньше, чем мне. Освободите Думу от них, и вы увидите, как хорошо мы будем с вами работать, как все тогда пойдет хорошо». Маклаков возразил: «Ваше требование вы предъявили в такой острой и преувеличенной форме, что его принять Дума не сможет. После этого нам было бы стыдно друг на друга смотреть… Наверное, я самый правый кадет и буду голосовать против вас». Столыпин обвел депутатов глазами. «Ну, тогда делать нечего! – сказал он наконец особенно внушительно, – только запомните, что я вам скажу: это вы сейчас распустили Думу»[178]. После разговора с премьером депутаты поехали в ночное заведение «Аквариум» и там среди подвыпившей публики и раскрашенных дам полусвета устало обсуждали, все ли они сделали для спасения российского парламента.

Вернувшись на заседание Совета министров, Столыпин безнадежно отмахнулся по поводу кадетской депутации: «Ну, с этими господами не столкуешься!» Между тем сами министры испытывали серьезную тревогу. Роспуск I Думы показал – народных волнений бояться нечего. Но их беспокоило, что из Петергофа все еще не было курьера с царским указом. Кое-кто высказывал опасение, что Николай II передумал. Тревога оказалась ложной. Поздней ночью (уже наступило 3 июня) был доставлен пакет из царской резиденции. Вместе с подписанным указом Николай II прислал письмо министрам: «Наконец я имею ваше окончательное решение. Давно бы пора покончить с этой Думой. Не понимаю, как можно было терпеть столько времени и, не получая от вас к моему подписанию указов, я начинал опасаться, что опять произошли колебания. Слава Богу, что этого не случилось»[179].

Одновременно с указом о роспуске II Государственной думы было опубликовано новое Положение о выборах, которое министры недаром называли «бесстыжим». По новому Положению о выборах один процент населения избирал две трети выборщиков, причем только помещичья курия избирала более половины всех выборщиков. Городская курия была разделена на два разряда – в первый входили состоятельные горожане, во вторую – все остальные. При этом избиратели первого разряда посылали одного выборщика от 1 тыс. человек, тогда как избиратели второго разряда – от 15 тыс. Больше всех было урезано крестьянское представительство, а рабочая курия теперь посылала в Государственную думу всего 6 депутатов. Открыто провозглашалось, что Государственная дума должна быть русской по духу, и во исполнение этой цели было значительно сокращено число депутатов от национальных окраин: от Привислинского края с 36 до 12, от Кавказа с 29 до 10 человек. Некоторые регионы – Закаспийская, Самаркандская, Сырдарьинская, Уральская, Якутская области были вовсе лишены представительства с разъяснением, что их население «не достигло еще достаточного развития гражданственности».

Действия правительства явились нарушением Манифеста 17 октября 1905 г., обещавшего не принимать законов в обход выбранного народом парламента. Поэтому события 3 июня 1907 г. стали называть государственным переворотом, а третьеиюньская политическая система оказалась прочно связанной с именем Столыпина. Было положено начало весьма своеобразной политической системе, точнее всего охарактеризованной в классическом по абсурдности определении: «Россия есть конституционная монархия во главе с самодержавным монархом», которое было дано Готским альманахом. Действительно, власть монарха была огромной, и в то же время сохранялись, правда, в весьма урезанном виде, политические свободы. Допускалась деятельность политических партий и существование оппозиционной печати.

Одним из звеньев этой системы являлась III Государственная дума, которую иронически называли «непревзойденной палатой». Ее состав оказался совершенно иным. Теперь левыми считались 54 кадета, занимавшие центристские позиции в предыдущих Думах. От мощной фракции трудовиков осталось 14 человек. На выборах прошло 19 социал-демократов меньшевистского и большевистского направления. Выгодное положение занимал сильный центр из 154 октябристов и 28 прогрессистов. Впервые сложились три правые фракции: крайне правые, умеренно правые и националисты, насчитывавшие 147 депутатов.

В первые годы существования Думы правительство опиралось на центр, представленный депутатами-октябристами. Позже Столыпин установил более тесные контакты с националистами. Но даже такая Дума, готовая идти навстречу правительству, была под подозрением у сановников. Однажды министр финансов В.Н. Коковцов произнес на заседании Думы запомнившиеся слова: «У нас парламента, слава Богу, еще нет!» Столыпин не допускал подобных высказываний. Сотрудничавший с ним в самые напряженные месяцы 1906 – 1077 гг. В.И. Гурко писал: «В сущности, Столыпин был рожден для роли лидера крупной политической партии, и, родись он в стране с упрочившимся парламентарным строем, он, несомненно, таковым и был бы». Но это лишь гипотетическое предположение, которое нельзя проверить. В своей реальной политической деятельности Столыпин мало считался и с Государственной думой, и даже с более консервативным Государственным советом. Важнейшие социально-экономические меры Столыпин предпочитал проводить в обход законодательных учреждений. Он широко пользовался статьей 87 Основных законов, позволявшей принимать законодательные акты в виде высочайших указов с последующим их обсуждением и одобрением в Думе и Государственном совете. С точки зрения Столыпина, этот путь являлся гораздо более эффективным, чем громоздкая парламентская процедура. Столыпин был убежденным сторонником сильной исполнительной власти, способной предотвратить хаос и беззаконие.

Глава 4

«Им нужны великие потрясения»

Первоочередная задача, стоявшая перед Столыпиным, состояла в успокоении страны. По спокойствию и твердому порядку истосковались простые российские обыватели. За успокоение истерзанной России так ненавидели Столыпина революционеры, жаждущие великих потрясений. Излюбленным оружием революционеров являлся политический террор. Столыпин был мужественным и последовательным борцом с террором. Он пережил несколько покушений и пал жертвой террористического акта. Учитывая, что сейчас терроризм представляет собой одну из главных угроз для всего мира, следует высоко оценить деятельность Столыпина, выжигавшего язву террора столетие назад.

Война с террором

Враги Столыпина называли его «официальным убийцей», «обер-вешателем». С этим клеймом «душителя революции» он вошел в советские учебники истории, в которых успокоение после первой русской революции называлось «периодом столыпинской реакции». Со временем оценки меняются, и сейчас то, что ставилось Столыпину в вину, воспринимается как его величайшая заслуга. Однако справедливо будет констатировать, что на самом деле Столыпин не сыграл решающую роль в разгроме наиболее опасных вооруженных выступлений. Подавление вооруженного восстания в Москве в декабре 1905 г. было делом рук адмирала Ф.В. Дубасова и полковника Г.А. Мина, а карательными экспедициями, восстановившими порядок в Сибири, командовали генералы А.Н. Меллер-Закомельский и П.К. Ренненкампф. Общее руководство подавлением революционных выступлений осуществлял министр внутренних дел П.Н. Дурново.

Когда Столыпин возглавил Министерство внутренних дел, открытые очаги революции уже были погашены. Конечно, до успокоения страны было далеко. Характеризуя то время, когда он был призван к власти, Столыпин вспоминал: «В большей части провинций не было никакой власти; у нас по целым месяцам процветали десятки республик; центральная Россия и некоторые окраины горели почти сплошь». Столыпину пришлось столкнуться со Свеаборгским и Кронштадтским восстаниями, вспыхнувшими под боком у столицы в июле 1906 г. Но все-таки масштабы военных восстаний, подавленных при Столыпине выступлений не шли в сравнение с 1905 г.

На долю Столыпина выпала борьба с политическим террором, ставшим символом русской революции. В этом опасном деле его заслуги были неоспоримы. На своем посту Столыпин пал жертвой террористического акта. Попытаемся сказать несколько слов о том, что представляла собой страшная эпидемия терроризма, унесшая тысячи жизней, включая и жизнь Столыпина. Традиции террора были заложены народническими кружками. Террорист и писатель С.М. Степняк-Кравчинский, пронзивший кинжалом шефа жандармов Н.В. Мезенцева, описывал ход рассуждения своих единомышленников: «Уж если тратить время на убийство какого-нибудь шпиона, то почему же оставлять безнаказанным жандарма, поощряющего его гнусное ремесло, или прокурора, который пользуется его донесениями для арестов, или, наконец, шефа жандармов, который руководит всем? А дальше приходится подумать и о самом царе, властью которого действует вся эта орда»[180]. Народники надеялись точно рассчитанным ударом в сердце власти парализовать всю махину самодержавия.

Террор нашел своих восторженных поклонников и добровольцев. Его знамя было поднято подпольной организацией «Народная воля». Она быстро прошла все ступени, о которых писал Кравчинский. Народовольцы начали с агентов Третьего отделения и кончили убийством Александра II. Идейной наследницей народовольцев в начале XX в. являлась партия социалистов-революционеров. Для эсеров террор был священным делом. Партийный орган «Революционная Россия» призывал: «У кого больше сил, больше возможности и решимости – тот пусть не успокаивается на мелкой работе; пусть ищет и отдается крупному делу – пропаганде террора в массах, подготовлению… сложных террористических предприятий». ЦК партии эсеров создал Боевую организацию, которая подготовила ряд покушений. Действовали также региональные «летучие отряды». Следует отметить, что лидеры партии эсеров рассматривали террор как один, и даже не самый главный, инструмент политической борьбы. Но это было в теории, на практике партия эсеров ассоциировалась с террором, что бы ни заявляли ее лидеры. Такое же двуличие было свойственно российской социал-демократии, расколовшейся на большевиков и меньшевиков. Вождь большевиков Николай Ленин (В.И. Ульянов) в своих статьях подчеркивал, что теракты отвлекают силы революционеров от массовой борьбы, а сам терроризм является вредным методом, «всецело осужденным опытом истории»[181]. Однако при этом местные комитеты большевиков и меньшевиков активно сотрудничали с эсерами и были вовлечены в террористическую деятельность. Правда, лидеры большевиков предпочитали более практичные «эксы», то есть эспроприации денежных сумм. Рассказывали, что Ленин, узнав, что партия получила крупное пожертвование от некого анонима – Икса, глумливо заметил: «Не от икса, а от экса». В июне 1907 г. большевики под руководством Камо (С.А. Тер-Петросян) ограбили кассира Тифлисского отделения государственного банка. Ходили слухи, что первую бомбу в экипаж кассира бросил Сталин (И.В. Джугашвили). Это факт недоказанный, известно только, что сразу после экса Сталин спешно покинул Тифлис. При ограблении было захвачено 250 тысяч рублей, однако часть денег была в крупных купюрах, серию которых немедленно опубликовали газеты. Большевистское руководство решило обменять купюры за границей в один день в разных городах и банках, но на этой операции попались несколько видных большевиков, в том числе будущий нарком иностранных дел Литвинов (М.М. Валлах) и его жена.

Анархисты, последователи Михаила Бакунина, проповедовали «безмотивный террор», направленный против всех представителей власти и эксплуататорских классов. Другое течение – анархисты-коммунисты провозглашали «Да здравствует бомба и динамит». Группы анархистов «День страшного суда», «Мститель», «Террористы-резервисты» терроризировали «буржуев» и простых обывателей, угрожая им «кровавой народной расправой». Террор имелся в арсенале радикальных националистических партий: «Дашнакцутюн», действовавшей на Кавказе и в Закавказье; Финской партии активного сопротивления, давшей убежище русским террористам на территории великого княжества Финляндского; полубандитским «лесным братьям» в Прибалтике. Либералы порицали террор, но делали это не очень искренно. В свое время даже П.Н. Милюков, в целом противник революционных выступлений, говорил Ленину, что еще один-два удачных террористических акта, и «мы получим конституцию»[182].

Высшие сановники были излюбленным объектом охоты для террористов. Должность министра или губернатора считалась расстрельной. Автор известных мемуаров А.А. Игнатьев, сын убитого террористами сановника, писал: «Что ни день, надевай мундир с траурной повязкой и поезжай на панихиду то по тому, то по другому генералу или сановнику»[183]. Вообще, террористические акты стали повседневной реальностью, отражавшейся в сферах, совсем далеких от политики. Например, одна из исследовательниц обнаружила, что в 1905 – 1907 гг. скаковых лошадей часто называли Террор, Радикал, Заговорщик или Провокатор. Самой же популярной лошадиной кличкой была Бомба[184].

Министр внутренних дел становился главной мишенью террористов с первого дня своего пребывания в должности, которая считалась расстрельной. Об этом красноречиво напоминала обстановка, в которой предстояло жить Столыпину. Выбирая казенную квартиру, положенную министру, он писал жене: «Горемыкин просил ему предоставить дом на Фонтанке (раззолоченный саркофаг Сипягина) или дом на Мойке. Это останется открытым до осени, но я решаюсь взять дом на Мойке, где много хороших детских, а на Фонтанке только внешнее великолепие, а жить негде»[185]. Чтобы понять, что имел в виду Столыпин, говоря о «раззолоченном саркофаге», следует обратиться к воспоминаниям товарища министра внутренних дел Владимира Гурко. По его словам, министру внутренних дел Дмитрию Сипягину «удалось воздвигнуть себе памятник в виде перестроенного здания министерства на Фонтанке». Министр не пожалел денег на обустройство казенной квартиры. Гостиная была отделана в помпезном псевдорусском стиле, стены столовой украсили художественные панели, на одной из которых было изображено избрание на царство Михаила Федоровича Романова. Целью честолюбивых стремлений Сипягина было устроить на квартире прием царю: «В действительности в этом заключалась и первопричина всей затеи. Но вмешалась жестокая судьба. Сипягин был убит накануне того дня, когда он должен был дать обед государю. В своем великолепном дворце он прожил всего лишь несколько месяцев».

После вступления в должность главы правительства Столыпин сохранил пост министра внутренних дел. Его жилищем стал дом номер 16 на набережной Фонтанки у Цепного моста. Здание у Цепного моста было хорошо известно петербуржцам с царствования Николая I, когда там расположилось Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии во главе со всесильным графом А.Х. Бенкендорфом. О доме номер 16 ходили легенды. Говорили о страшных подземельях, в которых томились политические заключенные. Рассказывали, что на Фонтанку, 16 приглашали заподозренных в антиправительственных высказываниях, любезно приглашали их присесть в кресло, а потом кресло поворачивалось, пол раздвигался, и несчастный оказывался в подвале, где его подвергали жесткой порке. Про этот дом сложили вирши:

Глупое созданье!

Рассуждаешь спроста.

Позабыл, брат, здание

У Цепного моста.

Влепят в назидание,

Как ударов до ста,

Будешь помнить здание

У Цепного моста[186].

На Фонтанке, 16 размещался Департамент полиции – главное структурное подразделение Министерства внутренних дел, в котором сосредоточивались все нити борьбы с террором. Здесь на стенах висели портреты всех министров внутренних дел, и среди них портрет убитого Сипягина. По слухам, ему было дано предзнаменование. В день новоселья тяжелая бронзовая люстра древнерусского стиля упала с потолка и разнесла в щепки накрытый для обеда стол. 2 апреля 1902 г. был убит министр внутренних дел Дмитрий Сипягин. Переодетый в адъютантскую форму Степан Балмашев явился в Мариинский дворец, где проходило заседание Комитета министров, строевым шагом подошел к Сипягину и доложил, что у него важный пакет от московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Когда министр повернулся за пакетом, террорист дважды выстрелил в него из револьвера и смертельно ранил. По свидетельству матери террориста Степана Балмашева Марии Николаевны, город, где они проживали, «принял весть об убийстве Сипягина с радостью». Жители устроили настоящее паломничество в дом семьи боевика, и каждый стремился выразить восхищение родителям столь выдающегося юноши. Мало кто сочувствовал убитому министру, зато казненный террорист превратился в героя, о котором слагали стихи:

И гордо принял ты страдальческий венец,

Ты в жертву принесен, как агнец непорочный…

Сорвали жизни цвет, погиб герой-боец[187].

За портретом Сипягина висел портрет Вячеслава Плеве, следующего министра и следующей жертвы террора. Губернаторская карьера Столыпина началась при этом министре. Гибель Плеве 15 июля 1904 г. была очень тяжело воспринята Столыпиным, в отличие от большинства публики, которая откровенно радовалась этому событию. Не было ничего удивительного в том, что лидеры партии эсеров, собравшиеся на конференцию в швейцарской деревушке, узнав об удачном покушении, устроили такую попойку, что их законопослушным соседям пришлось вызвать кантональную полицию. Понятной была радость союзников эсеров по революционному подполью, с ликованием восклицавших в своих прокламациях: «Среди белого дня, на улице Петербурга, бомба, брошенная рукой революционера, разорвала министра внутренних дел Плеве… Он убит, тиран!.. Революция начертила приговор роковой, это она воплотила светлое и великое дело»[188].

Однако либеральная публика не скрывала своего удовлетворения убийством министра. Павел Милюков писал: «Радость по поводу его убийства была всеобщей». Либералы и динамитчики были заодно. По свидетельству А. Тырковой-Вильямс, сообщение о смерти министра вызвало такое ликование, словно это была весть о победе над врагом. Д.Н. Шипов вспоминает, что ему новость о гибели Плеве пришла по почте. «Письмо врача, сообщившего эту весть, дышало как бы радостью, и он, по-видимому, спешил приветствовать меня, предполагая, очевидно, что и я разделяю его отношение к событию»[189]. Врач и писатель С.Я. Елпатьевский свидетельствовал: «Помню радость, которая была в Ялте при известии об убийстве Плеве. С веселыми лицами, с радостными улыбками передавали его друг другу люди, которых раньше я считал далекими от политики… Впереди меня встретились два пожилых человека, солидные люди в котелках, и, при мне обменявшись известиями о смерти Плеве, они горячо пожали друг другу руки и расцеловались»[190]. Характерный эпизод вспоминал отец террориста Егора Сазонова, убившего Плеве. Богатый лесопромышленник Сазонов выехал из Уфы в Петербург, как только узнал об аресте сына. Он опасался, что пассажиры узнают его и учинят расправу, однако все вышло с точностью наоборот. Когда весть о том, что в поезде едет отец террориста, распространилась по составу, к Сазонову-старшему в вагон стали заходить дружелюбно настроенные пассажиры. Скромные попутчики приходили просто взглянуть, более смелые поздравляли его, жали руку, а некий офицер с друзьями даже пил за его здоровье[191].

Столыпин хорошо знал следующего министра – князя Святополк-Мирского, поскольку тот управлял генерал-губернаторством, в которое входила Гродненская губерния. Святополк-Мирский был отставлен после Кровавого воскресенья. Генеральша Александра Богданович, хозяйка влиятельного светского салона, осведомленная о всех петербургских сплетнях, писала в своем дневнике о князе Святополк-Мирском: «Сегодня у себя за завтраком он пил за то, что благополучно, живым уходит из министров. В Москву была послана депеша Булыгину, чтобы он немедленно сюда приезжал». Через несколько дней она записала: «Булыгин уже в Царском у царя, сильно брыкается, отказывается от портфеля министра внутренних дел»[192]. Когда Булыгина удалось уломать, его супруга горько плакала, боясь за жизнь мужа.

Последним в портретной галерее на Фонтанке висел портрет Петра Дурново, непосредственного предшественника Столыпина на посту министра внутренних дел. Он был настоящим энтузиастом полицейского дела и не меньшим поклонником женского пола. В бытность директором Департамента полиции он приревновал бразильского поклонника и приказал тайно провести в посольстве обыск, чтобы раздобыть компрометирующие письма и уличить в неверности свою любовницу. Когда о вопиющем нарушении дипломатической неприкосновенности было доложено Александру III, император дал указание: «Убрать эту свинью в Сенат в 24 часа». В разгар революции полицейские таланты Дурново были востребованы, и он был назначен министром внутренних дел. Ушел он живым, но террористы охотились на него и застрелили похожего на него генерала, спутав его с отставным министром.

Столыпин прекрасно понимал, что следующим портретом в траурной рамке может оказаться его собственный. Он был готов к тому, что террористы могут нанести удар в любой момент. Они сделали это всего через месяц после назначения Столыпина главой правительства. В августе 1906 г. против Столыпина был предпринят самый страшный и самый кровавый террористический акт в истории дореволюционной России.

После разгона I Государственной думы ЦК партии эсеров принял решение об убийстве Столыпина. Но эсеров опередили максималисты. Эсеры-максималисты представляли собой экстремистскую группу внутри партии эсеров, которая признавала только программу-максимум и ратовала за немедленное осуществление социалистических преобразований. Всякую легальную и парламентскую деятельность максималисты отвергали, основное внимание они уделяли индивидуальному террору. «Мы хотим дать колесу истории максимальный размах», – говорил их лидер М.И. Соколов по кличке Медведь[193]. К моменту покушения на Столыпина союз эсеров-максималистов откололся от партии эсеров и успел заявить о себе несколькими громкими актами, в том числе экспроприацией в Фонарном переулке. В результате самой крупной в истории революции экспроприации Московское общество взаимного кредита было ограблено на 875 тыс. рублей. После этого «экса» максималисты не испытывали недостатка в средствах, снимали десятки конспиративных квартир, нанимали породистых лошадей, покупали любое оружие.

Поначалу максималисты не определились со своей жертвой. Их разведчики собирались в чайных и трактирах на Сенной площади, им показывали фотографические карточки Столыпина, Трепова, Горемыкина, Коковцова. Но уже с начала июля внимание максималистов сосредоточилось на Столыпине. Началась слежка за казенной дачей министра на Аптекарском острове. Легкая летняя дача располагалась на одном из островов Невы в черте города. На этой даче Столыпин принимал Милюкова, Кони и других общественных деятелей, которых незадолго до этого предполагалось ввести в состав правительства. Место было у воды, рядом находился Ботанический сад. Однако дочь Столыпина вспоминала, что ее томили мрачные предчувствия: «Дача эта двухэтажная, деревянная, вместительная и скорее уютная, произвела на меня сразу впечатление тюрьмы. Происходило это, должно быть, от того, что примыкающий к ней довольно большой сад был окружен высоким и глухим деревянным забором. Были в нем две оранжереи, были лужайки, большие тенистые липы, аллеи и цветы, но каким все это казалось жалким после деревенского простора»[194].

Дачу на Аптекарском острове описал корреспондент лондонской газеты «Трибьюн», которого Столыпин принял в августе 1906 г.: «После долгой поездки я наконец остановился у дачи русского премьера г. Столыпина… Скромная дача, окруженная огромным садом, невинно ютится на берегу прекрасной Невы, на Аптекарском острове, и за исключением нескольких рослых городовых, стоящих по одному снаружи сада и против входной двери в дачу, ничто не напоминало о том, что в этом доме живет человек, жизнь которого ни одно страховое общество не согласилось бы застраховать»[195].

Английский журналист точно подметил, что жизнь хозяина дачи не рискнула бы застраховать ни одна компания. В те дни, когда он готовил свою статью, подготовка покушения вступила в завершающую стадию. Террористы сняли фешенебельную квартиру, заплатив деньгами, полученными от экспроприации. Молодая дама Наталья Климова играла роль богатой барыни, Надежда Терентьева притворялась ее горничной.

Участие женщин в террористических актах было весьма характерным явлением. Американская исследовательница Анна Гейфман специально рассматривала данный вопрос, увязывая его с социальными сдвигами в русском обществе и изменением положения женщины: «Стремящихся к самоутверждению девушек и женщин становилось все труднее удерживать дома, но доступ к высшему образованию был для них ограничен, места в политической жизни им не было, возможностей реализовать свой интеллектуальный потенциал не хватало. Это привело многих из них в ряды радикалов, где среди их соратников-мужчин они встречали большее уважение, чем в любых традиционных и законопослушных слоях общества». Женщины составляли четверть всех террористов, они шли в революцию с самоотверженной преданностью идее и с крайним фанатизмом. По словам Гейфман, «их готовность жертвовать собой ради своих убеждений как бы проецировала православный идеал женщины-мученицы на более чем светскую область – в сферу политического радикализма»[196].

Вывод американской исследовательницы может показаться надуманным, ибо, казалось бы, не могло быть ничего более далекого от образа кроткой христианской мученицы, чем террористка, обрекающая людей на смерть и мучения. Однако известно, что некоторые террористы становились объектами культа. Например, Маруся Спиридонова, смертельно ранившая чиновника, которого обвиняли в жестоком подавлении крестьянских выступлений. Во время обыска в одной деревне в красном углу был найден ее портрет в киоте, перед которым горела лампадка.

Для Столыпина террористы являлись преступниками, отличавшимися от обычных разбойников разве только особой кровожадностью. «Для всех теперь стало очевидным, – говорил Столыпин, – что разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение». Надо сказать, что подавляющее большинство людей его круга и воспитания становились в тупик, пытаясь разобраться в мотивах и психологии террористов. В тех случаях, когда по непонятным причинам в террор уходили родные и близкие, это становилось личной трагедией. Эсерка Мария Беневская была дочерью генерала, ее мать потрясло известие, что «Маруся вдруг оказалась террористкой», и женщина покончила жизнь самоубийством.

Наталья Климова, одна из организаторов покушения на Столыпина, была дочерью члена Государственного совета от партии октябристов, являвшейся опорой премьер-министра. По словам отца, она была мягкой по характеру, но чересчур увлекающейся девушкой. Сначала она увлекалась толстовством и исповедовала заповедь «не убий» по отношению ко всему живому. Весной 1906 г. после отдыха на Французской Ривьере она вступила в группу максималистов и не дрогнула, узнав, что ей предстоит принять участие в кровавых террористических актах. Покушение планировалось осуществить во время приема посетителей на даче премьер-министра. «Мы решили убить Столыпина во что бы то ни стало, – показывала впоследствии Климова, – и так как были уверены, что исполнители в помещение министра допущены не будут, то изготовили разрывные снаряды особой силы, весом в 16 фунтов каждый, долженствовавшие совершенно разрушить строение дачи; при этом, конечно, мы не могли не знать о могущих быть случайных жертвах ввиду того, что 12 августа был прием у министра. Хотя решение принести в жертву посторонних лиц далось нам после многих мучительных переживаний, однако, принимая во внимание все последствия преступной деятельности Столыпина, мы сочли это неизбежным»[197].

Поразительно, насколько широко было распространено сочувствие террору. Мощность бомб была рассчитана по указаниям инженера, случайно побывавшего на министерской даче и описавшего ее устройство по просьбе террористов. Снаряжались бомбы на квартире, хозяйка которой даже не состояла в организации максималистов, да еще в присутствии случайного знакомого, которому она «объяснила, что это пришел техник для снаряжения бомб, и, действительно, митут через 20 техник пригласил их в комнату и, указывая на три плоских жестяных коробки, стоящие под стульями, попросил ходить в комнате осторожнее, чтобы бомбы не взорвались»[198]. Вся начинка для бомб была изготовлена в динамитной мастерской под руководством большевика Леонида Красина, участника подготовки Свеаборгского восстания и будущего наркома внешней торговли СССР.

Бомбы были положены в три кожаных портфеля для трех террористов-смертников. Один из них – И.М. Типунков поселился на барской квартире под видом мужа Климовой. В гости к «молодой семье» заходили друзья – Э. Забельшанский и Н.И. Иванов. Для них была приобретена парадная жандармская форма и нанято ландо. 12 августа 1906 г. трое террористов – двое переодетых в жандармскую форму, один в штатском – отправились на Аптекарский остров. В 15.20 ландо подкатило к даче министра. Один из обитателей дачи, стоявший у окна, усмехнулся по поводу бережливых посетителей: «Ловко, в складчину приехали». Вся троица вошла в приемную. Перед выездом из дома им пришлось до полусмерти напоить дворника, потому что в трезвом виде он непременно удивился бы жандармскому облачению своих жильцов и мог поднять тревогу. Возможно, из-за этой операции они задержались. В приемной премьер-министра им объяснили, что запись посетителей закончилась.

Наверное, сейчас это покажется странным, но к Председателю Совета министров Российской империи можно было свободно записаться на прием. Сыну первого министра Аркадию Столыпину, чудом спасшемуся в тот страшный день, было всего два года. Он мало запомнил, но впоследствии родные рассказывали ему все подробности жизни на министерской даче. Сына Столыпина, жившего в эмиграции, возмутило, что советский писатель Валентин Пикуль упомянул в своем романе о том, что в приемной ждали фабричные работницы, «с большим трудом» добившиеся приема у премьер-министра. «Можно подумать, что речь идет о приеме у Косыгина, Андропова или иного представителя «народной» власти. Помню с детства (отмечено это и у ряда свидетелей того времени): мой отец настоял, чтобы его субботние приемные дни были доступны для всех. От приходивших на прием не требовалось ни предъявления письменного приглашения, ни даже какого-либо удостоверения личности. Так и проникли в подъезд террористы, переодетые в жандармскую форму»[199].

Лжежандармы настаивали, объясняя, что у них срочное дело, а затем направились к дверям кабинета Столыпина. Вряд ли можно в деталях восстановить, что произошло в следующее мгновение. Никто из стоявших близко уже ничего не смог рассказать. Приемную охраняли агенты во главе с А.Л. Горбатенко, выслужившимся из рядовых филеров. На него, как на самого опытного служащего охранного отделения, была возложена обязанность выявлять подозрительных лиц среди посетителей. От его внимательного взгляда не укрылась какая-то погрешность в обмундировании жандармов. Потом говорили, что террористы по ошибке то ли надели зимние каски, то ли забыли нацепить шпоры. По другой версии, у загримированного боевика отклеился ус.

Агент крикнул начальнику охраны генералу Замятину: «Ваше превосходительство! Неладно!» Охранники кинулись к посетителям. Что произошло в этой схватке, никто не знает. Стоявшие поодаль очевидцы вспоминали, что террористы с криком «Да здравствует русская революция! Да здравствует Россия!» швырнули портфели на пол. По словам других свидетелей, портфели были выхвачены агентами, но из-за неосторожного движения упали под ноги боровшихся. Раздался тройной взрыв, раскаты которого были слышны за восемь верст.

Последствия взрыва были ужасающими. В общей сложности погибло 29 человек. От одного из террористов, согласно протоколу, остались только «ноги с частью живота в жандармских брюках». Его товарищи заживо сгорели в пламени взрыва. Погибли все охранники, окружившие террористов, и многие посетители дачи. От рук борцов за свободу и равенство пострадали простые люди, прислуга, случайные прохожие.

Курьер, вошедший в подъезд вслед за террористами, вылетел от взрыва наружу и, описав гигантскую дугу в воздухе, рухнул на мостовую. В клочья были разорваны швейцар, служивший при 16 министрах, лакей, которого накануне уговорили не брать расчет и остаться еще на один день, старик-нищий, ковылявший мимо дачи. Среди убитых были женщины. Одна – на восьмом месяце беременности. Другая – вдова Истомина – пришла за пособием по бедности вместе с пятилетним сыном. Ручку ребенка обнаружили в саду за оранжереей. В момент покушения пятнадцатилетняя Наталья и двухлетний Аркадий Столыпины находились на застекленном балконе. Взрыв обрушил балкон вместе с детьми. Когда их откопали из-под груды обломков, Наталья простонала: «Это сон?» У дочери Столыпина были искалечены обе ноги, сын получил перелом бедра. Тяжело ранено было еще 25 человек.

Взрывная волна от самодельных бомб повела себя странно. Набережная реки, по рассказам свидетелей, ходила ходуном. В то же время в задних комнатах дачи уцелели оконные стекла и кисейные занавески. Взрывная волна пошла расходящимися лучами. Камергеру А.А. Воронину снесло голову, а сидевшие рядом с ним даже не были контужены. Устроив кровавую бойню, максималисты не достигли своей цели. Во время взрыва чернильница на столе Столыпина взлетела в воздух и облила его с головы до пят. Не считая этого и еще нескольких ссадин, Столыпин совершенно не пострадал. Он выбрался в сад через окно (дверь заклинило) и спросил: «Где моя семья?» Когда детям была оказана первая помощь, министр занялся спасательными работами.

Максималистов не смутили страдания детей, тем более детей царского министра. Уже после покушения один из теоретиков максимализма опубликовал брошюру под зловещим названием «Очистка человечества», в которой доказывалось, что представители власти являются хищнической расой, сочетающей худшие признаки горилл и орангутангов. Задача террористов – «лучших альтруистов» состоит в том, чтобы как можно скорее очистить человечество от звероподобных дегенератов. Большинство детей эксплуататоров и угнетателей обречены проявлять те же злобу, жестокость, жадность и ненасытность, что и их родители, и соответственно не заслуживают жалости[200]. Лидер максималистов Соколов так говорил про взрыв на Аптекарском острове: «Каменную глыбу взрывают динамитом» и заявлял, что у него бы не дрогнула рука лично перестрелять всех, кто тогда погиб.

После взрыва на Аптекарском острове Столыпин на несколько дней переехал на Фонтанку, 16. Но даже это здание показалось небезопасным. Николай II предложил премьер-министру переехать в пустующий Зимний дворец. Раненой Наталье Столыпиной отвели спальню Екатерины Великой, рядом с которой оборудовали операционную. Семья Столыпина жила в Зимнем дворце словно в тюрьме. Дети сразу же возненавидели два закрытых сада для прогулок и называли их «большая Сибирь» и «малая Сибирь». Мария вспоминала, как бродила по Зимнему дворцу: «Грустный и жуткий вид являли эти залы, освещенные каждая одной лишь дежурной лампочкой. В этом полумраке казались они еще громаднее, чем днем, еще таинственнее говорили их стены о днях блеска, пышности и величия. Днях, когда никакое посягательство на самодержавие не колебало трона русских царей. Строгой и стройной анфиладой тянулись зала за залой, гостиная за гостиной. Гордо и уверенно глядели со стен портреты императоров и таинственно блестела в полумраке позолота рам, мебели и люстр. А в тронном зале покрытый чехлом трон навевал тяжелые думы. Странно – сильна и крепка была еще монархия, на недосягаемой высоте, окруженный ореолом вековой славы, возглавлял Россию ее император; революция притихла, припала к земле, примолкла… а, вместе с тем, какое-то инстинктивное чувство сжимало грудь в этом огромном дворце, никогда больше не оживавшем, не видящем теперь ни нарядных балов, ни приемов, будто забытом всей царской семьей. Одни дежурные лакеи лениво шаркали по пустым залам и оживлялись лишь, когда начнешь их расспрашивать про былые дни величия и славы»[201]. Столыпин выходил глотнуть свежего воздуха на крышу Зимнего дворца. Если ему хотелось прогуляться, принимались особые меры предосторожности. Столыпин садился в автомобиль, не зная, куда его повезут. На глухой окраине в окружении охранников министр совершал моцион.

Чрезвычайные меры предосторожности были оправданны, так как Боевая организация партии эсеров пыталась завершить то, что не удалось максималистам. Эсеровские боевики следили за поездками Столыпина в Петергоф на министерской яхте. Сначала эсеры собирались бросить бомбу с моста на проплывающее внизу судно. Но мосты в те минуты тщательно охранялись. Еще труднее было устроить нападение на самой Неве. Боевики решили подкараулить премьер-министра в момент выхода из Зимнего дворца. Но и этот план оказался ненадежным. Руководитель боевиков Борис Савинков писал: «Даже в случае, если бы нападающие обманули бдительность охраны, нападение с трудом могло увенчаться успехом: Столыпин выходил из подъезда дворца и, перешагнув через тротуар Зимней канавки, спускался к катеру. При первом выстреле он мог повернуть обратно и скрыться в неприступном Зимнем дворце»[202]. В конце концов Боевая организация отказалась от покушения.

19 августа 1906 г. было утверждено Положение о военно-полевых судах. Из ведения обычных судебных инстанций изымались дела гражданских лиц, совершивших преступные деяния, «настолько очевидные, что нет надобности в их расследовании». Суд состоял из председателя и четырех членов суда, назначаемых из строевых офицеров начальником гарнизона (командиром порта) по приказу генерал-губернатора или главнокомандующего. Никакого предварительного следствия не было. Участие прокурора и защитника не предусматривалось, а само судебное заседание проводилось при закрытых дверях. Приговор должен был выноситься не позже чем через 48 часов, сразу же получать законную силу и в течение 24 часов приводиться в исполнение по распоряжению начальника гарнизона. Осужденные имели право подавать прошение о помиловании, однако военное министерство отдало распоряжение оставлять эти просьбы без движения. Военно-полевые суды чаще всего выносили смертные приговоры, отчего были прозваны «скорострельной юстицией».

Решение о введении военно-полевых судов было принято через неделю после взрыва на Аптекарском острове. По этой причине общественное мнение связывало полевые суды с именем премьер-министра. Однако это заблуждение. Инициатором военно-полевых судов являлся Николай П. Вопреки распространенному заблуждению последний царь не был мягким или нерешительным, по крайней мере в делах подобного рода. Царь собирался ввести полевые суды еще в декабре 1905 г., но тогдашний премьер Витте отклонил его предложение. В начале июля 1906 г. Николай II выразил свою волю в следующих словах: «Напоминаю Главному военно-судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления – иначе они являются актами мести и холодной жестокости». После кровавой бойни на Аптекарском острове Николай II получил дополнительные аргументы, убедившие его в правильности этой меры.

Обстоятельства принятия Положения о военно-полевых судах описаны в известных мемуарах товарища министра внутренних дел В.И. Гурко[203]. Он вспоминал, что министры заседали на Фонтанке. Обсуждался проект земельного устройства крестьян в Закавказье. В самый разгар прений в залу вошел курьер и передал Столыпину какой-то конверт, с содержанием которого он тотчас ознакомился и немедленно вслед за сим сказал, что он имеет доложить Совету министров спешное дело. Столыпин ознакомил министров с собственноручной запиской Николая II, в которой говорилось о требовании царя немедленно учредить военно-полевые суды для суждения по законам военного времени. Гурко отмечает: «Впечатление, произведенное этой запиской, было огромное. Мера эта в ту минуту, очевидно, не совпадала с намерениями Столыпина, все еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными».

Однако верноподданный министр должен был повиноваться монарху. Характерно, что военно-полевые суды были не самой суровой мерой, которая предлагалась в те дни. Обсуждался проект введения института заложников. Гурко считал такую меру вполне допустимой, так как революционеры вели открытую борьбу с государственной властью, которая не только имела право, но даже обязана была принять все меры для обеспечения нормального порядка управления страной. Он с осуждением писал: «Иначе смотрел на это Столыпин. Он с ужасом отмахнулся от предлагаемого способа борьбы».

Законопроект о военно-полевых судах был разработан главным военным прокурором В.П. Павловым при участии министра юстиции И.Г. Щегловитова. Характерно, что оба юриста весьма скептически относились к царской идее. И.Г. Щегловитов, несмотря на стойкую репутацию поборника беззакония, в осторожных выражениях писал, что практически было бы весьма затруднительно выявить «те случаи, когда до постановления судебного приговора надлежит считать по делу вполне безусловно доказанным состав преступления, а равно и виновность в оном обвиняемого и когда, следовательно, на упомянутое дело надлежало бы распространить проектируемый порядок»[204]. Главный военный прокурор В.П. Павлов, которого все единодушно характеризовали как человека «не прославившегося своим милосердием», утверждал, что такая система лишь отдаленно напоминает законность. Парадоксально, что главный военный прокурор, наряду со Столыпиным, в глазах оппозиции считался инициатором «скорострельной юстиции». Он был подвергнут шквальной критике депутатами II Государственной думы. Опасаясь за свою жизнь, Павлов стал затворником, не покидал стены Главной военной прокуратуры, только на короткое время выходил подышать во двор. Там его настигла пуля террориста. Убийство главного военного прокурора лишний раз подчеркивало неэффективность военно-полевой юстиции. Очевидно, в настойчивом желании Николая II ввести эту меру проявилось непонимание психологии террористов. Точно так же заблуждались все монархисты. Например, В.В. Шульгин говорил во II Государственной думе: «Сегодня бросил бомбу, а завтра повесили. Тот, кто имеет бросить бомбу послезавтра, задумается над этим»[205].

Незадолго до покушения главного военного прокурора Центральный летучий боевой отряд эсеров пытался осуществить террористический акт против Столыпина. Боевики отряда узнали, что 21 декабря 1906 г. состоится торжественное открытие клиники кожных болезней, на которое были приглашены сановники. Они наметили двойное покушение: на Столыпина и на петербургского градоначальника фон дер Лауница. Охранное отделение получило от своего секретного агента сведения о подготовке террористического акта, хотя не знало всех деталей. Несмотря на предупреждение, Столыпин собирался ехать на открытие клиники. Жена с трудом уговорила его остаться дома. Среди приглашенных были два молодых человека в безукоризненных фраках. Один из них – Сулятицкий – должен был взять на себя Председателя Совета министров, другой – Кудрявцев – поджидал градоначальника. Убедившись, что Столыпин не приедет, Сулятицкий кивнул товарищу и ушел. Кудрявцев поравнялся на мраморной лестнице с фон-дер Лауницем, выпустил в него три пули и сам застрелился.

Невозможно было запугать быстрой казнью террористов, которые заведомо шли на смерть. У многих боевиков считалось делом революционной чести покончить жизнь самоубийством, чтобы не попасть в руки полиции. Они сами выносили себе приговор быстрее, чем самый быстрый военно-полевой суд. У эсеров никогда не было нехватки желающих вступить в боевую организацию. Принимали только самых настойчивых и готовых легко распрощаться с жизнью. Перед покушением они писали предсмертные письма, иногда не сами, а просто переписывали то, что им подсовывали организаторы терактов. Но вот как раз руководители боевых групп уходили от полевых судов, так как на месте преступления удавалось арестовывать только рядовых исполнителей.

Московский губернатор В.Ф. Джунковский, будущий командир корпуса жандармов, оценивая эпопею военно-полевых судов, отмечал: «Эти суды не оправдали тех ожиданий, которые Совет министров на них возлагал; думаю даже, что они принесли более вреда, чем пользы, так как способствовали произволу, увеличивая кадры недовольных, и часто предание такому суду зависело от характера и взгляда отдельных лиц. Некоторые генерал-губернаторы стали предавать этому суду не только за выдающиеся покушения на должностных лиц, но и за простые вооруженные грабежи. Между тем военно-полевой суд, составленный не из юристов, а из заурядных строевых офицеров, не стесненных никакими рамками, мог вынести по однородным совершенно делам совершенно разные приговоры, что и случалось не раз – все зависело не от статей закона, а от характера и взглядов случайных членов суда»[206].

Действительно, за схожие преступления могли приговорить и к смертной казни, и к одному году арестантских рот. До введения военно-полевых судов смертной казни избежали Григорий Гершуни и Егор Сазонов. Первого товарищи эсеры благополучно вывезли из сибирской каторги, спрятав в бочке с квашеной капустой. Через Японию он уехал в США, где выступал на митингах с рассказами о злодействах царского режима. Сазонова, убийцу Плеве, собирались освободить досрочно, но он покончил жизнь самоубийством из-за нервного расстройства. Анастасия Биценко, застрелившая генерала Сахарова в доме Столыпина, жила на Акатуйской каторге (каторгой для нее только по названию) вместе с подругами Марией Спиридоновой и Фанни Каплан. После учреждения полевых судов казнили людей, едва замешанных в терроре или вообще случайно оказавшихся на месте преступления. Газеты были полны рассказами о смертных приговорах за старую неисправную берданку, обнаруженную при обыске в шкафу; за разбрасывание революционных прокламаций; за стояние около дома, из которого была обстреляна полиция, и т.п.

Столыпин четко понимал, что военно-полевые суды не являются панацеей от террористической эпидемии. При этом он не был мягкотелым политиком. Столыпин подчеркивал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада»[207]. Он проявлял непреклонность к тем, кто заслуживал суровой кары. Об этом свидетельствует множество примеров. В декабре 1906 г. были приговорены к повешению двое участников неудачного покушения на московского генерал-губернатора Ф.В. Дубасова. Адмирал ходатайствовал о смягчении приговора. Николай II колебался. Не в его правилах было оказывать милость террористам, но, с другой стороны, Дубасов остался целым и невредимым. Царь запросил премьер-министра и получил от него следующее письмо: «Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россией и историей диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови…»[208]

Вместе с тем Столыпин планировал вернуться к нормальному порядку судопроизводства сразу, как только ситуация улучшится. Он предлагал Николаю II упразднить военно-полевые суды в феврале 1907 г., но не добился его согласия. В виде компромисса губернаторам был разослан секретный циркуляр, предписывавший воздерживаться от увлечения «полевой» юстицией. Военно-полевые суды были отменены в апреле 1907 г., просуществовав всего семь месяцев.

Правда, на окраинах империи полевые суды сохранились до 1908 – 1909 гг., а в самой России террористические дела теперь рассматривались военно-окружными судами. Они отличались от военно-полевых судов соблюдением процессуальных норм. В заседаниях военно-окружных судов соблюдался принцип состязательности процесса, участвовали обвинитель и защитник, подсудимому вручался обвинительный акт. В то же время сохранялось требование выносить приговор в течение двух суток и в течение одних суток приводить его в исполнение.

Разумеется, военно-окружной суд не гарантировал справедливого и беспристрастного рассмотрения дела. Нельзя было сбрасывать со счетов стремление использовать военный суд для удовлетворения личных амбиций или садистских наклонностей. Военный юрист Р.Р. фон Раупах, человек отнюдь не радикальных и даже не либеральных взглядов, вспоминал председателя Митавского военного суда генерала Кошелева, чьей страстью было вынесение смертных приговоров. Рассказывали, что он предлагал назвать городское кладбище своим именем. Перед военным судом по обвинению в убийстве учителя гимназии предстали братья Иоссельсон. Однако во время разбирательства один из свидетелей, ученик гимназии, вдруг признался в совершении преступления. Имелись все основания поверить признанию, так как незадолго до смерти сам учитель жаловался, что этот гимназист угрожает ему убийством, требуя выставить хорошие оценки. Но сознавшийся гимназист был несовершеннолетним, и его нельзя было приговорить к смертной казни, что не устраивало председателя суда. «Совещание суда длилось не более 20 минут. Эта быстрота, свидетельствовавшая о заранее заготовленном решении, и усвоенная Кошелевым манера читать свои смертные приговоры, сразу позволили предугадать исход дела. Генерал снял свое пенсне, достал носовой платок, протер им стекла и мягким голосом стал читать. Перед заключительной фразой он сделал небольшую паузу и прочитал: «…признал виновными и приговорил к смертной казни через расстреляние». Во время расстрела старший был убит первым залпом, «младший же, раненный в нижнюю часть живота, упал и стал кричать, пока командовавший солдатами офицер не вложил ему дула револьвера в ухо и не застрелил»[209].

Приговор военно-окружного суда мог быть смягчен. Столыпин не был жесток, но далеко не всегда соглашался со смягчением приговора. Так, в феврале 1908 г. он направил негодующее послание великому князю Николаю Николаевичу, помощник которого заменил каторжными работами смертную казнь 19 преступникам, осужденным военно-окружным судом. Особенно возмутило премьер-министра смягчение наказания лицам, покушавшимся на городовых. «Исходу этих дел, – писал Столыпин, – я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессий именно в этих случаях на чинов полиции, нравственная поддержка коих при несении ими столь тяжелой службы является прямой обязанностью правительства»[210].

По официальным данным, с августа 1906 г. по апрель 1907 г. военно-полевые суды приговорили к смерти 683 человека. По подсчетам историков, в 1906 – 1907 гг. было казнено 1102 человека, а к 1909 г. их численность достигла 2694. Наивысшая цифра, приводимая в исторической литературе, – 5086 человек. За это же время, по правительственным данным, 5946 должностных лиц погибли от рук революционеров.

Столыпин решительно отвергал обвинения в проведении карательной политики. Он был глубоко оскорблен словами кадета Федора Родичева, выступавшего в III Государственной думе 17 ноября 1907 г. Родичев являлся одним из лучших ораторов кадетской фракции, за красноречие его называли «русским Мирабо». На заседании Думы он сказал следующее: «…В то время, когда русская власть находилась в борьбе с эксцессами революции, только одно средство видели, один палладиум в том, что г. Пуришкевич называет муравьевским воротником и что его потомки назовут, быть может, столыпинским галстуком… (оглушительный и продолжительный шум; возгласы: довольно, довольно, долой, вон; звонок председателя. Председатель покидает свое место)»[211].

Выступавший ранее Владимир Пуришкевич сказал: «А где убийцы, все ли они вздернуты и получили муравьевский галстук?», имея в виду графа М.Н. Муравьева, прозванного Вешателем за жестокое усмирение Польского восстания 1863 г. Из стенограммы видно, что выступления Родичева вызвали скандал. Когда-то в таком же оглушительном шуме и выкриках тонули речи Столыпина. Но это была не I или II, а III Государственная дума, где оппозиция не имела большинства, а правительство, наоборот, имело поддержку центра и правого крыла.

Корреспондент «Нового времени» ярко описал обстановку в зале заседания Таврического дворца, когда Родичев упомянул о столыпинском галстуке: «Зал в одно мгновение преобразился. Казалось, что по скамьям прошел электрический ток. Депутаты бежали со своих мест, кричали, стучали пюпитрами; возгласы и выражения негодования сливались в невероятный шум, за которым почти не слышно было ни отдельных голосов, ни звонка председателя. Полукруг перед трибуной мгновенно наполнился депутатами, а сидевшие позади оказались в первых рядах». «Долой, вон, долой!», «Не расстались со своим Выборгом!», «Выгнать его, немедленно вон!», «Нечестно, подло!.. Вы оскорбили представителя Государя», «Мерзко, недостойно члена Думы, недостойно высокого собрания». Крики неслись со всех сторон. Октябристы, умеренные, правые – все столпились около трибуны, к которой тянулись десятки рук, и казалось, что зарвавшегося, забывшегося г. Родичева моментально силою стащат с трибуны. Несколько человек уже стояло за пюпитрами секретарей, а г. Пуришкевич порывался бросить в г. Родичева стаканом… Взволнованный, бледный П.А. Столыпин при первых же криках встал со своего места и, окруженный министрами, вышел из зала почти одновременно с Н.А. Хомяковым. За Председателем Совета министров тотчас же поспешило несколько депутатов. Родичев все еще стоял на трибуне, краснел, бледнел, пробовал что-то говорить и затем будто замер, видя, что его выходкой возмущена почти вся Дума, за исключением, может быть, небольшой кучки лиц[212].

Столыпин сказал председателю Государственной думы Хомякову, что не желает «остаться у своих детей с кличкой вешателя». Он потребовал от депутата «удовлетворения», и эти слова многими были восприняты как вызов на дуэль. Дочь Столыпина определенно свидетельствовала: «Папа́ послал ему тут же своих секундантов». Кажется, это преувеличение, и секунданты посланы не были, но, зная историю рода Столыпиных, участвовавших во многих дуэлях, можно предположить, что Петр Столыпин не затруднился бы послать формальный вызов. Мы не можем сказать, была ли рука Столыпина покалечена в результате дуэли за брата, но он всегда был готов отстаивать свою честь. Кстати, заметим, что дуэли уже были разрешены законом, в отличие от поединков эпохи Лермонтова. Многие депутаты Думы дрались на дуэлях, в том числе Пуришкевич, Гучков и Родичев. Поединок был вполне реальным делом, хотя, конечно, в истории России еще не было дуэли с участием главы правительства.

Впрочем, инцидент был улажен в тот же день. Родичев пришел в министерский павильон Таврического дворца и принес извинения Столыпину, объяснив, что его слова не имели характера личного оскорбления. Премьер-министр принял извинения, но руки депутату не подал. Корреспондент «Русского слова» сообщал: «После извинительных слов Родичева Столыпин сказал: «Я вас прощаю» и быстро повернулся к двери. Родичеву пришлось кричать вдогонку Председателю Совета министров: «Я не просил у вас прощения, я счел только долгом извиниться»[213].

Из этого инцидента Столыпин вышел с гордо поднятой головой, а Родичев, по отзывам очевидцев, с бледным и сконфуженным видом. Но жизнь любит преподносить сюрпризы. Брошенные в запальчивости слова быстро разлетелись по стране. «Муравьевский галстук» был забыт, говорили о «столыпинском галстуке». Куплетисты пели с подмостков: «У нашего премьера ужасная манера на шеи людям галстуки цеплять». Вариантом «столыпинского галстука», который обозначал петлю, стало выражение «столыпинские качели», под которыми подразумевалась виселица.

По мере успокоения страны о «столыпинских галстуках» поминали все реже и реже. Число казненных по приговорам военно-окружных судов сократилось в 1910 г. до 129, в 1911 г. до 58 человек. Наступило успокоение, по которому так истосковались простые обыватели и за которое так ненавидели Столыпина революционеры, жаждущие великих потрясений. Не слышно было о кровавых террористических актах. Прекратились покушения на самого Столыпина. Столыпин чувствовал себя настолько спокойным, что однажды решился на рискованную шутку. 22 сентября 1910 г. на празднике воздухоплавания он был пассажиром в аэроплане Л.М. Матыевича-Мациевича. Полет продолжался недолго, но руководители охраны были в настоящем шоке. Министр прекрасно знал, что Мациевич являлся членом партии эсеров. Генерал Курлов спросил шефа о причинах столь опрометчивого поступка. «Он рассказал мне, – вспоминал Курлов, – что Мациевич при посещении им аэродрома спросил его, улыбаясь и глядя ему в глаза, решится ли он совершить с ним полет. Не думая о возможных последствиях этого, он тотчас же согласился на это. Описав одну дугу, Мациевич спросил Столыпина, не желает ли он продолжать полет. «Мне стоило большого труда, – продолжал Столыпин, – оставаться спокойным, но я ответил, что больная рука моя не дозволяет дальнейших полетов»[214].

Через два дня Мациевич разбился. Его гибель тут же обросла легендами. Корреспондент военного немецкого журнала сообщал из Петербурга, что, «будучи членом подпольной организации, которая готовила убийство царя и Столыпина, Мациевич 22 сентября катал Столыпина над столицей пять минут, но смалодушничал. Организация предложила летчику покончить с собой, либо он будет убит»[215]. Вероятнее, однако, что летчик разбился из-за технической неисправности. На его «Фармане» лопнула растяжка и попала в винт.

Столыпин довольно спокойно отреагировал на аварию. В письме к Николаю II от 26 сентября 1910 г. он мимоходом заметил: «Говорят и о гибели капитана Мациевича. Наши офицеры действительно достигли в области воздухоплавания замечательных результатов. Но мертвые необходимы! Жаль смелого летуна, а все же общество наше чересчур истерично. В общем, все тут тихо и благополучно»[216]. Между прочим, катастрофа произошла с тем самым аэропланом, на котором накануне поднимался в воздух Столыпин. Можно сказать, что Столыпина хранила судьба. До 1 сентября 1911 г.

Во главе политической полиции

Министерство внутренних дел, которое на протяжении пяти лет и четырех месяцев возглавлял Столыпин, являлось одним из важнейших в Российской империи, а в условиях революции его значение многократно возрастало. Министерство ведало разнообразными административно-хозяйственными задачами. В систему министерства входили столь различные структурные подразделения, как Главное тюремное управление, Главное управление почт и телеграфов, Главное управление по делам печати, Главное управление духовных дел иностранных исповеданий, Управление по делам о воинской повинности, Переселенческое управление и даже Ветеринарное управление. Таким образом, на министра внутренних дел возлагался исключительно широкий круг обязанностей от контроля за назначением мулл и ксендзов до предотвращения падежа скота. Разумеется, Столыпин не мог уделять одинаковое внимание всем подразделениям Министерства внутренних дел. В основном, как того требовала внутриполитическая обстановка, он сосредоточился на общем руководстве и координации деятельности политической полиции.

По должности министра внутренних дел П.А. Столыпин одновременно являлся шефом жандармов. Отдельный корпус жандармов был образован в 1826 г. в начале царствования Николая I. Император был твердо уверен в превосходстве военной службы над всеми остальными и почти всегда отдавал предпочтение военным. Ему импонировала мысль возложить функции «высшей полиции» на военную организацию, подчиненную строгой дисциплине. Впрочем, задачи жандармов не должны были ограничиваться пресечением крамолы. Сохранился хрестоматийный рассказ о том, как первый шеф жандармов А.Х. Бенкендорф сразу после своего назначения испросил у царя инструкции. Николай I протянул ему носовой платок со словами: «Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез вдов и сирот этим платком, тем лучше». Поговаривали, что этот шелковый платок якобы был сохранен в архиве под особым стеклянным колпаком. На самом деле это легенда, но она точно отражает настроения императора, который возлагал на жандармов задачу, как напутствовал своих подчиненных А.Х. Бенкендорф, «довести глас страждущего человечества до престола царского»[217].

В бытность П.А. Столыпина шефом жандармов общая численность Отдельного корпуса жандармов составляла более 15 тысяч человек. Из них около тысячи составляли офицеры, более 10 тысяч – унтер-офицеры. В отличие от армейских соединений корпус был рассредоточен по всей территории Российской империи. Основными структурными подразделениями корпуса стали губернские (или областные) жандармские управления. Таких управлений насчитывалось 75. Их начальниками были, как правило, генералы и полковники. Подполковники и ротмистры обычно состояли помощниками начальников управлений по определенным уездам или городам. Помимо губернских жандармских управлений имелось 33 жандармско-полицейских управления железных дорог. В ведении каждого жандармско-полицейского железнодорожного управления находился участок дороги протяженностью 2000 верст. В Петербурге и Москве были размещены жандармские дивизионы, которые несли обычную полицейскую службу. Кроме того, в состав корпуса входила одна конная, две пешие и двадцать одна крепостная жандармские команды.

Управление всей этой разветвленной системой осуществлялось из Петербурга штабом корпуса жандармов во главе с начальником штаба. Звание шефа жандармов было скорее почетным, а непосредственное командование жандармами осуществлялось командиром корпуса. Как правило, командиром корпуса являлся товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией. Впрочем, это было необязательно. П.Г. Курлов, занимавший обе должности, говорил: «На практике этот вопрос вызывал много недоразумений и обе эти должности, смотря по взгляду министра и по личности кандидата на этот пост, то соединялись вместе, то разъединялись».

Служба в рядах Отдельного корпуса жандармов считалась привилегированной. Денежное содержание жандармов было значительно выше, чем у армейских офицеров. Привлекал и особенный, очень красивый мундир небесно-голубого цвета, а главное – та атмосфера таинственности и всесилия, которой были окутаны жандармы. В жандармы принимались лица, окончившие юнкерские училища по первому разряду, прослужившие в строю не менее трех лет. Не допускались на службу лица, «бывшие в штрафах по суду и следствию», имевшие казенные и частные долги, «равно лица польского происхождения, католического вероисповедания или женатые на католичках, а также евреи, хотя бы и крещеные». Желающих надеть голубой мундир Отдельного корпуса жандармов всегда было больше, чем открывшихся вакансий. В своих воспоминаниях бывшие жандармы описывают, каким почетом они пользовались, как трудно было попасть в Отдельный корпус и какие усилия для этого пришлось приложить. Строевой офицер, решивший перейти в жандармы, подавал рапорт. Если командир его части давал ему отличные рекомендации, офицер заносился в список кандидатов. Затем назначалось испытание, заключавшееся в письменной работе на заданную тему и собеседовании. В случае успешного испытания кандидат в жандармы зачислялся на специальные курсы. Будущие жандармы знакомились с историей создания и устройством корпуса, правами и обязанностями его чинов. Уделялось внимание основам политического розыска, изучению шифров, знакомству с дактилоскопией. Разумеется, изучался и противник, с которым предстояло бороться будущим жандармам. Для слушателей жандармских курсов был составлен подробный вопросник, включавший темы от восстания декабристов до позиции В.И. Ленина на II съезде РСДРП. Жандармский полковник А.И. Спиридович, сыгравший столь печальную роль в истории последнего покушения на П.А. Столыпина, составил подробное пособие «Революционное движение в России».

Отношение к жандармам было диаметрально противоположным и зависело от среды и политических пристрастий. Например, Н.В. Гоголь разделял представление о жандармах как о носителях высшей справедливости. Знаменитая немая сцена в комедии «Ревизор» следует сразу за появлением жандарма, который возвестил о приезде настоящего ревизора. А вот Михаил Лермонтов писал:

Прощай, немытая Россия!

Страна рабов, страна господ!

И вы, мундиры голубые!

И ты, им преданный народ!

Вряд ли Лермонтов мог предположить, что его троюродный брат станет шефом «голубых мундиров». Между чиновниками Департамента полиции и чинами губернских жандармских управлений существовали серьезные трения. В своей разыскной работе жандармские офицеры должны были руководствоваться указаниями и распоряжениями штатских служащих Департамента полиции. Но во всем остальном жандармы подчинялись командиру Отдельного корпуса жандармов и штабу корпуса. Поощрения и наказания, продвижение и новые назначения – все это зависело исключительно от командования корпуса. Департамент полиции мог только косвенным образом влиять на этот процесс. Жандармский полковник А.П. Мартынов писал об организации политического розыска: «Получалась двойственность в заведовании этим делом: личный состав руководящих особ в политическом розыске поставлял штаб Отдельного корпуса жандармов, а руководил розыском департамент полиции. Последний, путем переписки, личных и письменных сношений, иногда понимал, что такой-то жандармский офицер вполне пригоден для занятия должности начальника губернского жандармского управления, что он интересуется делом розыска, понимает и разбирается в революционном движении. Тогда департамент полиции стремился к тому, чтобы этот офицер вне очереди, не по старшинству, получил должность начальника ГЖУ».

А.П. Мартынов подчеркивал, что многие из его сослуживцев не имели привычки к непрерывному кропотливому труду. «С таким предрассудком, впитанным в плоть и кровь каждого дворянина, трудно было ожидать, что офицер Отдельного корпуса жандармов, дворянин по происхождению и офицер российской армии по службе, стал заниматься «черной работой» политической полиции»[218]. Такой подход вызывал раздражение чиновников Департамента полиции. Вице-директор департамента С.Е. Виссарионов писал о таких жандармах: «Не имея ранее ничего общего с розыском, сдав кое-как курсовые экзамены, подобные деятели впоследствии относятся по большей части к делу так, чтобы только не навлекать на себя гнева начальства и отчисления от занимаемых должностей»[219].

П.А. Столыпину на первых порах было сложно разобраться во всех тонкостях политической полиции. Он не был таким знатоком розыска, как его предшественники по посту министра внутренних дел В.К. Плеве и П.Н. Дурново, каждый из которых в свое время возглавлял Департамент полиции. Новому министру пришлось на практике познавать азы полицейского дела. О том, какое значение придавал П.А. Столыпин Департаменту полиции, свидетельствует его распоряжение по Министерству внутренних дел от 4 января 1907 г.: «По всем учреждениям, кроме Департамента полиции, прошу ограничиваться только самыми важными и нужными делами, а остальные докладывать подлежащим товарищам министра, так как я весьма обременен разрешением иных срочных вопросов». Таким образом, премьер-министр, несмотря на срочные дела, лично вникал во все документы, исходящие от Департамента полиции. Несколько неожиданным было решение Столыпина назначить директором Департамента полиции юриста, не имевшего опыта в полицейских делах. Вероятно, Столыпин отдал предпочтение человеку со стороны, готовому сломать сложившуюся рутину.

О Максимилиане Ивановиче Трусевиче, возглавлявшем Департамент полиции с июня 1906 г. по март 1909 г., следует сказать особо. После окончания привилегированного училища правоведения он служил в прокуратуре. Его последняя должность до перехода в ведомство внутренних дел – товарищ прокурора Петербургского окружного суда. Полковник А.П. Мартынов, начальник Московского охранного отделения, через многие годы, уже в США, написавший воспоминания о своей службе в Отдельном корпусе жандармов, давал очень лестную оценку М.И. Трусевичу: «Выше среднего роста, худощавый, исключительно элегантный шатен с тонкими чертами лица, чуть коротковатым тонким носом, щетинистыми усиками, умными, пронизывающими и несколько насмешливыми глазами и большим открытым лбом, Трусевич являл собой тип европейского светского человека. Он был живой, даже порывистый в движениях, без типично русских манер. Даже многочисленные недруги его никогда не отказывали ему в остроте мышления, знании дела и трудоспособности»[220]. Интересно, что помимо полицейской службы Трусевич еще был довольно известным географом.

П.А. Столыпин и М.И. Трусевич пытались ускорить давно назревшую реформу полиции. Разобщенность Департамента полиции и корпуса жандармов была лишь частью проблемы. В России существовали самые различные виды полиции. Политическая полиция была отделена от уголовной, но на этом процесс дробления не заканчивался. Как подчеркивал бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин, «Полиция в России делится на общую и жандармскую, наружную и политическую, конную и пешую, городскую и уездную». Была полиция речная, ярмарочная, портовая, фабричная, заводская. Кроме того, имелись полевая и охотничья стражи, выборная сельская полиция, полиция, нанимаемая на частные средства, и так далее. Различные виды полиции оставались в ведении различных ведомств. Например, полиция царских резиденций находилась в ведении Министерства императорского двора, а казенная лесная стража подчинялась Главному управлению земледелия и землеустройства.

Осенью 1906 г. была создана междуведомственная комиссия под руководством товарища министра внутренних дел А.А. Макарова. Комиссия подготовила ряд законопроектов, предусматривавших, в частности, соединение общей полиции с Отдельным корпусом жандармов. Окончательный проект преобразования полиции был рассмотрен и одобрен Советом министров в июле 1911 г., за месяц до гибели П.А. Столыпина. Но полицейскую реформу ждала судьба многих реформ, задуманных Столыпиным. Реформа готовилась медленно, долго проходила все этапы обсуждения и согласования. Преемники Столыпина не смогли ускорить этот процесс. Законопроекты то вносились на обсуждение в Государственную думу, то забирались назад для доработки. В результате Николай II утвердил только отдельные и самые незначительные части проекта. Это произошло за четыре месяца до падения монархии.

Не имея возможности осуществить полноценную полицейскую реформу, Трусевич при поддержке Столыпина сделал основной упор на охранных отделениях. Эти учреждения, официально именовавшиесяотделениями по охранению порядка и общественной безопасности, а в просторечии – охранкой, появились задолго до Столыпина. Возникновение первого охранного отделения было связано с покушением Дмитрия Каракозова на императора Александра II, когда власть осознала, что подпольным террористическим организациям типа «Ада» надо противопоставить более гибкую и специализированную полицейскую структуру. В инструкции охранному отделению подчеркивалось, что оно учреждается «для производства негласных и иных розысков и расследований по делам о государственных преступлениях с целью предупреждения и пресечения последних». В отличие от жандармских управлений охранные отделения не имели права производить какие-либо официальные следственные действия. Вопрос о подчиненности охранных отделений был сложным и запутанным. В сущности, для них было характерно даже не двойное, как у жандармских управлений, а тройное подчинение. Охранные отделения существовали при градоначальствах. Их сотрудников принимали на службу, платили им жалованье и увольняли градоначальники. Однако это подчинение было чисто формальным, поскольку градоначальники не имели права вмешиваться в секретные дела, то есть как раз в то, что составляло суть деятельности охранки. Всю переписку охранные отделения вели с Департаментом полиции, от которого получали инструкции и директивы. Однако штат охранных отделений в основном комплектовался за счет жандармских офицеров, которые подчинялись командиру Отдельного корпуса жандармов.

Но запутанное подчинение не помешало охранным отделениям постепенно превратиться в главное оружие борьбы с революционным террором. Трусевич был сторонником максимального расширения сферы деятельности охранных отделений. При поддержке Столыпина количество охранных отделений возрастает. В декабре 1907 г. их уже насчитывалось 27. Кроме того, наряду с охранными отделениями в ряде городов создаются охранные пункты. 9 февраля 1907 г. Столыпиным было утверждено Положение об охранных отделениях, в котором подробно регламентировались подчиненность охранных отделений и порядок назначения руководящего состава. В Положении подчеркивались, что «начальники отделений осуществляют свои обязанности под высшим руководством Департамента полиции, который, ввиду лежащей на нем по закону обязанности, ведает делами по охранению общественной безопасности и порядка и дает общее направление розыскной деятельности, распоряжаясь всем личным составом отделения»[221]. По докладной записке Трусевича были созданы первоначально 8, а потом еще 6 районных охранных отделений. Под районом понимался целый регион, обнимавший ряд губерний. Так, Центральное районное охранное отделение действовало на территории Московской, Тверской, Ярославской, Вологодской, Архангельской, Костромской, Калужской, Тульской, Орловской, Владимирской, Рязанской, Нижегородской губерний. Примечательно, что районные охранные отделения организовывались так, чтобы сфера их деятельности совпадала с районами действий окружных партийных комитетов РСДРП и других революционных партий. В специальном циркуляре за подписью Столыпина подчеркивалось: «В видах усиления деятельности органов власти, ведающих розыском по делам о государственных преступлениях, мною признано необходимым существенно изменить постановку политического расследования и создать в империи несколько центральных разыскных учреждений, предоставив им сосредоточение в своих руках данных агентурного и наружного наблюдения по крупным административным районам, и руководство работой местных учреждений, предоставив им сосредоточение в одних руках данных агентурного и наружного наблюдения по крупным административным районам, и руководство работой местных учреждений, причем объединяющим и направляющим центром явится по-прежнему Департамент полиции»[222].

Столыпин особо интересовался работой охранных отделений и постоянно заслушивал доклады начальника столичного охранного отделения А.В. Герасимова. Полковник Герасимов зарекомендовал себя одним из самых опытных жандармских офицеров. Начав службу в пехотном батальоне, он перешел в корпус жандармов и вскоре обратил на себя внимание интересом к разыскным делам. Ему удалось образцово поставить дело в Харьковском охранном отделении. В самые горячие дни 1905 г. его перевели в столицу и поручили наладить работу Петербургского охранного отделения. В своих воспоминаниях Герасимов описал свой первый доклад новому министру внутренних дел: «Я сделал обстоятельный доклад о положении дел в революционных партиях. Столыпин просил меня сноситься с ним по всем делам, касающимся политической полиции, непосредственно, минуя департамент полиции. Он хотел, чтобы я делал ему доклады по возможности каждый день. И действительно, почти ежедневно после 12 часов ночи я приезжал к нему с докладом, и если меня не было, он обычно звонил и справлялся о причинах моего отсутствия. «Для вас, – заявил он мне в первую встречу, – если будет что-то экстренное, я дома во всякое время дня и ночи»[223]. Интересная деталь – на ночных встречах часто присутствовала Ольга Борисовна Столыпина, что свидетельствовало о безграничном доверии министра к своей жене.

Из докладов начальника Петербургского охранного отделения Столыпин узнавал подноготную не только революционного подполья, но и высшего столичного света. Иногда это были сенсационные сведения. После долгого сопоставления косвенных свидетельств Герасимову удалось установить, что один из высокопоставленных чиновников Министерства путей сообщения осведомляет террористов о маршруте царского поезда. Столыпин был ошеломлен. «Нет, нет, – твердил он. – Вы ошибаетесь. Я его хорошо знаю. Ведь он принимает участие в заседаниях Совета министров, бывает у меня в гостях… Он не может быть предателем, помощником террористов в подготовке покушения на царя». Когда сведения подтвердились, Столыпину с тяжелой душой пришлось дать распоряжение замять дело во избежание скандальной огласки. «Он хуже любого террориста, – говорил он, – и его следовало бы предать суду. Но как это сделать? Вы понимаете, что будут писать об этом газеты всего мира? Лучше подождем – быть может, после видно будет – и ограничимся только тем, что отстраним это лицо от всех дел, связанных с передвижением государя»[224].

Одним из каналов конфиденциальной информации, которая стекалась к министру внутренних дел, была перлюстрация, или тайное вскрытие частной и служебной корреспонденции. Нарушение тайны переписки практиковалось с давних времен. Екатерина II освятила эту практику секретным указом, данным графу Безбородко. Павел I повелел почт-директору Пестелю (отцу декабриста) перехватывать письма ряда лиц. При Александре I существовала Секретная экспедиция при Петербургском почтамте, где вскрывались письма и пакеты из-за границы. В докладе министра внутренних дел князя А. Голицына вскрытию чужой корреспонденции были посвящены почти поэтические строки: «Тайна перлюстрации есть исключительная принадлежность царствующего дома. Она освещает императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, но все открывает. Никем не видимая, на все смотрит».

С точки зрения закона нарушение тайны переписки являлось преступлением. Выемка корреспонденции лиц, против которых были возбуждено уголовное преследование, допускалась только с санкции окружного суда. На практике требования закона не соблюдались. Характерно, что новая редакция Основных государственных законов, принятая в апреле 1906 г., закрепила ряд гражданских свобод, возвещенных Манифестом 17 октября 1905 г. Среди них были свобода слова, печати, собраний, неприкосновенность жилища и т.д. Но ничего не говорилось о неприкосновенности переписки. Между тем в первоначальном проекте фигурировали слова о том, что «частная переписка не подлежит задержанию и вскрытию, за исключением случаев, законом определенных». На Царскосельском совещании высших сановников во время обсуждения последнего проекта Основных законов председатель Государственного совета граф Д.М. Сольский поинтересовался, куда исчезла данная статья. Председатель Совета министров граф С.Ю. Витте разъяснил, что правительство решило оставить за собой право перлюстрации, «…при нынешней организации полиции, судебной и сыскной части, без этого нельзя обойтись». Один из участников совещания выразил опасение за репутацию страны: «Во всех конституциях неприкосновенность частной переписки гарантирована, и если этой статьи не будет, то скажут, что только в России такой гарантии нет». На это министр внутренних дел П.Н. Дурново меланхолично заметил: «Будет масса жалоб на рваные конверты». Николай II прервал дискуссию, сухо предложив перейти к следующему вопросу[225].

А.И. Спиридович в своих «Записках жандарма» оставил колоритное описание того, как новый министр внутренних дел посвящался в тайну перлюстрации. «До самой революции 1917 г. перлюстрацией ведал один и тот же чиновник, состарившийся на своем деле и дошедший до чина действительного статского советника. Его знали лишь министр внутренних дел, директор департамента полиции и очень немногие близкие им лица. В последние годы бывало так: как только назначался новый министр внутренних дел, в тот же день к нему являлся старичок, действительный статский советник Мардарьев и, представившись, подавал министру с таинственным видом большой с тремя печатями пакет с подписью «Совершенно секретно», прося вскрыть. Министр вскрывал. То был высочайший указ Александра III на право перлюстрации. Происходил краткий обмен мыслями. Чиновник почтительно просил вновь запечатать конверт. Министр вкладывал указ в тот же пакет, запечатывал поданным ему чиновником сургучом и печатью и возвращал старичку. Старичок почтительно раскланивался и тихо удалялся. Он продолжал хранить пакет в глубочайшей тайне до нового министра, к которому являлся с той же процедурой»[226].

В описании Спиридовича надо сделать две поправки. М.Г. Мардарьев начал заведовать перлюстрацией только в 1914 г., а фамилия «старичка», который до этого четверть века руководил вскрытием частной корреспонденции, была А.Д. Фомин. Он имел чин тайного советника и служил старшим цензором при Петербургском почтамте. После Февральской революции запечатанный пакет, который он показывал министрам, был вскрыт. В нем оказался не указ Александра III, а секретный доклад министра внутренних дел П.Н. Дурново императору Николаю II от 5 января 1895 г. В этом докладе Николая II, незадолго до этого вступившего на престол, знакомили с порядком перлюстрации. В докладе формулировалась основная задача перлюстрации: «извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой оценки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемы»[227]. Очевидно, Николай II одобрил заведенный при его предках порядок, залогом чего служил сам доклад, хотя на нем не сохрани-лось никаких разрешительных пометок или резолюций.

Тайный советник Фомин был энтузиастом своего секретного ремесла. В своей докладной записке он писал о перлюстрации: «…не подавая даже вида, чтобы оная существовала… Надобно, чтобы никто не боялся сообщать через почту мысли свои откровенным образом, дабы в противном случае почта не лишилась доверия, а правительство сего верного средства к узнанию тайн»[228]. Перлюстраторы признавали, что «не стесняются никакими лицами, как бы оно ни было высоко поставлено и как бы оно ни было близко к особе его величества». Например, вскрывалась корреспонденция директоров департаментов полиции. После убийства Сипягина занявший его место Плеве нашел на столе убитого пакет с выписками из своих собственных писем. В свою очередь Плеве читал частные письма лиц, которые при нем возглавляли полицию. Когда А.А. Лопухин, занимавший в 1905 г. пост директора Департамента полиции, вошел в кабинет только что убитого террористами министра внутренних дел В.К. Плеве, он обнаружил пакет собственных писем. В большинстве своем это были копии, но два оригинала министр задержал. Лопухин предположил, что Плеве воспрепятствовал доставке писем адресатам «по всей вероятности, потому, что в них я. Как потом оказалось, безошибочно и в отношении сущности и характера и в отношении срока доказывал близость революции и неизбежность свержения самодержавия»[229]. Процитирую письмо, отправленное Фомину по поручению Курлова, чье имя неоднократно будет всплывать в связи с убийством Столыпина: «Милостивый Государь Александр Дмитриевич. Господин Товарищ Министра внутренних дел, шталмейстер Высочайшего двора, генерал-лейтенант Курлов, обратив внимание, что адресуемые Его Превосходительству письма получаются в очень плохо заклеенных конвертах, поручил мне, если письма его подвергаются перлюстрации, просить распоряжения Вашего Превосходительства о том, чтобы они не носили явных признаков вскрытия»[230].

В России не вскрывали письма только двух человек – императора и министра внутренних дел, но только до тех пор, пока он занимал свой пост. Никакой другой сановник, включая членов царствующего дома, не имел такой привилегии. Министр внутренних дел получал выписки в двух экземплярах и один из них отправлял в Департамент полиции. Некоторые письма вообще не передавались департаменту, особенно в тех случаях, когда речь шла о щекотливых вопросах или касалась высокопоставленных сановников. Один из исследователей отмечал: «Благодаря перлюстрации зачастую выяснялось, как министр путей сообщения стратегическую железную дорогу проводил не в нужном направлении, а через имение своей жены, как губернатор помимо торгов поставляет шпалы из леса своего шурина»[231]. В своих письмах люди часто раскрывали свою подлинную сущность. Витте вспоминал, что в свою бытность премьер-министра получал выписки из писем знакомым. Один из них, граф С.Д. Шереметев, выражал к нему самое горячее почтение и частенько обращался за содействием в устройстве финансовых дел. Между тем в письмах он высказывал о своем покровителе крайне нелестное мнение, так что первому министру в конце концов стало противным подавать ему руку. Витте подчеркивал в своих мемуарах: «Та перлюстрационная переписка, которая мне доставлялась, не приносила никакой государственной пользы, и я имею основание полагать, что она вообще, по крайней мере в том виде, в каком совершается у нас, скорее вредна, чем полезна. Вредна, потому что вводит администрацию во многие личные неприкосновенные дела, составляющие чисто семейные секреты, и дает министрам внутренних дел орудие для сведения личных счетов»[232].

Столыпин ничего не стал менять в установившейся практике. Более того, в период его пребывания на посту министра внутренних дел перлюстрация приобрела особый размах. Столыпин получал копии писем своих ближайших сотрудников вроде Кривошеина и даже родственников – шурина и Алексея Нейдгардта и родного брата Александра. Товарищ министра внутренних дел Крыжановский вспоминал, что после гибели министра ему и директору Департамента общих дел Арбузову было поручено разобрать бумаги в кабинете покойного. При осмотре бумаг присутствовали родственники Столыпина. Между тем один из ящиков письменного стола был набит выписками из их писем, адресованных друзьям и знакомым. Крыжановскому удалось предотвратить скандал, заявив, что в этом ящике находятся секретные государственные документы, на которые нельзя взглянуть даже одним глазом.

Письма, попадавшие в ящик стола министра внутренних дел, поступали из так называемых «черных кабинетов». Они были устроены в Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Харькове, Вильно и Тифлисе. На службу в «черные кабинеты» принимали только самых доверенных чиновников. Один из перлюстраторов В.М. Яблочков вспоминал: «От меня, как и других, взяли подписку, что я обязуюсь держать все в полной тайне и никому, даже родным и знакомым, не оглашать того, что буду по службе делать»[233]. Перлюстраторы щедро вознаграждались, доплата за секретные занятия вдвое превышала официальное жалованье.

«Черные кабинеты» располагались непосредственно в зданиях почтамтов. Рассказывали, что в Петербургском почтамте имелась анфилада тайных комнат, вход в которые был замаскирован под большой желтый шкаф в кабинете старшего цензора. Туда при помощи электрических элеваторов доставлялись кипы писем. Но это одна из легенд, которыми была окутана деятельность охранки. На самом деле перлюстрация осуществлялась в специальном помещении, в котором размещалась цензура иностранных газет и журналов. После Февральской революции в помещении цензуры был произведен обыск. Выяснилось, что вскрытие писем производилось в изолированной комнате. Старший цензор действительно руководил перлюстрацией, но шкаф в его кабинете вполне прозаически использовался по прямому назначению и не прикрывал никаких секретных ходов. Никаких подъемников на Петербургском почтамте не использовали, а на Московском почтамте имелось примитивное устройство из блоков и веревок.

Отбирая письма, чиновники пользовались списками лиц, попавших в сферу внимания тайной полиции, а также просматривалась переписка видных общественных деятелей. В списках указывалось: «особо строгое наблюдение», «точные копии», «фотографии». Перлюстраторы по каким-то ведомым только им признакам вылавливали подозрительные послания среди тысяч подобных. После многолетней практики у них вырабатывалось даже умение по почерку на конвертах определять партийную принадлежность автора письма. Революционеры писали «неотделанным, почти ученическим почерком, а почерк анархистов отличался грубостью и несуразностью, напоминая почерк малограмотных людей тяжелого физического труда»[234].

Отобранные письма вскрывались при помощи тонкой палочки, которую просовывали в конверт и наматывали на нее письмо. Конверты также расклеивали на сухом пару. Не вызывали затруднения и пакеты с сургучными печатями. Русская полиция издавна использовала особый состав, позволявший скопировать любой штамп или печать. В процесс постоянно вносились новшества, и Столыпин как-то ходатайствовал о награждении одного из перлюстраторов орденом за изобретение технического устройства, облегчавшего вскрытие корреспонденции.

На просмотренной корреспонденции ставился маленький значок – «муха», на жаргоне перлюстраторов, чтобы письма не были вскрыты вторично на другом перлюстрационном пункте. Если содержание письма вызывало интерес, оно копировалось. Зашифрованные тексты направлялись в Департамент полиции, где трудился талантливый криптограф И.А. Зыбин. «Для Зыбина, – писал бывший полицейский чиновник М.Е. Бакай, – важно уловить систему ключа, тогда для него не составляет труда подобрать соответствующее значение для букв или цифр. Употребляемые шифры по произведениям писателей как то Некрасова, Пушкина, Лермонтова и многих других, даже иностранных, часто Гейне, Беранже, безусловно, все разбираются Зыбиным, ибо постоянная возня с шифрами по этим источникам изощрила его память, и иногда цифры сами по себе сразу дают ему указания на источник»[235]. Зыбин уверял, что за многолетнюю службу он не сумел расшифровать только одно письмо, но это было в молодости, когда он не имел такого опыта. Криптография была для него страстью. Начальник одного из провинциальных охранных отделений П.П. Заварзин вспоминал, как к нему для дешифровки трудного письма командировали из столицы А.И. Зыбина. Он схватил текст как помешанный и углубился в лихорадочные расчеты, не обращая внимание на окружающих и даже не отдавая себе отчет в том, где он находится. Когда начальник пригласил гостя за обеденный стол, он пытался записать цифры на гладком дне тарелки, а потом начал делать заметки на собственных манжетах. Только справившись со своей задачей, он словно очнулся от сомнамбулического сна[236]. Тексты, написанные невидимыми чернилами, проявлялись. Но поскольку химически обработанное письмо уже нельзя было послать по адресу, то приходилось писать заново и видимый и невидимый тексты. Виртуозным специалистом, способным подделать любой почерк, был В.Н. Зверев, которого С.В. Зубатов привез с собой из Москвы. Это была кропотливая работа, при которой учитывались качество бумаги, глянец, водяные знаки. Иногда приходилось посылать в другие города за тем сортом бумаги, на котором было написано письмо.

Подавляющая часть вскрытой корреспонденции использовалась для полицейских целей. В то же время перлюстрация служила важным подспорьем в разведывательной и контрразведывательной работе. Дипломатическая переписка шла по особым каналам, однако кожаные портфели со свинцовыми пломбами, которые увозили курьеры посольства, попадали в руки перлюстраторов, ибо, как говорили в Департаменте полиции, золото открывало любые секреты. Жандармский ротмистр М.С. Комиссаров завербовал прислугу во многих посольствах и купил дипломатические шифры 12 иностранных государств. Он вспоминал: «Китайский шифр представлял 6 томов; американский – такая толстая книга, что ее не спишешь, все документы снимались фотографическим путем»[237].

Перлюстраторы владели европейскими и восточными языками, среди них встречались настоящие полиглоты. Например, один из служащих цензуры владел 26 языками. Чиновники вспоминали курьезные случаи, происходившие при вскрытии дипломатической почты. Однажды они перепутали конверты и отправили в Министерство иностранных дел Нидерландов донесение испанского посланника. В другой раз перлюстратор случайно уронил в портфель золотую запонку. За границей решили, что запонку потеряли сотрудники посольства в Петербурге, и отправили ее назад. Портфель вновь попал в руки перлюстратора, который, к своей радости, обнаружил пропавшую вещь и изъял ее.

Сведения, добытые в результате перлюстрации, зачастую проверялись при помощи наружного наблюдения. Агенты наружного наблюдения на французский манер назывались филерами. При приеме филеров на службу предпочтение отдавалось бывшим военнослужащим, имевшим отличные рекомендации, разведчикам, состоявшим в охотничьих командах и имевшим награды за отличную стрельбу. Филер должен был быть «крепкого здоровья, в особенности с крепкими ногами, с хорошим зрением, слухом и памятью, с такой внешностью, которая давала бы ему возможность не выделяться из толпы и устраняла бы запоминание его наблюдаемым»[238]. В филеры не принимали лиц польской и еврейской национальности.

В начале XX в. при Московском охранном отделении был создан Летучий отряд филеров. Впоследствии отряд был переведен в Петербург и получил название Центрального. Филерский отряд возглавлял Евстратий Медников, который начинал еще со слежки за членами «Народной воли». В «Записках жандарма» Спиридовича ему были посвящены следующие строки: «Медников был простой малограмотный человек, старообрядец… Природный ум, сметка, хитрость, трудоспособность и настойчивость выдвинули его. Он понял филерство как подряд на работу, прошел его горбом и скоро сделался подрядчиком, инструктором и контролером. Он создал в этом деле свою школу – Медниковскую, или как говорили тогда – «Евстраткину школу»[239].

Интересно, что Медников считал себя причастным к выдвижению Столыпина. В 1905 г. он обсуждал саратовского губернатора Столыпина с журналистом И.Ф. Манасевичем-Мануловым, довольно темной личностью, имевшей, однако, обширные связи и знакомства. Якобы они пришли к выводу, что такой энергичный деятель, каким был Столыпин, должен служить в Петербурге. Манасевич-Мануйлов пустил в ход свои связи, и имя Столыпина стало известным в верхах. Через несколько лет, когда Столыпин уже был главой правительства, Медников писал Манасевичу-Мануйлову: «Мы с Вами спасли Россию. Будь другой министр, какой хочешь, все равно бы перетрусил и сдался бы давным-давно… по-моему, он до Бисмарка дойдет скоро»[240]. Конечно, Медников безмерно преувеличивает свои скромные заслуги, но, по-видимому, даже невысокого ранга полицейские служители замечали разницу между Столыпиным и другими сановниками.

Медников учил филеров ходить незаметно, тихо и не оставаться на одном месте в течение продолжительного времени. Наблюдаемым давали клички, которые должны были характеризовать внешность наблюдаемого или выражать собою впечатление, которое производило данное лицо. Так, будущий глава Временного правительства А.Ф. Керенский проходил в дневниках наружного наблюдения под кличкой Скорый. Но чаще всего филеры употребляли указания на профессиональную принадлежность наблюдаемого. Банкир П.П. Рябушинский фигурировал в филерских наблюдениях как Кошелек, бывший премьер-министр Витте уважительно именовался Хозяин, поэт Сергей Есенин, работавший в молодые годы в типографии Сытина, получил от филеров кличку Набор. Когда филер уезжал за наблюдаемым в другой город, он сообщал о результатах наблюдения условными телеграммами, якобы от имени коммивояжера. Например, слова «товар сдан московским приказчикам» означали «наблюдаемый передан московским филерам», «товар упакован» – наблюдаемый задержан, «товар подмочен» – наблюдаемый скрылся.

Жандармский офицер фон Коттен, занимавший должность начальника сначала Московского, а потом Петербургского охранного отделений, разработал подробную классификацию внешности человека. Для своих филеров он подготовил специальные таблицы, облегчавшие описание внешности наблюдаемого. Такие же пособия помогали классифицировать форменную одежду. «У меня, – вспоминал Коттен, – были изготовлены особые картонные таблицы, на которых были прикреплены отличительные части каждой формы, а именно: значки на фуражках, петлицы, наплечные знаки, пуговицы, а далее на той же таблице были написаны цвета околышей, цвета воротников, брюк и кантов»[241]. Филеров снабжали карманного размера книжечками с фотографиями и краткими данными о лицах, находившихся в розыске. Филеры имели эти книжечки при себе, используя их как справочный материал. Некоторые филеры вырабатывали у себя удивительные навыки: «Внешность наблюдаемого сохранялась в памяти у способного агента в течение многих лет, несмотря на массу лиц, которые проходили перед его глазами»[242]. Такие агенты не терялись в самых сложных ситуациях. Если во время ареста на улице революционер начинал звать на помощь, филеры могли в свою очередь обратиться к прохожим за содействием, объяснив, что они – санитары, которые увозят в больницу душевнобольного, страдающего манией преследования.

В феврале 1907 г. при непосредственном участии Трусевича была разработана Инструкция по организации наружного наблюдения, утвержденная Столыпиным. В инструкции подчеркивалось, что «все сведения по наружному наблюдению за каждым отдельным лицом записываются филерами ежедневно в вечерние рапортички. В дальнейшем сведения по наблюдениям за лицами, принадлежащими к одной и той же организации, переписываются и соединяются в дневники наблюдения за определенный период времени (форма Б). При этом, прежде внесения в дневник, сведения выверяются соответственно позднейшими данными и делаются установки лиц и домов, которые в день наблюдения не были выяснены»[243]. Для быстрого ориентирования в домах, проходящих по наблюдению, в охранных отделениях должны были составить листковый алфавит сведений о домах, так называемую «дугу домов», на которую нанизывались листки трех цветов. Красные листки содержали сведения о членах революционных партий, проживающих в данном доме. Зеленые являлись сводкой наружного наблюдения по этому дому. Белые представляли собой выписку из домовых книг.

Особенно строгим было наружное наблюдение в Петербурге и Москве.В столице под постоянным наблюдением находились 118 гостиниц и 406 меблированных комнат. Работу с ними вели гостиничные агенты путем наружного наблюдения, проверки домовых книг. Кроме того, велось наблюдение за населением частных квартир и лицами, временно поселявшимися в них. На всех вокзалах учреждалось непрерывное дежурство полицейских надзирателей и филеров. Надзиратели не только должны были знать в лицо многих революционных деятелей, но и иметь «навыки распознавать революционера на основании специальных особенностей последнего». Лицам, ведущим наблюдение, напоминали, что необходимо обращать внимание буквально на все: какие газеты читает наблюдаемый, приметы его одежды, «мозолистые» или «выхоленные» у него руки. Указывалось, что наблюдать надо везде: в буфетах, парикмахерских, туалетах.

Среди непосвященных бытовало мнение, что вся Россия наводнена десятками тысяч сыщиков. На самом деле филеров было значительно меньше. Центральный филерский отряд состоял примерно из 30 человек, а в губернских городах насчитывалось от 12 до 25 агентов наружного наблюдения. Таким образом, по всей империи было не более тысячи филеров.

Самую ценную информацию давали агенты не наружного, а внутреннего наблюдения. Именно они составляли своеобразную полицейскую интеллигенцию. Агенты внутреннего наблюдения классифицировались как 1) штучники, 2) вспомогательные агенты, 3) секретные сотрудники, состоящие членами «преступных сообществ». Под «штучниками» подразумевались лица, случайно узнавшие какие-либо сведения и сообщившие о них полиции за разовую плату. Специалисты разыскного дела подчеркивали, что при правильной постановке дела «штучников» не должно быть. Однако на практике полиция вынуждена была часто пользоваться услугами случайных осведомителей. Вспомогательные агенты заслуживали большего доверия. Они систематически информировали полицию и получали регулярные денежные награды за важные сообщения. Но вспомогательные агенты не состояли в подпольных революционных организациях, добывая сведения из вторых и третьих рук. Элиту агентуры составляли секретные агенты, непосредственно входившие в состав революционных организаций и освещавшие их деятельность изнутри.

Секретная агентура вербовалась различными путями. Инструкция по организации и ведению внутреннего секретного наблюдения, утвержденная Столыпиным в феврале 1907 г., указывала, что вербовка может осуществляться среди лиц, арестованных в связи с каким-либо революционным делом: «Ознакомившись с такими лицами и наметив тех из них, которых можно склонить на свою сторону (слабохарактерные, недостаточно убежденные революционеры, считающие себя обиженными в организации, склонные к легкой наживе и т.п.), лицо, ведающее розыском, склоняет их путем убеждения в свою сторону и тем обращает их из революционеров в лиц, преданных полиции»[244].

В Инструкции указывалось, что «секретные сотрудники должны состоять членами одной из революционных организаций (о которых они дают сведения) или, по крайней мере, тесно соприкасаться с серьезными деятелями таковых, так как только тогда сведения их будут ценны». Инструкция рекомендовала подсаживать в камеры полицейских агентов, которые должны были «обрабатывать» заключенных. Нередкими были сделки, когда жандармы обещали освобождение за согласие сотрудничать. Зачастую жандармским офицерам не приходилось тратить много сил на «разработку» потенциальных осведомителей. Многие по доброй воле предлагали свои услуги. Жандармы цинично говорили, что на этом рынке предложения всегда превышали спрос. Спиридович, ранее служивший начальником Киевского охранного отделения, делился воспоминаниями о том, как он вербовал сотрудников среди эсеров, анархистов и членов Бунда. «Один такой сознательный бундист явился раз ко мне, притащил кипу прокламаций и рассказал в конце концов, что он более двух месяцев разносил по районам литературу, что ему обещали купить галоши, но не купили. Пусть же знают теперь. Обозленность его на обман с галошами была так велика, что я прежде всего подарил ему именно резиновые галоши. И проваливал же он потом своих сотоварищей, проваливал с каким-то остервенением. Вот что наделали галоши»[245].

Гораздо реже секретные осведомители сотрудничали с полицией из идейных соображений. Но были и такие, например, А.И. Серебрякова. Она закончила Высшие женские курсы, владела несколькими языками, занималась переводами для журналов и газет. Ее квартиру посещали видные социал-демократы, в том числе М.И. Ульянова и Н.К. Крупская – сестра и жена В.И. Ленина. Общественная репутация Серебряковой стояла на недосягаемой высоте, никто и не подозревал, что она на протяжении 24 лет осведомляла полицию о планах революционеров.

Охранники прилагали усилия для того, чтобы имена их сотрудников оставались в глубокой тайне. Каждому присваивался псевдоним. Так, Серебрякова имела кличку Дама Туз. Серьезное изменение. До 1907 г. действовало правило, согласно которому наиболее важные секретные агенты должны были быть известны директору Департамента полиции. Но из-за этого имена ряда агентов сделались известными революционерам, которые в свою очередь имели добровольных осведомителей среди полицейских чиновников. Поэтому при Столыпине это правило было изменено. Теперь никто, кроме офицера, непосредственно ведавшего розыском, не имел права знать настоящую фамилию секретного агента. Остальным чинам охранного отделения полагалось знать только кличку или номер. Агенты наружного наблюдения и канцелярии не должны были знать даже клички. Секретные сотрудники были известны им лишь как революционеры. Бывало, филеры следили за секретными агентами, не подозревая об их действительной роли. Особо подчеркивалось, что секретные сотрудники ни в коем случае не должны были знать друг друга.

Провокаторы и провокация

Секретных сотрудников часто называли провокаторами. Революционеры утверждали, что сыщики сами провоцировали своих «товарищей» по подполью на тяжкие преступления, а потом выдавали их полиции, чтобы получить денежное вознаграждение. И хотя обвинения в провокаторстве являлись пропагандистским оружием, для выпадов в адрес полицейских властей имелись серьезные основания. Положение секретного агента было двойственным. С одной стороны, инструкция, утвержденная Столыпиным, подчеркивала, что «секретные сотрудники должны состоять членами одной из революционных организаций (о которых они дают сведения) или, по крайней мере, тесно соприкасаться с серьезными деятелями таковых, так как только тогда сведения их будут ценны». С другой стороны, полиции категорически запрещалось «заниматься так называемым провокаторством, т.е. самим создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли». Вместе с тем признавалось, что «для сохранения своего положения в организации сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами…». Агент должен был консультироваться со своим руководителем в каждом конкретном случае. Фактически получалось, что эти вопросы решались либо самим агентом, либо жандармскими офицерами, толкавшими своих подчиненных на нарушение закона.

На грани провокации стояла история, послужившая предлогом к роспуску II Государственной думы, о которой уже упоминалось. «Наказ» солдат столичного гарнизона был подготовлен военной организацией Петербургского комитета РСДРП, секретарем которой являлась Екатерина Шорникова по конспиративной кличке Казанская. Эта молодая женщина была завербована охранным отделением. Она сняла копию документа и передала ее охранному отделению. Судя по языку, «Наказ» родился явно не в казарме. Есть сведения, что за солдат потрудился социал-демократ В.С. Войтинский[246]. Ознакомившись с копией документа, представленного ему Петербургским охранным отделением, Столыпин распорядился задержать социал-демократических депутатов с поличным в момент вручения им солдатского «Наказа». Если сам документ, вероятно, не был изготовлен охранным отделением, то уже его вручение было полностью организовано полицией. Агент Шорникова по поручению полицейского начальства сформировала солдатскую делегацию и привела ее на квартиру депутата Государственной думы И.П. Озоля, где заседала фракция социал-демократов.

Следует отметить, что члены фракции не давали добро на прием делегации и даже были смущены и испуганы неожиданным появлением солдат. По этой причине никаких переговоров не проводилось и речей не произносилось. Солдаты вручили документ и через несколько минут удалились. Между тем охранное отделение исходило из предположения, что делегация задержится в квартире на долгое время. Полиция ворвалась на квартиру уже после ухода солдат. При обыске «Наказ» был найден, но один из депутатов вырвал его из рук полицейского пристава и отказался вернуть, ссылаясь на депутатскую неприкосновенность. Но эта неудача не смутила тайную полицию. Вместо подписанного подлинника судебным органам была предоставлена копия, заранее снятая Шорниковой. Это и стало главной уликой в деле о «заговоре» социал-демократической фракции. Возможно, Столыпин не был посвящен в детали, но он не мог не догадываться, что дело нечисто. Однако премьер-министру был необходим компрометирующий материал на Думу.

При Столыпине разразился и самый громкий скандал, связанный с обвинениями в провокаторстве. Речь идет о Е.Ф. Азефе, чье разоблачение произвело настоящий фурор. Евно Азеф начал свое сотрудничество с полицией задолго до того, как Столыпин оказался посвященным в тайны политического розыска. Родившись в захолустном местечке черты оседлости в семье бедного еврея-портного, Азеф в молодости оказался замешанным в революционной деятельности. Избегая ареста, он эмигрировал за границу и поступил в политехнический институт в Карлсруэ. Ни твердых революционных убеждений, ни нравственных ограничений он не имел и, оказавшись в сложном материальном положении, решил поправить его при помощи доносов. Он добровольно вызвался информировать полицию о своих товарищах за скромное вознаграждение. Получив диплом инженера и вернувшись в Россию, Азеф продолжил выполнять секретные миссии. Он сообщал Московскому охранному отделению и Департаменту полиции о деятельности различных групп радикального народнического толка. Осенью 1901 г. он выехал за границу в качестве представителя Северного союза социалистов-революционеров. Азеф представлял эту организацию, поскольку почти никого из ее членов на свободе не осталось – они все были выданы Азефом. В качестве представителя Северного союза Азеф участвовал в создании партии социалистов-революционеров. Получилось, что секретный агент полиции приложил руку к организации партии, которая впоследствии считалась самым опасным врагом самодержавия.

На этом его карьера в партии эсеров не закончилась. В мае 1903 г. начальник Киевского охранного отделения Спиридович сумел арестовать Герша Гершуни, руководителя Боевой организации эсеров. После его ареста Боевую организацию возглавил Евно Азеф. Таким образом, сложилась поистине чудовищная ситуация, когда главным руководителем террора был секретный агент полиции. Боевая организация являлась автономной структурой. Она руководствовалась общими директивами партии, но была полностью самостоятельна в своей деятельности. На членов Боевой организации возлагался так называемый «центральный террор», то есть подготовка покушений на высших сановников. Численность Боевой организации не превышала 15 – 20 человек. Помимо боевиков в организацию входили «техники», имевшие дело со взрывчатыми веществами. В российской глубинке ждали своего часа женщины, готовые принять облик светских дам или кухарок, привезти бомбу в шляпной коробке или нанять квартиру для явки.

Среди эсеровской молодежи всегда было достаточно желающих уйти в террор. Весьма характерный эпизод описан в воспоминаниях А.И. Керенского. В декабре 1905 г. он, молодой, преуспевающий адвокат весьма радикальных взглядов, «пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора». Несмотря на недавнюю женитьбу, рождение ребенка и успешно складывавшуюся адвокатскую карьеру, он решил войти в ряды террористов. Знакомый эсер обещал связаться с заграничным центром и сообщить ответ. В итоге, как вспоминал Керенский, ответ был отрицательным, «поскольку я не имел опыта революционной борьбы и поэтому на меня трудно положиться». Много лет спустя, уже будучи премьер-министром, Керенский спросил отказавшего ему эсера: как ему удалось в столь краткое время получить ответ от заграничного центра его партии. «А я и не обращался за границу. В то время в городе как раз находился Азеф, лично он и отклонил вашу просьбу». Керенский заключил: «Вот так и выяснилось, что полицейский агент, находившийся в руководстве партии, намеренно отпугивал от революционной деятельности людей, которые были готовы пожертвовать собой во имя дела».

На самом деле Азеф всегда объяснял добровольцам, что в их помощи не нуждаются. В том случае, если кандидат в Боевую организацию продолжал настаивать, с ним продолжали разговор. Лишь самые упорные имели шанс приобщиться к террору. Кроме того, Азефу не нужны были нервные, экспансивные натуры вроде молодого адвоката Керенского. Среди боевиков, кроме Бориса Савинкова, не было ярких личностей. В Боевой организации господствовала суровая дисциплина, боевики выглядели как серая солдатская масса: «Манеры, костюм, даже лица казались однородными». Но при этом среди членов Боевой организации культивировался «кавалергардский дух». Боевики считали себя элитой и свысока поглядывали на эсеров, не связанных с террором. Будучи хорошим психологом, Азеф не упускал случая пожаловаться боевикам на то, что члены ЦК партии эсеров, не высовывавшие носа из заграничных убежищ, осмеливаются критиковать людей, которые ежеминутно рискуют жизнью в России. Неудивительно, что боевики были недоброжелательно настроены к лидерам партии и признавали авторитет только своего руководителя.

Между тем Азеф, которому безоговорочно доверяли его подручные, сдавал их полиции, когда они становились не нужны ему. Десятки товарищей по партии попали из-за него на виселицу или на каторгу. Сведения, предоставленные полиции Азефом, помогли предотвратить покушения на иркутского генерал-губернатора гарфа Кутайсова, бакинского губернатора князя Накашидзе, нижегородского губернатора барона Унтербергера, министра юстиции И.Г. Щегловитова, великого князя Николая Николаевича. Услуги Азефа очень ценились. Он начал с жалованья пятьдесят рублей в месяц, а под конец своей карьеры получал тысячу рублей.

Но одновременно с этим человек, которому казна платила жалованье больше, чем директору Департамента полиции, являлся организатором убийства министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича, а также целого ряда других убийств и покушений. Двойная игра Азефа неизбежно вытекала из того положения, в котором он оказался. Его полицейское начальство требовало от него информацию, которую мог знать только человек, входивший в состав эсеровского руководства. Таким образом, его постоянно подталкивали в самый центр событий, связанных с террором. Положение главы Боевой организации было идеальным с точки зрения полноты получаемой информации. Но глава Боевой организации должен был время от времени подтверждать свой партийный авторитет организацией успешных террористических актов.

Неизвестно, сколько бы времени продолжалась двойная жизнь Азефа, если бы он не был известен В.Л. Бурцеву, литератору и настоящему охотнику за провокаторами в революционной среде. Бурцев не являлся членом эсеровской партии, но как старый народоволец, прошедший ссылки и тюрьмы, он был близок к эсерам по своим политическим взглядам. Имея собственных осведомителей в полицейских кругах и кропотливо сопоставляя разрозненные факты, Бурцев раскрыл ряд тайных агентов. Он вспоминал, что толчком к расследованию дела Азефа послужило случайное обстоятельство. Как-то летом 1906 г. Бурцев столкнулся с Азефом на петербургской улице. Он знал, какое положение занимает Азеф в партии эсеров, и задался простым вопросом: «Если я издали увидел Азефа и так легко узнал его, то как же сыщики, которые, конечно, знают его в лицо, могут его не узнать, когда он так открыто бывает в Петербурге?»[247]

Однако авторитет Азефа был настолько непререкаем, что мысли Бурцева поначалу пошли самым причудливым путем. Он решил, что полиция не хочет задерживать Азефа, потому что в его окружение удалось внедрить агента. Бурцев даже через третьих лиц предупредил Азефа об опасности. Но постепенно, шаг за шагом, он продолжал расследование. Бурцев укреплялся в мысли, что среди видных эсеров есть полицейский агент. Он установил даже его агентурную кличку – Раскин, не знал только, кто прячется под этим псевдонимом. И вот наступил момент, когда Бурцева как громом поразила мысль, что Раскин и Азеф – это одно и то же лицо. «Я нередко должен был невольно признаться самому себе, что чем больше я отмахивался от обвинения Азефа, тем оно делалось для меня все более и более вероятным».

В августе 1908 г. Бурцев сообщил о своих подозрениях лидерам партии эсеров. В Париже был назначен третейский суд. Лидеры партии были уверены, что суд, составленный из авторитетных деятелей революционного движения, полностью обелит Азефа. Главный идеолог партии В.М. Чернов говорил: «Бурцев будет раздавлен. Ему придется каяться на суде». Особенно горячо отстаивали Азефа члены Боевой организации. Один из боевиков заявлял, что не поверит даже агентурному донесению, написанному рукой Азефа. Другие грозили перестрелять всех судей, если они заденут честь руководителя Боевой организации. Обвинение казалось в лучшем случае глупым заблуждением, в худшем – намеренной попыткой полиции скомпрометировать одного из вождей партии.

Бурцев понимал, что, если суд признает обвинения несостоятельными, ему останется только пустить себе пулю в лоб. И тогда он пошел ва-банк, решив получить подтверждение своим подозрениям не у кого иного, как у бывшего директора Департамента полиции А.А. Лопухина. Он был вынужден покинуть пост директора в феврале 1905 г., поскольку не сумел обеспечить безопасность великого князя Сергея Александровича. Бурцев рассчитывал, что отставной чиновник, узнав подоплеку этого террористического акта, скажет ему правду. Он подгадал так, чтобы встретиться с Лопухиным в купе скорого поезда Париж – Берлин. Бурцев изложил улики, которые ему удалось раздобыть. По всем канонам полицейской службы Лопухин не должен был ни единым словом выдавать секретного агента. Но Бурцев сообщал поразительные факты, свидетельствующие о двойной игре Азефа. Бывший директор Департамента полиции услышал, что его тайный осведомитель являлся главой Боевой организации и подготовил ряд террористических актов, в том числе против великого князя Сергея Александровича – убийство, из-за которого Лопухин был вынужден распрощаться с карьерой. Бурцев вспоминал: «Лопухин был крайне взволнован. Тоном человека, который слышит невероятные вещи и должен верить им, он стал задавать мне вопросы. Я знал, что Лопухин, достаточно знакомый с моей личностью, не мог сомневаться ни в моих словах, ни в словах Савинкова и других товарищей, на которых я ссылался. Тем не менее он, видимо, с трудом усваивал то, о чем я говорил»[248]. Потрясенный картиной предательства, Лопухин наконец признал, что Азеф сотрудничал с полицией.

Свидетельство Лопухина, представленное третейскому суду, лишило дара слова защитников Азефа. Эсеры решали его судьбу на специальном заседании ЦК партии. Большинство подало голос за казнь предателя. Была нанята уединенная вилла с потайным ходом и гротом, где Азефу должны были накинуть петлю на шею. Но даже те эсеры, кому было поручено привести приговор в исполнение, до последней минуты сохраняли иллюзорную надежду, что все обвинения против руководителя Боевой организации окажутся чудовищным недоразумением. Боевики вспоминали: «Переход от Азефа-товарища к Азефу-провокатору оказался не под силу не для одних только членов ЦК, а и для таких людей, которым легче, чем кому-либо было протянуть руку к браунингу»[249]. Азеф чувствовал эти колебания и не боялся, что бывшие товарищи по партии схватят его внезапно, без предупреждения. Он дождался, пока к нему не явились уполномоченные от партии эсеров и не дали срок до утра для чистосердечного признания. Ночью Азеф выскользнул из дома и уехал из Парижа первым поездом. И только после его бегства ЦК партии эсеров известил членов партии, что Азеф изобличен как предатель.

Разоблачение вызвало грандиозный скандал. Имя Евно Азефа не сходило со страниц русских и иностранных газет. Читающую публику больше всего изумляло, что «центральным террором», как оказалось, руководил полицейский агент. В связи с этим строились самые чудовищные предположения. Высказывалось мнение, что многие, если не все, террористические акты были устроены с ведома и при подстрекательстве полиции. Утверждалось, что Азеф организовывал убийства по поручению высших сановников. Например, уфимский губернатор Богданович якобы был убит по просьбе министра внутренних дел Плеве, который был любовником супруги губернатора. В свою очередь Плеве устранили завистники, метившие на его место. Террористические акты 1906 – 1907 гг. якобы также были осуществлены по заказу верхов, стремившихся найти предлог для ужесточения карательных мер. Намекали, что за Азефом в последние годы стоял сам Столыпин.

Следует отметить, что дело Азефа поставило перед Столыпиным целый комплекс нравственных и моральных проблем. С одной стороны, это были личные вопросы. Разоблачение Азефа было сделано благодаря Алексею Лопухину, знакомому Столыпина с детства. Если верить некоторым свидетельствам, Лопухину он был обязан началом своей карьеры. «Алеша Лопухин» многократно фигурировал в письмах Столыпина жене, что говорило об их близкой дружбе. Правда, после ухода Лопухина с государственной службы их пути-дороги разошлись. Отставной директор Департамента полиции стал критиком полицейской системы и выпустил книгу «Настоящее и будущее русской полиции». Этого Столыпин не мог ни понять, ни одобрить.

Вместе с тем перед Столыпиным возникала столь же сложная нравственная дилемма, как и перед его другом юности. В свое время весть о гибели Плеве и великого князя Сергея Александровича стала потрясением для Столыпина. Еще большим шоком должно было стать известие, что за этими террористическими актами стоял полицейский агент. Узнав об этом, Лопухин выдал Азефа. Однако Столыпин иначе подошел к решению этой нравственной дилеммы. По его убеждению, ничто не могло оправдать нарушение должностной этики. Выдача агента была неприемлема, какими бы мотивами ни руководствовался Лопухин.

По всей видимости, Лопухин надеялся на понимание со стороны друга юности. Начальник Петербургского охранного отделения Герасимов вспоминал, как пытался уговорить Лопухина взять назад свои разоблачения. Поначалу Лопухин встретил его с распростертыми объятиями: «А, Александр Васильевич, добро пожаловать! С какими вестями? Не с поручением ли от Столыпина?» (Он все еще надеялся, что Столыпин сделает попытку сближения с ним)… В кабинете я сказал, что пришел к нему по делу Азефа. Голос Лопухина сразу зазвучал иными нотами: «Ах, вы хлопочете по поводу этого негодяя… Он был уже сам у меня. Нет, я ничего не могу и не хочу для него сделать». На все попытки разубедить его Лопухин отвечал: «Вся жизнь этого человека – сплошная ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас – революционерам. Пора уже положить конец этой преступной двойной игре»[250].

После этого визита Лопухин написал письмо Столыпину, в котором прямо называл Азефа агентом Департамента полиции. Копия письма была передана эсерам и вскоре была опубликована за границей в газете «Таймс». Ответ Столыпина последовал незамедлительно. В январе 1909 г. по его настоянию Лопухин был арестован по обвинению в государственной измене и препровожден в тюрьму «Кресты». На докладе Столыпина об аресте бывшего директора Департамента полиции рукой царя была сделана надпись: «Надеюсь, будет каторга». На следствии Лопухин показал, что безуспешно пытался предупредить Столыпина о преступной деятельности Азефа, но министр назвал его революционером. Только после этого Лопухин якобы выдал агента Бурцеву. Никаких свидетельств, подтверждающих слова Лопухина, не имелось, и суд не принял их во внимание. Лопухин был приговорен к пяти годам каторги, впоследствии замененной ссылкой в Сибирь. Полиция снабдила Азефа фальшивыми паспортами, которые позволили ему скрыться от мести эсеров в Германии. Получилось, что человек, разоблачивший преступника и организатора террористических актов, был наказан каторжными работами, а разоблаченный им преступник и террорист был скрыт властями. С сожалением следует констатировать, что все это было сделано с санкции Столыпина.

Разоблачение Азефа и арест Лопухина вызвали большой резонанс. Фракции социал-демократов и кадетов III Государственной думы подготовили запрос о провокаторской роли Азефа. Согласно думскому регламенту, запрос следовало поставить на голосование. Правительство должно было дать ответ на запрос только после его одобрения большинством депутатов Думы, причем имело право взять месячный срок для подготовки ответа. Однако Столыпин решился выступить, даже не дожидаясь результатов голосования.

Столыпин произнес речь о деле Азефа 11 февраля 1909 г.[251] Он сразу же подчеркнул, что правительство осуждает провокацию. Ссылаясь на свое выступление в I Государственной думе, Столыпин подчеркнул: «Я говорил тогда, что правительство, пока я стою во главе его, никогда не будет пользоваться провокацией как методом, как системой. Но, господа, уродливые явления всегда возможны! Я повторяю, что когда уродливые явления доходят до правительства, когда оно узнает о них, то оно употребляет против них репрессивные меры. Я громко заявляю, что преступную провокацию правительство не терпит и никогда не потерпит! (Рукоплескания справа.)» Вместе с тем Столыпин отметил, что враги правительства намеренно искажают значение слова «провокаторство»: «По революционной терминологии, всякое лицо, доставляющее сведения правительству, есть провокатор; в революционной среде (возгласы слева) такое лицо не будет названо предателем или изменником, оно будет объявлено провокатором. Это прием не бессознательный, это прием для революции весьма выгодный».

Лейтмотив речи Столыпина строился на том, что Азеф является обыкновенным агентом – «такой же сотрудник полиции, как и многие другие». В распоряжении правительства нет сведений о провокаторской роли Азефа. Он не вовлекал невинных людей в преступную деятельность: «Трудно допустить провокацию в среде закоренелых революционеров, в среде террористов, которые принимали сами участие в кровавом терроре и вовлекали в эти преступления множество лиц. Не страшно ли говорить то же о провоцировании кем-либо таких лиц, как Гершуни, Гоц, Савинков, Каляев, Швейцер, и др.?» Столыпин отверг подозрения в том, что правительство прямо или косвенно было замешано в террористических актах. Премьер-министр с пафосом восклицал: «Допустим, что Азеф, по наущению правительственных лиц, направлял удары революционеров на лиц, неугодных администрации. Но, господа, или правительство состоит сплошь из шапки убийц, или единственный возможный при этом выход – обнаружение преступления. И я вас уверяю, что если бы у меня были какие-либо данные, если были бы какие-либо к тому основания, то виновный был бы задержан, кто бы он ни был».

Однако глава правительства вольно или невольно умолчал о целом ряде фактов, рисующих дело Азефа несколько в ином свете. Прежде всего, остался в тени вопрос о том, знала ли полиция о положении Азефа в партии эсеров. Излагая основные вехи революционной карьеры Азефа, министр внутренних дел опирался на сведения, предоставленные ему Департаментом полиции. Он рассказал, что в конце 1904 г. Азеф вступил в заграничный комитет партии социалистов-революционеров. Столыпин посчитал нужным пояснить, что «Заграничный комитет не есть еще тот центральный комитет, который дает директивы и руководит всеми действиями революционеров».

В действительности Азеф являлся членом Центрального комитета партии эсеров с лета 1902 г., а в декабре 1905 г. на I съезде партии, когда состав Центрального комитета был сокращен до пяти человек, Азеф остался членом ЦК. Делегатам съезда объясняли, что, голосуя за Азефа, они голосуют «за человека, который вел и будет вести террор». В речи Столыпина утверждалось, что после ареста Гершуни во главе боевого дела партии эсеров находился Борис Савинков и «только после ареста Савинкова, с 1906 г., Азеф, уже в качестве члена центрального комитета, подходит ближе к боевому делу и становится представителем этой организации центрального комитета». На самом же деле именно Азеф стал преемником Гершуни, а Савинков являлся только исполнителем его приказов. Запрашивая через Герасимова санкцию на занятие этого поста, Азеф в очередной раз мистифицировал. Он не нуждался в такой санкции, так как возглавил центральный террор задолго до того, как Столыпин стал министром внутренних дел. Из всего этого можно сделать вывод, что руководители политического розыска либо были введены в заблуждение своим агентом, либо намеренно закрывали глаза на истинное положение вещей.

Столыпин категорически отверг прямое и даже косвенное участие Азефа в убийствах Плеве и великого князя Сергея Александровича. Как ни странно, аргументация строилась на том, что Азеф не присутствовал на месте покушения. Действительно, Гершуни, как правило, сам сопровождал боевиков до места террористических актов. Но у Азефа были другие привычки, он всегда обеспечивал себе алиби, уезжая в другой город или за границу. Между тем оставшиеся на свободе участники террористических актов во всеуслышание признавали, что ими руководил Азеф. На это в официальных кругах заявляли, что нельзя доверять сведениям, исходящим от террористов. Оппозиционные депутаты Государственной думы ознакомили коллег с письмом Азефа к Савинкову, в котором руководитель Боевой организации откровенно говорил о своем участии в политических убийствах. На это возражали, что в общении с революционерами Азеф был заинтересован в том, чтобы всячески преувеличивать свою роль в терроре. Все это трудно назвать иначе, чем упрямым игнорированием фактов, которые шли вразрез с официальной версией.

В своей речи Столыпин неоднократно подчеркивал, что не собирается защищать Азефа. Однако он явно пытался выгородить агента. Почему? С точки зрения специалистов по политическому розыску, важность сведений, которыми их снабжал Азеф, перевешивала подозрения в его причастности к преступлениям. Начальник Петербургского охранного отделения Герасимов называл Азефа своим лучшим сотрудником. Очевидно, он постарался внушить своему шефу мысль, что, имея в качестве осведомителя главу Боевой организации эсеров, можно будет полностью контролировать эсеровский террор. Столыпина и его помощников заботила безопасность царя. Азеф, знавший всех террористов, мог оказать в этом деле неоценимую помощь. Герасимов вспоминал, что в 1906 – 1907 гг. все передвижения Николая II зависели от одобрения Азефа: «Когда Дедюлин (дворцовый комендант) сообщал, что царь собирается ехать в Петербург, то мне нужно было только точнее выяснить, будет ли в этот день кто-нибудь из террористов в Петербурге. Переговорив с Азефом и выяснив это обстоятельство, я мог легко решить, может ли состояться в этот день поездка царя или нет. Если в городе в этот день должен был быть какой-либо из террористов, то я обычно высказывался против поездки. «Сегодня нет, – говорил я по телефону в Царское Село, – лучше завтра или послезавтра». И моему решению царь следовал без возражений. Когда же в воздухе не таилось никакой угрозы, я давал согласие на приезд царя – и никто из властей, кроме меня, об этом не бывал осведомлен. Я оповещал о поездке только председателя Совета министров Столыпина»[252].

Однако начальник Петербургского охранного отделения напрасно доверял своему агенту. Как раз в момент этого идиллического сотрудничества Азеф по заданию партии начал подготовку покушения, которое должно было увенчать его террористическую карьеру. Объектом покушения должен был стать Николай II. Эсеры сумели завербовать двух матросов из команды крейсера, на котором с визитом должен был побывать император. Азеф передал матросам револьверы и получил от них прощальные письма, которые обычно оставляли боевики, шедшие на верную смерть. Николай II поднялся на борт крейсера во время морского парада в Кронштадте в октябре 1908 г., но сошел на берег живым и невредимым. Потом Азеф сокрушался, что не смог довести до конца цареубийство. Трудно сказать, насколько серьезными были его планы. Не исключено, что Азеф, как искушенный психолог, не поверил в решимость молодых матросов и разыгрывал роль организатора цареубийства исключительно для товарищей по партии. С другой стороны, он утаил всю информацию по этому поводу от полиции, что свидетельствовало о том, что он продолжал двойную игру вплоть до своего разоблачения.

История Азефа заставила общество задуматься о том, сколько еще секретных агентов удалось внедрить полиции в революционные партии. В связях с охранкой обвиняли и видных социал-демократов. Особенно много разоблачительных материалов появилось после прихода большевиков к власти в России. В эмигрантских кругах утверждали, что при обыске жандармского железнодорожного отделения захватили список агентов, среди которых значились А.В. Луначарский и Л.Д. Бронштейн (Троцкий). Однако эти сведения якобы были скрыты большевистскими комиссарами. Бывший старший филер Киевского охранного отделения Демидюк утверждал, что их информировал Л.Б. Розенфельд (Каменев). Время от времени всплывали документы об агентурной службе И.В. Джугашвили (Сталина) и назывались его агентурные клички – Семинарист, Фикус, Василий[253]. Однако все эти сведения не отличаются достоверностью и носят на себе отпечаток пропагандистской войны.

Но особенно тяжелый удар дело Азефа нанесло партии эсеров. Под подозрение попала вся партийная верхушка. Рядовые члены партии прямо говорили, что они никому не доверяют, раз уж сам глава Боевой организации оказался секретным осведомителем. Казалось подозрительным, что лидеры партии позволили бежать Азефу, находившемуся в их руках. Из этого делался вывод, что полицейский агент имел сообщников среди руководства партии. Партия эсеров была полностью дезорганизована и не оправилась вплоть до 1917 г. В этом смысле слова дело Азефа принесло пользу в деле борьбы с революцией. Как с сарказмом заметил Столыпин, если «один из вожаков, один из главарей революции был, собственно, не революционером, не провокатором, а сотрудником департамента полиции, и это было бы, конечно, очень печально и тяжело, но никак не для правительства, а для революционной партии».

Однако дело Азефа выявило коренной порок организации агентурной службы, который во многом предопределил судьбу самого Столыпина. Защищая Азефа, Председатель Совета министров и министр внутренних дел не догадывался, что скоро сам падет от руки двойного агента.

Глава 5

«Нам нужна великая Россия»

Столыпин никогда бы не удостоился пристального внимания потомков, если бы оставался всего лишь усердным охранителем режима. Он добивался успокоения страны, чтобы провести в жизнь программу реформ под девизом «Нам нужна великая Россия». Свои взгляды премьер-министр сформулировал в специальной записке, составленной в начале 1907 г. После гибели Столыпина записку нашли в его кабинете, и ее можно рассматривать как политическое завещание реформатора. «Реформы во время революции необходимы, – писал Столыпин, – так как революцию породили в большей мере недостатки внутреннего уклада. Если заняться исключительно борьбой с революцией, то в лучшем случае устраним последствия, а не причину; залечим язву, но пораженная кровь породит новые изъязвления»[254].

Ставка на сильных

В 1897 г. в России была проведена первая Всеобщая перепись населения. Общее руководство этой грандиозной работой осуществлял тогдашний министр внутренних дел И.Л. Горемыкин, к ведомству которого относился Центральный статистический комитет. П.А. Столыпин также участвовал в переписи населения Ковенской губернии и был награжден темно-бронзовой медалью с надписью «За труды по первой Всеобщей переписи населения 1897 г.». Перепись показала, что Россия вступает в новое столетие аграрной страной. Из 125-миллионного населения 77,5% составляли крестьяне. Правда, некоторая часть крестьян являлись таковыми только по сословной принадлежности, а фактически постоянно проживала в городах. Крестьян и представителей других сословий, занимавшихся крестьянским трудом, насчитывалось около 93 миллионов человек. Численность крестьянства быстро менялась в сторону увеличения как за счет высокой рождаемости, так и за счет снижения смертности, чему способствовало общее улучшение материального положения и распространение медицинской помощи. Семьи в ту эпоху были многодетными. Столыпин был отцом шестерых детей, а обычная крестьянская семья была еще многолюднее. Самые высокие темпы прироста населения отмечались на Северном Кавказе (22,3%), а самые низкие – в центре России (12,5%), но даже эта самая низкая цифра была выше, чем ежегодный прирост населения по европейским странам. Согласно данным Центрального статистического комитета, к 1913 г. население Российской империи без учета Польши и Финляндии выросло до 163 миллионов человек, а сельского населения – до 140 миллионов[255]. Приблизительно можно сказать, что со времени Всеобщей переписи до момента, когда завершился жизненный путь Столыпина, численность крестьянского населения увеличилась почти в полтора раза.

Подобный рост народонаселения имел как положительные, так и отрицательные последствия. Площадь обрабатываемых земель в Европейской России увеличивалась гораздо медленнее, чем прибавлялось крестьян. По данным комиссии Центра, с момента отмены крепостного права до начала XX в. размер крестьянского надела в 50 губерниях Европейской России уменьшился с 3,5 до 2,6 десятины на душу. Конечно, основной хозяйственной единицей был крестьянский двор, и с учетом многодетности крестьянских семей средний подворный надел составлял 10 – 15 десятин. Но 15 десятин являлись тем минимумом, который в тогдашних условиях агротехники позволял существовать крестьянскому двору.

По данным обследования 1905 г., в землепользование крестьянам было отведено 138,7 млн десятин пахотной земли, 101,8 млн десятин находились в частном землепользовании. Кроме того, 154,7 млн принадлежали казне и различным государственным учреждениям. Этот неприкосновенный фонд был частично распечатан после аграрных волнений 1905 г. Столыпин был непосредственно причастен к реализации данной меры, призванной успокоить крестьян. Особенно сложно ему пришлось при решении вопроса об удельных землях, представлявших собой общую собственность императорской фамилии. Николай II выразил готовность уступить крестьянам удельные земли, но требовалось решение всех членов императорской фамилии. Столыпин ездил к великим князьям, в частности к великому князю Владимиру Александровичу и его супруге Марии Павловне, и с большим трудом добился их согласия. Однако казенные, удельные и кабинетские земли не могли удовлетворить потребности крестьян. Пригодная к обработке часть этих земель и без того находилась в их руках на правах льготной аренды, а большая часть казенных земель была лесными угодьями.

Крестьяне давно смотрели на земли помещиков. С давних времен в крестьянской среде жила мечта о «черном переделе», то есть полном и окончательном переходе земли в руки тех, кто на ней трудится. Крестьянской мечтой охотно пользовались революционные агитаторы, и не случайно народнические организации, бросившие вызов самодержавию, выбрали своими названиями столь волновавшие крестьян слова «Земля и воля» и «Черный передел». Идейными наследниками народников была партия эсеров, чья аграрная программа с требованиями всеобщего передела и уравнительного землепользования пользовалась особой популярностью среди крестьянства. Социал-демократы сначала говорили о возвращении крестьянских отрезков и отмене выкупных платежей, а после широкомасштабных волнений повысили ставки до полной и безвозмездной конфискации помещичьей, государственной и удельной земли. Кадеты выдвигали проекты частичного «отчуждения» помещичьих владений по «справедливой» оценке.

Столыпин указывал на пагубные последствия «черного передела»: «Путем перераспределения всей земли государство не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба. Уничтожены, конечно, будут культурные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль, и эта распыленная земля будет высылать в города массы распыленного пролетариата»[256]. В этом вопросе взгляды Столыпина были созвучны с мнением экспертов, близких к Постоянному совету объединенных дворянских обществ. По их подсчетам, раздел помещичьей земли между крестьянами не смог бы снизить остроту аграрного вопроса. При кадетском проекте отчуждения 30 – 35 миллионов частновладельческих десятин «крестьяне получат прибавку менее чем половину десятины на наличную душу, которая будет поглощена приростом населения в 5 – 7 лет»[257]. При более радикальном варианте передела, о котором говорили эсеры, то есть при переходе в крестьянские руки всех помещичьих, церковных, монастырских, удельных и казенных земель, на каждый крестьянский двор в 44 губерниях Европейской России пришлось бы по 5,1 десятины земли. Кстати, это не означало, что крестьянские владения увеличились бы на эту площадь, так как крестьяне арендовали у помещиков почти 20 миллионов десятин земли. Уничтожение «культурных хозяйств», которого опасался Столыпин, нанесло бы удар по аграрному сектору, поскольку крестьяне вели примитивное хозяйство по сравнению с помещичьими экономиями. Его бывший заместитель по Министерству внутренних дел В.И. Гурко, ставший управляющим делами Постоянного совета объединенного дворянства, отмечал: «В действительности владельческие, обрабатываемые силами экономии земли превышают по своей урожайности крестьянские земли едва ли не в два раза»[258]. По самым скромным подсчетам, переход 33 миллионов десятин земли в руки крестьян приведет к потере 250 – 300 миллионов пудов зерна ежегодно. России придется полностью отказаться от экспорта зерна, а значит, от денежных поступлений из-за границы.

Все предки Столыпина принадлежали к поместному дворянству, сам он также был помещиком и владельцем нескольких имений. Естественно было ожидать, что дворянин Столыпин будет отстаивать интересы дворянского сословия. Вместе с тем позицию Столыпина по аграрному вопросу нельзя свести к эгоистической защите узкосословных дворянских интересов. На глазах Столыпина таяло и исчезало благородное сословие, с которым он был крепко связан своим происхождением, воспитанием, родственными связями и родом службы. Вряд ли его могло радовать оскудение дворянства, но тринадцатилетняя служба предводителем дворянства привела Столыпина к печальному выводу, что историческая роль российского дворянства уже сыграна. По крайней мере такое убеждение он выражал, когда покинул должность ковенского предводителя дворянства и стал губернатором. Об этом свидетельствуют всеподданнейшие отчеты саратовского губернатора.

Здесь мы частично возвращаемся к вопросу о том, имел ли Столыпин продуманную программу реформ, когда был призван на пост министра. Владимир Гурко, встретивший провинциала во всеоружии столичного чиновничьего опыта, пренебрежительно говорил, что у Столыпина не имелось целостной программы и он даже не был в курсе вопроса о поземельной общине. В данном случае Гурко совершенно не прав, причем он мог бы убедиться в своей ошибке, если бы взял труд ознакомиться со всеподданнейшими отчетами саратовского губернатора, к которым имел доступ по должности. В этих докладах Столыпин четко и недвусмысленно изложил свои взгляды на аграрный вопрос. В докладах губернатора, который в недавнем прошлом являлся предводителем дворянства, сквозит скептическое отношение к настоящему и будущему благородного сословия. Столыпин понимал, что дворянство уже не является кадровым ресурсом, как это было на протяжении нескольких веков. Он докладывал императору: «В большинстве уездов совсем нет местных дворян, отвечающих требованиям, предъявляемым к земскому начальнику, и желающих служить в этой должности»[259]. Институт земских начальников был учрежден при Александре III с целью усиления дворянского элемента среди местных властей. Земским начальникам были даны широкие полномочия. Проблема состояла только в том, что дворяне даже не смогли в полной мере воспользоваться очередной привилегией. Не только в Саратовской, но и в других губерниях места земских начальников оставались вакантными из-за отсутствия мало-мальски достойных кандидатов среди местных помещиков. Более того, Столыпин докладывал: «В некоторых уездах с большим трудом избираются даже уездные предводители дворянства». Он называет это явление весьма прискорбным, но вынужден констатировать, что помещики не живут в своих имениях.

Все изменилось с той далекой поры, когда прадед Столыпина впервые был избран предводителем Пензенского дворянства. Помещики уже не были хозяевами положения в уездах, да и помещичьи имения быстро уходили из дворянских рук. Статистика свидетельствует, что более 30 тысяч помещиков являлись таковыми только по названию. Их «имения» не превышали 20 десятин, то есть были сравнимы с совокупным земельным наделом одной крестьянской семьи. Что касается крупных землевладельцев, то треть уже не принадлежала к дворянскому сословию, а была главным образом купцами и зажиточными крестьянами[260]. Одной из причин, по которой Столыпин резко отрицательно относился к идее насильственного отчуждения помещичьих земель, было опасение, что эта мера подорвет принцип частной собственности. «Кто же поверит тому, – вопрошал Столыпин, – что, если понадобится со временем отчудить земли крестьян, они не будут отчуждены». По выражению первого министра, передел земель можно было уподобить Тришкиному кафтану, у которого обрезали полы, чтобы сшить рукава.

Столыпин предлагал не нарушать священный принцип частной собственности, а, наоборот, положить его в основание аграрной реформы. После отмены крепостного права в 1861 г. крестьяне получили право пользования, но не владения своими наделами. Господствовала общинная собственность на землю. Выработанный веками общинный уклад являлся удобным способом защиты от всех превратностей сельской жизни: стихийных бедствий, неурожаев, враждебных соседей. В общине существовала круговая порука и взаимовыручка. Если крестьянин умирал, община поддерживала его семью. Когда общинник строил дом, ему всем «миром» оказывали «помочь». За недоимку бедняка отвечала вся деревня. Оборотной стороной общинных порядков было принижение индивидуальной личности перед сельским «миром». Община поддерживала искусственное равенство. Внутри нее нельзя было полностью разориться, но столь же нелегко было разбогатеть.

Для русской интеллигенции сельская община была святыней, с существованием которой связывались самые различные надежды. Славянофилы видели в общине краеугольную основу русской народной жизни, а в общинной взаимовыручке и взаимопомощи – главное отличие России от «гниющего Запада» с его индивидуализмом, корыстолюбием и эгоизмом. В то же время бывший западник Александр Герцен усмотрел в общине прообраз будущего социалистического строя. Его идеи восприняли народники, для которых общинные порядки стали своего рода культом. В начале XX в. община одновременно представлялась воплощением диаметрально противоположных идей. Эсеры, взявшие на вооружение основные положения народнической доктрины, а также многочисленные наследники народничества считали общину социалистическим символом. Для консерваторов сельская община была историческим устоем, осененной триадой «Самодержавия, Православия, Народности». Власть рассматривала общину в качестве удобного административного рычага и способа взыскания недоимок при помощи круговой поруки крестьян.

Между тем община, вокруг которой велись жаркие споры, являлась анахронизмом, сковывавшим личную инициативу. Систематические переделы напрочь подрывали стимулы для улучшения плодородия почвы и использования агротехники. Типичной была жалоба одного крестьянина, высказанная во время обследования хозяйств Смоленской губернии: «Я или другой старательный хозяин на свои паи положил, как следует, навоза, и хлеб стал родиться. Смотришь, передел земель, досталась опять неудобренная полоса. В покосах то же самое. Повырезал кочки, порасчистил, вывел кое-как щетину, а как передел – опять вперли куда-нибудь в болота…»[261] Наделы распределялись по числу мужских душ в семье, причем таким образом, чтобы каждому общиннику доставалось поровну хорошей и плохой земли. В некоторых местах погоня за равенством приводила к абсурду. Крестьянский надел оказывался раздробленным на множество полосок, разбросанных на большом расстоянии. В Ярославской губернии встречались наделы, разделенные на 120 полосок. Более того, в общине сохранялось периодическое перераспределение земель. Через несколько лет наделы возвращались в общий котел и делились заново. При этом тщательно смотрели, чтобы новый надел оказался в другом поле.

Ряд специалистов указывали на коренные пороки общинного землевладения. Среди них был двоюродный дядя Столыпина – Дмитрий Столыпин, товарищ Михаила Лермонтова и брат Монго Столыпина, о котором рассказывалось в первой главе этой книги. В 80 – 90-х гг. XIX в. Д.А. Столыпин занимался изучением экономического положения российского крестьянства и пришел к выводу, что община сдерживала переход крестьян к более высокой агротехнике и интенсивному хозяйству. Он указывал, что постоянные переделы земли лишают возможности крестьянина вводить улучшения, ибо данный земельный участок находится лишь во временном его владении и с новым переделом может перейти в другие руки. Еще одним пороком общинных порядков Д.А. Столыпин считал круговую поруку, которая ложится тяжелым бременем на платежеспособных членов общины. Альтернативу общинным порядкам Д.А. Столыпин усматривал в хуторском хозяйстве, при котором владелец-крестьянин мог бы вводить всяческие улучшения. Д.А. Столыпин возглавил комиссию для исследования вопроса об устройстве крестьянских хуторов на владельческих землях, созданную по инициативе Московского общества сельского хозяйства. Наиболее полно и подробно Д.А. Столыпин развил свои взгляды в труде «Арендные хутора».

Мы уже отмечали, что не располагаем сведениями о том, что П.А. Столыпин изучал труды своего дяди, хотя это более чем вероятно. В любом случае интересно, что под влиянием этих трудов или независимо от них П.А. Столыпин пришел к аналогичным выводам. На его позицию могли повлиять не только теоретические исследования, но и сугубо практические наблюдения, относящиеся к периоду жизни в Ковенской губернии. В Прибалтике хутора были распространенным явлением. Кроме того, из-за причудливой конфигурации границ Столыпин ездил из одного имения в другое через территорию Германии. Его дочь Мария вспоминала: «Он всегда много рассказывал о своих впечатлениях, возвращаясь из такой поездки «за границу», восхищаясь устройством немецких хуторян и с интересом изучая все то, что считал полезным привить у нас. И многое из виденного и передуманного послужило ему основой при проведении им земельной реформы много лет спустя»[262].

На посту гродненского губернатора Столыпин решительно высказался за расселение на хутора: «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент ожидаемой реформы, рассчитывать, что при подъеме умственного развития населения, которое настанет неизвестно когда, жгучие вопросы разрешатся сами собой, – это значит отложить на неопределенное время проведение тех мероприятий, без которых не мыслима ни культура, ни подъем доходности земли, ни спокойное владение земельной собственностью»[263].

Всеподданнейший отчет саратовского губернатора за 1904 г. дает представление о том, какие обстоятельства сформировали отрицательное отношение Столыпина к общине. Столыпин начал свой отчет с радостного сообщения: «В 1904 г. Господь Бог благословил Саратовскую губернию обильным урожаем. В некоторых уездах такого сбора хлебов, как в отчетном году, уже не помнили даже старожилы». Вместе с тем Столыпин с тревогой и некоторым удивлением констатировал: «Год этот дает печальное доказательство какого-то коренного неустройства в крестьянской жизни». Обильный урожай не обогатил крестьян. Заработанные деньги («а полевые заработки были громадны») «растрачивались зря по винным лавкам». Столыпин приходит к мысли, что, видимо, «существует непреодолимое препятствие к обогащению, к улучшению быта крестьянского населения, что-то парализует личную инициативу, самодеятельность мужика и обрекает его на жалкое прозябание». Доискиваясь причин этого зла, он останавливает внимание на общинном строе и бичует общинные порядки: «У русского крестьянина страсть всех уравнять, все привести к одному уровню, а так как массу нельзя поднять до уровня самого способного, самого деятельного и умного, то лучшие элементы деревни должны быть принижены к пониманию, к стремлениям худшего, инертного большинства». В завершение Столыпин делает вывод: «Естественным противовесом общинному порядку является единоличная собственность. Она же служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет из себя ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве»[264].

В самых верноподданнических выражениях саратовский губернатор предупреждал Николая II, что события в деревне по истечении благополучного года являются «грозным предостережением». Столыпин имел в виду агарные волнения в начале 1905 г., когда он готовил отчет за прошлый год. Повторение пугачевщины летом и осенью 1905 г. окончательно утвердило его в мысли, что общинные порядки изжили себя, а оплотом спокойствия и благополучия может быть только частная крестьянская собственность на землю. Таким образом, в Петербург он прибыл со вполне сложившимся и продуманным представлением о путях реформирования российской деревни.

Столыпин не был одинок в отрицательном восприятии общинных порядков. Схожие мысли высказывались и другими государственными деятелями задолго до появления саратовского губернатора на исторической сцене. Еще до рождения Столыпина в Редакционных комиссиях, где была сосредоточена работа по подготовке крестьянской реформы 1861 г., обсуждался вопрос о передаче надельной земли не общине, а непосредственно крестьянскому двору. Против общины высказались все члены Редакционных комиссий, кроме славянофила Ю.Ф. Самарина. Правда, в итоге земля после отмены крепостного права была передана все-таки общине, но главные деятели реформы высказали надежду, что с течением времени община станет ненужной и будет упразднена.

Противником общины являлся министр государственных имуществ П.А. Валуев, который в конце 60-х гг. XIX в. говорил: «Покуда существует община и круговая порука, до тех пор невозможно обогащение государства». За отмену общины высказывался министр императорского двора И.И. Воронцов-Дашков, говоривший, что крестьяне находятся в «крепостной зависимости» от общины и их нужно освободить, как освободили от власти помещиков. В 1882 г. свободный выход из общины предлагал министр финансов Н.Х. Бунге.

С.Ю. Витте, ставший министром финансов в 1892 г., поначалу являлся поклонником общины, поскольку его взгляды формировались под сильным влиянием славянофильства. Позже, занимаясь финансами, он постепенно изменил свою точку зрения и заговорил о вреде общинных порядков для крестьянского благосостояния. Витте впервые высказался против круговой поруки, а в 1903 г. добился ее отмены. Теперь каждая крестьянская семья должна была самостоятельно платить повинности. По инициативе Витте было созвано Особое совещание по нуждам сельскохозяйственной промышленности. Губернские комитеты, представлявшие материалы для Особого совещания, критически оценивали влияние общины. Их позиция по этому поводу была поддержана Витте. Став главой правительства, Витте вплотную занялся подготовкой аграрной реформы. В своих рукописных заметках он сообщал, что в канун созыва I Государственной думы «была разработана подробнейшая программа крестьянских преобразований, изложенная в виде вопросов. Этот труд и послужил Столыпину для составления закона 9 ноября о крестьянском преобразовании»[265].

Отзывы Витте о Столыпине крайне тенденциозны. Не было такой клеветы о Столыпине, которую он с удовольствием не повторил, добавив собственные измышления. Зная, что Столыпин ни дня не провел на военной службе, он изображал его в мемуарах невежественным «штык-юнкером». Он не постеснялся назвать счастливым для Столыпина взрыв его дачи на Аптекарском острове. Проницательный наблюдатель В.А. Маклаков, размышляя о судьбе Витте, высказал следующую догадку: «Может быть, потому он так ненавидел Столыпина, что Столыпин занял исторически ему принадлежавшее место». Но негодование Витте было совершенно несправедливым. Лет за пять до начала реформы Витте говорил: «Сомневаюсь в том, чтобы нашелся человек, который решился бы произвести необходимый для экономического подъема переход от общинного владения к подворному». За все время своего премьерства он так и не решился перевести дело в практическую плоскость. Он действительно намеревался предоставить право каждому общиннику требовать выделение в собственность земельного надела. Витте утверждал, что такая мера необходима не только в экономическом, но и в политическом отношении, что приведение ее в действие положит предел угрожающим великими бедствиями аграрным беспорядкам. Его оппоненты в Государственном совете, в том числе Горемыкин, предлагали передать такое важное дело на рассмотрение будущей Думе, которая должна была в значительной степени состоять из крестьян. По словам государственного секретаря А.А. Половцева, «на это Витте заявляет, что ему хорошо известно, какие элементы войдут в Думу, что масса крестьян, кои туда появятся, будут заняты одной мыслью, одним требованием – получить откуда бы то ни было прибавку земли, что крестьянскою массою будут руководить всякие авантюристы, кои, обещав им земные блага, поведут их куда угодно. Вот почему желательно до появления Думы установить возможность независимой, отдельной, личной, единоличной поземельной собственности. Большинство 21 против 17 отказывается от рассмотрения внесенного Витте проекта, о чем я весьма сожалею»[266].

Можно согласиться с тем, что обоснования для столыпинской аграрной реформы уже были подготовлены. Но сама реформа была запущена только благодаря решительности Столыпина. В его распоряжении было 200 дней между разгоном I Государственной думы и началом работы II Государственной думы. Он точно знал отмеренный ему срок и говорил, что за это время необходимо воспользоваться 87-й статьей Основных законов, позволяющей провести решение императорским указом. Между тем Совет министров колебался. Сановники не решались распрощаться с многовековым общинным укладом. На заседании Совета министров 10 октября 1906 г. министр финансов В.И. Коковцов возражал против проведения важнейшего указа по статье 87. Вновь прозвучало предложение передать этот вопрос на рассмотрение Государственной думы. Во время дебатов ссылались на давнюю резолюцию Николая II: «Я никогда не решусь одним росчерком пера упразднить общину». Но Столыпин и еще семь министров выступали за немедленное издание указа. На Особом журнале Совета министров от 9 ноября 1906 г. царь начертал: «Согласен с мнением председателя и 7 членов». Текст указа был подготовлен В.И. Гурко с соблюдением всех перлов канцелярского языка и имел рутинное бюрократическое название: «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования». На самом деле эти дополнения ознаменовали крутой поворот в аграрной политике. Указ провозглашал, что «каждый домохозяин, владеющий землей на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». Хотя право продажи надела оставалось связанным некоторыми незначительными ограничениями, земля становилась личной собственностью крестьянина-домохозяина. В тех обществах, где переделов общинной земли не было свыше 24 лет, каждый домохозяин мог безвозмездно закрепить в собственность тот участок земли, которым он пользовался на постоянной основе. В тех обществах, где переделы были, безвозмездному закреплению в собственность подлежали участки, выделенные на основании принципов, по которым был произведен последний передел. Земельный надел выделялся одним массивом – отрубом. При желании отрубник мог полностью разорвать с опостылевшей общиной и перенести свое хозяйство на хутор.

Указ 9 ноября 1906 г. вступил в силу и положил начало масштабному преобразованию крестьянской жизни. После созыва II Государственной думы правительство попыталось добиться в Думе поддержки аграрной реформы. Учитывая левый состав Думы, это была заведомо безнадежная задача. Тем не менее 10 мая 1907 г. премьер-министр, выслушав горячие прения депутатов, посчитал необходимым высказаться об основных направлениях правительственной политики в деле устройства крестьянского быта. В своем выступлении Столыпин подчеркнул, что обойдет молчанием все оскорбления и обвинения, которые раздавались против правительства: «Я не буду останавливаться и на тех нападках, которые имели характер агитационного напора на власть». Он обещал не воспринимать как крамолу мнения депутатов, не согласных с правительственной политикой. Характер аграрных прений показал правительству, сколь призрачны шансы сблизить противоположные точки зрения, однако Столыпин твердо защищал свой взгляд на реформу.

Прежде всего он отверг предложения, прозвучавшие в выступлениях кадета А.Л. Караваева, народного социалиста В.В. Волк-Карачевского и социал-демократа И.Г. Церетели. Они принадлежали к разным фракциям и отстаивали разные партийные проекты, но в глазах Столыпина все эти проекты сводились к конфискации частновладельческих земель. Глава правительства подчеркнул опасность этого пути: «Он ведет, господа, к социальной революции». По правде сказать, такое предупреждение имело некоторый смысл при обращении к кадетской фракции, выступавший за эволюционный путь, но было лишено смысла в полемике с социал-демократами, намеренно толкавшими страну к революции.

Столыпин понимал разницу между левыми депутатами и кадетами, называвшими себя партией народной свободы. Однако кадеты, представлявшие либеральный лагерь, вели себя двойственно. Они критиковали национализацию, однако допускали частичное отчуждение частных земель. Премьер-министр язвительно указал на это логическое противоречие: «Мне кажется, что в этом отношении проект левых партий гораздо более искренен и правдив». Анализируя думские проекты, Столыпин подчеркнул: «Национализация земли представляется правительству гибельною для страны, а проект партии народной свободы, то есть полуэкспроприация, полунационализация, в конечном выводе, по нашему мнению, приведет к тем же результатам, как и предложения левых партий».

Свою речь Столыпин завершил знаменитыми словами, которые впоследствии были высечены на постаменте его памятника: «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия! (Аплодисменты справа.)»[267]. Этим девизом руководствовался Столыпин, проводя политику успокоения и выводя страну из полосы революционных потрясений. Эти слова запомнились как грозное предостережение и обессмертили его имя.

Отказ II Государственной думы одобрить столыпинскую аграрную реформу предопределил ее судьбу. В предыдущих главах рассказывалось о безуспешной попытке кадетской делегации спасти Думу. В длинной полуночной беседе депутатов с премьер-министром накануне роспуска Думы был один эпизод, о котором свидетельствует правый кадет В.А. Маклаков. После пустых препирательств Столыпин, словно перестав притворяться, грустно сказал депутатам: «Есть вопрос, в котором мы с вами все равно согласиться не можем. Это – аграрный. На нем конфликт неизбежен. А тогда к чему же тянуть?»[268] Столыпин недаром настаивал на проведении указа 9 ноября 1906 г. в порядке 87-й статьи. Он добивался, чтобы судьба аграрной реформы не зависела от думских прений и вообще от наличия или отсутствия Думы. Это хорошо понимали его политические оппоненты. В частности, Витте говорил: «Я уверен, например, что если бы по статье 87-й Столыпин не предрешил крестьянского вопроса, то те основания, которые были приняты Столыпиным, впоследствии были бы в корне изменены законодательными учреждениями, но законодательные учреждения ничего существенного изменить не могли, потому что они приступили к обсуждению этого дела уже после продолжительного действия закона по статье 87-й»[269].

Указ 9 ноября 1906 г. был введен в силу в перерыве между I и II Государственными думами и продолжал действовать в перерыве между II и III Государственными думами. Пока депутатов созывали и распускали, пока в стране прошли две избирательные кампании, аграрная реформа набрала ход и стала необратимой. Таков был замысел Столыпина.

После созыва III Государственной думы проект аграрной реформы был внесен на рассмотрение нижней палаты. На сей раз глава правительства рассчитывал на поддержку, так как в результате изменения избирательного закона состав Думы стал совершенно иным. 16 ноября 1907 г. Столыпин выступал перед депутатами III Государственной думы с речью по аграрному вопросу. Правые и центр, составлявшие большинство вновь избранной Думы, покрывали громом аплодисментов едва ли не каждую фразу, произнесенную первым министром. Тем не менее либеральная оппозиция вновь подвергла критике правительственную программу, упрекая правительство в том, что оно желает в настоящее время обратить всю свою деятельность исключительно на репрессии. Столыпин вновь, как и во II Государственной думе, взял слово и сказал: «Мне кажется, что мысль правительства иная. Правительство, наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами». В сжатой форме он изложил главную задачу аграрной реформы. «Пока крестьянин беден, – говорил Столыпин, – пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. (Рукоплескания в центре и справа.)»

Глава правительства процитировал Ф.М. Достоевского: «Деньги – это чеканенная свобода» – и подчеркнул, что «правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности. Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы; он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма. (Рукоплескания в центре и справа. Возгласы «браво».)[270]».

Цитируя Достоевского, Столыпин словно продолжал свою заочную полемику с другим великим русским писателем – Львом Толстым. Он обратился к первому министру с письмом: «Петр Аркадьевич! Пишу Вам не как министру, не как сыну моего друга, пишу Вам как брату, как человеку, назначение которого, хочет он этого или не хочет, есть только одно: прожить свою жизнь согласно той воле, которая послала его в жизнь. Дело, о котором я пишу Вам, вот в чем:

Причины тех революционных ужасов, которые происходят в России, имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая из них, это недовольство народа неправильным распределением земли. Если революционеры всех партий имеют успех, то только потому, что они опираются на это доходящее до озлобления недовольство народа».

Толстой считал, что ни правительство, ни революционеры ничего не предложили для разрешения этого вопроса, «кроме величайших глупостей и несправедливостей». По мнению Толстого, главная причина заключалась в существовании величайшей несправедливости: «Несправедливость состоит в том, что как не может существовать права одного человека владеть другим (рабство), так не может существовать права одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьянина, владеть землею как собственностью». Писатель подчеркивал: «Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею». Толстой предлагал Столыпину ознакомиться с учением американского экономиста и публициста Генри Джорджа. Сам писатель считал гениальной идеей «единый земельный налог», который, по мнению Джорджа, должен был обеспечить равноправие земледельцев. Герой романа «Воскресение» пытался претворить в жизнь рецепт американца. Толстой призывал Столыпина: «Вам предстоят две дороги: или продолжать ту, начатую Вами деятельность не только участия, но и руководства в ссылках, каторгах, казнях, и, не достигнув цели, оставить по себе недобрую память, а главное, повредить своей душе, или, став при этом впереди европейских народов, содействовать уничтожению давней, великой, общей всем народам жестокой несправедливости земельной собственности, сделать истинно доброе дело и самым действительным средством – удовлетворением законных желаний народа, успокоить его, прекратив этим те ужасные злодейства, которые теперь совершаются как со стороны революционеров, так и правительства»[271].

Отношение Столыпина к Толстому было неоднозначным. С одной стороны, он почитал писателя за его замечательный литературный талант и помнил его дружбу со своим покойным отцом. С другой стороны, Толстой давно поставил себя в положение обличителя существующего государственного строя. Он дерзал обращаться к Александру III и Николаю II не как верноподданный, а как равный со словами «любезный брат». Писатель, проповедовавший евангельские истины, осмелился бросить вызов официальному православному учению, за что был отлучен от церкви. К тому же Столыпин вовсе не разделял толстовского увлечения идеями Джорджа и считал их неприменимыми на практике. По этим причинам Столыпин не ответил писателю. Через некоторое время Лев Толстой еще раз напомнил о своем письме. Игнорировать великого старца было бы уже верхом бестактности. 23 октября 1907 г. Столыпин отправил ему письмо, в котором писал: «Не думайте, что я не обратил внимания на Ваше первое письмо. Я не мог на него ответить, потому что оно меня слишком задело. Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие «собственности» на землю у крестьян создает все наше неустройство».

Столыпин подбирал те же самые аргументы, которые через несколько недель были использованы им во время выступления в Государственной думе: «Природа вложила в человека некоторые врожденные инстинкты, как то: чувство голода, половое чувство и т.п. и одно из самых сильных чувств этого порядка – чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею. Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности ведет ко многому дурному и, главное, к бедности. А бедность, по мне, худшее из рабств. И теперь то же крепостное право, – за деньги Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян». Завершая свое письмо, Столыпин писал: «Вы мне всегда казались великим человеком, я про себя скромного мнения. Меня вынесла наверх волна событий – вероятно на один миг! Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину, как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром? А вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и, главное, греха. Поверьте, что, ощущая часто возможность близкой смерти, нельзя не задумываться над этими вопросами, и путь мой мне кажется прямым путем»[272].

Лев Толстой все же попытался еще раз убедить Столыпина. Писатель подчеркивал, что понимает сложность его положения: «Знаю я, что Вы не отократический владыка и что Вы связаны отношениями и с Государем, и с Двором, и с Думой, но это не может мешать Вам попытаться сделать все, что Вы можете». Он доказывал Столыпину осуществимость иного варианта решения аграрного вопроса: «Ведь приведение в исполнение земельного освобождения совсем не так страшно, как это обыкновенно представляют враги его. Я очень живо могу представить себе, как можно убедить Государя в том, что постепенное наложение налога на землю не произведет никакого особенного расстройства, а, между прочим, будет более могущественным ограждением от усилий революционеров, чем миллионы полиции и страж. Еще живее могу себе представить, как этот проект может захватить Думу и привлечь большинство на свою сторону». Но эти призывы не подействовали. Столыпин по-прежнему был уверен в правильности выбранного им пути.

Указ 9 ноября 1906 г. прошел длинную парламентскую процедуру обсуждения на общих заседаниях и в думских комиссиях. Премьер-министр и его подчиненные несколько раз выступали в Думе с разъяснениями отдельных статей и положений. Во время одного из выступлений – 5 декабря 1908 г. прозвучали слова Столыпина, вызвавшие бурю эмоций. Столыпин изложил точку зрения правительства по частному вопросу, связанному с понятиями «личная собственность» и «семейная собственность». Радикальных депутатов сменило консервативное большинство, но оно имело свои особенности. В частности, консервативное большинство Думы не могло отрешиться от мысли о принудительном попечительстве над крестьянином, который в глазах многих депутатов оставался слабым и неразумным существом, неспособным обойтись без руководства и постоянного контроля. Депутаты попытались ограничить крестьянина в праве свободного распоряжения землей, мотивируя это защитой интересов жен и детей, которые могли бы пострадать, если глава семьи окажется пьяницей и расточителем.

В думской речи 5 декабря 1908 г. Столыпин отстаивал мысль, что крестьянин, вышедший из общины, должен иметь все права частного собственника. На самом деле указ 9 ноября 1906 г. все же предусматривал ограничения в распоряжении надельной землей. Она могла быть продана только крестьянам, их обществам или товариществам, а право принимать бывшую надельную землю в залог имел только Крестьянский поземельный банк. Но это был тот минимум ограничений, который Столыпин считал целесообразным и возможным. Во всем остальном крестьянин должен был иметь те же самые имущественные права, какие имел дворянин, купец, мещанин и представитель любого другого сословия. В понимании Столыпина собственность была неразрывно сопряжена с личной ответственностью. Став индивидуальным землевладельцем, бывший общинник раз и навсегда избавлялся от опеки. Он принимал решения на свой страх и риск, подобно банкиру, фабриканту, торговцу. Он мог разориться при неправильном ведении дел, но имел возможность обогатиться благодаря разумным решениям и упорному труду.

В своей речи Столыпин вышел за рамки частной поправки, предложенной депутатами III Государственной думы. Он коснулся сути аграрной реформы, ее сердцевины и главного принципа. Премьер-министр напомнил о недавних революционных потрясениях и сказал: «Была минута и минута эта недалека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия: не нарушена была в эту минуту лишь вера Царя в силу русского пахаря и русского крестьянина (Рукоплескания справа и в центре). Это было время не для колебаний, а для решений. И вот, в эту тяжелую минуту правительство приняло на себя большую ответственность, проведя в порядке ст. 87 закона 9 ноября 1906 г., она делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных»[273].

Потом слова Столыпина обсуждали на все лады. У него воистину был талант на яркие высказывания, глубоко западавшие в память и всплывавшие порой вне контекста ситуации, в которой они были произнесены. Например, Лев Троцкий через несколько лет, уже после гибели Столыпина, назвал «Ставкой на сильных» одну из своих статей, посвященную войне и никоим образом не связанную с реформатором. Александр Солженицын в романе «Красное колесо» писал, что общественность «выхватила, понесла, перекувырнула – с легкостью неотмываемого оболгания, которая так доступна тысячеликой безликости, – что, мол, Столыпин проговорился: его закон – это ставка на сильных крестьян, то есть значит на перекупщиков-кулаков. И в лад с ними с другой стороны голосили правые, что «защита сильного – глубоко антинациональный принцип». (Так и с этим клеймом, как с другими, предстояло слишком неуклонному министру встынуть в свое столетие. Ложь за ложью посмертно лепили ему враги)».

Обсуждение указа 9 ноября 1906 г. III Государственной думой растянулось более чем на два года. Наконец указ поступил на обсуждение Государственного совета. Была вновь предпринята попытка ограничить права крестьянина в полной мере распоряжаться своей собственностью, чтобы защитить семьи от «слабых и пьяных». Столыпин резко возражал против принудительных пут, наложенных на крестьянина его собственной семьей. Его речь шла вразрез с феминизмом. Премьер-министр был любящим семьянином, но он выступил категорически против предоставления женщинам права голоса в разрешении вопроса о продаже надельных участков и предупреждал: «Отдавать всю общинную Россию под опеку женам, создавать семейные драмы и трагедии, рушить весь патриархальный строй, имея в мыслях только слабые семьи с развратными и пьяными домохозяевами во главе – простите, господа, я этого не понимаю»[274].

Состав Государственного совета был очень консервативным, в нем заседало немало сановников, чье мировоззрение сложилось в ту эпоху, когда община являлась неприкосновенным фетишем. В Государственный совет входили принципиальные противники Столыпина из числа правых деятелей типа П.Н. Дурново. Критиком реформы выступил С.Ю. Витте, сам предлагавший упразднение общины, но не преуспевший в этом деле. Только благодаря срочному введению в состав Государственного совета братьев Извольских премьер-министру удалось добиться ничтожного перевеса голосов и провести законопроект.

Указ 9 ноября 1906 г., получив одобрение нижней и верхней палаты, превратился в закон от 14 июня 1910 г. Не считая мелких частностей, все основные положения первоначального указа были сохранены. Разумеется, защита Столыпиным принципов реформы во время затянувшегося обсуждения в Государственной думе и в Государственном совете не исчерпывала его усилий в реализации реформы. Столыпин говорил членам Государственного совета: «Я, господа, не преувеличиваю значение закона 9 ноября». Он прекрасно понимал, что дело решают не речи и даже не законы, а колоссальная организационная работа по воплощению аграрных преобразований.

Непосредственное руководство аграрными преобразованиями было возложено на Главное управление землеустройства и земледелия, которое имело права министерства. В июле 1906 г. главноуправляющим землеустройством и земледелием был назначен князь Б.А. Васильчиков. Сын Александра Васильчикова, который вместе с Монго Столыпиным был секундантом на последней дуэли Лермонтова, князь в молодости прославился как прожигатель жизни, над которым по ходатайству родственников учредили опеку. Запершись в деревенской глуши, он взялся за благоустройство своего имения и добился больших успехов в птицеводстве, разведении породистых свиней и применении минерального удобрения. Когда Столыпин предложил Васильчикову возглавить Главное управление земледелием, первое побуждение, по словам князя, было отказаться: «Но в последующих переговорах со Столыпиным и в значительной мере под влиянием убеждений, что в такую минуту нельзя отказываться, я согласился»[275].

Министр иностранных дел А.П. Извольский писал, что князь Васильчиков, крупный землевладелец, не имел связи с официальным миром и пользовался репутацией умеренного либерала. По словам Гурко, «Б.А. Васильчиков – тип просвещенного барина, русского европейца, был убежденный конституционалист… Огромные средства и принадлежащее ему по рождению высокое общественное положение – все это давало ему независимость, которая позволяла ему не идти ни на какие компромиссы и «истину царям» даже без улыбки «говорить». С.Ю. Витте также сообщал, что до 1905 г. Васильчиков «высказывал гораздо более либеральные взгляды, чем я», но весьма скептически оценивал твердость его убеждений и приводил в пример избрание князя председателем клуба националистов. «Все-таки я должен сказать, – подытоживал Витте, – что князь Васильчиков делал это малосознательно, так как по его натуре, как мне кажется, он глубоких убеждений иметь не может»[276].

Назначение Васильчикова оказалось не слишком удачным, так как он, разделяя отрицательный взгляд на общину, считал необходимым заручиться поддержкой Думы и выступал против проведения указа о выходе из общины в порядке статьи 87-й. Кроме того, Васильчиков, как человек, не прошедший чиновничьей выучки, не смог заставить министра финансов В.Н. Коковцова ассигновать необходимые средства на осуществление реформы.

В 1908 г. Столыпин заменил Б.А. Васильчикова на А.В. Кривошеина. В отличие от большинства министров Александр Кривошеин не принадлежал к родовитому дворянству. Он был сыном крепостного крестьянина, который в армии дослужился до офицерского чина. Несмотря на скромное происхождение, Кривошеин с молодых лет умел устанавливать полезные связи в высших кругах. В.И. Гурко довольно ядовито описывал начало его карьеры: «Судьба ему улыбнулась в этом отношении со студенческих лет, когда он сумел сойтись с сыном министра внутренних дел гр. Д.А. Толстого пресловутым «Глебушкой» – полуидиотом, отличавшимся необычайным аппетитом и думавшим только о том, что он в течение дня съест. Гр. Толстой, не терявший надежды так или иначе развить своего сына, вздумал послать его в заграничную образовательную поездку в сопровождении нескольких лиц, на обязанности которых было разъяснять «Глебушке» все значение и смысл обозреваемого». Протекция министра внутренних дел была отличным подспорьем, и Кривошеин быстро поднимался по служебной лестнице. На должности начальника Переселенческого управления он заслужил прозвище «министра Азиатской России», затем возглавлял Дворянский и Крестьянский банки. На этом посту его даже обвиняли в том, что он якобы слишком стремительно распродавал помещичьи имения.

Став главноуправляющим землеустройством и земледелием, он проявил незаурядный административный талант, хотя был юристом по образованию и не имел специальных знаний в аграрной сфере. Высокопоставленный чиновник этого ведомства И.И. Тхоржевский писал о своем начальнике: «Судьба толкнула его в область, где он – человек городской – был меньше всего «дома», гораздо меньше, чем, например, в торговле и промышленности или в просвещении (сам Кривошеин помечтал бы: «и в дипломатии…»). Но специалистов в Министерстве земледелия было и без него предостаточно. Сам же министр в совершенстве знал главную науку администратора: знал жизнь, людей, человеческую психологию. Всегда знал, чего от кого можно требовать, что кому следует поручить. Умел быть приятным, умел быть очень неприятным, всегда был взыскателен…»[277]

Основным направлением деятельности ведомства Кривошеина в проведении аграрной реформы являлось открытие губернских и уездных землеустроительных комиссий. Уездные комиссии создавались под председательством предводителя дворянства, включали чиновников и выборных от земств и волостных крестьянских сходов. В 1906 г. было открыто 186 уездных комиссий, а к 1912 г. комиссии действовали в 463 уездах 47 губерний Европейской России. Уездные комиссии нанимали землемеров. В 1907 г. в распоряжении комиссий было всего 650 землемеров, а к 1914-му – 7 тысяч. Следующим звеном были губернские землеустроительные комиссии под председательством губернатора. Они включали как чиновников, так и выборных от земства, в том числе крестьянских представителей. Возглавлял пирамиду землеустроительных комиссий Комитет по землеустроительным делам, являвшийся подразделением Главного управления землеустройства и земледелия.

Главная задача землеустроительных комиссий состояла в разверстании общинных земель на хутора и отруба. Данной форме землеустройства отдавалось предпочтение. Сложнее было разделить землю между теми, кто пожелал выйти из общины, и теми, кто предпочел в ней остаться. Это порождало наибольшее количество недовольных, которые нарекли землеустройство землерасстройством. Противники столыпинских аграрных преобразований утверждали, что реформа проводилась насильственными мерами. Так, Витте утверждал, что собирался реформировать общину на принципах добровольности, тогда как Столыпин извратил его проект «внесением в него, к сожалению, принудительного уничтожения общины для создания полу-, если не совсем бесправных крестьян – частных собственников»[278]. Однако Столыпин постоянно подчеркивал, что правительство старается избегать насильственных мер. Выступая перед членами Государственного совета, среди которых был Витте, премьер-министр говорил: «Правительство, веря в жизненность законов 9 ноября 1906 г., не стремилось и не стремится вводить в закон каких-либо признаков принуждения». В циркуляре, направленном губернаторам в июне 1907 г., Столыпин предупреждал: «Так как вопрос о выделе земли к одному месту острый и при насильственном его разрешении может возбудить нежелательные недоразумения между сторонами (укрепляемые и общество) и вызовет в населении отрицательное отношение к указу 9 ноября 1906 г., я предлагаю проявлять при проведении дел весь такт и умение и стараться, по возможности, достигать полюбовного соглашения».

При реализации реформы большое внимание уделялось убеждению крестьян в преимуществах новой формы хозяйствования. Большую работу в этом направлении проделал русский чиновник и датский подданный К.А. Кофод, вспоминавший: «Летом 1907 г. князь Васильчиков, который тогда был еще министром земледелия, решил предпринять массовое распространение брошюры о целях разверстания. Написание такой брошюры было доверено не мне и не какому-нибудь работающему в министерстве чиновнику, а одному литератору, другу юности князя, который остро нуждался в заработке. Однако так как этот литератор не разбирался в сельском хозяйстве и еще меньше в разверстании, то князь посоветовал ему изучить все, что написал об этом я, а мне он поручил помогать ему. Литератор взялся за работу, и я старался как можно более доходчиво объяснять, о чем речь. Но это не помогло, и когда он сам понял, что из его писанины ничего не выйдет, он пошел к князю и честно сказал ему, что дело, за которое он взялся, было настолько незнакомо ему, что он не может написать ничего, кроме того, что я ему рассказал. Тогда поручили мне писать эту брошюру»[279]. В каждый уезд рассылалось по 5 тыс. экземпляров брошюр Кофода «Хуторское расселение» и «Земельная собственность по указу 9 ноября 1906 г.». Земские начальники должны были распространять эти издания среди крестьянского населения для популяризации аграрных преобразований. Подобные материалы переводились на другие языки. Так, в Поволжье указ 9 ноября 1906 г. был переведен на татарский и даже на арабский языки.

Для пропаганды хуторского хозяйства организовывались поездки крестьянских ходоков в местности, где уже существовали подобные хутора. Например, нижегородских крестьян возили в Витебскую губернию: «Первый осмотренный хутор крестьянина Лариона Романовского имел всего 5 десятин земли. Севооборот трехпольный, но паровое поле удобрялось все. Урожай 1908 г. составил у него: 100 пудов ржи с десятины, 80 пудов овса. В хозяйстве имелась одна лошадь, три коровы, два теленка, две свиньи. На вопрос «Не желали бы вернуться обратно в деревню?» получили ответ: «Ни за что на свете; теперь сами живем себе господами, работаем, когда удобнее, все у нас под руками, времени и труда кладем меньше, а в деревне едва с наделами справлялись». Ходоков впечатлило увиденное. «Хорошо бы, – говорили они, – в одном месте, у нас в Горбатовском уезде, завести такое хозяйство: оно и лучше идет, и времени много меньше отнимает, а для нас, кустарей, последнее особо ценно»[280].

Крестьянин, пожелавший закрепить надельную землю в собственность, должен был заявить о своем намерении общине, которая в месячный срок собирала сельский сход и принимала необходимое решение двумя третями голосов. К.А. Кофод находил российские законы весьма умеренными по сравнению с аналогичным законодательством европейских стран: «В то время как в Пруссии для этого было бы достаточно, чтобы владельцы одной четверти разверстываемой площади были согласны, и в то время как во всей Скандинавии, включая Финляндию, любая деревня могла быть разверстана по требованию одного-единственного владельца надела»[281].

Один крестьянин в сердцах подсчитывал, сколько водки ему пришлось поставить упрямым односельчанам: «Пришлось пропоить 24 рубля. Когда просил о выходе – 1/4 ведра, при составлении приговора – 1/2 ведра, домой пришли – 1/4 ведра, пошли землю обмерять – 1/2 ведра, к земскому начальнику пришли – 1/2 ведра»[282]. Против выделения велась агитация, причем не заезжими революционерами, а сами же крестьянами. Земский начальник 8-го участка Петровского уезда Саратовской губернии доносил губернатору: «В Малой Сердобе стала распространяться агитация против укрепления крестьянами своих душевых наделов. Агитацию распространяли местные крестьяне: С. Кулешев, Я. Козин, Смирновы, Страхов. Внушали недоверие к новому закону об укреплении, запугивали, обещали уничтожить межевые столбы, землю отобрать в общину. Почти во всех селах между общинниками и выделенцами существует вражда. В Малой Сердобе враждебное отношение общинников к выделенцам возникло, главным образом, потому, что выделенцам отведены лучшие земли»[283].

Сельский сход часто отказывал односельчанам в праве на укреплении надела в личную собственность. Вот типичный отказ: «Приговор Усовского сельского схода Елшанской волости Саратовского уезда… «1910 г. ноября 23 дня мы, нижеподписавщиеся, собрались на сельский сход, нам было прочитано заявление крестьянина нашего однообщественника Максима Трофимовича Коноплева, которым он ходатайствует об укреплении за ним в личную собственность земельного надела, по обсуждении вышеизложенного и, имея в виду, что выход из общины крестьян нашего общества расстроит наше землепользование, постановили: крестьянину М.Т. Коноплеву в укреплении земли в личную собственность отказать. В чем и подписуемся»[284].

Землеустроительным комиссиям давалось право в ходе общего землеустройства общин выделять отдельных домохозяев по своему усмотрению и без согласия схода, если комиссия считала, что такой выдел не затрагивает интересов общины. Комиссиям принадлежало решающее слово в земельных спорах в случае «недостижения добровольного соглашения» и в рассмотрении жалоб на решения сельских сходов и заключения земских начальников. Таким образом, последнее слово оставалось за земским начальником. В этом можно усмотреть насильственный характер реформы, но надо учитывать, что так же насильно удерживали пожелавших покинуть общину. Следует обратить внимание на большой разрыв между количеством заявлений об укреплении наделов в частную собственность и количеством домохозяев, перешедших к частному землевладению. До трети подавших заявления потом отказывались и оставались в общине. Чиновники называли таких крестьян «малодушными». Очевидно, изменить свое первоначальное решение их заставляло резко отрицательное отношение односельчан. Один из очевидцев передавал настроение одного колебавшегося и в итоге отказавшегося от выделения из общины крестьянина: «И то надо сказать, народ в обиду входит. Не любят у нас, чтобы из общества выходили либо хутора брали. Житье ли это? Зла-то, может, они и не сделают, а глядеть будут зверем. Думали, думали: соки, мол, из тебя сосать будут, а удовольствия никакого. Отказались».

Интересно, что живучесть общинной психологии напрямую зависела от региона. Самые прочные коллективистские настроения продемонстрировало великорусское крестьянство. Если на Украине разрешение на выход из общины получили более 98%, в Белоруссии – 84%, то в великорусских районах – в среднем только 70%[285].

Выход из общины в основном заинтересовал две категории крестьян, которые вписывались в схему «слабые» и «сильные». Первую категорию составляли маломощные, одинокие, не ведущие самостоятельного хозяйства или давно покинувшие деревню крестьяне. Они только юридически оставались общинниками, а жили в городах или даже в других странах. В качестве забавного примера можно привести циркуляр Министерства внутренних дел от 1 сентября 1910 г.: «…в Императорское Консульство в Сан-Франциско за последнее время поступают от русских подданных, проживающих в округе этого Консульства, для засвидетельствования, в значительном количестве доверенности на имя отдельных лиц в России, которым указанные выше русские подданные поручают ходатайствовать о закреплении за ними наделов. …Значительное большинство русских подданных, проживающих в округе означенного Консульства, состоит из лиц, которые или самовольно оставили Отчество или безвестно отсутствуют, так как разрешения на пребывание сверх установленного законом срока ими не испрашивалось, и все без исключения должны казне значительные суммы за просрочку своих заграничных паспортов»[286]. Циркуляр совершенно справедливо предполагал, что единственной целью русских подданных, перебравшихся в Сан-Франциско, была продажа причитавшегося им земельного надела немедленно после его закрепления в собственность. Точно так же поступало до пятой части крестьян, вышедших из общины. В течение двух-трех лет они продавали свои участки и окончательно порывали с землей. Избавление деревни от слабых крестьян не являлось целью аграрной реформы, но в качестве побочного результата имело положительное значение. Люди, не имевшие возможности или не желавшие заниматься крестьянским трудом, продавали участки своим односельчанам и тем самым несколько смягчали острое малоземелье, от которого страдала деревня.

Вторая категория покинувших общины состояла из «трезвых и сильных», кому было тесно в общинных путах. Их путь был тернистым. Не всегда следует доверять приглаженным отчетам, красивым выставкам и макетам, благостным картинам сытости и довольства, описанным в официозной печати. Главное управление землеустройства и земледелия состояло из обычных чиновников, склонных к созданию «потемкинских деревень». Были случаи, когда крестьяне, желавшие получить ссуду, ставили срубы на мнимых хуторах и продолжали жить в деревнях. Когда появлялась инспекция, лжехуторяне нанимали баб и детишек изображать счастливых обитателей срубов без окон и дверей.На царскосельской сельскохозяйственной выставке произошел скандал:«Демонстрировался макет хутора некоего крестьянина Семена Рокка, только что вышедшего из общины на участок в Царскосельском уезде Санкт-Петербургской губернии. Хутор поражал своим благоустройством и благополучием. Когда же корреспондент «Речи» поехал посмотреть на место, то оказалось, что макет является фальсификацией. Правительство попыталось вывернуться. Была послана специальная комиссия для обследования этого хутора. Но произошел новый скандал: выяснилось, что накануне обследования были посланы рабочие приводить этот хутор в порядок по макету»[287]. Настоящие хутора выглядели иначе. Вот как описывал их современник: «Ожидая по телеграммам корреспондентов Столыпина увидеть красивенькие, новенькие домики, усовершенствованные орудия, плодопеременную систему, клевер, тимофеевку и прочее, я был глубоко разочарован, увидев этот пастушеский шалаш, две бороны с деревянными зубьями, маленький одноколесный плужок и ток, на котором вручную лопатами веяли овес»[288]. Но крестьяне, выбравшие свободный труд, были готовы мириться с любыми трудностями. Интересно, что хуторяне с разных краев страны, опрашиваемые разными людьми, давали практически одинаковые ответы. Хуторянин Иван Струков: «Пусть лучше плохое, да свое, за которое и вдвое лучшего качества в деревне землю не возьму». Хуторянин Петр Новиков: «Кто перешел на хутор, тот обратно вернуться в деревню не захочет». Еще один крестьянин образно сказал: «Мы как повожены, с земелькой-то законным браком повенчались. В деревне-то она была гулящая девка, а теперь она твоя законная жена на веки вечные. Худа ли она, хороша, а никто уж, кроме тебя, к ней не полезет»[289].

Однако крестьян, рискнувших выйти на хутора, было сравнительно немного. Это объяснялось вполне объективными причинами. Порядки в Прибалтике, где долгое время жил Столыпин, хозяйства немецких крестьян, которые он видел из окна вагона, – все это плохо подходило под средние российские условия. Крестьян пугала жизнь в лесу с занесенными зимой дорогами вдали от соседей, деревенской лавки, фельдшерского пункта, сельской церкви. Кроме того, устроиться на хуторе стоило дорого, а банковские ссуды давали неохотно. Большинство земельных собственников предпочли остаться на старом месте, укрепив свой надел отдельным отрубом и продолжая пользоваться общинными угодьями – пастбищем, лесом и т.д.

Столыпин был полон оптимизма и писал царю после посещения Поволжья в 1910 г.: «Бодро идет также землеустроительная работа и в поволжских губерниях, по которым мы проехали. Пока, конечно, брошены только зерна, и предстоит еще чрезвычайный труд. Но изменилась психология народная, между крестьянами появились уже апостолы землеустройства и земельных улучшений»[290]. Конечно, в поволжских губерниях были примеры, которые могли вселить радость и гордость в Столыпина. Например, в Ардатовском уезде Нижегородской губернии в 1909 г. двенадцать крестьянских семейств закрепили надельную землю в одном месте, выселились из села Сарминский Майдан и образовали новый поселок, который назвали Столыпино. Они ходатайствовали перед властями о введении в Столыпине самостоятельного сельского управления, и в 1910 г. этот вопрос был решен положительно. Однако общие итоги за все время аграрной реформы в Нижегородской губернии выглядят не столь убедительно: «Нижегородские крестьяне укрепили в личную собственность 8,5% от всей площади общинной надельной земли. Однако выходы на отруба и хутора в Нижегородской губернии были незначительными. Всего в губернии было создано только 553 хутора, что составляло 2,6% от общего количества участковых хозяйств»[291]. Столь же неоднозначными выглядели итоги аграрной реформы в Саратовской губернии, особенно важной для Столыпина как бывшего саратовского губернатора. Размышляя над причинами аграрного кризиса в Саратовской губернии, он пришел к выводу об обреченности общины. Однако на самом деле общинные порядки в Саратовской губернии оказались более живучими, чем предполагал губернатор. В результате аграрной реформы «только 27,9% ко всему сельскому населению вышло из общины и закрепило землю в собственность, остальная масса крестьян оставалась при старых общинных формах земельных отношений»[292].

Обратимся к исследованиям, сводящим воедино все статистические данные по Европейской России[293]. На первый период после начала реформ пришелся всплеск выхода крестьян из общины. С 1906 по 1911 г. были подано более двух миллионов заявлений об укреплении земли в частную собственность (2286 тыс.). Самое большое число заявлений было подано в 1908 и 1909 гг. (840 тыс. и 649,9 тыс. соответственно). Число домохозяев, вышедших из общины с 1907 по 1911 г., составило 1623,8 тыс. – многие изменили свое первоначальное решение, кому-то было отказано и т.п. Статистические данные за все годы реформы несколько разнятся, ибо нет ничего более лукавого, чем статистика. В монографии С.М. Дубровского, самой основательной по фактическому материалу за весь советский и постсоветский период, приводятся данные по 40 губерниям Европейской России, из которых следует, что к 1 января 1916 г. из общины выделилось 2 478 244 домохозяина, то есть 22% от всех общинных дворов[294]. В Большой Советской энциклопедии приводится то же самое количество домохозяев, но указывается, что они составляли 26% числа общинных дворов[295]. В послесоветскую эпоху наметилась тенденция увеличения доли крестьян, вышедших из общины. Так, В.Г. Тюкавкин пишет, что за весь период реформ было подано 3736 тыс. заявлений на выход, что составило 40,6% числа общинников[296]. Но подать заявление еще не означало выйти из общины. Если подсчитать процент реально вышедших, используя те статистические данные, которыми оперировал В.Г. Тюкавкин, то получится 28,5% общинников.

Почему только четверть крестьян или чуть больше выбрали экономическую свободу? Столыпин, опираясь на результаты первых трех лет преобразований, уверенно предсказывал: «При такой же успешной работе, еще через 6 – 7 таких же периодов, таких же трехлетий, общины в России – там, где она отжила свой век – почти уже не будет»[297]. Из его слов видно, что Столыпин понимал невозможность в одночасье сломать общинную психологию крестьянства. Он предупреждал, что упразднение общины растянется на длительное время. Более того, правительство не собиралось повсеместно ликвидировать этот институт. Ведь Столыпин подчеркивал, что общины «почти уже не будет» там, «где она отжила свой век».

Однако при подготовке и реализации столыпинской аграрной реформы был намеренно оставлен в стороне вопрос о помещичьем землевладении. С.Ю. Витте считал эту уловку наивной и с сарказмом писал: «У Столыпина явилась такая простая, можно сказать, детская мысль, но во взрослой голове, а именно для того, чтобы обеспечить помещиков, т.е. частных землевладельцев, чтобы увеличить число этих землевладельцев, нужно, чтобы многие из крестьян сделались частными землевладельцами, чтобы их было, скажем, не десятки тысяч, а, пожалуй, миллионы». Покинувшие общину «новые помещики», как их иронически называли, по-прежнему оставались в тисках малоземелья. Крестьяне понимали, что хуторское хозяйство не прибавит им ни десятины земли. Современник передает разговор нескольких крестьян: «Вот у меня три парня – отрубов на них не дают, а парни на возрасте лет. Подрастут, что я буду с ними делать? Разбить по пяти десятин, три избы поставить. Ведь это – если господь пошлет мне жену, через семь лет будет на 15 десятинах 4 хутора. При такой-то малой земле, что же будет? Платить за нее плати, а просвета никакого. Чуть что, сейчас скажут: «собственник, тебе прирезки не может быть».

Общинники продолжали мечтать о великом «черном переделе», о переходе в их натруженные руки той пашни, которую они считали исконно своей по праву пота и крови, пролитой ими, их отцами, дедами и прадедами. Столыпин рассчитывал, что освобождение от общинных пут превратит крестьян в прочный оплот власти. Он писал царю: «Я видел членов первой Думы из крестьян-революционеров, которые теперь страстные хуторяне и люди порядка»[298]. Но были и другие депутаты, причем не левой I Государственной думы, которую называли «думой народного гнева», а вполне лояльной, консервативной по своему составу III Государственной думы.

Крестьянские депутаты, входившие во фракцию крайне правых, негативно отнеслись к аграрной реформе, поскольку она, по их мнению, обходила вопрос о крестьянском малоземелье. Крестьянин М.С. Андрейчук восклицал: «Нельзя говорить, что если мы проведем закон 9 ноября, то этим самым аграрный вопрос разрешится». Правительство предлагало крестьянам расширять свои владения, пользуясь ссудами Крестьянского банка. Это предложение вызвало негодование правых крестьян. Депутат Я.С. Никитюк выражал обоснованные сомнения в альтруизме банкиров: «Говорят, у нас есть земельные банки, пусть они вам помогают. Да, верно, есть. Кому же они помогают? Только богатым, у кого уже есть земля, а бедному даже ссуды не выдадут»[299]. Правые крестьяне изложили свое требование в проекте 42-х. Суть проекта состояла все в той же идее принудительного отчуждения помещичьей земли, отвергнутой Столыпиным в период II Государственной думы. Только на сей раз проект был подписан не левыми, а правыми депутатами и выдержан в духе монархической риторики. Думское большинство забраковало проект принудительного отчуждения помещичьих владений. Но это не могло похоронить крестьянскую мечту о черном переделе.

За думскими прениями вокруг столыпинских аграрных преобразований внимательно следил человек, которому предстояло разрушить все, что созидал Столыпин. Лидер большевиков В.И. Ленин допускал возможность успешной реализации столыпинских аграрных реформ. «В истории, – писал он в 1908 г., – бывали примеры успеха подобной политики. Было бы пустой и глупой демократической фразеологией, если бы мы сказали, что в России успех такой политики «невозможен». Возможен!»[300] Однако в выступлениях правых крестьян он увидел благоприятный признак для революции, загнанной Столыпиным в подполье, но недобитой окончательно. В статье «Аграрные прения в III Думе» Ленин писал: «И то обстоятельство, что в черносотенной Думе, выбранной на основе избирательного закона, специально подделанного в пользу помещиков по указанию объединенного дворянства, при господстве самой отчаянной реакции и бесшабашного белого террора, – что в такой Думе 42 крестьянина подписали подобный проект, это лучше всяких рассуждений доказывает революционность крестьянской массы в современной России»[301].

Прошло всего несколько лет, и большевики мастерски сыграли на вековой тяге крестьян к земле, на их страсти «всех уравнять, все привести к одному уровню», о которой предостерегал Столыпин.

Переселенческая политика

Составной частью столыпинской аграрной реформы являлось переселение крестьян на новые места в Сибири, на Дальнем Востоке и Северном Кавказе. Переселенческая политика преследовала сразу две цели: во-первых, уменьшить социальное напряжение в Европейской России, во-вторых, освоить незаселенные сибирские просторы, таящие огромные богатства. Дополнительно ставилась задача утвердить русское влияние на Дальнем Востоке, который уже в те времена подвергался хозяйственной экспансии китайцев.

Как отмечалось в предыдущем разделе, Столыпин был последовательным и твердым противником конфискации помещичьих земель в любой форме и под любым предлогом. В этом отношении его политика шла вразрез с давней мечтой крестьянства. Взяв под защиту помещичье землевладение, правительство должно было решить проблему аграрного перенаселения Европейской России, где треть крестьянского населения не могла найти применения своему труду и заработать средства на достойную жизнь. В сущности, Столыпин предлагал два пути решения этой острой проблемы: интенсивный и экстенсивный. Первый и основной путь – это ликвидация средневекового пережитка в виде общины в надежде, что сильная и крепкая часть крестьянства перестроит свое хозяйство на новый лад, поднимет культуру земледелия на новый уровень. Доведение урожайности российских полей до среднеевропейского уровня или хотя бы сокращение разрыва наилучшим образом сняло бы проблему крестьянского малоземелья. Само собой разумеется, интенсивный путь был долгим и сложным. Столыпин хорошо понимал, что немедленной отдачи ждать не приходится, поэтому и просил для России хотя бы двадцать лет покоя.

Второй путь – экстенсивный – был также возможен для России, которая на тот период времени являлась вторым по величине государством мира после Британской колониальной империи. Действительно, малоземелье наблюдалось лишь в европейской части страны, тогда как за Уралом простирались необъятные земли. Со времен Ермака освоение Сибири являлось делом рук «промышленников», то есть частных лиц, которые на свой страх и риск шли дальше и дальше за Каменный пояс навстречу солнцу. Они строили зимовья, налаживали меновую торговлю с местным населением, разведывали местность. За ними приходили небольшие казачьи отряды, иногда по приказу воевод, а чаще по собственному почину, руководствуясь рассказами промышленников о богатых землях. Казаки возводили остроги, в них появлялись назначенные из Москвы воеводы, и новые земли входили в состав Московского государства, а потом и Российской империи. В конце XVIII – начале XIX в. русская колонизация добралась до Аляски и Калифорнии, а правители Гавайских островов слезно молили принять их в российское подданство. В начале XX в. Россия потеряла свои владения в Северной Америке, но Сибирь была ее неотъемлемой частью.

Сибирь славилась суровым климатом, однако многие ее районы были вполне пригодны для земледелия и практически все – для животноводства. Сибирский крестьянин не ведал малоземелья. В Барабинской степи говорили так: «Селись – где хочешь, живи – где знаешь, паши – где лучше, паси – где любче, коси – где густо, лесуй – где пушно». Если в Европейской России средний размер земельного надела на крестьянскую душу составлял 2,6 десятины (а в Западных губерниях – 1,8), то в 1906 г. на одну приписную душу мужского пола в Томской губернии приходилось более 40 десятин пашни, в Енисейской губернии – 32 десятины[302].

Сибирский крестьянин не громил и не жег помещичьи имения, как это было в Саратовской губернии и по всей России, по той простой причине, что в Сибири не прижилось дворянское землевладение, несмотря на все попытки его ввести. В XVII в. земля давалась служилым людям – таким же, какими были предки Столыпина в Муромской уезде. В XVIII в. были указы о передаче сибирских земель чиновникам. Но помещичье хозяйство не могло существовать без крепостных, которых в Сибири не было. В 1860 г., на излете крепостного права, был принят указ о продаже в частные руки пустующих земель и раздачу их в награду. Однако дворянам, лишившимся даровой рабочей силы, было не до сибирских земель. Почти вся земля Сибири, за ничтожным исключением, являлась казенной. Это были земли казачьих войск, кабинетские и государственные. На долю частного землевладения в Сибири в 1899 г. приходилось 524 тысячи десятин, что составляло лишь 0,04% общего земельного фонда[303].

Логичным представлялось направить поток малоземельных крестьян в Сибирь, предоставить им казенные земли и тем самым обезопасить дворянские владения в Европейской России. Как цинично шутили помещики по поводу переселенцев, «Дальше едешь – тише будешь!».

Крестьяне в России имели о Сибири самые противоречивые представления. Сибирь одновременно и пугала и манила. Пугала славой каторжного страны, куда ссылали убийц и разбойников. Манила слухами о вольной земле, где можно было устроиться без оглядки на помещика и начальство. Самые смелые пытались найти свое счастье в Сибири, бросали хозяйство в родных краях и правдами и неправдами добирались с семьями до Амура: «Многие даже не знали, куда направлялись: шли на «Мамур-реку», на «Китайский клин», в «беловодье», но какие местности разумелись под этими названиями, где они расположены и какими путями достигнуть их, переселенцы часто не могли сказать… иные представляли Сибирь страной, изобилующей не только ценным зверем и рыбою, но и садами. Сенокосы казались беспредельными, чернозем – не знающим недорода»[304].

Правительственная политика долгое время была нацелена на сдерживание переселения. Впоследствии специалисты по переселенческому делу отмечали: «В эпоху, непосредственно следовавшую за освобождением крестьян, как в правительственных кругах, так и в широких слоях поместного дворянства, господствовало, по соображениям экономического характера, резко неблагоприятное для переселенческого движения настроение, вызвавшее даже ряд репрессивных по отношению к нему мероприятий»[305]. Крестьян, ушедших в Сибирь по доброй воле, задерживали по дороге как бродяг и насильно водворяли на прежнее местожительство.

Переселенческий закон 1889 г. разрешал переселение только зажиточным крестьянам, что само по себе являлось странным, так как данная категория крестьян неплохо жила и в Европейской России. Показательно, что закон, призванный стать плотиной на пути переселения, был принят, когда вовсю дебатировался вопрос о строительстве сквозного железнодорожного пути через всю Сибирь к Владивостоку. В правительственных сферах было много противников строительства Транссибирской железной дороги, заявлявших, что этот дорогостоящий проект не принесет ни малейшей пользы, поскольку из слабонаселенного Дальнего Востока вывозить совершенно нечего. Вообще, чиновники петербургских канцелярий имели о Сибири столь же смутное представление, как неграмотные крестьяне. В 1896 г., по подсчетам Министерства земледелия и государственных имуществ, на всю Сибирь имелось пригодных для расселения земель всего-навсего для 1200 крестьян. О том, что земли, считавшиеся непригодными для пашни, на самом деле успешно возделываются самовольными переселенцами, в столице даже не подозревали. На картах Сибири многие места выглядели безлюдной пустыней, но впоследствии там, к всеобщему изумлению, обнаруживались вполне обустроенные деревни[306].

Твердая решимость императора Александра III и настойчивость тогдашнего министра финансов С.Ю. Витте переломили отрицательные настроения в верхах. Грандиозный проект строительства Сибирской железной дороги был успешно реализован, вызвав у западной прессы восхищение, смешанное с опасением. Британская печать предрекала, что Транссибирская магистраль «сделает Россию самодовлеющим государством, для которого ни Дарданеллы, ни Суэц уже более не будут играть никакой роли, и даст ей экономическую самостоятельность, благодаря чему она достигнет могущества, подобного которого не снилось еще ни одному государству»[307].

Строительство Транссибирской железной дороги дало громадный толчок развитию Сибири. Магистраль связала воедино Европейский центр и Дальний Восток, сделав доступными местности, куда раньше было почти невозможно добраться. Изменилось отношение к переселению. Комитет Сибирской железной дороги, председателем которого являлся тогдашний наследник престола цесаревич Николай Александрович, поощрял меры, направленные на увеличение сибирского народонаселения. Вступив на престол, Николай II руководствовался той же мыслью.

Витте, который в начале его царствования еще оставался самым влиятельным министром, докладывал, что размах переселенческого движения не соответствует потребностям Сибири в земледельческой колонизации. Он предлагал выделить средства на организацию переселенческого движения как ввиду его колонизационного значения, так и в интересах разрежения населения на местах. Губернские комитеты, созданные в рамках Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, которое было созвано по инициативе Витте, высказались за изменение переселенческой политики. Предложения комитетов легли в основу закона о переселении от 6 июня 1904 г. Общий закон дополняли инструкции и положения, в частности Положение Совета министров от 10 марта 1906 г. «О порядке применения закона 1904 г. о переселении». Хотя этот документ носил скромное название Положения, многие исследователи считают его в сущности новым законом.

С.М. Сидельников полагал, что законы 1904 и 1906 гг. свидетельствовали о переходе к экономическим методам регулирования переселения[308], В.Г. Тюкавкин только отчасти соглашался с этим суждением, подчеркивая, что, наряду с применением экономических мер, сохранялось государственное вмешательство в организацию переселения[309], Действительно, законодательство не предусматривало полной свободы переселения. Покинуть можно было только губернии, из которых добровольное выселение признавалось желательным ввиду неблагоприятных хозяйственных условий, а поселиться можно было только в районах, заселение которых признавалось особо желательным. Вместе с тем закон 1904 г. и Положение 1906 г. при всей их ограниченности знаменовали собой отказ от прежней политики ограничения переселения и переход к поощрению этого процесса.

Витте и Столыпина связывали неприязненные отношения, носившие со стороны Витте характер личной ненависти. Однако в переселенческом вопросе они были солидарны, и Столыпин продолжал политику Витте. Точнее сказать, это была не личная политика кого-то из министров, а политика государства. Главноуправляющий землеустройством и земледелием князь Б.А. Васильчиков в своей речи в комиссии III Государственной думы сформулировал задачу переселенческой политики следующим образом: «Переселение является могучим средством для устранения земельной тесноты и разрешения целого ряда… поземельно-устроительных вопросов». Таким образом, главной целью переселения на тот момент являлось смягчение социальной напряженности в Европейской России. В то же время в речи главноуправляющего прозвучали мотивы освоения Сибири – «пустыни, изобилующей всеми богатствами», а также укрепления дальневосточных рубежей: «Эта богатая пустыня граничит с перенаселенными странами»[310].

Непосредственная организация переселения была возложена на переселенческое управление. Оно было создано в 1896 г. в составе Министерства внутренних дел и ограничивало свои функции только водворением переселенцев на новых местах, не заботясь о развитии их хозяйства. В 1905 г. переселенческое управление было передано в состав Главного управления землеустройства и земледелия. Переход управления в состав другого ведомства был не просто бюрократической процедурой, а важным шагом, свидетельствовавшим о том, что отныне главным для государства является сельскохозяйственное освоение новых земель.

Шесть лет переселенческое управление возглавлял А.В. Кривошеин, который, как уже отмечалось ранее, снискал на этом посту прозвище «министра Азиатской России», а подчиненное ему ведомство называли «Всеазиатской земской управой». В 1905 г. начальником переселенческого управления был назначен Г.В. Глинка, но Кривошеин сохранял общий контроль над этой сферой. Григорий Глинка был родом с Украины. Как и его начальник, он не имел специального агрономического образования, окончил юридический факультет Петербургского университета, был помощником популярного адвоката Плевако, но потом оставил адвокатскую практику и выбрал стезю чиновника. Хорошо знавший его по службе И.И. Тхоржевский вспоминал: «В одном из самых захудалых уголков министерства внутренних дел ютилось – тогда еще совсем маленькое и «черносошное» – переселенческое делопроизводство. С проведением Сибирской железной дороги его выделили в особую «часть», все еще скромную. Первым начальником Переселенческого управления был Гиппиус, вторым – Кривошеин, третьим – Глинка. Сановный Петербург не без опаски встретил нового «переселенческого батьку», выдвинутого Кривошеиным. Правые взгляды уживались в Глинке с неискоренимым насмешливым вольномыслием. Вдобавок, как все талантливые люди, он и в отношениях бывал неровен. А главное – был непримиримым врагом всякой бумажной гладкости, не терпел шаблонов, предвзятых планов, и выше всякой системы ставил «нутро», правду, пускай тяжелую, сырую, грубую, неудобную. Сердцу Глинки были понятны и дороги самовольные переселенцы, валом валившие, вопреки всем запрещениям, на Алтай – и творившие в Сибири, своими боками, великое дело колонизации. С ними у него всегда находился общий язык; он понимал их мужицкое ощущение жизни, темную, неодолимую тягу земную…»[311]

Закон о переселении предусматривал льготы для переселенцев. При водворении на новое место жительства переселенец на пять лет освобождался от казенных платежей и земских денежных сборов, а в последующие пять лет облагался этими сборами лишь в половинном размере. Все мужчины старше 18 лет получали трехлетнюю отсрочку от воинской повинности. Переселенческое управление постаралось довести сведения о льготах до широких слоев крестьянства, распространяя свои материалы миллионными тиражами. Например, только в 1907 г. было распространено более 6,5 миллиона экземпляров различных брошюр и листков, в том числе около 130 тысяч справочных книжек для ходоков и переселенцев и 400 тысяч «разъяснений» о порядке переселения. Переселенческое управление не занималось беззастенчивой рекламой и не обещало золотые горы. Авторы брошюр, изданных под эгидой управления, не скрывали трудностей, которые ждут переселенцев, например, рассказывали о нехватке дорог в местах водворения, трудностях раскорчевки леса, возделывания земель и т.п.

Территории, готовые принять переселенцев, были разделены на переселенческие районы, границы которых совпадали с губерниями и областями Азиатской России. Во главе каждого района находился заведующий, который руководил землеотводными работами и водворением переселенцев. Под его началом трудились землеотводные, гидротехнические и дорожные партии, задачей которых являлось обустройство территории. В местах водворения выделялись подрайоны во главе с заведующими водворением, на чьих плечах лежала обязанность строительства церквей, школ, фельдшерских пунктов и т.п. Были образованы два переселенческих района – Западный и Восточный на Транссибирской магистрали. В их задачу входила организация передвижения переселенцев.

Каждый переселенческий район ежегодно объявлял, сколько земельных долей (участков) готовы для предоставления переселенцам. Эти доли распределялись между губерниями и уездами Европейской России. Таким образом, каждый уезд Европейской России располагал строго определенным числом душевых переселенческих наделов в определенных местностях Сибири. Закон о переселении 1904 г. требовал обязательной посылки ходока для выбора земли в районах, подлежащих колонизации. Землеустроительные комиссии выдавали так называемые «ходаческие свидетельства» в строгом соответствии с количеством свободных земельных долей. Комиссии публиковали именные списки ходоков и их доверителей, которые отправлялись в соответствующие губернии Сибири. Формировались партии ходоков, которые в организованном порядке отправлялись осматривать предложенные для заселения участки. На узловых станциях по пути следования ходоков и переселенцев были сооружены особые витрины-вывески для указания оставшегося в данной местности свободного земельного фонда.

Прибыв на место назначения, ходоки осматривали предложенные участки, браковали их или, наоборот, соглашались, после чего закрепляли за собой облюбованные земельные доли. Если в течение двух лет переселенцы, чьи интересы представляли ходок, не переезжали на новые места, эти доли вновь объявлялись свободными и поступали в общий фонд.

Однако стройная на вид система организованного ходачества не дала положительных результатов. Выдача свидетельств и внесение в поименные списки были длительной бюрократической процедурой, а самое главное – крестьяне упорно не желали ехать туда, куда их посылали землеустроительные комиссии, и, наоборот, рвались в те места, где их не ждали. Ими руководило не упрямство, а здравый крестьянский смысл. Начальство старалось направить их в совершенно необжитые районы на земли, не расчищенные от тайги. Некоторые ходоки притворно соглашались ехать в указанные ими места, но по дороге самовольно меняли маршрут следования. Наконец, многие переселенцы, махнув рукой на землеустроительные комиссии и на все переселенческие порядки, снимались с места всей семьей. С каждым годом возрастал поток переселенцев, положившихся на русское «авось» и отравившихся в Сибирь без предварительного закрепления земельных наделов.

В 1910 г. правительство признало ущербность организованного ходачества. Столыпин писал: «Система организованного переселения на заранее назначенные доли, имевшая сначала столько горячих сторонников и на местах, и в Государственной думе, и в печати, принесла много разочарований, оказавшись едва ли не хуже старой народной системы – «брести врознь». Самая идея ходачества – поисков подходящей земли – оказалась искаженной: ходок был связан заранее назначенной ему землей»[312]. В итоге главное управление землеустройства и земледелия отказалось от излишней регламентации и формирования организованных партий ходоков.

Покидая обжитые места в Европейской России, крестьяне, как правило, продавали свои наделы. Землеустроительные комиссии должны были оказывать содействие в продаже земли. Деньги, вырученные за проданную землю, помогали обзавестись хозяйством на новом месте. Лишь немногие переселенцы на всякий случай оставили за собой прежние наделы в Европейской России.

Переселенцы ехали в Сибирь по льготному переселенческому тарифу. Дети до 10 лет перевозились бесплатно. Вещи переселенцев также везли по льготному тарифу. Здесь следует сказать о пресловутом «столыпине», или «столыпинском вагоне», название которого печально обессмертило имя Столыпина наряду со «столыпинским галстуком» и «столыпинскими качелями». Для огромного потока переселенцев не хватало вагонов 4-го класса, незамысловатых, но все же имевших минимум комфорта. Поэтому большинство переселенцев ехало через Сибирь в «теплушках», наскоро переделанных из обычных товарных вагонов. «Теплушками» вагоны назывались, потому что в них были установлены чугунные или железные печки для отопления в зимнее время. Половину вагона занимали люди, половину – домашняя скотина. Никаких туалетов, умывальников и прочих удобств не предусматривалось. В дальнейшем от перевозки скотины отказались. Скот продавали дома, а на новом месте покупали новых коров и лошадей.

Вагонам-теплушкам была суждена долгая жизнь. Во время Первой мировой войны в подобных вагонах, рассчитанных на 8 лошадей или 40 солдат, везли на фронт полки и дивизии. В Гражданскую войну в таких теплушках с места на место перемещались беженцы. Они использовались в Отечественную войну и даже после нее. Историк-аграрник В.Г. Тюкавкин в студенческой молодости ездил в такой теплушке: «Поскольку этих теплушек давно уже нет, опишу их вид. Это были товарные деревянные вагоны, дверь отодвигалась в сторону, внизу – железные ступеньки. В середине вагона была довольно большая свободная площадка, посреди ее стояла железная печка, труба выходила вверх через потолок. Вокруг печки стояли скамьи или ящики, на которых можно было сидеть. В начале и в конце вагона на всю его ширину тянулись нары в два этажа, длиной в 2,5 метра»[313].

Кстати сказать, в 1908 г. Министерство путей сообщения добилось ассигнования на строительство улучшенных вагонов для переселенцев, имевших туалет, умывальник и титан для кипячения воды. Противником строительства усовершенствованных вагонов выступил главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин. По его словам, переселенец никогда не имел подобных удобств дома и не может рассчитывать на них в Сибири, поэтому нечего тратиться на ненужную роскошь. С ним был солидарен Столыпин, указывавший, что Государственная дума ассигновала 48 миллионов рублей на строительство вагонов, «когда на самое главное – заготовку участков – тратится всего 4 миллиона рублей, а вся переселенческая смета укладывается в 25 миллионов, затрата 48 миллионов рублей на предоставление лишь больших удобств в пути – едва ли задача первой очереди. Переезд совершен раз – и забудется».

Вряд ли Столыпин подозревал, что необустроенные вагоны не забудутся и получат его имя. В советскую эпоху подобные вагоны использовались для перевозки заключенных, которые называли их «столыпинскими», наверное, потому, что в них когда-то перевезли миллионы людей в Сибирь. Горькая насмешка истории состоит в том, что в «столыпиных» ехали свободные люди по доброй воле в надежде на лучшую долю, а потом это название стало ассоциироваться с зэками и подневольным трудом в лагерях ГУЛАГа.

Критики столыпинской реформы не упускали случая красочно живописать ужасы, сопровождавшие переселение. Оппозиционная пресса твердила об эпидемии среди переселенцев, а радикальные депутаты с думской трибуны бросали обвинения в том, что переселенческое управление для громадной части переселенцев «устроило дорогие похороны, и вот почему правительство умалчивает о них». Переезд в товарных вагонах действительно был долгим и мучительным. Паровозов не хватало, и переселенческие поезда сутками простаивали на станциях и полустанках Транссибирской железной дороги. Тысячи людей не выдерживали дорожных мучений и высаживались со своим скарбом на половине пути. Однако массовых эпидемий удалось избежать благодаря санитарным мерам. По пути следования переселенцев были устроены переселенческие пункты. Самым большим, рассчитанным на десять тысяч человек, был переселенческий пункт в Челябинске. Там были построены бараки, столовые, бани.

В.Г. Тюкавкин вспоминал, как, будучи молодым исследователем, опрашивал бывших переселенцев в Иркутской области: «В 1950-х годах бывшие переселенцы в беседах со мной вспоминали, что в иркутском переселенческом пункте их хорошо кормили горячей кашей, была большая замечательная баня, а в санпропускнике всю одежду и белье подвергали обработке горячим паром. Они просили написать, какой был большой хороший пункт и какие внимательные люди там работали, заботясь о переселенцах»[314]. Не искушенные в идеологических тонкостях старики не понимали, что молодой исследователь не мог выполнить их просьбу. В советских учебниках было принято писать другое: «Переселенцев отправляли в переполненных товарных вагонах, тысячи их гибли в пути от голода и эпидемий»[315].

Проделав длинный путь, переселенцы прибывали к назначенному месту. Нередко земельные доли, предложенные переселенцам, выкраивались из излишков земель сибиряков-старожилов. В таком случае требовалось получить «приемный приговор» от сельского схода. Вряд ли пришлым удалось бы получить подобный приговор, если бы эта процедура повсеместно не превратилась в замаскированную куплю-продажу земельных «отрезков», изъятых у старожилов. Земля не подлежала продаже, но за «приемный приговор» надо было заплатить немалые деньги. Цена такого приговора, особенно в придорожных селениях, выросла с 40 рублей до 100 – 150 рублей за человека, что было доступно только зажиточным переселенцам.

Для старожилов получение платы за приемные приговоры стало своего рода промыслом. Исследователи отмечают: «Возросшая цена за приемные приговоры привела к тому, что многие старожильческие селения готовы были потерпеть даже некоторое земельное утеснение, ради получения прибыли от приселяющихся. Так, крестьяне с. Лебедево Кузнецкого уезда в 1908 г. в составе своего общества имели 244 души мужского пола, а к 23 ноября 1910 г. их уже было в составе общества 606. И так как население постоянно допринимало новых членов в свое селение, то возникла некоторая земельная теснота. Крестьяне с. Голомыскино того же уезда неоднократно от властей получали предупреждения не допринимать в свою среду лишних лиц, но, несмотря на это, общество все же выдало приемные приговоры лишним 45 душам мужского пола. Были случаи, когда после всех доприселений получалось, что переселенцев в старожильческом обществе больше, чем собственно старожилов. Например, в составе Новинского сельского общества Нижнекулундинской волости Барнаульского уезда в 1914 г. было 446 д.м.п., из которых 419 являлись причисленными переселенцами»[316]. Последний пример особенно впечатляет – количество переселенцев в двадцать раз превысило число старожилов.

В других случаях, когда рядом не имелось старожильческого села, переселенцы создавали на новом месте собственный поселок. Хуторами селились редко. Депутаты Государственной думы от Сибири обвиняли правительство в «хуторомании», которая якобы разрушает вековые устои сибирской жизни. Между тем как раз в Сибири были развиты «заимки», представлявшие собой тот же хутор, нередко отстоящий от основного селения на десятки верст. Заимка чаще всего создавалась путем самовольного захвата земли. Крестьянин селился в тайге или степи и жил, рассчитывая только на собственные силы и сноровку. Однако для переселенцев хутор был непривычным делом.

Особой любовью переселенцев пользовался Алтай. В этом регионе имелись прекрасные плодородные земли, обильные луга и густые леса, а Горный Алтай представлял собой настоящую природную сокровищницу. Долгое время эти райские земли оставались недоступными для крестьян. Ими владел единственный в Сибири «помещик» – Кабинет Его Императорского Величества. Юридически это была собственность императорской фамилии. На Кабинетских землях велась добыча золота, серебра, свинца, меди, имелись заводы по выплавке железа, чугуна, стали. В период крепостного права к алтайским заводам были приписаны десятки тысяч ревизских душ и каторжан.

С 1865 г. было разрешено переселение на Кабинетские земли, но поселиться здесь можно было только с разрешения министра императорского двора и министра внутренних дел. Однако переселенцев трудно было остановить. На Алтае скопилось до 200 тысяч самовольных переселенцев, которые распахивали Кабинетские земли, невзирая на строжайшие запреты. В конечном счете крестьяне, прибывшие на Алтай на свой страх и риск, оказались в выигрыше, потому что в сентябре 1906 г. земли Кабинета были переданы в распоряжение Главного управления землеустройства и земледелия для водворения там переселенцев.

Широкий жест Николая II, сделанный императором в премьерство Столыпина, был мало оценен российской общественностью. Между тем Кабинетом было передано в колонизационный фонд по подсчетам разных исследователей от 3,5 до 6,6 миллиона десятин земли. «Среди переселенцев ажиотаж вокруг зачисления был огромен. Так, первое зачисление на участки Кабинетских земель оказалось возможным лишь при энергичном содействии отряда из 36 солдат и двух офицеров. Только услугами вооруженной силы переселенческие чиновники смогли заставить переселенцев входить по очереди в присутствие»[317]. .земельные доли (наделы), на которые в других сибирских губерниях не находилось желающих, на Алтае расхватывались за считаные дни или даже часы. Переселенческий поток на Алтай не иссякал, несмотря на постоянные предупреждения властей, что свободных Кабинетских земель осталось мало. Множество самовольных переселенцев батрачили на счастливчиков, успевших получить землю, или арендовали их участки.

Важным в стратегическом отношении представлялась колонизация Дальнего Востока. Этот вопрос был поднят Столыпиным в связи с проектом строительства Амурской железной дороги. Еще до начала строительства Транссибирской магистрали рассматривались несколько вариантов ее направления. Дорогу можно было вести по границе империи вдоль Амура, но этот путь был длинным и сложным для строительства. В результате был выбран короткий путь через Манчжурию, и построена Китайско-Восточная железная дорога. Однако восстание боксеров в Китае и Русско-японская война показали, насколько опасно иметь дорогу, пролегавшую через чужую территорию. Было принято решение строить дорогу вдоль Амура. У проекта имелось множество противников. Поскольку КВЖД действовала, Амурская дорога не представлялась насущной необходимостью, а затраты на ее строительство, учитывая отдаленность района и сложный рельеф местности, были колоссальными.

Выступая в III Государственной думе в марте 1908 г., Столыпин подчеркнул, что природа не терпит пустоты: «Отдаленная наша суровая окраина, вместе с тем, богата золотом, богата лесом, богата пушниной, богата громадными пространствами земли, годными для культуры. И при таких обстоятельствах, господа, при наличии государства, густонаселенного, соседнего нам, эта окраина не останется пустынной. В нее прососется чужестранец, если раньше не придет туда русский, и это просачивание, господа, оно уже началось. Если мы будем спать летаргическим сном, то край этот будет пропитан чужими соками и, когда мы проснемся, может быть, он окажется русским только по названию»[318].

Говоря о «густонаселенном, соседнем» государстве, Столыпин имел в виду Китай. Те же аргументы он повторил в мае 1908 г., защищая правительственный проект в Государственном совете. Некоторые члены Совета утверждали, что правительство строит Амурскую дорогу для китайцев, так как они легко смогут захватить ее в случае войны. Столыпин возражал: «Что касается повторявшегося и тут неоднократно вопроса об окитаянии железной дороги, то я точно так же не могу понять рекомендуемого тут средства наложить, в предотвращение окитаяния, какое-то «табу» на весь этот край. Рекомендуют, насколько возможно, приуменьшить энергию и деятельность правительства в этой области, чтобы не создать приманки для китайцев. Но ведь, господа, я говорил в Государственной думе и тут повторяю, что просачивание желтой расы, диффузия существует уже в настоящее время, и вы не остановите законов природы. Предлагают поставить это просачивание в наиболее благоприятные условия путем совершенного устранения соревнования русских колонистов».

Столыпин не соглашался с мнением, что лучше направить финансовые средства на колонизацию Забайкальской и Амурской областей: «Такое героическое средство при отсутствии дороги не поведет к заселению этих областей. Послушайте людей, которые там живут и которые управляют этими областями. Ведь есть время года, когда из Забайкальской области в Амурскую можно пролететь только на воздушном шаре. Тот крестьянин, который ищет места для переселения, предпочтет, конечно, поехать по железной дороге в Уссурийский край, чем доехать до Сретенска и затем сотни верст проходить по тундре пешком»[319].

Правительству удалось настоять на принятии проекта. Столыпин был уверен, что Дальний Восток ждет великое будущее. В думской речи он вспомнил своего учителя Д.И. Менделеева и сослался на исследования П.С. Семенова-Тян-Шанского, который говорил, что Уссурийский край напоминает Германию времен Тацита, считавшуюся непроходимой вследствие заболоченности. «Но, господа, вспомните, что Германия представляет из себя теперь? – восклицал Столыпин. – Зачем, впрочем, далеко ходить за сравнениями? Обратите внимание на Уссурийский край, о котором предшествующий оратор говорил, что он не заселяется. Господа, он заселяется. Заселяется. Может быть, не так скоро, как было бы желательно, но те места, которые в Уссурийском крае, которые недавно считались еще заболоченными таежными, составляют в настоящее время одну из главных приманок для переселенцев»[320].

Столыпин внимательно следил за тем, что происходит в «соседнем густонаселенном государстве». Показательно, что он сослался на записку китайского сановника, представленную императору: «Как дерево без коры должно высохнуть, так и государство без крепких границ перестает быть державой». Подхватив это сравнение, Столыпин писал: «Действительная мера к укреплению границ одна – заселение малолюдных окраин. Прилив на окраину переселенцев, как живых соков, должен образовать и у нас в Сибири плотную живую кору русского дерева»[321].

Для обзаведения хозяйством на новом месте переселенец мог обратиться за денежной ссудой, которая выдавалась учреждениями Переселенческого управления. Такая практика существовала и раньше, но размер ссуды был ничтожным и колебался от 4 руб. до 16 руб. на душу. В 1906 г. средний размер ссуды составлял уже 66 руб., причем главноуправляющий землеустройством и земледелием князь Васильчиков настаивал на увеличении финансирования по этой статье расходов. Он докладывал Николаю II, что влияние законов 9 и 15 ноября «в настоящее время еще не сказалось и потому как в этом году, так и в будущем надо считаться с необходимостью располагать широким кредитом для ссудной операции». В 1906 г. бюджет Переселенческого управления составлял 6 млн рублей, но Васильчиков требовал увеличить его втрое. В письме Столыпину главноуправляющий настаивал на том, что переселенческому управлению для выполнения всех планов нужно 19 млн 200 тыс. рублей[322]. Из них в качестве ссуд переселенцам предполагалось выдать 8 млн 750 рублей увеличения. Как всегда, цербером казенного сундука выступал министр финансов В.Н. Коковцов. Он утверждал, что размер ссуд переселенцам неоправданно велик, и переселенческое управление вполне может обойтись 9 млн рублей[323]. Разногласия из-за объемов финансирования стали одной из причин ухода Васильчикова с поста главноуправляющего. Все же, несмотря на сопротивление Министерства финансов, бюджет Переселенческого управления постепенно рос. Всего за 1906 – 1915 гг. ссуды получили 851,9 тыс. чел.[324]

Увеличился и размер ссуд. Он варьировался от 150 до 500 рублей в зависимости от достатка переселенца и местности, где он водворялся. Самые большие ссуды выдавались переселенцам, выбравшим для поселения Дальний Восток и приграничные районы Енисейской губернии, Семиреченской, Семипалатинской и Ферганской областей. В этих регионах половина ссуды была безвозвратной. В современных научных работах по переселенческому делу задавался вопрос, достаточным ли являлся размер ссуды: «Нам известно, что на рубеже XIX – XX вв. сами переселенцы считали, что на обустройство на новом месте им необходимо 300 – 700 рублей… Выдававшиеся чаще всего ссуды 150 – 165 рублей явно не покрывали даже минимума расходов. Но если учесть возможный расчет правительства на то, что имеющие шанс на успех переселенцы должны были располагать еще хотя бы какими-то своими средствами, то сумму ссуды можно признать достаточно весомым подспорьем для осевших за Уралом переселенцев. Во всяком случае, следует признать, что она выросла»[325].

Ссуды переселенцам были не единственной статьей расходов переселенческого управления. Оно строило дороги, занималось гидротехническими работами, распространением агротехнических знаний и даже направляло в Сибирь и на Дальний Восток ботанические экспедиции. Деятельность Переселенческого управления подвергали критике многие современники. Писали о кое-как проложенных дорогах, неумелости и лени чиновников. Бывший служащий Главного управления землеустройства и земледелия И.И. Тхоржевский защищал честь своего ведомства в парижской эмиграции: «В то время не говорили «догнать и перегнать Америку», но масштабы и темпы колонизационной работы пришлось взять рекордно-американские. При отсутствии в Сибири земства и общей отсталости сибирской администрации Переселенческое управление занималось всем: проводило дороги, торговало молотилками, строило больницы, копало колодцы, корчевало и осушало, сооружало церкви, посылало в глушь – крестить и хоронить – разъездные причты…»[326]

Еще раз сошлемся на воспоминания В.Г. Тюкавкина, который молодым ученым, «проработав» все произведения Ленина, обратился к архивным фондам о переселенческом деле и вдруг увидел совершенно иную картину вместо описанной в сочинениях классика марксизма-ленинизма. «Но настоящим открытием оказались поездки в те села, которые были созданы в начале XX в. Их жители, старики, запомнили хорошего гораздо больше, чем недостатков. После поездки в Красноярский край я спросил начальника переселенческого отдела крайисполкома Штромилло о тех дорогах, которые, по данным чиновника лесного ведомства А.И. Комарова в книге «Правда о переселенческом деле», построены очень плохо «на каких-нибудь два-три года», и получил такой ответ: «Мы сейчас ездим по этим дорогам и благодарим тех строителей, если бы их тогда не построили, нам не удалось бы проехать во многие районы»[327].

Столыпинским переселенцам не повезло в том смысле, что на период массового переселения выпало несколько засушливых лет подряд. Для крестьян, незнакомых с сибирскими условиями, это стало тяжелейшим ударом. Один калужский крестьянин, исходивший в поисках земли пол-Сибири, описывал безвыходное положение своих земляков, поселившихся на Иртыше. Сначала они были полны надежд, они распахали нетронутую землю, сулившую отменный урожай. Ходоки поспешили вызвать с родины свои семьи. Но хлеб не уродился, и прибывшие семьи ждало горькое разочарование: «И день приезда их в поселок справедливо можно назвать днем величайшего плача, досады и попреков. Ради чего лишились они всего имущества на родине, которое собирали годами, ради чего истратили все деньги, вырученные за имущество, на дальнюю дорогу и ради чего терпели они столько мучений и пережили страшную опасность? И горько плакали здесь женщины и много насулили нехорошего всем тем, по милости которых они попали в эту сторону»[328].

Особенно тяжело доставалась раскорчевка участков в тайге и непроходимых болотах. Газета «Сибирь» писала: «Каждый клочок пахотной земли полит потом и кровью переселенцев, каждое обнаженное и осушенное болотце отмечено новыми крестами на поселковых кладбищах. Смертность и заболеваемость среди переселенцев очень высоки. Тайга за каждую пядь земли требует жертв»[329]. И все же большинство сумело приспособиться к непривычным условиям хозяйствования. Они перенимали опыт старожилов, заново учились приемам хозяйствования, а иной раз прибегали к хитрости. Так, в Уссурийском крае, куда, как и предупреждал Столыпин, интенсивно проникали китайцы, переселенцы столкнулись с иностранной конкуренцией. Как отмечали современники, «переселенцы, немного обжившись в крае, отлично понимают все преимущества китайской обработки земли. Но сами этих приемов не перенимали. И вот, уссурийские крестьяне, получившие огромные наделы, по 100 десятин на семью, придумали очень простой исход из безвыходного положения, создаваемого негодностью «российских» и непривычностью китайских способов хозяйствования: они сдают свои земли в аренду… тем же китайцам или корейцам – часто тем самым, которых согнали с места, чтобы отдать землю крестьянам»[330].

Наблюдатели отмечали, что переселенцы, освоившиеся в Сибири, уже ничем не напоминали серых мужичков, ломавших шапки перед каждой кокардой: «Сибирь перерождает человека. Исторически забитый и пугливый русский крестьянин высоко поднимает голову, едва лишь выйдя на простор степей или леса, и, не стесненный в возможности, строит он свою жизнь на новых местах, забывая рутину России»[331]. Это беспокоило деятелей Постоянного совета объединенного дворянства. Курский помещик и один из лидеров думской фракции крайне правых Н.Е. Марков обвинял правительство в намерении создать из Сибири особую страну. На заседаниях курского Дворянского собрания говорили: «Сибирь заселена теперь демократическим, крестьянским элементом и в будущем возможно отделение Сибири от России, как это было с Северо-Американскими Штатами»[332].

Как ни удивительно, но вдохнувшие воздух свободы переселенцы вновь попали в плен общинных порядков. На Сибирь и Дальний Восток не распространялось действие указа 9 ноября 1906 г., разрешавшего выход из общины и укрепление земельного надела в частную собственность. Подавляющее большинство сибирских крестьян оставались общинниками, которые обрабатывали казенную землю, но не являлись ее владельцами. Эта особенность позволяла государству, как верховному собственнику, расселять сотни тысяч переселенцев.

Сибирская община отличалась от российской. Столыпин подчеркивал: «Сибирская община под влиянием здешнего земельного простора и отсутствия главного зла общинного владения – полной переверстки тягот, под давлением фискальных требований, не дожила еще и в настоящее время до гибельного равнения земли и периодических переделов. За весьма редкими исключениями, имеющими место в единичных случаях, которые встречаются в немногих волостях Западной Сибири и составляют в общем ничтожный процент, – сибирской общине неизвестны ни уравнительные срочные переделы, ни отобрание от одного владельца разделанной и удобренной им земли в пользу другого безданно и беспошлинно – ради одного только равнения»[333]. Однако с прибытием новых поселенцев общинные порядки начали оживать. Если раньше переделов земли не производились, то сейчас покосы начали перекраивать каждые три-четыре года. Складывалась совершенно парадоксальная ситуация, когда переселенец, вышедший из общины на родине и продавший свою собственность, вновь становился общинником за тысячи верст от дома.

В августе 1910 г. П.А. Столыпин и А.В. Кривошеин отправились в поездку по Сибири. Чиновный Петербург откликнулся сатирическими стихами:

Позвал он Кривошеина

И так ему сказал:

Вот там еще не сеяно!

Поедем на вокзал!

За три недели Столыпин объехал четыре губернии и области Западной Сибири. Его поездка не ограничивалась железнодорожными станциями и плаванием на пароходе по Иртышу. Он проделал более 800 верст в сторону от железной дороги и водных путей. В столице злословили, что передвижение первого министра было обставлено почти с царской пышностью. И.И. Тхоржевский, сопровождавший премьер-министра, писал, что Столыпин просто играл роль: «Высокий, властный, всегда внешне эффектный, Столыпин выдержал свою роль до конца. Он по-царски принимал почетные караулы, но просто и хорошо разговаривал на сходах с переселенцами и, что было труднее, со старожилами. Умно, хотя и несколько неприятно, в упор, ставил вопросы администраторам. Сибирским обывателям умел добродушно, вовремя пожелать: «богатейте». (Помню, как одному из серых сибирских купцов, в маленьком городке, Столыпин пожелал «иметь миллион», на что тот почтительно и скромно ответил: «Уже есть»[334]). Но автор сатирических стихов о поездке Столыпина был отчасти прав, когда задавал вопрос:

Все на колени падают,

Народ кричит: ура.

Все это очень радует,

Но где же хутора?

Во время поездки Столыпин убедился в живучести общинных порядков в Сибири. В вагоне поезда, пересекавшего Уральский хребет, первый министр поднял вопрос о ненормальности положения, когда по одну сторону хребта действуют законы, разрушающие общину, а по другую – охраняющие в неприкосновенности общинные порядки. И.И. Тхоржевский вспоминал: «Урал был как бы водоразделом между двумя мирами. Столыпинское стремление дать и Сибири «собственность» было поэтому встречено в вагоне его спутников шутливым, но верным восклицанием: «Нет более Пиренеев!»

Эти слова приписывают французскому королю Людовику XIV после избрания его внука на испанский престол. Но «королю-солнце» не удалось увидеть объединение двух государств. Столыпин также не дожил до введения частной собственности на землю в Сибири. В III Государственную думу были внесены соответствующие законопроекты, но Дума не успела рассмотреть их до окончания срока своих полномочий. IV Государственная дума занималась их изучением, но в связи с начавшейся войной вопрос был отложен.

Когда чиновники Министерства внутренних дел составили по шаблону отчет о сибирской поездке, Столыпин попросил А.В. Кривошеина «скрасить его и дополнить». Главноуправляющий землеустройством и земледелием подготовил записку о поездке, внеся в нее мысли и впечатления Столыпина. Записку ждала необычная судьба. По общему правилу такого рода документы предназначались для глаз избранных. Если они становились достоянием публики, то только нелегальным способом. Например, записка С.Ю. Витте «Самодержавие и земство» была тайно переправлена за границу и там напечатана. Однако Столыпин испросил разрешение Николая II опубликовать записку в России и получил согласие. Записка – это целая книга о Сибири, содержащая ценный статистический материал и личные наблюдения премьер-министра.

В записке нашло отражение изменение главной цели правительственной политики в переселенческом деле. В 1906 г. главноуправляющий землеустройством и земледелием Б.А. Васильчиков выдвигал на первый план «устранение земельной тесноты» в Европейской России. Новый глава ведомства А.В. Кривошеин в согласии со Столыпиным отмечал, что переселение не ведет к существенному уменьшению аграрного населения Европейской России, так как убыль переселенцев вдвое покрывается ежегодным естественным приростом населения: «Как ни заманчива мысль воспользоваться переселением для разрешения земельных вопросов в Европейской России, но от этой мечты необходимо отказаться». Более того, по мнению Столыпина и Кривошеина, уменьшение плотности русского населения в Европейской России чревато опасными последствиями: «Россия как бы очистит западные позиции для немецкого натиска». В записке делался вывод: «Для губерний выхода переселенцев переселение далеко не имеет того значения, какое оно имеет в Сибири. Там переселенцы все. Они приносят туда жизнь и, поднимая целину, вовлекают в сельскохозяйственный оборот миллионы втуне лежащих десятин».

В письме царю Столыпин писал о быстром развитии зернового производства в Кулундинской степи между Иртышом и Обью: «Сибирь растет сказочно: в безводных степях (Кулундинская), которые два года назад признавались негодными для заселения, в несколько последних месяцев выросли не только поселки, но почти города. И прорывающийся из России в Сибирь смешанный поток богатых и бедных, сильных и слабых, зарегистрированных и самовольных переселенцев – в общем, чудный и сильный колонизационный элемент»[335]. В своей записке Столыпин и Кривошеин поднимали вопрос о дальнейшем продвижении хлебопашества дальше в южном направлении – на целинные земли, которые они называли киргизской степью. Столыпин настаивал на необходимости освоения целинных земель и выдвигал план строительства южносибирской магистрали, которая «призвана теснее связать нашу сибирскую окраину с мировым рынком, дать южным киргизским степям, богатым хлебом, скотом, золотом, медью и каменным углем, возможность сбыта этих богатств»[336].

Столыпин и Кривошеин предрекали, что с вводом сибирских земель в сельскохозяйственный оборот у России не будет конкурентов на мировом рынке: «Вне Европы главнейшими поставщиками хлеба, кроме России, являются Соединенные Штаты. Но они сильно сокращают свой вывоз – так быстро растет там внутреннее потребление… Лет через 5 – 10, по подсчетам самих американцев, они и вовсе, пожалуй, перестанут вывозить хлеб. Другой крупный наш конкурент – Аргентина также начинает испытывать затруднения в дальнейшем развитии земледелия и хлебного вывоза. Там нет такого запаса нетронутых плугом земель, как в Сибири»[337]. К сожалению, далекоидущим планам Столыпина не суждено было реализоваться. При колхозном строе СССР превратился не в экспортера, а в импортера зерна из США и Канады.

Какие реальные результаты принесла переселенческая политика правительства во главе со Столыпиным. Приведем сводные статистические данные[338]. В 1906 – 1914 гг. в Сибирь проехало 3772,2 тыс. крестьян, из которых вернулось обратно в Европейскую Россию 1026,6 тыс. В это число входят 731,8 тыс. ходоков, из которых вернулись 496,8 тыс. человек. Возвращение ходоков являлось естественным делом. Они, собственно, для того и направлялись в Сибирь, чтобы вернуться и рассказать односельчанам о новых землях. Их возвратилось меньше, потому что часть осталась в Сибири и вызвала свои семьи, чтобы не проделывать второй раз долгий путь. Если взять отдельно только переселенцев, то за тот же период в Сибирь переехали 3040,1 тыс. человек, а вернулись 529,9 тыс. Всего же оставшихся в Сибири переселенцев и ходоков было 2745,5 тыс. Нетрудно подсчитать, что в Сибири остались 82,6% переселенцев, а вернулись 17,4%.

В своей записке Столыпин и Кривошеин говорили о 10% возвратившихся переселенцев, поскольку ими использовались данные за период с 1896 по 1909 г. Столыпин считал: «В любом деле, в любой отрасли предприятия, в любой области вообще человеческой жизни, всегда наберется 10% неудачников, если даже к неудачным причислять всех без исключения обратных, не вдаваясь в разбор индивидуальных причин их возвращения. Конечно, триста тысяч обратных, хотя бы и за 15-летний период, это уже большое и тяжелое явление в русской жизни, черная тень переселения. Но из-за этих трехсот тысяч нельзя забывать, как иногда делают, о двух с половиною миллионах устроенных переселенцев»[339]. Положение обратных переселенцев было отчаянным. Как правило, они продавали земельные наделы в родных местах и возвращались полностью разоренными и безземельными. Их уделом было батрачество.

С другой стороны, подавляющее большинство переселенцев остались на новых местах. Один из авторов, писавших о Столыпине в перестроечную эпоху, сравнивал переселенческую политику царизма и эпопею покорения целины в 50-х гг, ссылаясь на то, что в Казахстане закрепилось только 5% приехавших на целину добровольцев: «Трудно спорить с фактами: 90 процентов закрепляемости при Столыпине и 5 процентов при недавнем освоении целины – цифры совершенно несопо-ставимые, и однако же это не мешало нам долгие годы во все-услышание вещать о поражении, крахе, провале в первом случае и о блистательной победе во втором!»[340]

Далеко не все из того, что задумал и на что надеялся Столыпин, удалось воплотить в жизнь. Однако результаты переселенческой политики, начатой его предшественниками и продолженной Столыпиным, были воистину впечатляющими. С 1897 по 1914 г. население Сибири удвоилось, причем более половины (54,6%) составляли переселенцы. Площадь возделываемой земли увеличилась в несколько раз. В предвоенные годы Сибирь давала на внутренний и мировой рынок около 50 миллионов пудов зерна[341].

Судьба реформ

Общий план реформ был изложен Столыпиным в марте 1907 г. в его выступлении перед депутатами II Государственной думы. Премьер-министр подчеркнул основную мысль правительственной программы: «В основу всех тех правительственных законопроектов, которые министерство вносит ныне в Думу, положена поэтому одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить и во всей своей последующей деятельности. Мысль эта – создать те материальные нормы, в которые должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле Монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как, пока писаный закон не определит и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, т.е. не будут прочно установлены»[342].

Для воплощения гражданских свобод, провозглашенных Манифестом 17 октября, Столыпин предложил принять ряд законопроектов. Одной из главных проблем было обеспечение свободы совести. Как глава правительства и православный по вероисповеданию, Столыпин признавал историческую роль Русской православной церкви: «Государство же и в пределах новых положений не может отойти от заветов истории, напоминающей нам, что во все времена и во всех делах своих русский народ одушевляется именем Православия, с которым неразрывно связаны слава и могущество родной земли». Столыпин не высказал ни поддержки, ни осуждения идее восстановления патриаршества, которая в те годы обсуждалась в церковных кругах. Он лишь пообещал, что правительство будет оберегать полную свободу внутреннего управления церкви и будет идти навстречу всем ее начинаниям, находящимся в соответствии с общими законами государства.

Не покушаясь на особое положение Русской православной церкви, Столыпин вместе с тем подчеркнул, что ее права и преимущества не могут и не должны нарушать прав других исповеданий и вероучений. С целью проведения в жизнь начал веротерпимости и свободы совести правительство предложило принять ряд законопроектов, определяющих переход из одного вероисповедания в другое; беспрепятственное богомоление, сооружение молитвенных зданий, образование религиозных общин, отмену связанных с исповеданием ограничений и т.п.

Впервые российские подданные должны были получить права граждан цивилизованного государства. В правительственной декларации указывалось, что деятельность органов охраны правопорядка будет ограничена рамками закона. Личное задержание, обыск, вскрытие корреспонденции должны были производиться по постановлению судебных инстанций, на которые также возлагалась проверка в течение суток законности ареста, последовавшего по распоряжению полиции. «Отклонение от этих начал признано допустимым лишь при введении, во время войны или народных волнений, исключительного положения». Административную высылку, ставшую символом произвола, предполагалось полностью упразднить.

На протяжении веков Московское царство, а за ним Российская империя складывались как централизованное государство. Теперь же правительство, занимавшее вершину административной пирамиды, провозглашало принцип децентрализации. Оно объявляло об отказе от целого ряда важнейших функций и о передаче их местному самоуправлению. Столыпин обещал расширить деятельность земств – одного из наиболее либеральных нововведений эпохи реформ 60 – 70-х гг. XIX в. Речь шла о создании мелкой земской единицы. Земство должно было прийти в волость. Правительство намеревалось разграничить функции администрации и общественного самоуправления, каковым по сути являлось земство. Не отказываясь от вертикальной структуры, правительство стремилось упорядочить систему управления. Многочисленные учреждения на местах предполагалось объединить в однотипные губернские, уездные и участковые органы. В результате административной реформы становились ненужными должности земских начальников, являвшихся, как правило, самыми стойкими консерваторами. Компетенция органов самоуправления расширялась путем передачи им ряда новых обязанностей. Предполагалось распространить земство на тех территориях, где его не существовало, то есть в Прибалтике и Западных губерниях, причем в особую административную единицу выделялись местности с преобладающим русским населением.

Создание правового государства предполагало усовершенствование судебной системы. Столыпин подчеркивал, что «с отменой учреждения земских начальников и волостных судов необходимо создать местный суд, доступный, дешевый, скорый и близкий к населению». Министерство юстиции представило проект преобразования местного суда с сосредоточением судебной власти в руках избираемых населением мировых судей. В их ведение было обещано передать значительную часть дел, которые до этого момента рассматривались общими судебными инстанциями. Министерство юстиции также внесло в Государственную думу проект о гражданской и уголовной ответственности государственных служащих за совершенные ими правонарушения. Правительство обещало придерживаться и развивать основные принципы судебной реформы Александра II, по праву снискавшей репутацию самой последовательной и либеральной из всех реформ 60 – 70-х гг. XIX в. Было решено ввести в российскую судебную практику ряд новшеств, «получивших за последнее время преобладание в науке и уже принятым законодательствами многих государств Европы воззрениям». Так, предполагалось допустить адвокатов к участию в предварительном следствии. Правительство выражало готовность изъять политические дела из ведения жандармских управлений и передать их несменяемым судебным следователям.

Как дальновидный политик, Столыпин задумывался о воспитании будущих российских граждан. Он подчеркивал необходимость школьной реформы. Ближайшая задача Министерства народного просвещения заключалась в том, чтобы добиться общедоступности, а потом и обязательности начального образования.

Правительственная декларация, возвещавшая о серьезных преобразованиях, была с недоумением воспринята большинством II Государственной думы. Гнев и изумление думских ораторов имели основания. Создание правового государства обещало правительство, которое разогнало одно законно избранное представительное учреждение и готовилось разогнать другое. Нужно было обладать чересчур богатым воображением, чтобы поверить в то, что полицейская реформа, осуществленная шефом жандармов, положит конец произволу. Обещание соблюдать тайну корреспонденции было пустым звуком, пока в стране действовали «черные кабинеты» и на стол министра внутренних дел ложилась перлюстрированная переписка. Столыпин представил к ордену чиновника, который изобрел аппарат для вскрытия конвертов и подделки сургучных печатей. До этого изобретения один из заместителей Столыпина по Министерству внутренних дел жаловался, что если уж его корреспонденцию просматривают, то пусть хотя бы не мнут конверты.

Вместе с тем оппоненты должны были видеть, что правительство настроено решительно, по крайней мере в проведении экономических преобразований. Столыпин начал с самой важной реформы, являвшейся сердцевиной всей его программы. Враги самодержавного строя настойчиво требовали политических свобод. Они полагали, что, как только распахнутся тюремные ворота, русский человек станет вольным и счастливым. В отличие от них Столыпин утверждал, что гражданские свободы ничего не стоят без экономического процветания. Пока крестьянин беден, говорил премьер-министр, он останется рабом.

Быть может, главное, что помешало Столыпину-реформатору, – это катастрофическая нехватка времени. Он сам говорил, что для преобразований необходимо двадцать лет покоя. После великих реформ 60 – 70-х гг. царизм имел в своем распоряжении вдвое больший срок. Но этот запас был бездарно растрачен. Правящие круги, если не считать небольшой группы реформаторов, так и не уяснили, что надо действовать без промедления. Правительственная программа реформ блокировалась. Государственная дума одобрила три вероисповедальных закона, но два проекта задержал Государственный совет, а третий не был утвержден царем. Законопроект о неприкосновенности личности застрял в Думе из-за его реакционности, а законопроект о допуске адвокатов к участию в следствии был заблокирован Государственным советом из-за его либеральности. Местная реформа не сдвинулась с места. Земские начальники по-прежнему оставались полновластными хозяевами в своих округах.

Кадет А.С. Изгоев выразил общее разочарование: «Развертываются широкие и заманчивые программы будущих реформ, затем происходит какой-то маневр, поражение без боя, отступление без сражения, и из программы исчезает значительная часть того, что недавно в ней красовалось»[343].

По словам советского исследователя А.Я. Авреха, «как истый доктринер либерализма, Изгоев предъявил Столыпину иск по неоплаченным либерально-реформистским векселям. Разделив лист бумаги по вертикали, он на левой половине перечислил все пункты его программы, оглашенной с трибуны II Думы, а на правой показал, что с ними стало на деле. Этот синодик заслуживает того, чтобы привести его полностью»[344].

Таков баланс законодательного обновления России при П.А. Столыпине[345].

Разумеется, следует учитывать, что приведенный список завершенных и незавершенных дел П.А. Столыпина был составлен политическим оппонентом правительства и относится к 1912 г. Оценка правительственных мероприятий является пристрастным суждением кадета А.С. Изгоева.

Премьер-министр маневрировал, чтобы вывести государственный корабль к намеченной цели. Какую цель он видел за горизонтом? Будучи практиком, Столыпин предпочитал действовать, а не излагать свои мысли на бумаге. Лишь за несколько месяцев до гибели он набросал план будущего устройства России. После убийства из кабинета покойного премьера по распоряжению Николая II были изъяты все бумаги. Столыпинский план бесследно исчез в недрах государственного архива.

Через полвека эмигрант А.В. Зеньковский сделал попытку восстановить этот план. По его утверждению, Столыпин, которому Зеньковский помогал в делах земства, продиктовал ему наметки всеподданнейшего доклада. Премьер-министр собирался представить доклад осенью 1911 г. В изложении Зеньковского план главы правительства предусматривал далекоидущие преобразования. Исполнительная власть сосредоточивалась в основном в руках Председателя Совета министров. Роль императора сводилась к тому, что он должен был назначать на этот пост выдающихся государственных деятелей.

Независимость церкви обеспечивалась восстановлением патриаршества. Намечалось создание новых для России министерств – труда, социального обеспечения, национальностей. Согласно плану, страна должна была покончить с иностранной задолженностью. Весьма смелыми были предложения в области внешней политики. Задумывался некий прообраз Лиги Наций или ООН – международный парламент с местопребыванием в одном из европейских городов. Парламент должен был установить пределы вооружения великих держав и запретить оружие массового уничтожения.

Писатель А.И. Солженицын, опираясь на сведения Зеньковского, подробно рассказал о замыслах Столыпина в эпопее «Красное колесо»: «Программа Столыпина охватывала и политику внешнюю. Она исходила из того, что Россия не нуждается ни в каком расширении территории, но: освоить то, что есть; привести в порядок государственное управление и возвысить положение населения. Поэтому Россия заинтересована в длительном международном мире. Развивая инициативу русского царя о Гаагском мирном трибунале, Столыпин теперь, в мае 1911-го, строил план создания Международного парламента – ото всех стран, с пребыванием в одном из небольших европейских государств. Занятие его комиссий должно было быть круглогодично. При нем – международное статистическое бюро, которое собирало бы и ежегодно публиковало сведения по всем государствам: о количестве и движении населения, о развитии промышленности и торговых предприятий, о природных богатствах, незаселенных землях, о возможностях товарообмена; о положении населения, числе рабочих в промышленности, сельском хозяйстве, числе безработных, о среднем вознаграждении, доходах групп населения, налогах, внутренних задолженностях, сбережениях. По этим данным Парламент мог бы приходить на помощь странам в тяжелом положении, следить за вспышками перепроизводства или недостачи, перенаселенности, – и Россия предлагала в такой помощи участвовать. Международный Банк из вкладов государств – кредитовал бы в трудных случаях.

Международный же парламент мог бы установить и предел вооружения для каждого государства и вовсе запретить такие средства, от которых будут страдать массы невоенного населения. Войны с разрушительными средствами еще несут ту опасность, что государственные формы будут легко меняться на худшие. Конечно, мощные державы могли бы на эту систему не согласиться, но этим повредили бы своему авторитету, – а и без их участия Международный парламент что-то мог бы сделать.

Особо выделял Столыпин отношения с Соединенными Штатами, от которых более всего ожидал он и поддержки Международному парламенту. Соединенные Штаты не имеют оснований завидовать России, бояться ее, они с ней и не сталкиваются нигде, – и лишь усиленной еврейской пропагандой в Штатах создано отвращение от русского государства (да и народа), представленье, что все в России угнетены и нет никому свободы. Столыпин предполагал пригласить в Россию большую группу сенаторов, конгрессменов и корреспондентов.

Его программе могла помешать отставка – но он надеялся на поддержку Марии Федоровны, и даже если будет отставлен, то вскоре позже призван вновь. Могли противиться – и конечно бы изо всех сил противились – Государственные дума и Совет, в которых как раз-то и не хватало высоты государственного сознания.

Эта обширная программа переустройства России к 1927 – 1932 годам, быть может, превосходящая реформы Александра II, простерла бы Россию еще невиданную и небывавшую, впервые в полном раскрытии своих даров»[346].

Есть серьезные сомнения в том, что Зеньковский точно передал замыслы погибшего премьер-министра. Некоторые историки даже утверждал», что «всеми своими страницами книга Зеньковского вопиет о подделке»[347], да и сам автор якобы никогда не был знаком со Столыпиным. Действительно, ряд формулировок программы (особенно международный раздел) носят отпечаток отнюдь не Столыпинской эпохи, а скорее 50-х гг, когда вышла в свет книга Зеньковского. Впрочем, это можно объяснить погрешностями памяти – все-таки прошло столько лет. Во всем остальном данный план вполне отвечал идеям Столыпина: сильная исполнительная власть, местное самоуправление. Вопрос о восстановлении патриаршества поднимался раньше, а опасность бесконечных займов была очевидной.

Столыпину было отпущено всего пять лет – срок ничтожный в исторической перспективе. Он предлагал эволюционный путь и гарантировал, что страна станет «Великой Россией». Он успел сделать только первые шаги. Продвинуться дальше по пути реформ помешали выстрелы в Киеве.

Глава 6

Кем был убийца?

Человек, стрелявший в премьер-министра, назвался помощником присяжного поверенного Дмитрием Григорьевичем Богровым. Судя по фотографиям и описаниям внешности, он был среднего роста, худощавый, с лихорадочным румянцем на щеках. Отвислая нижняя губа обнажала выдвинутые вперед зубы. Но отталкивающего впечатления убийца не производил. Был он похож на скромного интеллигента, а не на закоренелого преступника. Возможно, потому, что носил пенсне.

Богров прожил 24 г.. После покушения ему оставалось жить всего 11 дней. За это время он дал подробные показания, произнес речь на суде, оставил предсмертное письмо. После казни воспоминания о нем написали многие из его знакомых; он стал героем нескольких книг. И все же мотивы его преступления остаются психологической загадкой. Кто же такой был Дмитрий Богров и что заставило его совершить покушение на Столыпина?

Виртуозный обманщик?

Семью Богрова хорошо знали в Киеве. Отец его – Григорий Григорьевич Богров – был присяжным поверенным, завсегдатаем привилегированных клубов, где встречался за карточным столом с высоким начальством. В детстве Дмитрий Богров, если верить воспоминаниям близких, был тихим и застенчивым мальчиком, красневшим от любого пустяка. В 1905 г. он окончил 1-ю городскую гимназию (лучшую в Киеве, в ней учились, например, Михаил Булгаков и Константин Паустовский). Идя по стопам отца, поступил на юридический факультет Киевского университета. Вскоре родители предпочли отправить его и старшего брата Владимира за границу, в Мюнхен, где продолжили учебу, подальше от бурных событий в стране. С занятиями в немецком университете трудностей не было, так как Богров хорошо владел четырьмя языками. Через год он вернулся на родину. В феврале 1910 г. Богров окончил Киевский университет, но до самого покушения в сентябре 1911 г. не имел определенных занятий. Отец устроил его помощником секретаря в комитет по борьбе с фальсификацией пищевых продуктов в Петербурге. Наряду со службой Богров пытался вести уголовные дела, но сам иронически писал родным: «Имею в день только 2 – 3 часа, когда мне никто не дурит голову и я совершенно одинок, это часы моего адвокатского приема»[348]. Через восемь месяцев он вернулся в Киев и работал, вернее, изредка посещал адвокатскую контору своего родственника.

В семейном кругу Богровых господствовало сугубо критическое отношение к российской действительности. Старшее поколение придерживалось либеральных взглядов. Отец симпатизировал кадетам и выступал за эволюционное развитие. Младшее поколение было более радикальным. Двоюродный брат Богрова – Сергей Богров – являлся членом РСДРП и поддерживал контакты с Лениным. Сам Дмитрий Богров говорил, что на гимназической скамье прошел всю гамму воззрений от либерализма до анархизма. Когда он был либералом, неизвестно, но уже в старших классах находился под полным влиянием двоюродного брата. К окончанию гимназии он считался эсером, причем отдавал предпочтение эсерам-максималистам. Приобщение к революционной деятельности проходило играючи. Одна из его знакомых Бэлла Барская вспоминала, как Богров помог ей перевезти на новое место чемодан с нелегальной литературой: «Хохоча и дурачась, совершенно забыв об опасности, которой мы подвергались, мы играли в путешественников, усаживаясь на дребезжащие киевские дрожки. Особенно весело было проезжать мимо стоящего на углу усатого, наивного городового, не подозревавшего, какой багаж мы везем»[349].

В Мюнхене настольными книгами Богрова были труды вождей анархизма Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. В анархизме его привлекал дух индивидуализма. Позже Барская вспоминала: «Мы иногда катались вдвоем по Днепру, иногда гуляли вместе, и разговор всегда заходил о революционной работе, о партиях и программах. Митя резко критиковал все существовавшие тогда программы, он страстно мечтал о революции, но все пути, известные нам, считал неправильными. Он говорил, что не может представить себя членом какой бы то ни было партии, что не перенес бы той узды, которую она накладывает на личность, что революцию можно делать самому, без чужой указки и чужой помощи. «Я сам себе партия», – сказал он однажды фразу, которая, помню, взволновала меня и ярко запомнилась»[350].

В конце 1906 г. Богров примкнул к группе анархистов-коммунистов. Подпольные организации Киева переживали тогда трудные времена. Осенью 1907 г. из Парижа приехали два представителя группы «Буревестник» Наум Тыш и Герман Сандомирский. Им удалось наладить прерванные связи и вдохнуть новые силы в анархистское подполье. Сандомирский вспоминал, как вместе с Богровым они обсуждали планы революционной пропаганды: «Дмитрий произвел на меня впечатление энергичного, преданного делу работника. Разговор почти не выходил за рамки тех вопросов, которые в то время волновали всех русских анархистов. Дмитрий говорил живо, увлекательно, временами пересыпал свою речь блестками юмора, но не покидая делового тона, и меньше всего производил впечатление фразера. «С таким не пропадешь», – радостно думал я»[351].

Богров увлеченно занимался подпольной работой. Кое-кто считал его одним из вожаков анархизма на Юге. В университете на Богрова смотрели как на крупную революционную величину. На университетских сходках он солидно молчал, считая агитацию в студенческой среде несерьезным занятием для опытного конспиратора. За Богровым числились мужественные поступки. Однажды во время разгона публики в литературно-артистическом обществе он отбивался палкой от городовых. В другой раз, когда полиция накрыла незаконное собрание, Богров внезапно выскочил из толпы с браунингом в руке и закричал: «Сюда… Тут лучше их накрыть»[352]. В суматохе полицейские не разобрались и кинулись в указанном им направлении, упустив участников собрания. Правда, рассказы об удалых проделках сохранились только со слов самого Богрова.

Надо признать, что отношение анархистов к Богрову было неоднозначным. Многие недолюбливали его за высокомерие и пристрастие к черному юмору. Ему даже прилепили обидную кличку «Митька-буржуй». Как человек с почти законченным университетским образованием, Богров претендовал на роль теоретика. Он написал несколько статей для нелегального «Анархиста». В статьях прослеживалось явное несогласие с укоренившимися традициями в анархизме. Речь шла об экспроприациях. Часть боевиков считала вполне возможным тратить деньги на личные нужды, а Богров выступил с осуждением этой практики. «Анархисты-коммунисты Киева, – писал он, – категорически отвергают всякое содействие к улучшению материального положения товарищей путем денежных экспроприаций на том основании, что такая экспроприация есть не что иное, как переход денег от одного собственника к другому, и что она не имеет никакого революционного значения»[353].

В противовес экспроприациям Богров предлагал индивидуальный террор. Герман Сандомирский отмечал, что своим выступлением на подпольной анархистской конференции Богров «возбудил недовольство той части конференции, состоящей из боевиков, которой было поручено в конспиративном порядке обсудить ряд замышлявшихся террористических актов, именно тем, что предложил организовать ряд покушений против высших и полицейских чинов Киева. Среди нас было много горячих апологетов антибуржуазного террора, которые возмущались речами Богрова и заявляли, что с такой программой террористической деятельности ему следовало бы обратиться не к анархистам, а к боевой организации социалистов-революционеров»[354].

Но вряд ли самые горячие оппоненты Богрова могли предположить, что они вели полемику не с товарищем по борьбе, имевшим собственное представление о тактике, а с секретным агентом охранного отделения. Богров был завербован в конце 1906 или в начале 1907 г., т.е. сразу же или спустя два-три месяца после вступления в группу анархистов-коммунистов. Точнее, Богров добровольно пришел в охранное отделение[355]. К этому времени Спиридовича уже перевели в Петербург, и политическим розыском ведал Кулябко. Впоследствии он показывал: «Как-то однажды ко мне в охранное отделение явился неизвестный человек и, отрекомендовавшись студентом киевского университета Богровым, предложил мне свои услуги по части сотрудничества в охранном отделении»[356].

Услуги Богрова были приняты. Ему назначили жалованье и присвоили агентурную кличку Аленский. Он «освещал» анархистов и поставлял кое-какие сведения об эсерах Киевскому охранному отделению до отъезда в Петербург. Сменив место жительства, он продолжал вести тайную жизнь агента. Предварительно заручившись рекомендациями Кулябко, Богров встречается с тогдашним начальником Петербургского охранного отделения полковником М.Ф. фон Коттеном. Жандармский офицер предложил ему уточнить, какую партию он будет «освещать». Через несколько дней они снова встретились. По словам фон Коттена, «на этом свидании выяснилось, что Богров, которому мною был дан псевдоним «Надеждин», работать по анархистам в Петербурге не может, так как определилось, что таковых в Петербурге не имеется, что вполне совпадало с имеющимися в отделении сведениями. Что же касается социалистов-революционеров, то Богров с уверенностью заявил, что ему удастся завязать с ними сношения, как через Кальмановича, так равно через присяжного поверенного Мандельштама»[357].

Юрист С.Е. Кальманович являлся видной фигурой среди столичных эсеров. Богров был вхож к нему в дом как сын почтенного присяжного поверенного. Не меньше Кальмановича жандармов заинтересовал Е.Е. Лазарев, о котором также упомянул Богров. Оба деятеля, легально проживавшие в столице, имели прямой выход на руководство партии эсеров за границей. Но новый агент не оправдал клички Надеждин. Его сообщения не отличались содержательностью. Из-за этого он, если так можно выразиться, испытывал угрызения совести. По воспоминаниям фон Коттена, «в одно из наших свиданий Богров сам поднял вопрос о том, что он даром получает от меня деньги, так как не дает никаких сведений. Тогда я, имея в виду трудность приобретения интеллигентной агентуры и принимая во внимание предстоящий вскоре его отъезд за границу, где он мог бы приобрести новые связи, предложил ему остаться у меня на жалованье до отъезда его за границу, что составляло ровно 6 месяцев с моих с ним сношений»[358].

Таким образом, известно, что Богров сотрудничал с Петербургским отделением с мая по ноябрь 1910 г. Вернувшись из-за границы в родной Киев, он в течение девяти месяцев не предпринимал никаких попыток возобновить отношения с органами политического розыска. Сделал это только в самый разгар подготовки к приезду в город высоких гостей.

26 августа 1911 г. в охранном отделении произошел странный случай. Утром в помещение отделения был доставлен подозрительный субъект. Не успели служащие отделения приступить к обыску, как он выхватил из кармана револьвер и застрелился. Днем начальник отделения принимал у себя на квартире столичных коллег. По словам одного из приглашенных, «этот обед у Кулябки был неудачен, все были под тяжелым впечатлением факта самоубийства, происшедшего в тот день в отделении». Таинственное самоубийство встревожило не только жандармов. Вице-директор Департамента полиции Веригин вспоминал, что «в конце обеда подполковник Кулябко сказал, что к нему пришел один очень интересный господин, почему полковнику Спиридовичу и мне он предложил послушать, что он будет рассказывать»[359].

«Интересным господином» оказался Богров. Он рассказал, что год назад в Петербурге познакомился через Кальмановича и Лазарева с неким «Николаем Яковлевичем». Столичное знакомство имело продолжение. В Киев от Лазарева явился посланец, назвавший пароль и осведомившийся, у кого из подпольщиков он может навести справки о революционной деятельности Богрова. Потом от Николая Яковлевича пришло письмо с вопросом, не изменились ли его политические убеждения. Богрову стало ясно, что его проверяют, прежде чем допустить к участию в важном деле. Наконец, на дачу Богровых под Кременчугом приехал сам Николай Яковлевич. Он попросил подыскать в Киеве надежную квартиру для трех человек и моторную лодку для передвижения по Днепру. Из его намеков Богров понял, что готовится покушение на одного из сановников. После визита Николая Яковлевича прошел месяц. Богрова больше не тревожили. Но узнав о происшествии в охранном отделении, он заподозрил, что оно находится в какой-то связи с готовящимся террористическим актом.

Жандармы слушали агента, затаив дыхание. Полковник Спиридович показывал: «У нас всех троих сложилось впечатление в серьезности сообщенных им сведений, а также в том, что разоблачаемый им террористический акт должен коснуться личности Государя Императора»[360]. О сообщении Богрова доложили генералу Курлову, который распорядился запросить Петербургское охранное отделение о Кальмановиче и Лазареве, не раскрывая источник информации, и послать жандармов в Кременчуг. Фон Коттен прислал довольно туманную телеграмму, а поиски в окрестностях дачи Богрова ничего не дали. Тогда жандармы разработали план на случай появления террористов в Киеве. За домом Богрова установили наружное наблюдение.

31 августа Богров сообщил, что ночью приехал Николай Яковлевич и остановился у него на квартире. Наружное наблюдение ничего не заметило. Богров узнал, что объектом покушения будет Столыпин или министр народного просвещения Кассо. Кроме того, Николай Яковлевич просил достать билет в Купеческий сад на народное гулянье и назвать точные приметы двух министров. Билет вечером Кулябко прислал, Богров был на гулянье, но объяснил террористам, что ему не удалось увидеть министров из-за большого наплыва публики.

Поздно ночью Богров пришел на квартиру Кулябко с сообщением о Николае Яковлевиче: «У него в багаже два браунинга. Говорит, что приехал не один, а с девицей Ниной Александровной… Думаю, что у девицы Нины Александровны имеется бомба. Вместе с тем Николай Яковлевич заявил, что благополучный исход их дела несомненен, намекая на таинственных высокопоставленных покровителей»[361]. Начальника охранного отделения особенно встревожило предположение, что террористы имеют сообщников в Департаменте полиции.

Каждый шаг всех действующих лиц киевской трагедии, произошедшей 1 сентября, можно восстановить по минутам. В 6 часов утра Кулябко сделал доклад генерал-губернатору Трепову, а в 10 часов генералу Курлову. После этого товарищ министра встретился со Столыпиным и просил его соблюдать предельную осторожность. Министр не разделял тревогу подчиненных и, по словам Курлова, «в заключение разговора со мной высказал по поводу доложенных сведений о злоумышленниках, что все это несерьезно и что даже, если бы была найдена бомба, он не поверил бы этому»[362].

В 11 часов Богров сообщил вице-директору Веригину, что свидание террористов отложено до вечера. Местом встречи будет Бибиковский бульвар. В 3 часа дня состоялось совещание у Курлова. Потом генерал пояснил, что он был очень удивлен непонятными маневрами террористов: «У меня возникла мысль, что злоумышленники могут скрывать многое в своих планах от Аленского и в последнюю минуту на Бибиковском бульваре, близко стоящем от линии проезда в театр, поставить Аленского в необходимость пойти с ними на линию проезда и принять участие в совершении террористического акта, хотя бы в качестве свидетеля, дабы он в это время не мог им изменить»[363]. Было условлено, что в этом случае Богров подаст знак филерам, чтобы они арестовали всю группу.

Ближе к вечеру поступило сообщение о новых изменениях в планах террористов. Богров передал, что встреча на бульваре отменяется. Николай Яковлевич по-прежнему в его квартире и очень нервничает, потому что заметил наблюдение за домом. В 6 часов вечера Богров позвонил по телефону в охранное отделение и попросил прислать ему билет на парадный спектакль. Примерно за час до начала спектакля ему доставили билет № 406 в 18-м ряду партера.

Эпизод с театральным билетом представляется самым загадочным в этой истории. Выдав его, подполковник Кулябко нарушил циркуляр Департамента полиции, запрещавший использовать секретных агентов для наружного наблюдения. Грубо нарушалась и Инструкция об охране Высочайших Особ, согласно которой секретные осведомители не допускались в места присутствия императора. Позднее Кулябко так и не смог членораздельно объяснить, зачем же его осведомитель был послан сначала на гулянье в Купеческом саду, а затем в театр. Богров мотивировал свою просьбу поручением террористов выяснить приметы намеченных жертв. Ничего глупее этого нельзя было придумать при всем старании. Портреты Столыпина и Кассо публиковали все газеты и журналы. Задним числом Кулябко поведал о ходе своих рассуждений: «У меня мелькнула мысль, не есть ли поручения эти – простой отвод Богрова, что, услав его в театр под видом наблюдения, они могут совершить покушение помимо него»[364]. Поэтому Богрову дали инструкцию следить за залом и в случае обнаружения покушавшихся дать знать полиции. Поручение, надо сказать, нелепое. Ведь единственный террорист, которого Богров знал в лицо, был Николай Яковлевич, оставшийся дома в плотном кольце филеров.

Подполковник Кулябко очень странно командовал своим осведомителем в театре. В антракте он приказал ему возвратиться домой и проверить, на месте ли Николай Яковлевич. Богров ушел, затем вернулся с сообщением, что все в порядке. Охрана не хотела впускать его в театр, так как его билет уже был надорван. Но вмешался Кулябко и, обняв своего агента, увел его внутрь здания. В следующем антракте начальник охранного отделения вновь приказал ему ехать домой. Богров сделал вид, что уходит, незаметно вернулся в зрительный зал и направился к Столыпину, прикрывая браунинг театральной программкой.

Когда стрелявшего схватили, через толпу протиснулся Кулябко и, взглянув в его залитое кровью лицо, прохрипел: «Это Богров!» Ротмистру П.Т. Самохвалову было дано распоряжение, не теряя ни секунды, мчаться к дому Богрова и арестовать скрывавшихся там злоумышленников. Вместе с филерами, сторожившими подъезд, жандармы ворвались в квартиру. Все двенадцать комнат оказались пустыми. «Где же ваши террористы?» – спросил ротмистр. «Теперь ясно, что морочил он нас», – ответил старший филер.

Пламенный революционер?

Рискованный замысел Богрова удался. На допросе он признал: «Все рассказанное мной Кулябко было вымышленным». Никогда не останавливался у него на квартире Николай Яковлевич, никогда не приезжала девица с бомбой Нина Александровна. Вся история с мнимыми террористами была придумана, чтобы к Столыпину мог приблизиться настоящий убийца. За границей Богров купил браунинг. Он брал его с собой в Купеческий сад, но в последнюю минуту не решился стрелять. Зато в театре он не растерялся.

Самое существенное Богров рассказал ночью 1 сентября. На трех остальных допросах, продолжавшихся до 6 сентября, он вносил отдельные дополнения. Допросы проводили судебный следователь по особо важным делам В.И. Фененко и жандармский подполковник А.А. Иванов. Последний вспоминал, что «Богрова допрашивать было чрезвычайно трудно, он нервничал и постоянно отвлекался посторонними разговорами».

На основании пункта 1 статьи 18 Положения об усиленной охране Богров был предан военно-окружному суду «для осуждения и наказания по законам военного времени». Суд в составе генерал-майора Рейнгардта, одного полковника и трех подполковников проходил 9 сентября в одном из помещений так называемого Косого Капонира Печерской военной крепости-склада. Там же содержался под стражей и Богров.

Обвинителем выступал генерал-лейтенант Костенко, от защитника подсудимый отказался. По словам Костенко, «во время судебного заседания Богров держал себя корректно и совершенно спокойно, говорил он, обращаясь больше к публике, в числе которой были министр юстиции Щегловитов, командующий войсками, его помощник, киевский губернатор и предводитель дворянства, комендант, чины гражданской и военной прокуратуры»[365]. Заседание началось в 4 часа дня и продолжалось примерно до половины десятого вечера. После получасового совещания судьи огласили приговор. Богров был признан виновным в преднамеренном убийстве Председателя Совета министров и приговорен к повешению.

К судебному делу подшито его прощальное письмо родителям. Сверху надпись – «один лист бумаги выдан арестованному Богрову. Караульный начальник штабс-капитан Юрасов. 10 сентября 1911 г.». Далее текст письма, написанного рукой смертника: «Косой Капонир. Дорогие мама и папа! Единственный момент, когда мне становится тяжело, – это при мысли о вас, дорогие мои. Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Что обо мне пишут, что дошло до сведения вашего, я не знаю. Последняя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке, может быть, и несчастном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слышите, и примиритесь со своим горем, как я мирюсь со своей участью. В вас я теряю самых лучших, самых близких мне людей и я рад, что вы переживете меня, а не я вас. Целую вас много, много раз. Целую и всех дорогих близких и у всех, всех прошу прощения. Ваш сын Митя. 10 сентября 1911 г.»[366].

В ночь на 12 сентября в камеру смертника вошли судебные чиновники. Как передавал один из тюремщиков, проснувшийся Богров сказал им: «Самая счастливая минута в моей жизни только и была, когда узнал, что Столыпин умер». Приговоренного вывели на один из фортов – Лысую гору, где была установлена виселица. Много лет спустя палач Юшков рассказывал, что он набросил петлю на шею Богрова и выбил из-под его ног табурет. «Но вдруг молниеносно по виселице зазмеилась веревка, и повешенный упал на землю. Присутствующие охнули. Все поняли, что случилось «страшное» и неожиданное: не-ужели слепой случай освободит от смерти убийцу Столыпина? Но уже раздался свирепый окрик вице-губернатора, сопровождавшийся ударом кулака в спину палача: «Повесить!» Юшков торопливо стал вторично налаживать петлю на шею Богрова. Из-под мешка послышалось надорванное, скрипучее и бессильное: «Сволочи!»[367]

Рассказ, основанный на воспоминаниях палача, не очень достоверен. Во всяком случае никто из присутствовавших при казни не говорил об оборвавшейся веревке. Но даже враждебно настроенные свидетели признавали, что Богров сохранял полное присутствие духа. Он пошутил по поводу фрака, в котором его привезли на казнь. Стоя на табурете, просил передать последний привет родителям. Когда прошло положенное по закону время, тело Богрова вынули из петли, и врач констатировал смерть.

Несмотря на мужественное поведение, обычно превращавшее казненного в революционного героя, о Богрове высказывались нелестные суждения. В его биографии было слишком много темных пятен, чтобы современники могли дать ему однозначную оценку. Споры о Богрове начались почти сразу после казни. В 1914 г. были опубликованы две работы с противоположными выводами. Публицист Л. Ган рассматривал события 1 сентября с официальной точки зрения, используя правительственные источники. Для него Богров был обычным секретным агентом. Вторую работу написал А. Мушин. За псевдонимом Мушин, очевидно, скрывался человек, хорошо знакомый с анархистским подпольем. (Возможно, им был анархист В.И. Федоров-Забрежнев.) Он воспользовался личными документами, предоставленными ему родственниками Богрова. Мушин оспаривал факт сотрудничества героя своей книги с политической полицией. Богров, по его словам, только делал вид, что работает на охранку. Он руководствовался принципом «цель оправдывает средства», что, с точки зрения Мушина, являлось вполне оправданным. «Революционеры никогда не были и не будут морально чисты. В их партийном обиходе принимают права гражданства действия и поступки, ничем не отличающиеся от приемов правительственных агентов»[368].

Этот спор был продолжен после падения самодержавия. Когда в Киеве снесли памятник Столыпину, родители Богрова потребовали, чтобы на этом месте был установлен бюст их сына. Впрочем, революционные власти отвергли предложение, опасаясь эксцессов со стороны киевлян. В 1924 г. историк Б. Струмилло опубликовал подборку материалов с донесениями Богрова из архива Департамента полиции. «Из этих сведений Аленского-Богрова с несомненностью устанавливается провокаторская деятельность Богрова… – заключал Струмилло, – Богров – охранник, это – факт, и напрасны были все изыскания его друзей…»[369]

Но таково уж было свойство спора о Богрове, что одно убедительное суждение о нем сразу же парировалось другим, причем не менее убедительным. Струмилло не зря упоминал о друзьях Богрова. Изыскания о Богрове стали своего рода хобби для Германа Сандомирского. Он помещал заметки о своем киевском знакомом до революции в рукописном тюремном журнале. В первые годы советской власти еще признавалось, что против самодержавия боролись не только члены большевистской партии. Статус политкаторжанина давал Сандомирскому возможность печатать статьи в официальных изданиях. Он вступил в дискуссию со Струмилло: «Кем был Богров до совершения акта, я до сих пор еще не знаю. Но то, что он проявил в своем последнем акте максимум самопожертвования, доступного революционеру, даже чистейшей воды – для меня не представляет ни малейшего сомнения»[370].

Полемика середины 20-х гг. не имела продолжения, потому что вскоре наступили времена монолитного единства по всем идеологическим вопросам. В водоворот репрессий был втянут бывший анархист Сандомирский, уцелевший на царской каторге и погибший в тюрьмах НКВД. В течение следующих сорока лет историческая литература не касалась темы убийства Столыпина. На русскоязычной эмиграции не висели такие оковы, и там время от времени печатались статьи о Богрове.

В начале 30-х гг. свое слово сказал старший брат убийцы – Владимир Богров. Он был далек от идей анархизма, и главным его побуждением было желание отстоять семейную честь. Интересно, что Владимир Богров изучал те же самые материалы, что и Струмилло. Еще в 1918 г. большевики предоставили брату убийцы ненавистного царского сатрапа доступ в полицейские архивы. Но на основании тех же документов Владимир Богров пришел к совершенно иным выводам.

Он подчеркивал, что «с точки зрения революционной, «реабилитация» Д. Богрова осуществлена его смертью во имя революционного дела»[371]. Не ограничиваясь этим тезисом, старший брат выстраивает целую систему доказательств. Он задавал вполне резонный вопрос, а что же вообще привело Дмитрия Богрова на службу в охранное отделение? На допросах в Киеве бывший секретный агент указал на низменные мотивы: трусость, желание донести на товарищей и настоятельная необходимость получить «некоторый излишек денег». Откровенные и саморазоблачающие объяснения. Однако здесь сразу же надо сделать оговорку. Принимать на веру признания подследственного, как бы искренне они ни звучали, – это значит обречь себя на неудачу. Дмитрий Богров словно стремился запутать потомков. Он нагромождал одну противоречивую версию на другую. Поэтому каждое его слово нуждается в тщательной проверке.

Богров говорил, что обратился к жандармам из-за страха перед начавшимися арестами. Неувязка в том, что повальные аресты прошли до его вступления в группу анархистов. Даже если предположить, что он испугался сразу после вступления, то ему проще всего было отойти в сторону от подполья. Явка с повинной была не нужна. К тому моменту, когда Богров завязал отношения с охранным отделением, его анархистский стаж насчитывал максимум два-три месяца, и он еще не был замешан ни в чем преступном. Столь же сомнительны и идейные мотивы службы в охранном отделении. Богров сказал следователям: «Деятельность анархистов меня ужасала, и я считал искренно своим долгом предупреждать их преступления»[372]. Но биография Богрова никоим образом не свидетельствует о его сочувствии правопорядку и стремлении положить конец терроризму. Вообще, в устах убийцы премьер-министра это объяснение звучало мрачной шуткой.

Наконец, корыстный мотив. В принципе, особо ценные агенты могли сколотить неусыпными трудами солидный капиталец. В расцвете сил Евно Азеф зарабатывал тысячу рублей в месяц. Правда, абсолютным рекордсменом был не он, а Мария Загорская, получавшая за «освещение» зарубежной эмиграции три с половиной тысячи франков ежемесячно. Но Богров не мог и надеяться на подобные суммы. На первой встрече, как припоминал Кулябко, «я тогда дал ему 75 или 100 рублей авансом и мы сговорились». Потом жалованье Богрова было увеличено до 150 рублей. Учитывая тогдашнюю покупательскую способность рубля, то были немалые деньги. Но не для Богрова. Его отец имел крупное состояние, их огромный дом на Бибиковском бульваре оценивался в полмиллиона рублей и приносил солидный доход. Студентом Богров жил на всем готовом, имел две комнаты с отдельным входом и получал на карманные расходы 100 – 150 рублей в месяц.

Конечно, избалованному молодому человеку могла срочно потребоваться большая сумма. Агент Кулябко сказал ему, «что, будучи за границей, он проиграл 1000 или 1500 франков, что это долг чести, денег у него нет, так как отец очень скуп и он надеется, что за оказанные мне услуги, я дам ему возможность уплатить этот долг». Богров в самом деле питал страсть к азартным играм. «Стоило вытащить из стенного шкафа маленькую рулетку, – вспоминали друзья детства, – как Митя Богров погибал для нас и не было никакой возможности оторвать его от игры». Имеются сведения, что он посещал игорные клубы, но о его увлечении женщинами или пристрастии к тайным порокам ничего сказать нельзя. Богров мало походил на расточительного повесу и скорее всего избрал относительно скромный (по сравнению со своими возможностями) образ жизни добровольно, а не из-за скупости родителей. Кстати, отец Богрова был известен как щедрый благотворитель, жертвовавший десятки тысяч рублей. К тому же отец старался приобщить детей к коммерческим делам и во время его отлучек Дмитрий управлял домом, через него проходили тысячи рублей. Родители неоднократно предлагали сыну значительный капитал для самостоятельного дела. В конце концов Богров мог обратиться к обычному приему загулявших купеческих сынков, которые расплачивались с «долгами чести» при помощи ростовщиков. Он мог бы свободно получить под свой вексель гораздо больше, чем платило охранное отделение. Добавим, что в его денежных расчетах с жандармами были удивительные эпизоды. Из-за границы он выпрашивал аванс у фон Коттена, но, когда пришел перевод, даже не удосужился его получить. Владимир Богров утверждал, что его брат, конечно же, не нуждался в полицейских грошах. Его алчность была притворной. Он выдумал эту легенду специально для жандармов, которым корыстные мотивы были понятнее всего.

Итак, что же можно сказать о его службе в охранном отделении? Струмилло доказывал, что Аленский являлся едва ли не самым ценным агентом киевских жандармов. Владимир Богров последовательно опровергал его доказательства. Полицейская справка о верной службе? Но она была подготовлена Кулябко после покушения, чтобы оправдать свое безграничное доверие к агенту. Исходившие от Аленского сведения о революционной деятельности отдельных лиц? На это Владимир Богров отвечал: «Ни одно из лиц, названных им охранному отделению, не пострадало по его вине, так как лица эти либо вообще не подвергались аресту, обыску или привлечению к до-знанию, следствию и суду, либо уже были привлечены к ответственности перед тем, как о них упомянул Дмитрий Богров»[373].

В послужном списке агента Аленского числилась выдача группы анархистов-коммунистов во главе с Наумом Тышем и Германом Сандомирским. Но если Тыш связывал провал группы с Богровым, то Сандомирский, как мы имели возможность убедиться, не верил в его провокаторскую деятельность. Сандомирский указывал, что на руках у Богрова были резолюции анархистской конференции. Попади эти документы в охранное отделение, участникам конференции грозила бы многолетняя каторга. Но Богров не выдал резолюций, что, по мнению Сандомирского, было странно для секретного агента. Большинство анархистов отделалось сравнительно легкими наказаниями.

Струмилло уделил много внимания делу Мержеевской, в котором была видна предательская роль Богрова-Аленского. Суть этого дела состояла в следующем. В сентябре 1909 г. в Киев приехала молодая дама, значившаяся по паспорту швейцарской подданной Еленой Люкиенс. Но Богров знал, что под этим именем скрывалась Юлия Мержеевская (Люблинская). Она пользовалась некоторым весом в эмигрантских кругах, правда, не благодаря уму или деловым качествам, а из-за большого наследства, которое тратила на поддержку эсеров. Богрову быстро удалось завоевать ее доверие и выведать, что парижские эсеры поручили ей организовать покушение на Николая II в Севастополе. Бывшая бестужевка со светскими манерами должна была поджидать царя на набережной с букетом цветов, в котором была спрятана бомба. Однако покушение сорвалось из-за опоздания на поезд.

Поскольку речь шла о подготовке к цареубийству, между Петербургом и Киевом началась интенсивная переписка. Директор Департамента полиции Н.П. Зуев дал шифрованную телеграмму Кулябко: «Юлию Мержеевскую-Люблинскую держите неотступным наблюдением, выяснить связи, направить агентуру выяснение степени справедливости ее объяснений»[374]. Под агентурой подразумевался Богров. Он не отходил от Мержеевской ни на шаг, сообщал о ее знакомых и передавал в охранное отделение письма, которые она доверяла ему отправить по почте. Игра продолжалась целый месяц, после чего Мержеевскую арестовали.

Но полицейские, раскрывшие заговор с целью цареубийства, не дождались заслуженных наград. Поведение Мержеевской вызвало сомнение даже у Кулябко. Он, например, высказал предположение, что эсеры просто хотят прощупать его агентуру – в данном случае Аленского. Севастопольское жандармское управление заверило, что организация покушения, как ее описывает Мержеевская, представляется чистой нелепицей. Следствие по этому делу окончательно расставило все по своим местам, потому что Мержеевская, по словам официального документа, «стала проявлять признаки психической ненормальности». По мнению подполковника М.Я. Белевцева, руководившего следствием, «дело это было раздуто Аленским с целью создать преувеличенную оценку самому себе как сотруднику». Владимир Богров выражал уверенность, что его хитрый брат подсунул полиции мнимый заговор, зная, что экстравагантная дама серьезно не пострадает. Но вернемся к нашим попыткам проанализировать поступки Богрова.

Характерно, что, помогая полиции выявить лиц, якобы замышлявших цареубийство, Богров сам разрабатывал план громкого террористического акта. Будучи за границей в 1909 г., он говорил редактору анархистской газеты о необходимости убийства Николая II или Столыпина. Для Богрова была важна мысль о «центральном» терроре. Только покушение на одну из главных фигур режима могло вызвать необходимый общественный резонанс. После некоторых колебаний он остановил окончательный выбор на премьер-министре. Важнее Столыпина только царь, делился он своими планами, но до царя одному террористу не добраться. Столыпин был для Богрова не просто высшим сановником империи. О премьер-министре и его реформах часто говорили в доме Богровых. Отец и старший брат отрицательно относились к карательной политике министра, но высоко ставили его преобразовательную деятельность. По воспоминаниям невестки, «Митя соглашался с ними в этой оценке, но говорил, что именно поэтому-то Столыпин и опасен для России: все его реформы правильны и полезны в частности, но не приведут к тем глубоким переменам, к тому полному и крутому повороту, если не перевороту, который России нужен; он только затормозит его»[375].

Богров, как типичный представитель радикального поколения, не сомневался в своем праве судить, что являлось благом или злом для России. Эволюционный путь казался ему неприемлемым, может быть, просто из-за неброскости и неромантичности. Политические деятели, не желавшие бесповоротно распрощаться с прошлым, были для революционеров злейшими врагами. Бэлла Барская передавала разговор с Богровым весной 1910 г.: «Я ненавижу одного человека, которого я никогда не видел. – Кого? – Столыпина. Быть может, оттого, что он самый умный и талантливый из них, самый опасный враг, и все зло в России от него»[376].

Намеревался ли Богров действовать в одиночку или же он искал сообщников? Приговор военно-окружного суда содержал противоречивые формулировки. С одной стороны, Богров признавался членом «преступного сообщества, именующего себя анархистами-коммунистами», «участвовал в совещаниях членов означенного сообщества при обсуждении ими вопроса об организации убийства Председателя Совета министров, статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина» и убил его «во исполнение задач вышеозначенного сообщества и по поручению последнего»[377]. С другой стороны, суд даже не пытался выявить других участников преступного заговора. В этом деле было много туманного и непонятного.

Складывалось впечатление, что у Богрова имелись двойники. Одного из них верхом на лошади видели 29 августа в день прибытия Николая II. Он пытался пересечь царский маршрут, но был остановлен, после чего скрылся. Очевидцы утверждали, что неизвестный всадник и Богров были похожи как две капли воды. Еще больше свидетелей утверждали, что 1 сентября на ипподроме Богров, выдавая себя за фотографа, пытался приблизиться к трибуне для высокопоставленных гостей. Пристальный взгляд Богрова ощутил на себе губернатор Гире, стоявший рядом со Столыпиным. Генерал-майор П.В. Медем – комендант крепости, куда привезли арестованного, сразу опознал в нем мнимого фотографа: «Я сказал Богрову, что видел его вчера на ипподроме, на что он ничего не возразил»[378]. Однако все эти свидетельства расходятся с материалами следствия, установившего, что Богров не мог быть всадником 29 августа и не посещал ипподрома 1 сентября.

Если предположить, что Богров являлся членом хорошо законспирированной террористической группы, то возникает вопрос, чье задание выполняли боевики. Зеньковский намекал на причастность к РСДРП. Со ссылкой на генерал-губернатора Трепова он писал, что «в день покушения на Столыпина Богров обедал в ресторане «Метрополь», находящемся против городского театра, с известным врагом монархического строя Львом Троцким-Бронштейном. Все поиски Льва Троцкого после убийства Столыпина ни к чему не привели»[379]. Эта версия не лишена некоторых оснований. Троцкий был тесно связан с Киевом, сотрудничал в местных газетах и имел обширные связи с тамошними нелегалами. Однако Зеньковского опять подвела память. С генерал-губернатором беседовали многие, но никто не припомнил, чтобы Трепов говорил о чем-нибудь подобном. В материалах расследования нет ни слова о поисках Троцкого. Да его и бесполезно было бы искать, потому что в день покушения он находился на конгрессе социал-демократов в Йене. «Прежде, однако, чем дошло дело до моего выступления, – писал Троцкий в своих мемуарах, – получилось телеграфное сообщение об убийстве Столыпина в Киеве. Бабель сейчас же подверг меня расспросам: что означает покушение? Какая партия за него может быть ответственна?»[380] Троцкий ничего не мог ответить, так как имя Богрова ему ни о чем не говорило и в ресторане он с ним, конечно, никогда не обедал.

При желании Богров мог бы выйти через своего двоюродного брата Сергея и на большевиков, и на меньшевиков. Но социал-демократы в данном деле были бесполезны. Богров не питал иллюзий по поводу тактики РСДРП. «Я положительно знаю, – говорил он, – что все социал-демократы, которых я знаю, были бы рады устранению Столыпина, который раздавил провокаторски социал-демократическую фракцию Государственной думы. Но в этом они надеются на эсеровскую партию… Они с радостью помогли бы мне, но все это тайно, в частном порядке, с тем, чтобы по совершению удачного выступления публично прийти в негодование и меня обругать»[381].

Логичнее всего было бы действовать либо от имени анархистов, либо от эсеров. В отличие от недоказанных сведений о мифической встрече с Троцким существуют документально подтвержденные факты контактов Богрова с видными эсерами. По ходу нашего повествования несколько раз всплывало имя Егора Егоровича Лазарева. Этот старый революционер был впервые арестован еще во время «хождения в народ», прошел школу «Земли и воли», «Народной воли», сидел в Шлиссельбургской крепости, был сослан в Сибирь, бежал в Америку, где помогал Джорджу Кеннану написать знаменитую книгу о царской каторге. В 1902 – 1903 гг. Лазарев был членом ЦК партии эсеров, потом уполномоченным ЦК по Петербургу. Летом 1910 г. он легально проживал в столице – достойная иллюстрация «жестокости» столыпинского режима. Тогда же он встречался с Богровым, о чем сам рассказывал пятнадцать лет спустя. Инициатором встречи был Богров. По поручению адвоката Кальмановича он передал Лазареву важное письмо и попросил уделить ему несколько минут: «Богров прошелся несколько раз по комнате и потом, подойдя близко ко мне, вдруг выпалил: «Я решил убить Столыпина». «Чем он вас огорчил?» – спросил я, стараясь не показать свое удивление»[382]. Богров умолял собеседника серьезно отнестись к его словам. Он добавил, что обращается к Лазареву не за помощью, а только за санкцией ЦК партии эсеров на задуманный им террористический акт: «Выкинуть Столыпина с политической арены от имени анархистов я не могу, потому что у анархистов нет партии, нет правил, обязательных для всех членов». Лазарев предложил обсудить этот вопрос еще раз.

Предварительно он навел справки о молодом человеке, обратившемся к нему с неожиданным предложением. Кальманович дал самый лестный отзыв, но один из знакомых киевлян посоветовал не связываться с Богровым ввиду неблагоприятных слухов о его революционной стойкости. На второй встрече Лазарев, по его словам, категорически отклонил предложение Богрова. «Если нужно устранить Столыпина с политической сцены, – пояснил он, – то партия это должна взять на себя сама, и акт совершить должны ее собственные члены, эсеры, а не анархисты»[383].

В своих воспоминаниях Лазарев раскрыл чрезвычайно интересный факт. Богров обманул полицию рассказом о террористах Николае Яковлевиче и Нине Александровне. На допросах он признал, что эти лица – выдумка. В картотеке Департамента полиции не имелось сведений о революционерах с такими именами или кличками. Между тем Лазарев подчеркнул, что названные Богровым террористы «в действительности были не мифические и вымышленные лица, а облеченные в кровь и плоть правоверные эсеры»[384]. Даже много лет спустя Лазарев отказывался назвать людей, скрывавшихся под кличками «николай Яковлевич и Нина Александровна. Он только прибавил, что, поскольку эти люди были известны многим в революционном подполье, то «к эсерам стали приставать с интимными расспросами: подпускали эсеры в это дело своего комара или нет».

Лазарев заверял, что не передавал предложение Богрова на рассмотрение ЦК и тем более не инструктировал его сам. Однако в эсеровской среде бывали случаи, когда член ЦК давал поручение от своего имени, а потом отрекался от него. Наиболее ярким примером служила история П.М. Рутенберга, который выполнил приказ партии убить священника Георгия Гапона. После того как Гапон был повешен, ЦК партии эсеров заявил, что не давал официальной санкции и убийство было совершено по инициативе Рутенберга.

Насколько искренним был Лазарев? Почему через столько лет он не захотел назвать настоящие имена Николая Яковлевича и Нины Александровны? Не ввел ли он вольно или невольно в заблуждение Богрова относительно намерений эсеров?

В самых фантастических рассказах Богрова можно уловить искру истины. Александр Солженицын в романе «Август четырнадцатого» точно подметил одну особенность игры Богрова с полицией: «Как можно ближе к истине – не поскользнешься. Чем ближе – тем вернее играется роль, тем меньше морщин на лбу»[385]. В самом деле! Богров раскрыл почти все карты. Он рассказал, что намечено покушение, объяснил, кто станет жертвой, признался, что стоит в центре заговора. Встречи с Лазаревым, о которых он рассказал полиции, действительно имели место. Названные им террористы тоже существовали. Скрыл он совсем немного, а именно то, что стрелять собирался сам.

Богров очень удачно воспользовался уже описанным нами инцидентом в полиции, завязывая узел интриги. Вспомним, что он выразил тревогу в связи с самоубийством неизвестного человека, задержанного охранным отделением. Тот был арестован совершенно случайно, но, по всей видимости, испугался, что полиция раскроет какое-то важное дело. Настолько важное, что предпочел застрелиться, чем проронить хотя бы слово. Было установлено его настоящее имя – Александр Муравьев, хотя жил он по фальшивому паспорту. Муравьев участвовал в террористических актах – ранее покушался на жизнь полицейского чиновника. Было установлено также, что самоубийца имел друзей среди анархистов.

Причины самоубийства остались невыясненными. Вполне возможно, что у находившегося в бегах Муравьева сдали нервы. Незадолго до этого он писал своим друзьям из Киева: «В настоящий момент, где я живу, творится нечто ужасное. В конце месяца с 29 по 5-е устроены будут торжества. При-едет Н.2. со своей свитой, и вот в ожидании приезда идет спешная очистка. Приехали московская и питерская свора ищеек. В полном смысле нельзя выйти»[386]. Судя по письмам, Муравьев мечтал скорее вырваться из России. Внезапный арест толкнул его на отчаянный шаг. Неизвестно, должен ли был Богров использовать Муравьева при жизни. Но его самоубийством он воспользовался в своих целях.

После убийства Столыпина высказывались различные предположения. Газета «Новое время» писала: «По-видимому, совершить злодейство должен был Муравьев, а Богров должен был руководить… Когда Муравьев попался, то Богров выполнение террористического акта взял на себя»[387]. Расследование по делу Богрова показало, что он был знаком с Муравьевым. Более того, в августе 1911 г. Муравьев заходил на квартиру Богрова. Губернское жандармское управление нашло трех свидетелей, подтвердивших это. В то же время управление рапортовало Департаменту полиции, что не располагает формальными доказательствами участия Муравьева в преступном замысле.

Не исключено, что все настораживающие детали являлись случайными совпадениями. Мало ли было нелегалов, заходивших к анархисту Богрову? Да и судебная практика знала множество примеров, когда свидетели под влиянием слухов и эмоций преувеличивали внешнее сходство посторонних людей с преступником. Парадоксально, что террорист-одиночка зачастую имел преимущества перед целой организацией. Эпоху террора открыло убийство Дмитрием Каракозовым Александра II. Покушение было задумано и предпринято без ведома товарищей по революционному кружку. Затем подготовке террористических актов стали уделять более серьезное внимание. Группы из десятков террористов разрабатывали подробные планы, месяцами следили за жертвами, использовали изощренные технические средства. Но чем больше было боевиков, тем чаще кто-нибудь из них допускал промах. Особенно опасным стало участие в больших группах, часто революционные организации оказывались пронизанными полицейской агентурой. Причастные к миру охранки знали об этом лучше других. Богров по своему характеру был крайним индивидуалистом и свой вклад в революционное дело мог мыслить в форме сугубо индивидуального акта. Если, конечно, согласиться, что он вообще являлся революционером.

Запуганный провокатор?

О Богрове-революционере говорили только благоволившие к нему мемуаристы и исследователи. Они указывали на отсутствие неопровержимых доказательств провокаторской деятельности своего героя. Защитникам Богрова помогла особенность оформления документов полиции на основе агентурных донесений. К моменту поступления Аленского на службу охранные отделения использовали формулировку – «по агентурным сведениям», без указания конкретного источника. Поэтому невозможно определить, кто из агентов отвечал за провалы 1907 – 1908 гг. Со второй половины 1908 г. в секретных документах фигурируют клички агентов и переданные ими сообщения. Но параллельно с Аленским киевское подполье «освещал» секретный сотрудник по кличке Московский. Их сведения перекрещивались по партии эсеров и частично по анархистам.

Подполковник Кулябко ставил на первое место Богрова-Аленского: «Он давал сведения, всегда подтверждавшиеся не только наблюдением, но и ликвидациями, дававшими блестящие результаты, причем ликвидированные по его сведениям лица отбывали наказание по суду до каторжных работ включительно. Также по его сведениям были арестованы и привлечены к ответственности отделением серьезные партийные работники, как местные, так и приезжие из-за границы, ликвидированы местные анархистские и экспроприаторские группы»[388]. Эту хвалебную характеристику следует слегка подправить. Аленский служил не так верно, как изображал начальник охранного отделения. В частности, Кулябко подчеркивал, что Аленский выдал три динамитные лаборатории. На самом деле он знал только о перевозке оборудования из Борисоглебска в Киев. Богров не скрывал, что рассказал охранному отделению о появлении в городе мастерской по изготовлению бомб. Но он ограничился лишь туманным намеком: «Адрес лаборатории я нарочно старался не узнавать и сообщил только Кулябко, что где-то на Подоле затевают лабораторию». Дальнейшие поиски и обнаружение мастерской были делом полиции.

Конечно же, нежелание предоставить полную и конкретную информацию нельзя рассматривать в качестве доказательства, что Богров проник в охранное отделение в революционных целях. Практически каждый секретный осведомитель держал кое-что про запас. Агентам, как рачительным столыпинским хуторянам, не было смысла истощать плодоносные участки. Кроме того, осведомители опасались, что полиция будет действовать напролом и дискредитирует их в глазах товарищей. Такие случаи происходили сплошь и рядом. Некогда опытнейший мастер политического сыска С.В. Зубатов наставлял своих подчиненных, в числе которых был и Спиридович: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите». Однако многие жандармы вели себя не как благородные влюбленные, а как безжалостные сутенеры. Допустим, агент просил не задерживать указанного им подпольщика, так как о его местонахождении знает только он один, и это сразу же возбудило бы подозрение товарищей. Но жандармский офицер мог быть заинтересован в немедленном аресте, сулившем награды и повышения. Иногда непосредственный руководитель агента, понимавший сложность его положения, вынужден был подчиняться приказам сверху. Когда министра внутренних дел Дурново предупредили, что аресты скомпрометируют Азефа, он цинично ответил, что агент знал, на что идет, а за риск ему платят хорошие деньги.

Вполне объяснимо, что Богров пытался смягчить участь выданных им анархистов. Великий знаток полицейских тайн В.Л. Бурцев объяснял Сандомирскому психологию предателей: «Вы утверждаете, что если бы Богров вас действительно выдал, то он мог бы рассказать военному суду про вас такие вещи, за которые в те времена полагался столыпинский галстук. Но это необязательно. У вас ложные представления о провокаторах. Вы думаете, что эти люди лишены всяких человеческих чувств. На самом деле это не так. Возможно, что Богров относился лично к вам хорошо. Не выдавать вас вовсе он не мог. Подвести вас под каторгу – этого требовала его служба в охранке, но зачем же ему нужно было, чтобы вас непременно повесили?»[389]

Согласно полицейским документам, Аленский был причастен к арестам 102 человек. Большинству из них, как доказывал Владимир Богров, его младший брат не причинил особого вреда. Можно согласиться с тем, что ответственность за провалы многих революционеров должна быть разделена между Богровым и другими агентами. Однако полностью реабилитировать его нельзя даже при самом недоверчивом отношении к материалам охранного отделения.

Скрывая от полиции часть информации, Богров долгое время обеспечивал себе алиби в революционных кругах. Он понимал, что его ждет в случае разоблачения. Беспощадность к предателям культивировалась со времен народнических кружков, когда юноша Н.Е. Горинович был облит серной кислотой. У него вытекли глаза, отвалились нос и уши. «Такова участь шпиона», – гласила записка, положенная ему в карман. А ведь Гориновича заподозрили всего лишь в том, что он проявил излишнюю откровенность на допросе. Богров, вращавшийся среди эсеровской публики, должен был слышать о судьбе Николая Татарова. Он являлся кандидатом в члены ЦК партии эсеров, но был заподозрен в измене. Боевая организация вынесла ему смертный приговор, хотя неопровержимых улик на руках у эсеров не было. В апреле 1906 г. Татарова убили на глазах у родителей.

В других случаях разоблачение секретных осведомителей сопровождалось менее драматическими последствиями. Но и при таком раскладе их участь была незавидной. По сложившемуся правилу о предательстве члена организации сообщали публично. Иногда по этому поводу выпускалось специальное предупреждение с описанием примет и портретом осведомителя. Разоблаченный становился изгоем, вынужденным скрываться от знакомых. В довершение всего провалившийся агент не мог рассчитывать на помощь органов политического сыска. Только в исключительных случаях правительство назначало пенсию бывшим сотрудникам охранных отделений.

Чтобы избежать подобной участи, Богров принимал меры предосторожности. Инструкция Департамента полиции предписывала при ликвидации группы, выданной агентом, «в крайнем случае арестовать и его самого, освободив впоследствии с близкими к нему или наименее видными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника всегда нужно войти с ним в предварительное соглашение. Жалованье сотрудника во время ареста должно быть обязательно сохранено и по возможности увеличено»[390].

Таким способом Богров сорвал побег из тюрьмы Наума Тыша и других анархистов. Иуда Гроссман вспоминал, с каким жаром Богров излагал план освобождения заключенных: «Мы по надежному телефону, с полным знанием всех условных знаков из судебной палаты, требуем доставки из тюрьмы нескольких смертников… Эта часть будет выполнена безукоризненно. По дороге мы нападаем, разоружаем конвой и освобождаем. Возможна неудача. Тогда погибну первым я»[391]. На самом деле в планы Богрова не входило освобождение анархистов и менее всего Тыша, с которым они всегда были на ножах. По договоренности с полицией Богров был арестован накануне операции. Побег расстроился, а недели через две Богрова выпустили из-под стражи.

Мало-помалу Богров начал возбуждать подозрения. В конце 1908 г. Тыш, сидевший в Лукьяновской тюрьме, бросил ему прямое обвинение. По требованию Сергея Богрова и самого Дмитрия в тюрьме состоялся партийный суд, который не пришел к конкретному решению и передал на волю туманную резолюцию. Богрову приходилось выкручиваться изо всех сил. Он распускал слухи о провокации других лиц. Когда провалилась лаборатория на Подоле, Богров обвинил в этом своего близкого товарища Рафула Черного. Тому пришлось бежать из Киева. Впрочем, верный принципу наполовину говорить правду, Богров не сильно кривил душой. Черный тоже находился в сношениях с охранным отделением.

Года через два Богров был уже основательно скомпрометирован. Прямых улик против него недоставало, зато косвенных было хоть отбавляй. Самые горячие из подпольщиков поговаривали, что Митьку-буржуя надо, пока не поздно, пристрелить как собаку. Анархист Белоусов (Свирский) рассказывал товарищам, что «охотился за Богровым, как за провокатором, и что только благодаря тому обстоятельству, что Богров понял, чем кончится эта «охота», – он, Богров, довольно-таки ловкими маневрами по Киеву ускользнул от смерти»[392]. Белоусова-Свирского арестовали, но на смену ему в любой момент мог прийти другой «охотник». Подполковник Кулябко признавал, что положение его агента «сильно пошатнулось». Неудивительно, что по окончании университета Богров поспешил уехать в Петербург, где не знали о его запятнанной репутации.

На допросе Богров заявил следователю Фененко: «По прибытии в Петербург я снова сделался революционером, но ни к какой организации не примкнул. На вопрос о том, почему я через такой короткий промежуток времени из сотрудников охранного отделения снова сделался революционером, я отказываюсь отвечать. Может быть, по-вашему это нелогично, но у меня своя логика»[393]. Логику Богрова понять трудно. Если он действительно решил порвать с прошлым, то зачем через несколько месяцев после приезда в столицу он вновь идет в охранное отделение – на сей раз в Петербургское. Б.Ю. Майский, опубликовавший статью об убийстве Столыпина после сорокалетнего молчания советских историков, по-своему интерпретировал поступок Богрова: «В 1910 г. все помыслы Богрова были направлены на эмансипацию себя от охранного отделения и искупление своей тяжкой вины любой ценой. Но мечтам Богрова не удалось сбыться. Неожиданно в Петербурге он был вызван к начальнику местного охранного отделения барону фон Коттену. Богров понял, что все надежды его и расчеты рухнули и что ему вовек не вырваться из когтей охранки»[394].

На самом деле инициатором контакта выступил сам Богров, буквально навязавший услуги столичной политической полиции. Затем Богров затеял малопонятную игру. О всех встречах с эсерами он докладывал фон Коттену. Егор Лазарев, много лет спустя размышлявший над этой историей, пришел к выводу, что «он [Богров] вошел в сношения с фон Коттеном для лучшего достижения своей цели». По мнению Лазарева, Богров вел себя безупречно: письмо, послужившее предлогом для знакомства, он полиции не передал и ничего компрометирующего не сообщал. Лазарев и предположить не мог, что его, конспиратора почти с полувековым стажем, обвели вокруг пальца, как неопытного новичка. Богров передал письмо жандармам, которые его вскрыли и скопировали. Однако полковник фон Коттен тоже был обманут. По сообщению агента, разговор с Лазаревым носил пустяковый характер. Любопытно, что бы сказал начальник охранного отделения, если бы узнал об истинном характере переговоров. Он вряд ли счел бы пустяками просьбу своего осведомителя дать ему санкцию на убийство Председателя Совета министров.

Складывается впечатление, что 1910 г. являлся для Богрова неким перепутьем. Он вполне мог повернуть в любую сторону. Может быть, он действительно хотел получить помощь эсеров в подготовке покушения. А может быть, он собирался спровоцировать Лазарева и выдать его, как в свое время выдал Мержеевскую. Богров, безусловно, обдумывал громкий террористический акт. Но он не предпринимал никаких шагов для его реализации. Нет сведений, что он следил за премьер-министром или изучал организацию его охраны. Однажды Богров столкнулся со Столыпиным во время посещения министром станции городского водопровода. Непредвиденный случай был упущен, потому что у Богрова не было при себе оружия. К тому же он еще не принял окончательного решения и вряд ли стал бы стрелять, даже имея браунинг в кармане. Уехав из столицы, Богров по сути отказывался от своего замысла, так как тогда еще не было известно о предстоящей поездке премьер-министра в Киев.

Когда несколько месяцев спустя киевляне заговорили о приезде высоких гостей, Богров проявил к этому полное равнодушие. Он продолжал вести обычный образ жизни. Судя по письмам отцу, он был занят каким-то подрядом, который за взятку взялся устроить ему городской инженер. Казалось, ничто не предвещало трагедии. Что же заставило его броситься в отчаянную авантюру?

На этот вопрос на следствии Богров ответил не сразу. Он играл роль героя, стоявшего над толпой и презирающего людские предрассудки. Свобода воли – вот лейтмотив его поступков. Захотел – и помог полиции выловить разбойников, прикрывающихся анархистскими лозунгами. Захотел – и, воспользовавшись доверием полиции, избавил страну от вдохновителя реакции. Но на суде Богров до основания разрушил этот образ. Он заявил, что его заставили совершить террористический акт. По его словам, в марте 1911 г. «явился ко мне один господин, присланный из тюрьмы. В это время как раз многие поотбывали наказание и стали делегатами партий, скопившихся в тюрьмах, товарищи требовали от меня объяснений по провокации»[395].

Требования становились все настойчивее. В июне делегаты, на сей раз из Парижа, добивались от Богрова отчета в растраченных партийных деньгах. Затем группа «Буревестник» прислала ему грозное письмо. «Наконец, – показал Богров, – около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил»[396]. Уличенному осведомителю предложили реабилитировать себя террористическим актом. В случае отказа его ждала смерть от рук анархистов. Срок был определен до 5 сентября, последнего дня киевских торжеств.

Богров утверждал, что анархисты не требовали убийства Столыпина. Их запросы были гораздо скромнее. Агенту предложили покончить с начальником охранного отделения. Впрочем, на прощание делегат от анархистов сказал, что во время торжеств у Богрова будет большой выбор. Сам Богров якобы планировал убийство Кулябко и с этой целью явился к нему на квартиру ночью 31 августа. Но сонный Кулябко вышел к нему и завел доброжелательный разговор. У Богрова не поднялась рука на беззащитного человека в халате – «если бы Кулябко был в мундире, то я бы его убил». Богров свел разговор на мнимых террористов, получил инструкции и ушел.

В театр, как пояснил Богров, он шел без определенного плана, а убийство премьер-министра совершил почти бессознательно: «Остановил я свой выбор на Столыпине, так как он был центром общего внимания. Когда я шел по проходу, то если бы кто-нибудь догадался спросить меня «Что вам угодно?», то я бы ушел, но никто меня не удержал и я выстрелил два раза»[397].

Показания подсудимого полностью меняли картину преступления, воссозданную следствием. Как минимум требовалось отложить разбирательство и провести доследование. С другой стороны, надо было учитывать политическое положение. Крайне правые восприняли бы это как попытку спасти убийцу от возмездия. Любой суд оказался бы в сложной ситуации. Любой, но не военно-окружной. Высшие власти недаром возлагали надежды на судей из строевых офицеров, не искушенных в юридической казуистике. Военный суд рассудил просто. Факт преступления налицо, признание подсудимого имеется. Что же касается мотивов, то это второстепенное дело.

Тем не менее после вынесения смертного приговора было проведено некое подобие дополнительного расследования. Занимались этим не судебные органы. Допрос смертника, являвшийся, вообще-то говоря, небывалым прецедентом, проводил подполковник Иванов. На суде Богров уже назвал имена и клички анархистов, подтолкнувших его на преступление. Но жандармов интересовали подробности, и смертник охотно пошел им навстречу. Он опознал названных им лиц на фотографиях, хранившихся в полицейском архиве, а также высказал предположения о том, где скрываются анархисты. По своей воле Богров рассказал о двух тайниках с типографским шрифтом и оружием. Предсмертные показания Богрова чрезвычайно затруднили задачу его будущих защитников. Трудно было отрицать, что их герой продолжал выдавать товарищей, стоя на краю могилы. Ведь жандармский подполковник расспрашивал Богрова не ради праздного любопытства. Циркуляр о розыске названных им лиц немедленно был послан во все жандармские управления и охранные отделения.

«Господин, присланный из тюрьмы», был арестован через несколько дней после казни Богрова. Его звали Петр Лятковский. Когда его привезли в Киев, то случайно или намеренно поместили в ту же камеру Косого Копонира, которую занимал выдавший его Богров. Лятковский нашел на тюремном табурете письменное послание от своего предшественника: «Здесь сидел Богров – убийца Столыпина». На допросах Лятковский, что называется, работал под дурачка. На вопрос, знаком ли ему Богров, он с готовностью ответил, что знает его с детства. А когда у следователей загорелись глаза, невинно пояснил, что имеет в виду героя произведения Сергея Аксакова «Детские годы Багрова-внука». Что же касается Дмитрия Богрова, то Лятковский категорически отрицал знакомство с ним. Лятковского держали в тюрьме полгода, но, не добившись от него признания, выпустили на волю, а дело об анархистах прекратили.

Следователи упустили важную нить. После революции, когда Лятковскому уже не грозила виселица за подстрекательство к убийству, он приподнял завесу над тайной. Лятковский рассказал, что хорошо знал Богрова и действительно встречался с ним по просьбе товарищей после выхода из тюрьмы. Богров пожаловался собеседнику, что его подозревают в связях с охранкой. Лятковский холодно заметил, что единственный выход – это реабилитировать себя. «Так вот, пойти и сейчас же на перекрестке убить первого попавшегося городового? Это ли реабилитация?» – горько усмехнулся Богров, имея свои представления о реабилитации. На прощание он сказал Лятковскому, который писал позднее: «Осенью (1911 г.), как ему известно, будут в Киеве военные маневры, на которых будет Николай, а с ним, понятно, и Столыпин, до которого он предполагает до-браться через свою связь с киевским обществом. Вы и товарищи еще обо мне услышите»[398].

Итак, подтвердился первый пункт показаний Богрова на суде. Заключенные анархисты намекнули или потребовали от него очищения от подозрений. Не вызывает сомнения и появление «ревизионной комиссии» из Парижа. В свое время борисо-глебские максималисты совершили экспроприацию, проще говоря, ограбили купеческую лавку на 39 тыс. рублей. Часть взятой кассы попала в Киев, причем около 2 тыс. рублей было истрачено Богровым. Не надо думать, что он израсходовал деньги на личные нужды. В конце 1908 г. Богров отправил свой отчет в анархистский журнал «Бунтарь». Согласно отчету, деньги пошли на обычные революционные дела, связанные с закупкой браунингов и динамита. Желая добиться бухгалтерской точности, Богров солидно добавлял, что «единственный не подлежащий проверке пункт отчета, это «мелкие расходы» в сумме 27 рублей. Дело в том, что во время пребывания в Киеве из конспиративных условий нельзя было вести запись расходов»[399].

Проверка расходов на нелегальные цели всегда сопровождалась трудностями. Кто, например, мог определить, сколько денег пошло на устройство динамитной лаборатории, проваленной не без помощи того же Богрова? «Ревизионная комиссия» упирала на недостачу 520 рублей. После длительного торга Богров взял указанную сумму у отца и вернул анархистам, заметив, что фактически платит дважды. Если Богров надеялся, что все недоразумения с бывшими товарищами улажены, то он жестоко ошибался. Ибо в середине августа к нему домой пришел некий Степа.

Эта фигура не менее интересна, чем Николай Яковлевич или Нина Александровна. Богров знал его только по кличке, но картотека Департамента полиции хранила настоящее имя этого человека. Им был Вячеслав Виноградов, приговоренный к 15 годам каторги за убийство офицера и бежавший из Сибири за границу. У Богрова имелись все основания испугаться угрозы такого посланца парижских анархистов. Вот только угрожал ли Степа и, вообще, беседовал ли он с Богровым? Владимир Богров подчеркивал, что, судя по рассказу его брата, Степа якобы был у него 16 августа, т.е. до отъезда всех домашних из города: «Весь этот день мы провели дома совместно с Дмитрием Богровым. Посещение Степы не могло бы пройти для нас незамеченным».

Сведений, подтверждавших присутствие Виноградова в Киеве или даже в России, найти не удалось. Кстати, никто не знал, был ли он вообще в это время в Европе. Согласно агентурному сообщению за 1910 г., Степа собирался ехать в Южную Америку. Если бы Виноградов действовал по поручению «Буревестника», то почему эта группа хранила молчание после убийства Столыпина? Наконец, почему ни до, ни после революции об этом не рассказал сам Виноградов? В Киеве он словно возник из воздуха и бесследно растворился. Недаром Мушин, прекрасно ориентировавшийся в анархистской эмиграции, категорически заявил: «Рассказ о Виноградове – басня».

Не выдерживает критики признание Богрова, что он собирался стрелять в подполковника Кулябко. Слишком многим он говорил о Столыпине, чтобы можно было поверить в случайность покушения. Ради Кулябко не имело смысла заводить сложную интригу. Начальник охранного отделения был доступен секретному агенту в любое время. Богров мог встретиться с ним наедине на конспиративной квартире и спокойно скрыться после убийства.

В последних показаниях Богрова на суде и в камере смертников есть множество неувязок. Чем объяснить его показания, данные перед казнью? Его брат разгадывал этот ребус почти двадцать лет и, наконец, нашел, как ему показалось, ключ к тайне. По его словам, Дмитрий Богров стремился нанести максимальный ущерб ненавистному царскому режиму. Сам факт убийства секретным агентом Председателя Совета министров являлся грандиозным скандалом и серьезно подрывал престиж политической полиции. Ради этого убежденный революционер мог бы пожертвовать добрым именем в надежде на то, что оно будет восстановлено догадливыми потомками. Владимир Богров писал, что Дмитрий «решает поставить своим выступлением перед обществом проблему: «Террор или охрана». Для этой цели он искусственно переплетает роль революционера-анархиста с ролью сотрудника охранного отделения, выступая в одном лице в качестве обоих»[400].

При всей фантастичности эта версия имеет право на существование. Если бы революционеры захотели дискредитировать карательные органы, то лучшего способа, чем устройство террористического акта руками охранника, нельзя было придумать. Это мог быть достойный ответ на дело Азефа, подорвавшего престиж Боевой организации эсеров. Словно в подтверждение этой версии из консервативного лагеря раздавались голоса, что Богров спровоцировал «стрельбу по своим».

Более прозаически выглядит объяснение, что приговоренный к смерти поддался обольщению жандармов. Майский отводил роль коварного соблазнителя подполковнику Иванову и даже попытался представить, как шло искушение. «Приговор по вашему делу, – якобы говорил Иванов, – как вы знаете, подлежит конфирмации со стороны генерал-губернатора, а в этой стадии приговор может быть и изменен. Разумеется, при наличии оснований». Майский заключает: «Только при таких (или примерно таких) обстоятельствах и могло появиться показание Богрова от 10 сентября, зачеркнувшее в сознании современников и потомков жертвенность его подвига»[401]. Ошибка Майского заключалась в том, что он сделал свой вывод исключительно на основании протокола последнего допроса. Богров же поведал всю историю на заседании суда 9 сентября. Подполковнику Иванову не нужно было искушать узника. Он только записал сделанные днем раньше признания и дополнил их некоторыми подробностями.

Политический розыск в России существовал издавна. Однако его учреждения и методы претерпели значительные изменения за несколько веков. Когда-то несчастному, взятому в застенок по «слову и делу государеву», грозила дыба, горящие веники, обруч на голову или железные спицы. Еще в просвещенный век Екатерины II при упоминании Тайной экспедиции люди падали в обморок. В начале XIX в. пытки официально были запрещены. Богрову нечего было опасаться пыток. Теоретически на него могли оказать психологическое давление, но ни малейших намеков на это в деле нет. Он добровольно изменил линию поведения на суде и следствии, усложнив тем самым спор о том, был ли он пламенным революционером или запуганным провокатором. Но нельзя ограничиваться рассмотрением всего лишь двух версий. Может быть, Богровым руководили иные мотивы?

Мститель из черты оседлости?

Подсудимый назвал себя «Дмитрием Григорьевичем Богровым». Следственные протоколы и судебный приговор исправили эту ошибку, называя Богрова Мордкой Гершовым. Дело в том, что он родился в еврейской семье и считался исповедовавшим иудаизм. После того как было объявлено, что убийца Столыпина еврей, сотни тысяч людей испытали целую гамму чувств: от приступа ненависти до прилива панического страха. Трудно представить хотя бы отдаленное подобие такой реакции, если бы убийцей оказался представитель любого другого из сотни народов, населявших Российскую империю. Чтобы понять, почему так взбудоражила многих национальность Богрова, необходимо сказать несколько слов о еврейском вопросе и о том, что этот вопрос значил для Киева.

Евреи жили в Киеве со времени княжения Ярославичей. В 1113 г. взбунтовавшиеся горожане громили дома ростовщиков еврейской национальности. Но Киевская Русь знала несколько десятков, вряд ли несколько сотен еврейских семей. Основная масса евреев появилась на Украине, когда эти земли перешли под власть Речи Посполитой. Дед Дмитрия (Мордко) Богрова описал события XVII в. в историческом романе «Еврейский манускрипт». Одним из героев романа был Богдан Хмельницкий, за подвигами которого автор следил со смешанным чувством восхищения и ужаса, ибо единственное, в чем сходились запорожские казаки и польские паны, – так это в ненависти к евреям.

Гетман целовал крест на верность московскому государю, и вместе с Левобережной Украиной царь получил многочисленное еврейское население. В последующем неоднократно делались попытки изгнать евреев под любыми, порой курьезными, предлогами. Например, в 1736 г. Сенат постановил выселить всех евреев из Малороссии на том основании, что в одной из русских губерний некий капитан-лейтенант императорского флота был совращен в иудаизм и совершил обряд обрезания. Но в итоге еврейское население не уменьшалось, а росло за счет участия России в разделе Речи Посполитой. Много десятилетий спустя один русский вельможа сказал иностранному послу, что Россия сурово притесняла поляков, зато поляки сполна отомстили русским. «Чем же?» – спросил посол. «Они дали нам евреев», – печально ответил его собеседник.

Российские власти стремились ограничить места проживания евреев. Была установлена «черта еврейской оседлости», включавшая 10 польских, 15 русских, украинских и белорусских губерний, а также часть Курляндии. Евреи не допускались за черту оседлости, нарушителей по этапу водворяли на прежнее место. Внутри черты постепенно наслоилось множество ограничений. Как заведомые контрабандисты, евреи были отселены от пограничной полосы. Для них было закрыто большинство городов, а потом им запретили жить в сельской местности. В своем стремлении приобщить евреев к просвещению власти действовали методами Петра I. Одно время было запрещено ношение традиционной одежды и причесок, затем облагали пошлиной ермолки и пейсы. С другой стороны, евреев старались не допускать в средние и высшие учебные заведения. Им воспрещалось заниматься многими профессиями.

Евреи долго сохраняли средневековый уклад. Они жили замкнутыми общинами, подчинялись кагалу и выполняли указания раввинов. Предки Богрова принадлежали к теократической еврейской аристократии, в его роду по материнской линии были исключительно раввины. Прадед Богрова славился своей ученостью среди полтавских евреев. Он мог читать не только Талмуд, но и астрономические трактаты на древнееврейском языке. Соседи почитали его как человека святой жизни, и целое столетие спустя его могила посещалась местными обывателями. Евреи, когда надо было подчеркнуть чью-то праведность, говорили, что этот человек «не ведает образа монеты». Богров-дед по этому поводу добавлял, что таких евреев не встречал за всю жизнь. Действительно, основным занятием обитателей черты оседлости была торговля.

Умение торговать вырабатывалось тысячелетиями. Опыт был накоплен бесчисленными поколениями, прошедшими после второго изгнания по дорогам Римской империи, Испанского и Французского королевств, герцогств, царств и халифатов Европы и Востока. Добавим, что в аграрной России у евреев по малопонятным государственным соображениям отняли даже теоретическую возможность заниматься хлебопашеством. По первой российской переписи 1897 г., на 100 жителей империи приходилось менее 4 торговцев, тогда как на 100 евреев было 40 купцов, лавочников, посредников. В черте оседлости был явный переизбыток торгового люда, жестко конкурировавшего друг с другом. «Экономический журнал» описывал типичную лавочку черты оседлости: «Торгуют на 6 – 8 рублей в неделю, прибыли на 1 рубль в неделю, т.е. ровно столько, чтобы не умереть с голоду; торгуют женщины. Более доходная – кожевенная лавка, которая продает кожи многочисленным сапожникам на 40 – 50 рублей в неделю, выручая по 4 – 5 рублей прибыли; это уже местный торговый Крез».

Самым доходным считался питейный промысел. По данным 80-х гг. XIX в., в 15 губерниях черты оседлости евреям принадлежало 77,8% корчм, 67,5% шинков и 52,5% питейных домов. Прадед Дмитрия (Мордко) Богрова по отцовской линии торговал в винной лавке, а дед – Григорий Исаакович – поднялся на ступень выше, занявшись винными откупами.

Об этом человеке следует сказать особо. Дмитрий Богров говорил, что при знакомстве он представлялся как внук своего знаменитого деда. Григорий Богров воспитывался в строгих ортодоксальных правилах, изучал в хедере древнееврейский язык и корпел над схоластическими трактатами Талмуда. Втайне от родителей он выучил русский язык и, укрываясь в чулане, читал романы. «Ты пошел той опасной дорогой, которая ведет прямо в геенну, – отчитывал его меламед (учитель) в хедере. – Кто хочет остаться верным сыном веры праотцов наших, тот да убегает христиан и их обычаев». Юноша настойчиво рвался из местечковой среды и преуспел в этом. Он первым из Богровых стал гильдийным купцом и первым увидел жизнь за чертой оседлости, так как для богатых торговцев законы делали исключения. Он описал коммерческий Петербург: «При виде того миллионного рынка, который открывался во время откупных торгов в Сенате, где сотни тысяч и миллионы выигрывались и увеличивались в несколько минут, в нескольких лаконических словах, где баснословные суммы ежеминутно переходили из рук в руки, перебрасывались, как щепки, – голова моя закружилась»[402].

Григорий Богров признавал, что его захватило общее увлечение и он заразился страстью к наживе. Но эта страсть не подавила других интересов. Он неожиданно проявил себя в сфере, совершенно чуждой откупным операциям. Он написал автобиографическое сочинение «Записки еврея», которое высоко оценил Н.А. Некрасов. Произведение было напечатано в «Отечественных записках» и снискало успех среди русских читателей. Для образованных евреев «Записки» стали настольной книгой. В то же время ортодоксальных евреев возмутило сатирическое описание местечковой жизни, невежества раввинов и нелепых суеверий. На закате своих дней Григорий Богров принял православие, т.е. совершил, как и пророчили ему в детстве, смертный грех отступничества.

В записках Григория Богрова рассказано о том, с каким трудом он уговорил семью дать детям светское образование. Дети Григория Богрова никогда не ходили в хедер, которому он посвятил столько горьких страниц в своем произведении. Его сын Григорий Григорьевич Богров учился в университете и стал присяжным поверенным. Он поселился в Киеве, где помимо адвокатской практики занимался предпринимательством. В 1910 г. в Киеве официально проживало 50 792 еврея, что составляло 1/9 часть городского населения. Иным было соотношение в купеческой среде. 4896 купцов-евреев составляли 42% торговцев города. Среди них были негоцианты, ворочавшие миллионами, – Бродские, Гинзбурги, Ландау. Разумеется, Богровым было далеко до финансовых тузов, но их положение в торгово-промышленном Киеве было достаточно прочным.

Консервативный публицист М.О. Меньшиков, узнав, что убийца Столыпина приходится внуком писателю Богрову, заметил: «Чуть не полвека назад семья Мордки казалась обрусевшей до того, что приняла язык русский, веру русскую и казалась даже слившейся с Россией. Ничуть не бывало – следующее поколение вновь неудержимо потянуло в иудаизм»[403]. Действительно, потомки писателя Григория Богрова не последовали его примеру и только один внук – Владимир – стал выкрестом. Но вряд ли можно утверждать, что они вернулись в лоно иудаизма. Богров-дед как-то заметил: «Я в обширном смысле слова эмансипированный космополит». Это определение вполне применимо к молодому поколению Богровых. В их доме не соблюдали еврейских обычаев. Они были совершенно равнодушны к религии. Дмитрий (Мордко) Богров говорил на четырех языках, но не владел ни еврейским разговорным, ни древнееврейским.

Они могли бы совсем забыть о своем происхождении, если бы им постоянно об этом не напоминали. Богровых не касались полтысячи циркуляров, инструкций и разъяснений, которые регулировали жизнь евреев. Поскольку глава семьи имел высшее образование, он вместе с семьей имел право проживать вне черты оседлости. Но даже привилегированным евреям на каждом шагу приходилось сталкиваться с особым законодательством. Например, на Бибиковском бульваре, где находился дом Богровых, евреям разрешалось жить только на одной стороне, так как бульвар служил границей между двумя районами, в одном из которых лиц иудейской национальности не прописывали.

Недаром говорилось, что российские законы сделали бы жизнь невыносимой, если бы их исполнение не зависело от людей со всеми их слабостями и пороками. Нигде в стране не было столь распространено взяточничество, как в черте оседлости. Некоторые администраторы, даже не отличавшиеся прогрессивными взглядами, предлагали упразднить особое законодательство о евреях, поскольку оно способствовало коррупции низшего и среднего звена государственного аппарата. Ревизоры часто сталкивались с тем, что мелкие чиновники, причастные к разбору еврейских дел, содержат частные канцелярии и платят писцам из своего кармана больше, чем сами получают жалованья от казны.

На примере Дмитрия (Мордки) Богрова можно было убедиться в продажности чиновников. Он был принят в гимназию, а его товарищу, получившему такие же оценки, было отказано. Затем он поступил в Университет святого Владимира, в котором доля студентов-евреев по закону не должна была превышать 5%. На самом деле их было 18%. Какие-то должностные лица закрывали глаза на это нарушение. Кто-то освободил Богрова от военной службы. Вот ведь подмеченный многими парадокс – человек, не промахнувшийся в премьер-министра, имел освобождение… по слабости зрения.

Но были моменты, когда еврейское население не могло рассчитывать на подкупленных чиновников. Слово «погром» каждый еврей усваивал с детства. Массовые погромы прокатились в начале 80-х гг. XIX в. по городам России, в том числе и в Киеве. Еще мощнее была вторая волна погромов, обрушившаяся в октябре 1905 г. После известия о Манифесте 17 октября начались демонстрации под лозунгами «Да здравствует свобода!». Со здания городской думы были сбиты царские вензеля. Рассказывали, что какой-то еврей порвал портрет Николая II и, просунув голову в раму, кричал: «Теперь я государь!». Другие евреи обращались к русским со словами: «Мы, евреи, дали вам Бога. Дадим и царя».

Ответная реакция последовала незамедлительно. Видный политический деятель, уроженец Киева В.В. Шульгин вспоминал, как вокруг невесть откуда взявшихся ораторов начали собираться толпы народа: «Жиды царскую корону сбросили! Какое они имеют право? Что же, так им и позволим? Так и оставим? Нет, братцы, врешь». Возбужденная толпа бросилась на еврейские лавки и магазины, врывалась в дома евреев. Вопреки распространенному убеждению на улицу выплеснулась не только чернь. Торговые заведения, по словам газеты «Киевские новости», разбивали «мужчины разных возрастов и не только простые, но даже и в красных околышках (так называемых дворянских шапках), попадались солдаты в шинелях нараспашку и в сюртуках, ученики городских училищ и изредка встречались и гимназисты с ломами, среди женщин преобладал тип кухарок и торговок, но участвовали и дамы в шляпах и ротондах, нагруженные всяким магазинным товаром до смешного»[404].

За три дня в городе были убиты 68 и ранен 301 человек, разгромлено 1800 магазинов и квартир. «Что из себя представлял Крещатик, – писал очевидец, – я даже не могу вообразить. Это был какой-то ад, где все посмешалось и подверглось разгрому. Вся улица была в дорогих коврах, перьях; валялись рояли, чудные стоячие лампы, разбитые зеркала и домашняя утварь»[405]. Городские власти продемонстрировали полную бездеятельность. В отчете сенатора Е.О. Турау о киевском погроме отмечалось, что при виде полицмейстера громилы кричали «Ура!». Когда же он с револьвером кричал «Разойдись!», громилы ободряли друг друга: «Не бойся, дурак, это он в шутку»[406]. Безучастность властей имела объяснение. Они считали, что киевский погром являлся стихийным выражением вражды к удачливым евреям-торговцам.

Погромы грянули сразу после Манифеста 17 октября, возвестившего о гражданских свободах. Гнев толпы обрушился на врагов престол-отечества, независимо от их национальной принадлежности. И если евреев среди жертв было больше всех, то потому, что именно они в первую очередь ассоциировались с противниками режима. И среди простого народа, и в правящих сферах было распространено убеждение, что революция вдохновляется инородческими элементами. Николай II считал, что революционные партии содержатся на еврейские деньги и действуют исключительно в интересах евреев. Грубый антисемитизм был положен в основу программы Союза русского народа и Русского народного союза имени Михаила Архангела, возглавляемых А.И. Дубровиным и В.М. Пуришкевичем. По мнению черносотенцев и близких к ним правых сановников, все евреи, независимо от их имущественного положения, образования или политических симпатий, представляли собой сплоченную массу, враждебную Российскому государству.

Многие считали, что, пользуясь финансовым могуществом, евреи организовали всемирный заговор, суть которого раскрывалась в «Протоколах сионских мудрецов». Протоколы были впервые опубликованы редактором антисемитской газеты «Знамя» П.А. Крушеваном. «По всей Европе, а с помощью ее и на других континентах, мы должны создать брожение, раздоры и вражду». Когда народы будут истощены беспрестанными войнами, говорилось в «Протоколах», мировое господство евреев будет совсем близкой целью. «Необходимо достичь того, чтобы кроме нас во всех государствах были только массы пролетариата, несколько преданных нам миллионеров, полицейские и солдаты». Тогда тайное правительство выйдет из тени, все народы примут иудаизм и миром будет править «властелин из рода царя Давида», писалось в «Протоколах».

Истинное происхождение «Протоколов» неизвестно. Большинство серьезных исследователей видят в них грубую фальшивку, почти дословное переложение политического памфлета времен Наполеона III. Антисемиты называли «Протоколы» подлинными документами, похищенными из «тайных хранилищ сионской главной канцелярии» или выкраденными из кабинета Теодора Герцеля. Они указывали, что переживаемая Россией смута является лучшим доказательством дьявольского заговора. Крайне правые не уставали повторять, что во главе смуты стоят евреи.

После киевского покушения газета «Новое время» привела список участников предыдущих покушений на премьер-министра: Роза Рабинович, Лея Лапина, Карл Трауберг, Фейга Элькина, Лейба Либерман. Газета могла добавить Забелыпанского, взорвавшего себя на Аптекарском острове. Перечень имен подводил к мысли, что террористы-евреи давно охотились за Столыпиным и, наконец, одному из них удалось настичь намеченную жертву.

Широкое участие евреев в революционном движении неизбежно вытекало из особенности их положения в России. Сам Столыпин прекрасно понимал это. Осенью 1906 г. в беседе с редактором газеты «Россия» Сыромятниковым он говорил: «Евреи бросают бомбы? А вы знаете, в каких условиях живут они в Западном крае? Вы видели еврейскую бедноту? Если бы я жил в таких условиях, может быть, и я стал бы бросать бомбы»[407].

Киевское подполье наполовину состояло из евреев. В Киевском судебном округе 48,2% привлеченных по политическим делам были евреями. Анархистские группы комплектовались практически одними евреями. Они боролись с правительством и как анархисты, и как представители неравноправного национального меньшинства. В разговоре с Лазаревым Богров сказал: «Я еврей, и позвольте вам напомнить, что мы до сих пор живем под господством черносотенных вождей. Евреи никогда не забудут Крушеванов, Дубровиных, Пуришкевичей и тому подобных злодеев»[408].

Однако Председателя Совета министров нельзя было поставить в один ряд с политическими деятелями, сделавшими антисемитизм своим кредо. Если черносотенные газеты откровенно писали: «Жидов надо поставить в такие условия, чтобы они вымирали», то правительство, напротив, собиралось смягчить особое законодательство о евреях. Столыпин являлся прагматиком. Как помещик черты оседлости, он знал, что ограничительные правила, не достигая цели, вызывают раздражение еврейского населения. Глава правительства должен был учитывать, что российские подданные еврейской национальности пользовались поддержкой влиятельных соплеменников за рубежом. Жившей в кредит России нельзя было не принимать во внимание мнение Ротшильдов и других финансовых групп, напрямую связывавших предоставление займов с изменением политики по отношению к евреям.

Осенью 1906 г. Столыпин предложил министрам представить списки существующих ограничений для евреев и свои предложения о том, какие из них целесообразно отменить. Совет министров обсуждал данный вопрос на нескольких заседаниях и подготовил проект предложения. Особое законодательство не упразднялось, но кое-какие послабления правительство считало возможным допустить. Столыпин предполагал провести это решение высочайшим указом по статье 87. Но Николай II не выразил желания улучшить правовое положение евреев. Царь испытывал глубокую, почти инстинктивную неприязнь к евреям. Он возвратил журнал заседания Совета министров вместе со следующим письмом: «Задолго до предоставления его мне, могу сказать, и денно и нощно я мыслил и раздумывал о нем. Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя»[409]. Столыпин пытался переубедить царя и приводил юридические аргументы: «Исходя из начала гражданского равноправия, дарованного Манифестом 17 октября, евреи имеют законное основание домогаться полного равноправия», и практические соображения: «Я думал успокоить нереволюционную часть еврейства». Все было тщетно.

Как и предвидел Столыпин, нежелание смягчить ограничения привело к осложнениям во внутренней политике и на международной арене. Через несколько лет конгресс США под давлением еврейского лобби разорвал торговый договор с Россией. Если верить сведениям Зеньковского, премьер-министр не оставил мысли о предоставлении равноправия евреям. Он считал, что это окажет благотворное воздействие на экономику страны: «Как только евреям будут предоставлены все права, то сразу же образуется целый ряд крупных акционерных банков и предприятий для получения концессий по разработке и эксплуатации природных богатств России»[410].

Рядовые люди не были посвящены в закулисную политику. Богров не знал о нюансах позиции того или иного государственного деятеля. Но любому, кто интересовался политикой, было ясно, что отнюдь не премьер-министр являлся главным противником еврейского равноправия. Разумеется, мысли Богрова могли идти иным путем – примерно так, как об этом писал Александр Солженицын в «Августе четырнадцатого». В романе Богров признает, что Столыпин пока не сделал ничего плохого его соплеменникам. В то же время его политика не сулит ничего хорошего евреям: «Он слишком назойливо, открыто, вызывающе выставляет русские национальные интересы, русское правительство в Думе, русское государство. Он строит не вообще свободную страну, но национальную монархию».

Национальная идея была краеугольной для Столыпина. Он всегда подчеркивал, что русский народ (в его состав включались также украинцы и белорусы) является создателем государства и имеет все исторические права на первенствующую роль в империи. Столыпин последовательно выступал против сепаратистских тенденций. Жителям национальных окраин он давал следующий совет: «Станьте сначала на нашу точку зрения, признайте, что высшее благо – это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане, тогда вы сами назовете себя гражданами первого разряда и получите все права»[411].

Державные высказывания Столыпина вызывали раздражение не только у евреев. Ему грозила опасность со стороны польских революционных организаций. Финны помогали эсеровским боевым дружинам, базировавшимся на территории великого княжества и беспрепятственно совершавшим набеги на Петербург. Последние слова умиравшего Столыпина были о Финляндии. В покушениях на премьер-министра помимо евреев принимали участие русские, поляки, немцы, латыши.

Смерть Столыпина связывали также с событием, имевшим первоначально чисто местное значение, но вскоре получившим всероссийский и даже мировой резонанс. Речь идет о деле Бейлиса. В марте 1911 г. в пещере на окраине Киева было обнаружено тело 13-летнего ученика духовного училища Андрея Ющинского. Неизвестные преступники нанесли мальчику более 40 ран. Поскольку это произошло в канун еврейской Пасхи, вновь ожило старое суеверие, что иудеи похищают христианских детей и используют их кровь для религиозных церемоний. Сыскная полиция проявила полную беспомощность в расследовании кровавого преступления. Без всякого основания была арестована мать убитого. Потом ее отпустили, но взамен арестовали других родственников. Затем выпустили их всех, признав, что улики были сфабрикованы полицией. Черносотенцы упорно твердили, что полиция подкуплена настоящими преступниками. Фракция крайне правых вносила запросы в III Государственную думу, а киевские организации угрожали физической расправой еврейскому населению. Местным властям пришлось предупредить лидеров монархических союзов, что в случае беспорядков на национальной почве прибытие царя в Киев будет сорвано.

Недовольство черносотенцев выплескивалось на страницы газет. Главный орган союза русского народа – газета «Русское знамя» – публиковала такие вот предупреждения христианским детям: «Милые, болезные вы наши деточки, бойтесь и страшитесь вашего исконного врага, мучителя и детоубийцы, проклятого от Бога и людей – жида!»[412]

Наконец, полиция нашла «жида», о котором толковала черносотенная пресса. Начальник охранного отделения Кулябко арестовал приказчика кирпичного завода Менделя Бейлиса. Он был задержан как политически неблагонадежный. На самом деле это было предлогом. Подполковник Кулябко воспользовался чрезвычайными полномочиями по просьбе судебных властей, не имевших достаточных оснований для привлечения Бейлиса. В распоряжении следователей имелись показания троих детей, которые вроде бы видели, что за Андреем Ющинским погнался Бейлис и неизвестные евреи в странных черных мантиях. В начале августа двое детей скоропостижно скончались. Их смерть породила массу домыслов. Крайне правые уверяли, что евреи ликвидировали опасных свидетелей ритуального убийства. Лидеры монархических союзов взывали к властям, и в первую очередь к министру внутренних дел, с требованием распутать кошмарную историю. После киевского покушения «Русское знамя» писало, что Столыпин приказал расследовать загадочную смерть мальчика Ющинского и двух свидетелей. Евреи якобы не могли подкупить министра, как они подкупали местных чиновников. И тогда его решили устранить другим способом.

Если обратиться к фактам, то участие Столыпина в деле Бейлиса выглядело следующим образом. Министр внутренних дел не имел возможности знать обо всех уголовных преступлениях, совершавшихся в России. Но как только смерть мальчика оказалась в центре политической борьбы, Столыпин начал внимательно следить за ходом следствия. По просьбе министра юстиции И.Г. Щегловитова, являвшегося сторонником ритуальной версии, Столыпин направил в Киев двух опытных сыщиков. За несколько дней до гибели Столыпин заслушал объяснения прокурора киевской судебной палаты Г.Г. Чаплинского, убежденного в существовании изуверской еврейской секты. Однако нет никаких сведений о том, что сам Столыпин верил в ритуальный характер преступления. Его роль в этом деле была на удивление пассивной. Он явно самоустранился, не желая, с одной стороны, лишний раз раздражать крайне правых, а с другой стороны, понимая абсурдность средневекового обвинения в начале XX вв.

Некоторые черносотенные органы отводили Столыпину незавидную роль подсадной утки. Газета «Гроза» поведала своим читателям, что среди публики находился сообщник Богрова: «Жид надеялся, что, как и 1 марта, Государь по своему необычайному великодушию неосторожно подойдет к раненому Столыпину. Тогда наступал второй роковой момент, ибо «друг» Мордки в толпе получал возможность действовать»[413]. На допросе Богров признал, что у него возникла мысль убить Николая II, но он побоялся спровоцировать еврейский погром. «Он как еврей не считал себя вправе совершить такое деяние, которое вообще могло бы навлечь на евреев подобные последствия и вызвать стеснение их прав»[414]. Правда, подписать свои показания он отказался, мотивируя это тем, что правительство, узнав о его заявлении, будет удерживать евреев от террористических актов угрозой погромов. Таким образом, лично Николаю II покушение 1 сентября ничем не угрожало. Кстати, если бы Богров или его предполагаемый сообщник намеревался стрелять в царя, то он мог бы сделать это, не трогая Столыпина. От барьера, около которого стоял премьер-министр, до ложи генерал-губернатора было всего лишь несколько шагов. Своей версией «Гроза» неуклюже пыталась оправдать царя, который не пожелал или не нашел в себе мужества приблизиться к смертельно раненному министру.

Тема еврейского погрома звучит и в романе Александра Солженицына, когда он воссоздает внутренний монолог Богрова. Убеждая себя в необходимости убить Столыпина, террорист вспоминает, что не отомстил царскому правительству за киевский погром 1905 г. Однако нет сведений, что Богров горел жаждой мести. Погром его не затронул, так как родители предусмотрительно отправили детей за границу. О жертвах погрома он упомянул в разговоре с Лазаревым, но упомянул мельком, в числе других преступлений реакционной клики.

Непонятно также, почему объектом мести должен был стать Столыпин. Когда по России начались погромы, Столыпин был за пределами своей губернии. В Саратове погром продолжался два дня. Даже враги признавали, что положение изменилось после возвращения губернатора. Руководитель подпольной организации РСДРП В.П. Антонов писал: «По приезде Столыпина (он был в отпуске) 21 октября войска были приведены в действия и стали разгонять громил… Получилось впечатление, что погром прекращен Столыпиным…»[415] Антонов не преминул добавить, что на самом деле Столыпин являлся тайным организатором погрома. Но эту оценку надо списать на большевистские убеждения автора. По приказу губернатора войска открыли огонь и убили 3 и ранили 18 погромщиков. По сравнению с прямым пособничеством властей в других городах поведение Столыпина выглядело необычным. Шурин Столыпина одесский градоначальник Д.Б. Нейдгардт в те же дни издевательски отвечал депутации, умолявшей прекратить погром: «Ничего не могу поделать. Вы хотели свободы? Вот вам жидовская свобода!» Генерал-лейтенант Курлов, будучи минским губернатором, приказал дать залп не по погромщикам, а по еврейской толпе, в результате чего погибло 52 человека.

Наконец, странно было мстить за погром тем способом, который мог вызвать его повторение. Богров побоялся стрелять в царя, решив, что покушение на премьер-министра не повлечет серьезных эксцессов. Но его расчет был очень рискованным. Киев оказался буквально на волосок от межнационального конфликта. Состоятельные евреи в панике бежали из города. На вокзале творилось что-то невообразимое. На следующий день после покушения с маневров были отозваны три казачьих полка, которые разместили в Подоле. Делалось это не из симпатий к еврейскому населению, а в стремлении не допустить беспорядков в присутствии императора. Тем не менее крайне правые обрушили на представителей власти град упреков: такую бы расторопность и решительность чуть пораньше, глядишь, и удалось бы предотвратить покушение. В.Н. Коковцов, сменивший Столыпина на посту главы правительства, вспоминал упреки одного влиятельного правого деятеля: «Вот, Ваше превосходительство, представлявшийся прекрасный случай ответить на выстрел Богрова хорошеньким еврейским погромом, теперь пропал, потому что вы изволили вызвать войска для защиты евреев»[416].

Был ли Богров мстителем из черты оседлости или же его национальность не играла существенной роли в замысле? Ответ на этот вопрос он унес в могилу. Перед казнью убийце предложили встретиться с раввином. Он спросил, можно ли поговорить с ним наедине. Разрешение не было дано, и Богров отказался от встречи. Владимир Богров высказал предположение, что его брат хотел открыть раввину тайну своего преступления.

Глава 7

«Меня убьют чины охраны»

Однажды Столыпин то ли в шутку, то ли всерьез заметил: «Вот увидите, меня убьют, и убьют чины охраны». Эти слова забылись, как забываются тысячи других слов, и только выстрелы Богрова обнаружили их пророческий смысл. Нелегко понять мотивы преступления Богрова. Но гораздо труднее объяснить, как удалось осуществить одно из самых громких политических убийств XX в. Поражала легкость, с которой были сведены на нет все усилия по охране сановников. Казалось совершенно невероятным, что 24-летний осведомитель обманул опытных жандармов. Необъяснимым было само присутствие Богрова в театральном зале. И естественно возникал вопрос: не являлся ли он марионеткой в руках могущественных заговорщиков?

Расследование или заметание следов?

Убийцу Столыпина, в отличие от Освальда, судили. Но следствие и суд были столь же стремительными, как и поздняя мгновенная расправа с убийцей американского президента. Единственное заседание суда над Богровым проходило при закрытых дверях. Стенограмма судебного разбирательства не велась, потом ее пришлось воспроизводить. Родственники Столыпина обратились с просьбой отложить казнь убийцы до тщательного расследования всех обстоятельств покушения. Однако их ходатайство не было принято во внимание. Правда, в день вынесения приговора Николай II повелел «провести широкое и всестороннее расследование действий киевского охранного отделения в этом деле».

Сторонники погибшего премьер-министра были полны решимости добиться истины. На похоронах Столыпина между председателем III Государственной думы и министром юстиции произошла резкая стычка. М.В. Родзянко сказал, что если не будет проведено полное расследование, то Дума возьмется за это сама. И.Г. Щегловитов прореагировал: «Что это? Угроза?» «Нет, предупреждение», – последовал ответ. Вскоре в Думу внесли запросы депутаты от фракций националистов, октябристов и социал-демократов. При всем различии и верноподданнический запрос националистов, и лояльный – октябристов и антиправительственный – социал-демократов били в одну точку. Депутаты требовали раскрыть роль охранного отделения в киевском покушении. Министр внутренних дел (им был назначен А.А. Макаров) отвечал на запросы уклончиво, рекомендуя запастись терпением и дождаться окончания официального расследования.

Расследование было возложено на сенатора М.И. Трусевича, бывшего директора Департамента полиции. Трусевич лучше кого-либо из сенаторов мог разобраться в хитросплетениях охранного дела. Имелось еще одно немаловажное обстоятельство, о котором не говорили вслух, но наверняка имели в виду. Трусевич должен был расследовать деятельность тех, кто в свое время оттеснил его с первых ролей в Министерстве внутренних дел. Генерал Курлов вспоминал, что в начале 1909 г. Трусевич твердо рассчитывал занять освобождавшееся место товарища министра и самоуверенно обещал свое покровительство при назначении генерала на пост директора Департамента полиции. Курлов благодарил, еле сдерживая улыбку, так как точно знал, что вожделенный пост товарища министра в обход Трусевича предназначался ему. Когда об этом было объявлено, Трусевич не захотел ходить в подчиненных у нового начальника и выхлопотал себе место сенатора – своего рода почетную ссылку. Курлов подчеркивал: «Расследование было поручено Трусевичу, отношение которого ко мне Коковцов знал очень хорошо, чем были нарушены элементарные основы правосудия»[417].

Сенатор энергично принялся за дело. По докладу премьер-министра Коковцова был составлен императорский указ, разрешавший руководителю сенаторской ревизии получать сведения от всех государственных ведомств и требовать явки должностных лиц любого ранга. Комиссия Трусевича опросила десятки свидетелей. Протоколы их показаний вместе с другими документами заняли 24 пухлых тома. Через семь месяцев напряженной работы комиссия представила результаты. На папке темно-зеленого сафьяна золотыми буквами было вытеснено витиеватое название: «Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по Высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания Его Императорского Величества в г. Киеве в 1911 г.»[418].

В своем докладе Трусевич называл виновных: товарища министра Курлова, вице-директора Веригина, заведующего дворцовой охраной Спиридовича, начальника Киевского охранного отделения Кулябко. Сенатор констатировал: «Названные четыре лица допустили превышение и бездействие власти, имевшие весьма важные последствия». Бездействие, – потому что они не провели тщательного обсуждения легенды, которую дал Богров, и оставили ее без серьезной проверки. Превышение власти выражалось в том, что они, вопреки четким циркулярам, допустили на парадный спектакль секретного осведомителя. Трусевич подчеркивал, что Богров был вооружен и находился всего в шести шагах от генерал-губернаторской ложи. По мнению автора всеподданнейшего доклада, вина жандармов в первую очередь состояла в том, что они «создали непосредственную опасность для Священной Особы Вашего Императорского Величества» и только во вторую очередь в том, что превышение власти «повлекло лишение жизни Председателя Совета министров Столыпина».

Трусевич не поднимал вопроса о заговоре, ограничившись указанием на халатность полицейских чинов. Выводы его комиссии вызвали недоумение и разочарование. Воистину, гора породила мышь. Дальнейшие события вообще не укладывались ни в какие рамки. Вокруг доклада начались бюрократические игры. 1-й департамент Государственного совета, обсудив сообщение Трусевича, предложил всей четверке полицейских чинов представить письменные объяснения. Легче всего было оправдываться Веригину. Хотя на киевских торжествах вице-директор Департамента полиции вел себя полновластным хозяином, теперь, в ходе расследования, он сразу же вспомнил, что на него не возлагалось никаких официальных полномочий по охране сановников. На свидании с секретным агентом, утверждал вице-директор, он присутствовал в качестве постороннего лица. «Само приглашение меня, – пояснял Веригин, – не для определенного делового свидания, а просто «на обед», дает право утверждать, что подполковник Кулябко, показывая мне «интересного субъекта» – Богрова, не ожидал от меня каких-либо указаний и самое большее – желал дать мне материал для доклада моему начальнику»[419].

Такую же позицию пытался занять и полковник Спиридович. Он постоянно подчеркивал, что в его непосредственные обязанности входила лишь охрана царя. По этой части в Киеве все обошлось благополучно. Безопасность министров обеспечивали другие должностные лица. С них и спрос. Что же касается участия во встречах с Богровым, то из этого факта нельзя делать вывод, будто он, Спиридович, заведовал политическим розыском на киевских торжествах. Полковник даже позволил себе легкий сарказм: «…тогда надо признать, что я заведовал и всею охраной на железной дороге, ибо я присутствовал почти при всех докладах, делавшихся в пути генерал-лейтенанту Курлову офицерами жандармских железнодорожных управлений; в равной мере придется признать мое заведование и всею наружной полицией гг. Киева и Севастополя, ибо и при докладах полицмейстеров сих городов я почти всегда присутствовал»[420].

Генерал Курлов не мог откреститься от ответственности с той же легкостью, что его подчиненные. Ему-то охрана на торжествах была поручена вполне официально. В своем докладе Трусевич постарался показать, что человек, которому в свое время (в обход более достойных кандидатов) доверили руководство политической полицией, не понимал азов охранного дела. Он перечислил просчеты Курлова. Среди них были настоящие перлы. Например, выяснилось, что охранное отделение очень легко могло раскрыть обман Богрова. Один из филеров был хорошо знаком с прислугой Богровых и часто посещал их квартиру. Если бы ему поручили, он моментально выяснил бы, что в квартире нет никаких террористов.

Курлов недаром слыл опытным юристом. Он отвечал обвинителю, что командир корпуса жандармов не обязан знать знакомых филера провинциального охранного отделения. По поводу рекомендаций Трусевича он язвительно замечал: «Нельзя упускать из вида, что признаваемые неудовлетворительными меры принимались лицом, отвечающим за безопасность Его Императорского Величества, несущим массу обязанностей и делающим необходимые распоряжения в течение самого короткого времени, а рекомендуемые могли быть обсуждаемы при самых благоприятных условиях, в течение более чем половины года»[421].

Самую большую опасность для Курлова представляли откровения последнего члена четверки – подполковника Кулябко. Сразу после покушения у него сорвалось с языка признание, что приказ допустить Богрова в театр исходил от генерала. Во время расследования Курлов заявлял, что ничего не знал об этом, а если бы случайно узнал, то категорически запретил бы такое грубое нарушение инструкций. «Друзья» оказывали на Кулябко давление. В распоряжении следствия оказалось письмо Спиридовича жене Кулябко. Полковник угрожал: «Если меня посадят на скамью подсудимых, тогда и я вспомню, что у меня жена и ребенок, и отброшу я тогда всякую щепетильность и поставлю вопрос ребром о всей той конспирации, которую проводили относительно меня все 1 сентября. Хотели сделать без меня, ну и сделали, неважно только вышло»[422].

В конечном итоге Кулябко заставили взять назад свое признание. Бывший начальник охранного отделения заявил 1-му департаменту Государственного совета: «…сенатор Трусевич указывает, что я утверждал, что якобы генерал Курлов, Веригин и Спиридович знали о допуске Богрова в Купеческий сад и театр. Этого обстоятельства я не утверждал, а лишь высказывался предположительно»[423].

Государственный совет признал необходимым назначить предварительное следствие. Оно было поручено сенатору Н.З. Шульгину. Сенатор вновь опросил всех свидетелей, но, за исключением отдельных уточнений, не обнаружил ничего нового. Предварительное следствие подтвердило данные ревизии Трусевича. Докладчики Сената и Государственного совета П.А. Кемпе и Е.Ф. Турау высказались за предание суду всех обвиняемых, тогда как 6 из 11 членов 1-го департамента считали, что вина лежала исключительно на Кулябко. Только голос председательствовавшего А.А. Сабурова позволил принять решение о предании суду всей четверки. Обер-прокурор Сената приступил к составлению обвинительного акта. Газеты гадали о дате предстоящего громкого процесса над полицейскими чинами. В самом деле – было пора. После убийства Столыпина минуло полтора года. Но тут последовало неожиданное вмешательство царя.

Хотя неожиданным оно было только для людей, далеких от придворных интриг. Внимательные наблюдатели могли отметить странное отношение Николая II к гибели своего министра. Уже говорилось, что он не подошел к раненому премьеру. Царь не изменил программу торжеств, в частности не отказался от увеселительной поездки в Чернигов. Один раз он заехал в больницу, но не захотел пройти к постели умирающего. Придворные шептались, что Николай II нашел бестактными слова жены Столыпина: «Ваше Величество, Сусанины не перевелись на Руси». Отбывая на отдых в Ливадию, царь не пожелал задержаться на один день, чтобы присутствовать на похоронах Председателя Совета министров. Через некоторое время Коковцов в беседе с императрицей с сожалением упомянул о своем предшественнике. Александра Федоровна оборвала его: «Верьте мне, не надо так жалеть, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять»[424].

В январе 1913 г. Николай II повелел прекратить дело в отношении троих обвиняемых. Четвертый – подполковник Кулябко – был осужден на 16 месяцев. По высочайшему повелению этот срок был сокращен до 4 месяцев. Коковцов был до глубины души потрясен этим решением и пытался отговорить царя: «Вашим решением Вы закрываете самую возможность пролить полный свет на это темное дело, что могло дать только окончательное следствие, назначенное Сенатом, и Бог знает, не раскрыло ли бы оно нечто большее, нежели преступную небрежность, по крайней мере, со стороны генерала Курлова»[425]. Николай II ответил, что ему, быть может, не следовало поддаваться чувству жалости, но он уже объявил о помиловании полковнику Спиридовичу и не возьмет назад свое слово. На благодарственной телеграмме Курлова царь написал: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова я никогда не сомневался».

Ясно, что высшие власти стремились любой ценой замять неприятное дело. Прецеденты подобного рода имелись. Чтобы понять, как это происходило и кому было выгодно, необходимо нарушить хронологическое изложение и вернуться в те годы, когда Столыпин был живым и здоровым. Столыпину пришлось приложить немало усилий, чтобы закрыть расследование о покушении на бывшего премьер-министра Витте.

Этот выдающийся предшественник Столыпина заключил мир после неудачной Русско-японской войны и возглавил правительство в обстановке всеобщей паники. По его настоянию Николай II поставил свою подпись под Манифестом 17 октября. За время пребывания Витте у власти было подавлено вооруженное восстание в Москве, посланы карательные поезда в Сибирь. Неудивительно, что царского министра ненавидели революционеры. Но еще больше невзлюбили Витте крайне правые. Как только миновала непосредственная опасность, ближайшее окружение царя предпочло забыть о своей панике. Генералы, втянувшие Россию в войну и разделявшие ответственность за поражение, громко выражали недовольство Портсмутским миром. Они иронически называли Витте графом Полусахалинским, намекая на уступку японцам Южного Сахалина. Придворные утверждали, что Витте обманул царя и вырвал у него губительный для страны манифест. Особенно неистовствовали черносотенцы. Для них царский министр являлся едва ли не руководителем русской революции. Председатель Союза русского народа Дубровин буквально впадал в бешенство при одном упоминании имени Витте. В апреле 1906 г. Витте подал в отставку и уехал за границу.

В России он появился уже после назначения Столыпина. Отставной государственный деятель по-прежнему вызывал опасения у крайне правых. Граф А.А. Будберг предостерегал царя: «Пускать его на нашу политическую арену безусловно нельзя; ведь вы его сами знаете: кого он не купит рублем, он купит лестью, начнет интриговать хотя бы в Государственном совете – и этого совершенно довольно. Наконец, Столыпин в этом отношении провинциал, он не знает, как Витте опасен, и его Витте обойдет, оседлает или под шумок будет против него работать»[426].

От предупреждений противники Витте перешли к действиям. 29 января 1907 г. в печных трубах дома графа Витте были обнаружены две бомбы с часовым механизмом. Специалисты с первого взгляда определили, что «адские машины» изготовлены не революционерами. Но тайная полиция предпочла помалкивать, и, как выяснилось через полгода, далеко не случайно. Летом 1907 г. партия эсеров выпустила прокламацию с исповедью молодого рабочего В.Д. Федорова, который вместе со своим товарищем А.С. Степановым подложил бомбы. Непосредственные исполнители думали, что действуют по заданию эсеров-максималистов. В этом их уверил некий А.Е. Казанцев, на самом деле являвшийся черносотенцем. Он поддерживал тесные связи с охранкой, по его доносам производились аресты в Москве и Петербурге. Казанцеву удалось ввести в заблуждение Федорова и подбить его на несколько преступлений. В конце концов обманутый рабочий понял, что стал игрушкой в руках черной сотни и охранного отделения. 27 мая 1907 г., во время подготовки бомбы для вторичного покушения на Витте, Казанцев был убит Федоровым. Убийца покаялся перед эсерами, поспешившими предать гласности его признания.

В 1909 г. вскрылись дополнительные подробности. О них рассказал А.И. Пруссаков, секретарь газеты «Русское знамя» и ближайший помощник председателя Совета русского народа Дубровина. Оказалось, что лидер крайне правых приказал незадолго до покушения раздобыть план дома графа Витте, намекнув, что это поручение «августейшей особы». Таким образом, судебные инстанции имели все данные о преступлении. Однако прошло три с половиной года, а следствие не продвинулось ни на шаг. По этому поводу между Витте и Столыпиным завязалась переписка[427].

В мае 1910 г. Витте направил Столыпину письмо. Выражаю надежду, писал он, что «Вы примете меры к прекращению террористической и провокационной деятельности тайных организаций, служащих одновременно и правительству, и политическим партиям, руководимых лицами, состоящими на государственной службе, и снабжаемых «темными» деньгами, и этим избавите и других государственных деятелей от того тяжелого положения, в которое я был поставлен». Премьер-министр поручил составить ответ вице-директору Департамента полиции С.П. Белецкому. Полицейский чиновник вспоминал: «Приходилось извилистым образом выдумывать ответы, которые имели значение отписки, но тонкой отписки, ни два, ни полтора, что называется»[428]. «Тонкую» отписку обкатывали семь месяцев. В ней за подписью Столыпина утверждалось, что председатель Союза русского народа оболган клеветниками, а Казанцев занимался сыском в качестве «идейного добровольца», следовательно, полиция не может нести ответственность за его деятельность.

Это было грубой ложью. Тогдашний начальник Петербургского охранного отделения А.В. Герасимов признавал: «В записной книжке Казанцева имелись адреса конспиративных квартир Московского охранного отделения. Не было сомнения, что и динамит получен оттуда же и что все предприятие организовано с ведома начальника этого отделения полковника Климовича. Все эти данные были мною собраны и препровождены в Департамент полиции, где они и были похоронены»[429]. Витте потребовал независимого сенаторского расследования. По ходу полемики непростые отношения бывшего и действующего премьер-министров обострились до предела. При личной встрече они обменялись взаимными оскорблениями, после чего уже никогда не разговаривали друг с другом.

Столыпин с раздражением писал министру юстиции по поводу Витте: «В новую с ним переписку я вступать не хочу и отвечать ему не буду. Но пора положить конец этой комедии. Поэтому я полагаю составить по этому делу журнал Совета министров, изложить в нем просьбу графа о сенаторской ревизии… и пускай резолюция Его Величества поставит, наконец, на этом деле точку». Премьер-министр сделал хитрый ход. Зная враждебное отношение Николая II к отставному министру, нетрудно было предугадать его реакцию. И 23 февраля 1911 г. царь наложил резолюцию: «Никаких неправильностей в действиях властей административных, судебных и полицейских я не усматриваю. Дело это считаю законченным».

В истории покушения на Витте следует выделить некоторые моменты, способные пролить свет на убийство в Киеве. Прежде всего, заговорщиков не остановило высокое положение графа Витте. Он был неугоден и внушал страх придворным кругам. Это настроение быстро уловили организаторы террористического акта в лице черносотенцев и секретных агентов охранного отделения. Необходимо подчеркнуть, что непосредственное исполнение было возложено на молодых людей, полагавших, что они действуют в интересах революции, а на самом деле являвшихся пешками в чужой игре. Наконец, высшие власти сделали все, чтобы скрыть нити заговора. Граф Витте словно предсказывал судьбу Столыпина, когда написал ему следующее: «Главные и истинные виновники двукратного покушения на жизнь вашего предместника по званию Председателя Совета министров не предстали на суде не потому, что их не могли обнаружить, а потому, что правительственные органы обнаружить их и судить не желали».

Придворные интриги

Разумеется, между автором Манифеста 17 октября 1905 г. и инициатором государственного переворота 3 июня 1907 г. была существенная разница. Если Витте в определенных кругах считался «красным» или либералом, то Столыпина никак нельзя было зачислить в эту категорию. Крайне правые долго видели в первом министре своего единомышленника. Дубровин и Пуришкевич часами просиживали в его приемной. Они выпрашивали у правительства субсидии на поддержку своих союзов, а потом с завистью подсчитывали, кому удалось «сорвать со Столыпина» самый большой куш. Черносотенцы с восторгом встретили 3 июня 1907 г. и считали переворот выдающейся заслугой премьер-министра перед русским народом.

Но с этого момента дороги крайне правых и правительства стали постепенно расходиться. Будучи убежденным монархистом, Столыпин считал нереальным реставрацию неограниченного самодержавия. Лучше всего он выразил свои взгляды в ответе на письмо одного консервативного публициста, предлагавшего вернуться к прежним порядкам: «Все эти прекрасные теоретические рассуждения, – написал Столыпин, – на практике оказались бы злостной провокацией и началом новой революции»[430]. Понимание неизбежности перемен не покидало его даже в самые черные дни. Характерный эпизод произошел сразу после взрыва на Аптекарском острове. Одним из первых на разрушенную дачу примчался Дубровин, врач по профессии и доктор медицины. Он промыл ссадины министру. Когда Столыпин увидел, что ему помогает председатель Союза русского народа, то произнес, глядя на груду развалин: «А все-таки им не сорвать реформ!»

Через некоторое время черносотенцы поняли, что для Столыпина реформы – это отнюдь не пустые разговоры. Они начали критиковать правительство поначалу осторожно, а потом все смелее и смелее. Уже в 1907 г. «Русское знамя» сетовало на мягкость наказаний: «Всякий раз, когда попадается какой-нибудь крупный революционер, начинаются хлопоты о его спасении, и П.А. Столыпин уступает. Да, при нынешнем первом министре вешают только мелких русских воришек, а с главными деятелями революции церемонятся»[431].

Часть черносотенцев с опаской отнеслась к разрушению крестьянской общины. Откровенная речь Председателя Совета министров, провозгласившего «ставку на сильных», вызвала в черносотенской прессе поток статей под названием «Кулачное право», «Организованное мироедство» и т.п. «В сознании народа, – восклицало «Русское знамя», – царь не может быть царем кулаков». Черносотенный лагерь не был единым. Так называемое «обновленческое» движение продолжало сотрудничать с премьер-министром, хотя все чаще проявляло недовольство его конституционным курсом. Из среды черносотенцев выделилось экстремистское крыло во главе с Дубровиным. В свое время для них врагом номер один являлся Витте. Теперь его место занял Столыпин. По свидетельству уже упоминавшегося Пруссакова, на заседаниях Главного совета Союза русского народа заводили разговоры о том, что надо поскорее физически устранить Столыпина.

Как обычно, черносотенцы более резко и откровенно выражали мнение, которое успело сложиться при императорском дворе. Совсем недавно Николай II восторженно отзывался об энергичном губернаторе, а потом министре. После взрыва на Аптекарском острове царь говорил, что у них с премьер-министром есть что-то «родственное», а при дворе повторяли заклинание: «Лишь бы Столыпин остался жив». Но очень скоро наступило охлаждение. При дворе умели предавать забвению неприятные факты. Так, в 1906 г. Николай II уже не вспоминал о панике 1905 г. и объяснял придворным, что все было тихо и спокойно, но вот приехал из Портсмута Витте и начались забастовки. Точно так же в 1909 г. царь поразил Столыпина словами, что никакой революции вообще не было, а отдельные беспорядки были допущены из-за отсутствия распорядительных градоначальников. Возвращаясь из царской резиденции, Столыпин горько прокомментировал это высказывание: «Как скоро он забыл обо всех пережитых опасностях и о том, как много сделано, чтобы их устранить, чтобы вывести страну из того тяжелого состояния, в котором она находилась»[432].

При таких настроениях столыпинская программа преобразований казалась совсем ненужной. Аграрная реформа шла, поскольку была начата в революционную пору. Что же касается других реформ, то их инициаторам пришлось столкнуться с сопротивлением консервативных кругов. Столыпин постарался максимально учесть дворянские интересы. Беда заключалась в том, что помещики и бюрократия не собирались жертвовать даже частью привилегий ради сохранения своего положения в будущем. Начиная с 1909 г. борьба между твердолобыми консерваторами и умеренными реформаторами в правительственных кругах не прекращалась ни на мгновение.

В марте 1911 г., т.е. за пять месяцев до киевского покушения, произошло особенно резкое столкновение. Поводом стал сравнительно незначительный законопроект о введении земства в шести западных губерниях. Правительство рассматривало проект как одно из звеньев местной реформы. Оно постаралось удовлетворить сразу несколько политических группировок. С одной стороны, законопроект предусматривал выборы по национальным куриям, что ослабляло польское влияние в местных органах и импонировало сторонникам великодержавной политики. С другой стороны, законопроект уменьшал избирательный ценз, что отдавало мелкую земскую единицу в руки зажиточных хуторян. Приманка в форме национальных курий не отвлекла консерваторов от понижения ценза. Для крупных землевладельцев польские помещики оказались предпочтительнее русских крестьян.

Голосование по проекту в Государственном совете было назначено на 4 марта 1911 г. Столыпин чувствовал себя совершенно спокойно и уверял министров, что члены Государственного совета примут законопроект. Секретная агентура министра внутренних дел оказалась не на высоте. Иначе ему бы доложили, что перед голосованием состоялось экстренное совещание правой группы Государственного совета. В.Ф. Трепов (брат киевского генерал-губернатора Ф.Ф. Трепова) и бывший министр внутренних дел П.Н. Дурново передали сановникам разрешение Николая II «голосовать по совести». По сигналу из Царского Села члены Государственного совета провалили законопроект. Когда огласили результаты голосования, Столыпин мертвенно побледнел и, не проронив ни слова, покинул зал заседаний. Искушенный политик понимал, что это не мелкая неудача. Речь шла о недовольстве всем политическим курсом, неприятии реформ. На следующий день Столыпин вручил царю прошение об отставке.

Николай II был готов расстаться с премьер-министром. По всей видимости, инспирированная им интрига в Государственном совете как раз должна была заставить уйти в отставку слишком властного и независимого главу правительства. Но у Столыпина имелись влиятельные союзники. Националисты в Государственной думе прямо говорили, что старцам из Государственного совета необходим продолжительный отпуск для «поправления» здоровья, расстроенного непосильными законотворческими трудами. Сторону премьер-министра заняли некоторые представители царствующего дома. Рассказывали, что Столыпин столкнулся с Николаем II на пороге кабинета вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Царь, опустив глаза, проскользнул мимо Столыпина, словно напроказивший школьник. Так или иначе, но Николай II не решился принять отставку. Он согласился с условиями Столыпина. По словам видного деятеля фракции октябристов С.И. Шидловского, премьер-министр заставил царя записать эти условия на бумаге и отдать ему во избежание дальнейших недоразумений.

12 марта 1911 г. один из лидеров правых – председатель Постоянного совета объединенного дворянства граф А.А. Бобринский с грустью констатировал: «Закончился кризис огромным, неслыханным триумфом Столыпина». Участники интриги Трепов и Дурново узнали из газет, что они без всякой просьбы «всемилостивейше уволены в заграничный отпуск». Премьер-министр не удовлетворился изгнанием соперников. Одним махом он перечеркнул результаты голосования. Обе законодательные палаты были распущены на три дня. Во время искусственного перерыва западное земство было введено по статье 87. «Слава победителю!» – откликнулась дружественная Столыпину пресса.

Однако эта победа обернулась тяжким поражением. Демонстративное пренебрежение к российской конституции поставило точку на контактах Столыпина с умеренной оппозицией. Чем призрачнее были права законодательных учреждений, тем ревнивее относились к их соблюдению депутаты. Премьер-министр в очередной раз обошелся без законодателей. Поэтому от него отвернулись даже октябристы, которые раньше считались его союзниками.

Понятно, что черносотенцы встали горой за изгнанных крайне правых сановников. И все же самым опасным было недовольство царя. Витте, внимательно следивший за промахами своего противника, злорадно писал: «Государь не мог простить Столыпину того издевательства, которое он над ним совершил, представив ему свою отставку вместе с кондициями, и хотя тогда Его Величество эти кондиции принял и отставку вернул, но еще перед выездом в Киев на одном из докладов государь по окончании доклада сказал ему: «А для вас, Петр Аркадьевич, я готовлю другое назначение»[433].

До Столыпина доходили слухи, что крайне правые жаждут реванша. Говорили, что на сей раз премьер-министру будет уготована почетная отставка. Его отправят подальше от столицы – наместником на Кавказ или послом во Францию. В Киеве по поведению придворной толпы, обычно раболепной перед сильными мира сего, опытный взгляд мог безошибочно определить, что премьер-министр попал в опалу. Адъютант Столыпина припоминал: «Что меня особенно поразило – это полное отсутствие всякой заботливости о Председателе Совета министров и шефе жандармов. Доходило до того, что его вещи с вокзала удалось с большим трудом доставить на квартиру в генерал-губернаторский дом»[434].

Среди прибывших на киевские торжества был человек, не состоявший в придворной свите. И хотя его влияние достигло апогея значительно позже, он уже в 1911 г. значил больше, чем любой из полутора тысяч камергеров, камер-юнкеров, флигель-адъютантов, фрейлин или «портретных» дам. Речь идет о Григории Распутине. Между ним и Столыпиным отношения не сложились. По своей натуре Столыпин был чужд мистицизму. Его беспокоили не пророчества сибирского старца, а то, что безграмотный мужик, окруженный темными субъектами, дискредитировал царскую чету и престиж монархии. Распутин побывал на приеме у премьер-министра. После его ухода Столыпин сказал, что с этим хитрым мужичком придется изрядно повозиться. По приказу министра были собраны сведения о пьяных оргиях старца. Представив Николаю II компрометирующие материалы, Столыпин надеялся выдворить Распутина. Ближайший помощник Столыпина по аграрной реформе Кривошеин вспоминал, что он неоднократно предупреждал министра: «Вы сильный, талантливый человек, вы многое можете сделать, но предостерегаю, предостерегаю вас: не боритесь с Распутиным и его приятелями, на этом вы сломаетесь. Он моего совета не послушал, и вот результат»[435].

Председателю Совета министров не удалось удалить юродивого старца. Зато старец задумал убрать Председателя Совета министров. Перед поездкой в Киев Распутин заехал в Нижний Новгород и встретился с губернатором А.Н. Хвостовым, зарекомендовавшим себя человеком крайне правых взглядов и состоявшим в Союзе русского народа. Хвостов описывал следующую сцену. Прямо с порога Распутин предложил ему пост министра внутренних дел. Губернатор недоверчиво отнесся к мужику, говорившему от имени царя. Впоследствии он убедился в огромном влиянии старца, но при первой встрече, по словам самого Хвостова, он «на прощание сказал Распутину, что, если бы царю я понадобился, так он сам бы сделал мне это предложение, вызвав меня к себе или подняв об этом вопрос при последнем моем личном докладе, а что рассматривать его, Распутина, как генерал-адъютанта, посланного мне царем с таким поручением, я не могу»[436].

По другим сведениям, нижегородский губернатор был далеко не столь категоричным. Он поинтересовался, как ему могут предлагать пост, который занимает Столыпин. На это Распутин ответил приблизительно следующее: «Эка невидаль! Сегодня Столыпин есть, завтра его не будет». Сговор не состоялся. Старец телеграфировал в царскую резиденцию, что Хвостов «не гож» – молод и горяч. Но на этом связь Хвостова и Распутина не прервалась. Через несколько лет Хвостов занял пост министра внутренних дел благодаря Распутину, а потом вынужден был уйти в отставку также из-за Распутина. Но это уже другая история. Важно то, что примерно за неделю до покушения на Столыпина старец подбирал ему замену.

Более того, Распутин прямо предрекал не только смещение, но и скорую гибель премьер-министра. Националист Шульгин передавал рассказ чиновника, которому довелось сопровождать Распутина на киевских торжествах. Когда мимо Распутина проезжал экипаж Столыпина, «так он, Григорий Ефимович, вдруг затрясся весь… «Смерть за ним! Смерть за ним едет! За Петром, за ним…»[437]. После покушения на Столыпина влияние старца явно усилилось. Хозяйка аристократического салона А.В. Богданович, находившаяся в курсе всех последних сплетен, отмечала в своем дневнике: «Мельком слышала рассказ, что Распутин был у царицы в Киеве, был ею вызван из Петербурга. Боже! Это что-то умопомрачительное! Это поистине кошмарно, что творится вокруг бедного царя. Царь едет в Чернигов, в это время царица принимает Распутина и, того гляди, вызывала этого мужика для совета, как заместить Столыпина, убитого не кем иным, как охраной»[438].

Можно скептически отнестись к пророчеству Распутина. Рассказы о сверхъестественных способностях старца по большей части возникали задним числом. Вряд ли можно согласиться с предположением брата погибшего министра А.А. Столыпина, что душой интриги являлся Распутин и что чуть ли не он лично загипнотизировал Богрова[439]. Однако старец, обычным для него загадочным языком, говорил то, что хотело слышать ближайшее царское окружение. По его предсказаниям можно было судить о настроениях придворных кругов.

Охранка и охранники

О подозрениях в отношении охраны Столыпина говорили многие. Наиболее последовательным обвинителем был один из лидеров октябристов А.И. Гучков. Его интерес к подоплеке покушения был не случайным. Со Столыпиным его связывали дружеские, хотя и не ровные отношения. Весной 1911 г. Гучков демонстративно ушел с поста председателя III Государственной думы в знак протеста против трехдневного роспуска законодательных палат. Он откровенно заявил премьер-министру, что тот совершил политическое харакири.

Убийство Столыпина заставило забыть о всех разногласиях. Возвратившись с похорон, Гучков сказал членам ЦК партии октябристов, что невозможно разобрать, кто убил премьер-министра: революционеры или охранка. Для себя Гучков решил этот вопрос однозначно. На заседании Государственной думы он бросил обвинение в адрес охранников: «Для этой банды существовали только соображения карьеры, интересы личного благосостояния, расчеты корысти. Это были крупные бандиты, «жадной толпою стоящие», но с подкладкой мелких мошенников. И когда они увидели, что их распознали, когда они почувствовали, что им наступают на хвост, что стали остригать их когти, стали проверять их ресторанные счета, то они предоставили событиям идти своим естественным течением»[440]. Лидер октябристов намекал, что жандармы не вмешались в «естественное течение», т.е. не предотвратили покушение. Он не назвал поименно членов банды, но они-то сразу поняли, о ком идет речь. Полковник Спиридович даже потребовал, чтобы начальство разрешило ему вызвать Гучкова на дуэль.

Свое предположение о причастности охраны и ее высокопоставленных покровителей Гучков повторил два десятилетия спустя в эмиграции. Тяжелобольным он диктовал последние воспоминания: «До сих пор я склонен думать, что убийство Столыпина произошло, во всяком случае, при попустительстве высокопоставленных лиц. Не знали, как отделаться от Столыпина. Просто удалить его без серьезного повода не решались… Между тем врагов у Столыпина среди чиновников и придворных было много. А тут еще он назначил ревизию секретных фондов Департамента полиции. Так как революционеры в это время пытались организовать ряд покушений на его жизнь, то и решили не мешать»[441].

Далеко не вся эмиграция разделяла выводы Гучкова. Уже в 80-х гг. А. Серебренников, собравший материалы о киевском покушении, указывал на политическую окраску этой версии: «Леволиберальная оппозиция выдвинула ложное фактически, но для пропаганды эффективное решение «загадки Богрова», будто бы убить Столыпина ему, Богрову, поручила охранка, выполняя, в свою очередь, задание то ли придворных кругов, то ли самого царя»[442]. Эта оценка отчасти справедлива, хотя Гучкова нельзя отнести к левым либералам.

Версия о причастности жандармов к организации покушения длительное время не находила отклика в советской историографии. Струмилло называл ее «обывательской». Впервые о ней серьезно заговорил А.Я. Аврех. Он оговорился, что в пользу данной гипотезы говорят только косвенные улики, но в то же время считал совершенно ясным, что «матерые жандармские волки» сразу раскусили неуклюжую уловку Богрова. «Гениальным полицейским нюхом Курлов и К° учуяли, что неожиданный приход Богрова является тем неповторимым случаем, который могут упустить только дураки и растяпы. Они отлично знали, что предвосхищают желание двора и камарильи избавиться от Столыпина. Риск, конечно, был, но игра стоила свеч»[443].

Интригующая гипотеза проникла в художественную литературу. Фантазия писателя В. Понизовского воссоздавала мысли и диалоги персонажей киевской трагедии. В его романе дворцовый комендант В.А. Дедюлин намекает П.Г. Курлову, что кроме Столыпина есть люди, более достойные поста министра внутренних дел. Курлов организует убийство, но дворцовый комендант делает вид, что ничего не обещал: «У Павла Григорьевича перед глазами поплыли круги: «Обмишурили! Использовали и предали!»[444]

Еще круче сюжет в книге В.М. Жухрая. На необходимость устранения премьер-министра намекает сам Николай II. Полковник Спиридович решает воспользоваться тем, что Муравьев и Богров готовят террористический акт. По ходу дела он велит Кулябко убить Муравьева, а сам изготавливает фальшивые материалы о службе Богрова в охранном отделении: «Ведь в качестве тайного агента Богрова можно будет допустить во все охраняемые места!»[445] Но загвоздка в том, что секретным агентам как раз запрещался доступ в подобные места. Впрочем, в данном случае, когда автор выдумывает не только диалоги, но и документы, серьезную дискуссию вести не приходится.

Оставим в стороне художественный вымысел и обратимся к фактам. Прежде всего возникает вопрос: что могло заставить командира корпуса жандармов вступить в заговор против шефа жандармов? В своих эмигрантских мемуарах Курлов писал о том, что всю жизнь был «под обаятельным влиянием» личности Столыпина. Как раз неумеренная похвала и постоянное подчеркивание личной преданности премьер-министру, по мнению историка Авреха, являлись самым веским доказательством участия Курлова в заговоре. Дело в том, что недружелюбные отношения между министром и товарищем министра были общеизвестным фактом.

Курлов не скрывал свою приверженность крайне правым идеям. Он поддерживал тесные связи с лидерами монархических союзов. Генерал брал займы у купчихи Е.А. Полубояриновой – казначея Союза русского народа, деятельницы дубровинского направления. Такой человек мог оказаться в составе правительства только потому, что над премьер-министром стоял царь. Столыпин говорил дочери Марии, что Курлов – единственный заместитель, назначенный против его воли. Он признавался, что у него не лежит сердце к Курлову, хотя за последнее время тот стал «более преданным».

В этом Столыпин сильно заблуждался. Товарищ министра плел сложные интриги. Приведем только один эпизод. Ярым врагом премьер-министра был иеромонах Илиодор – крайне правый деятель, вышедший из повиновения светским и духовным властям. В Царицыне его силами центром черносотенной пропаганды стал Свято-Духовский монастырь. Весной 1911 г. церковного мятежника удалось изолировать. Курлов поручился саратовскому губернатору П.П. Стремоухову (Царицын входил в его губернию), что иеромонах находится под надежным караулом. Но через несколько дней Илиодор сбежал. К нему начали стекаться толпы фанатичных поклонников. В своих проповедях Илиодор называл царских министров жидомасонами и требовал еженедельно драть их розгами, а Столыпина, как самого опасного, пороть по средам и пятницам, дабы помнил постные дни.

Курлов от имени министра телеграфировал распоряжение арестовать Илиодора. Губернатор Стремоухов испугался, что это приведет к кровопролитию: «Телеграммы Курлова вызвали меня на образ действий, о которых закричала бы вся Россия и последствия которых могли бы свалить министра»[446]. Стремоухов связался со Столыпиным, который немедленно отменил приказ своего заместителя. Губернатору оставалось только гадать, зачем Курлов провоцировал кровавое столкновение в бывших владениях своего шефа. Можно согласиться с предположением, что товарищ министра намеренно выпустил фанатичного иеромонаха, чтобы осложнить положение Столыпина во время атаки на него крайне правых весной 1911 г.

Курлов не брезговал никакими методами. Когда С.В. Белецкий был назначен директором Департамента полиции, он обнаружил среди секретных документов три записки о масонских ложах. Из схемы одной ложи явствовало, что ее членом был граф Витте. Но этим дело не ограничивалось. Во время киевской поездки, вспоминал Белецкий, «Курлов хотел узнать (и я повторяю, по слухам среди чиновников Департамента полиции), что и Столыпин принадлежал к одной из масонских организаций»[447]. До полицейских чиновников доходило многое, но они предпочитали не вмешиваться в борьбу в высших сферах. Один из чиновников только после революции осмелился приоткрыть департаментские тайны: «Приверженцы Курлова ни-сколько не стесняясь говорили еще при жизни Столыпина, что в самом непродолжительном времени Курлов будет министром внутренних дел, М.Н. Веригин – директором Департамента полиции, генерал Спиридович – петроградским градоначальником, подполковник Кулябко – заведующим дворцовой агентурой и т.п.»[448].

Мечтать о месте начальника не возбраняется никому. Иное дело организация заговора. Есть ли указания на то, что жандармы подставили Столыпина под пули убийцы? Легальная и нелегальная пресса на все лады обсуждала непонятное замешательство Богрова после выстрелов. Эмигрантское «Будущее» толковало замешательство следующим образом: «Оказывается, что ему было обещано, что в момент выстрела электричество в театре внезапно и нечаянно потухнет, чтобы он мог, пользуясь темнотой, броситься незаметно в известный, оставленный без охраны проход, в конце которого были припасены для него военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами. Но стоявший у «ключа» механик-рабочий не допустил к нему охранника, несмотря на предъявленный билет»[449].

Писатель Понизовский приводит аналогичную версию, почерпнутую, правда, не из газеты, а из письма одного современника. Он добавляет, что Богрову было обещано 200 тыс. рублей. Несколько иначе изложил события историк Аврех. По его мнению, Богрова никто не подкупал. Опытные жандармы притворились, что верят ему. Убийца думал, что надул охранников, а на самом деле был жестоко обманут ими. У различных авторов не было расхождений относительно дальнейшей судьбы Богрова. «Будущее» писало, что автомобиль умчал бы убийцу. Но куда? «После мы прочли бы в газетах, что там-то «самовольно» объявилось неизвестно кому принадлежащее тело, изуродованное до неузнаваемости». Аврех в свою очередь ссылался на статью в финской газете «Тюс»: «Едва Богров выстрелил, как Спиридович набросился на него и хотел зарубить его шашкой, чтобы не дать ему возможности открыть тайну».

Следует отметить, что эти версии отчасти базируются на реальных фактах. Свидетели заметили автомобиль у театрального подъезда. За время спектакля в него несколько раз садился Кулябко. Он уезжал куда-то, возвращался и снова уезжал. Шашка полковника Спиридовича, взметнувшаяся над головой убийцы, тоже запомнилась многим. Можно добавить, что начальник охранного отделения попытался завладеть арестантом сразу после покушения. Как только начались допросы, вспоминал прокурор Чаплинский, в комнате появился полицейский пристав и «заявил, что он должен немедленно, по поручению Кулябко, доставить Богрова в охранное отделение»[450].

Вместе с тем излишне говорить, что «самые достоверные» слухи не являются доказательствами. Многие подозрительные факты объяснялись весьма прозаически. Таинственные перемещения автомобиля с начальником охранного отделения предпринимались потому, что Кулябко осматривал посты на соседних улицах. Вернее, не столько осматривал, сколько проводил время между антрактами в кофейне за чашкой… кофе (это по его собственному объяснению).

Сенатор Трусевич, как дотошный юрист, проверил все версии. Он начал расследование в убеждении, что Курлов действовал преднамеренно. По зрелом размышлении он отбросил эту версию. После Февральской революции Трусевич объяснял ход своих мыслей: «Умышленное убийство было бы бесцельно, потому что устранять Столыпина как политического противника у Курлова не было оснований; значит, единственный мотив мог быть карьеристический. Но ведь этим убийством он губил себя, потому что, раз он охранял и при нем совершилось убийство, шансы на то, чтобы занять пост министра внутренних дел падали, – он самую почву у себя из-под ног выбивал этим и выбил…»[451]

Трусевич слишком категорично отверг мысль о политических разногласиях между Курловым и Столыпиным. Он либо умышленно лицемерил, либо, будучи отправлен в Сенат, отстал от министерских интриг. Зато Трусевич знал психологию своих бывших коллег. Жертвовать собой в интересах высокой политики они не собирались. Курлов мог взяться за дело только в ожидании награды или повышения. Но провал при организации охраны на киевских торжествах, как минимум, выводил его из числа возможных кандидатов на министерский пост. Министром внутренних дел был назначен Макаров, а Курлову пришлось подать в отставку.

Другое дело, если Курлов и не рассчитывал на повышение. У него могли быть иные интересы. Генерал ведал большими денежными суммами. Завистливые коллеги полагали, что к его рукам кое-что прилипает. Поговаривали, что об этих хищениях стало известно Столыпину. Гучков предполагал, что министр намеревался назначить ревизию. По мнению других современников, Столыпин собрал доказательства растраты и намеревался представить их царю, чтобы избавиться от интриговавшего против него заместителя. Действительно, несмотря на блестящее служебное положение, Курлов находился в отчаянном финансовом положении. Когда он покидал губернаторский пост в Минске, кредиторы описали его мебель. Проживание в столице требовало больших расходов. Курлов тратил приданое жены, но в 1911 г. он развелся (что стоило очень дорого) и готовился вступить в новый брак (что в перспективе должно было обойтись еще дороже). Деньги, предназначенные для организации охраны на киевских торжествах, могли бы удовлетворить кредиторов генерала.

Однако сенатор Трусевич, тщательно обследовавший состояние счетов товарища министра, не обнаружил признаков растраты. После сложных подсчетов ревизия установила, что Курлов даже переплатил из собственных средств. Получив из казны 136 тыс. рублей, он представил расписок на 136 тыс. рублей 65 копеек. Возможно, товарищ министра и запускал руку в казенный карман (уж очень уверенно говорили об этом его коллеги), но тогда делал это исключительно ловко. Во всяком случае, если он вывернулся после строжайшей проверки всех вексельных операций, учиненной сенаторской ревизией, то ему нечего было бояться ведомственной проверки при Столыпине. Подполковник Кулябко оказался менее предусмотрительным и был уличен в растрате 32 тыс. рублей.

Можно дать еще одно объяснение действий жандармов. Предположим, что они хотели арестовать террориста в самый последний момент. В этом случае их ждало продвижение по службе и поощрение. «В конце концов, – писал один современный исследователь, – охранка «заигралась» с Богровым, действуя тем беспечнее, что в сложившихся условиях жизнь Столыпина уже не представляла в ее глазах большой ценности»[452].

Подобное предположение не выходит за рамки вероятного. Более того, нечто подобное имело место в истории политического розыска. Для наглядности приведем эпизод, в котором принимали участие знакомые нам лица. В 1906 г. Московскому охранному отделению стало известно, что эсеры готовят покушение на минского губернатора Курлова. Из Москвы в Минск должны были доставить бомбу. Жандармы решили арестовать террористов на месте преступления. Они следили за каждым шагом боевиков и задержали их только после того, как была брошена бомба. Эта бомба попала в голову Курлова, но не взорвалась, так как еще до покушения была разряжена фон Коттеном – в ту пору ротмистром Московского отделения.

Но в таком случае чины Киевского охранного отделения должны были обезвредить браунинг Богрова, как это сделал фон Коттен с бомбой, предназначенной для Курлова. Иначе игра становилась слишком опасной. Никто не мог поручиться, что террорист не начнет стрелять по царской ложе. Судя по всему, они даже не подозревали, что он был вооружен. Польский историк Л. Базылев указывал на слабые места версии о причастности жандармов к покушению: «Почему охранка хотя бы для видимости не окружила опекой Столыпина? Почему решено было убить его в театре? Можно поставить еще множество вопросов. Несмотря на такое количество улик, никакой ответ, кроме одного, что Богров действовал самостоятельно, не прояснит дела»[453]. У Столыпина были враги справа. Они были заинтересованы в том, чтобы любыми способами избавиться от премьер-министра. Крайне правые пользовались достаточным влиянием, чтобы организовать заговор с помощью политической полиции. Однако пока не обнаружено бесспорных фактов, доказывающих существование такого заговора.

Глава 8

Загадки дела Столыпина

Любого, кто возьмется через восемьдесят с лишним лет исследовать дело Столыпина, наверняка ждет убеждение, что оно представляет собой целый комплекс загадок. Одной из них являются мотивы убийцы, хотя не менее загадочны и действия охраны. Личность Богрова для исследователя сложна, ведь историк, привыкший иметь дело с документами, вступает в мир чувств, неподвластных рациональному анализу. Он заранее обрекает себя на выдвижение более или менее правдоподобных гипотез, которые могут показаться придирчивым читателям не более чем досужими домыслами.

Психологию Богрова можно понять, только погрузившись в его эпоху. Каждый человек – это пленник своего времени, социальной и национальной среды, общественных настроений. Обратившись к биографии Богрова, мы увидим, что она, несмотря на все изломы, была в общем-то ординарной. Подобно тысячам своих сверстников, он с головой окунулся в революцию, победа которой не сулила ему материальных выгод. Давно замечено, что ультрарадикалами сплошь и рядом становятся выходцы из состоятельных семей, не страдающие лично от нужды и произвола. В этом проявляется и юношеский идеализм, и слепое преклонение перед общей модой, желание послужить ближнему и элементарное нетерпение.

В том, что Богров вступил в группу анархистов-коммунистов, не было ничего необычного. Богров родился в еврейской семье. Его соплеменники входили во все либеральные и революционные партии, но самый большой процент евреев был в Бунде и среди анархистов.

Его связь с охранным отделением можно было назвать как угодно: предательством, изменой, двурушничеством, но только не странным или необычным поступком. Подпольщики постоянно соприкасались с полицией, держа друг друга под прицелом. Время от времени появлялись перебежчики.

Перебежчиками из правительственного лагеря, как правило, двигала жажда мести за неудавшуюся карьеру и обиды по службе. Большинство осведомителей из революционной среды было завербовано либо в обмен на освобождение из-под стражи, либо из-за денежных интересов. Богрову нечего было бояться ареста, а деньги если и играли какую-то роль, то далеко не главную. Но не надо думать, что страх перед тюрьмой и корысть исчерпывали перечень причин, толкавших людей в объятия тайной полиции. Богрову вроде бы не за что было мстить, он не преследовал фракционных интересов. Нельзя утверждать, что он делал партийную карьеру, передавая соперников в руки полиции. Не принадлежал он и к той категории агентов, которые работали по идейным мотивам.

Однако могла быть еще одна причина, о которой лучше всего поведал В.Л. Бурцеву разоблаченный им провокатор М.А. Кенсинский: «Вы не понимаете, что мы переживаем. Например, я недавно был секретарем на съезде максималистов. Говорилось о терроре, об экспроприациях, о поездках в Россию. Я был посвящен во все эти революционные тайны, а через несколько часов, когда виделся со своим начальством, те же вопросы освещались для меня с другой стороны. Я перескакивал из одного мира в другой… Нет!.. Вы не понимаете и не можете понять (в это время Кенсинский как будто с сожалением сверху вниз посмотрел на меня), какие я переживал в это время эмоции!»[454]

Абсолютно то же самое мог сказать и Богров. Легко представить, какие чувства вызывала быстрая смена впечатлений, когда он подготавливал анархистскую конференцию, потом обсуждал ее работу с жандармами, а еще позже обманывал полицию, скрывая написанные вместе с Сандомирским резолюции конференции. Все версии, где присутствует связь Богрова с полицией, страдают общим недостатком – он изображается трезвым и холодным прагматиком. Богров был начитанным студентом, побывал за границей, успешно участвовал в политических диспутах, производил впечатление взрослого и независимого человека, который должен был скрупулезно взвесить все последствия своего поступка. Но не надо забывать, что Богрову, впервые переступившему порог охранного отделения, было 19 лет. Жизнь он знал по книгам, да к тому же по книгам определенного содержания. Марксизм, которым он увлекся еще гимназистом, внушил ему, что нравственные принципы суть исторически переходящие категории. Из анархистской литературы он почерпнул тезис о ничем не ограниченной свободе воли отдельной личности. Он почти наверняка воспринимал свою двойную жизнь как рискованное, щекотавшее нервы приключение.

Секретные агенты обманывали полицию задолго до Богрова. Всякому, кто интересовался историей революционного движения, было известно дело Сергея Дегаева, завербованного инспектором секретной полиции подполковником Г.П. Судейкиным. Дегаев выдал Веру Фигнер и Исполком «Народной воли». Одно время секретный агент фактически руководил всем революционным подпольем. Когда связи Дегаева с полицией раскрылись, народовольцы потребовали головы Судейкина. 16 декабря 1883 г. подполковника заманили на квартиру Дегаева, где бывший агент вместе с двумя помощниками застрелил инспектора. Дегаев благополучно скрылся за границу. Правый либерал П.Б. Струве, начинавший вместе с Лениным и написавший манифест о создании РСДРП, заметил, что в начале XX в. в освободительное течение ворвалась свежая струя: «С этими новыми для русской «революции» пластами сплелось техническое использование охраны как метода страхования революционных ударов от «промахов»[455]. Ему вторил Изгоев: «Террористы сообразили, что путь совершения предположенных преступлений через лиц, находящихся в связи с тайной полицией, является одним из наиболее удобных, а по условиям времени иногда и единственно возможным… »[456] Это было сказано после киевского покушения, но не только по его поводу. Сейчас многим известно только дело Богрова, тогда как оно замыкало целую серию подобных дел. Вызвав неизмеримо меньший общественный резонанс, они все же содержали основные компоненты киевского преступления.

О некоторых из них Богров хорошо знал. В Париже он мог слышать о случае с полковником фон Коттеном, с ним ему вскоре предстояло познакомиться. В России полковник завербовал социал-демократа Мовшу Рипса. Осведомитель был снабжен деньгами, паспортом и отправлен за границу. В мае 1909 г. фон Коттен прибыл во Францию и потребовал от агента отчета. Стоило полковнику отвернуться во время встречи, как Рипс выпустил в него пять пуль из револьвера. К счастью для фон Коттена, его осведомитель был в таком взвинченном состоянии, что не смог толком прицелиться. На допросе Рипс заявил французскому следователю, что «он действительно хотел убить жандармского полковника, чтобы разоблачить недостойные приемы тайной русской полиции».

Драма, более всего схожая с киевскими событиями, разыгралась в декабре 1909 г. в Петербурге. Главным действующим лицом был Александр Алексеевич Петров, сын фельдшера из глухого вятского села. Если Богров ни в чем не нуждался, то Петров познал в детстве отчаянную нищету. В 12 лет он осиротел и должен был добывать пропитание для восьми братьев и сестер. Ему не довелось стать студентом университета, но жажда знаний его не оставляла. После долгих мытарств он сдал экзамен на народного учителя и вел занятия в сельской школе, одновременно занимаясь крестьянским трудом. Учитывая тяжелые условия его жизни, надо признать, что для Петрова приобщение к революционным идеям было более естественным, чем для Богрова. Сначала он познакомился с политическими ссыльными, а в 1902 г. примкнул к эсерам. Петров участвовал в серьезных акциях эсеров, например в экспроприациях, и неоднократно привлекался к судебной ответственности. До 1905 г. он дважды сидел в тюрьме и был амнистирован после манифеста 17 октября. В январе 1907 г. в Казани при взрыве подпольной динамитной мастерской он получил тяжелые увечья и вдобавок был приговорен военно-окружным судом к каторжным работам. Ему удалось бежать за границу, потом он вернулся в Россию. В феврале 1909 г. его арестовали вместе с группой эсеров и заключили в саратовскую тюрьму.

Во время подпольной работы Петров понял, что революционеры окружены плотным кольцом осведомителей. В бытность его в Казани он снаряжал бомбу вместе с одним человеком. Сестра Петрова рассказывала: «Знакомый этот оказался провокатором. На этой почве между ним и Петровым произошла бурная сцена, и рассвирепевший провокатор бросил в Петрова бомбу. Взрывом этой бомбы Петров был ранен в ногу, а сам провокатор убит». По другой версии, взрыв произошел случайно, а смертельно раненный товарищ Петрова – некий Сергей – перед кончиной открыл тайну, что являлся осведомителем охранного отделения и даже динамитную мастерскую устроил с ведома жандармов. Признание человека, которому Петров полностью доверял, буквально ошеломило его. Но гораздо более потрясающее впечатление произвело на него разоблачение Азефа.

Когда против руководителя Боевой организации было выдвинуто обвинение, подавляющее большинство эсеров сочло его абсурдным. Среди защитников Азефа был Петров, убежденный, что главный организатор террористических актов не мог состоять на полицейской службе. Кстати, группа эсеров, к которой принадлежал Петров, была выдана Азефом. Об окончательном разоблачении Азефа Петров узнал в саратовской тюрьме. Бурцев писал о Петрове: «Охранники с ехидством и торжеством сообщили ему, что он и его партия все время были в их руках. Они сгущали краски и представляли ему так, что никакое революционное движение невозможно, так как всюду провокация. Петров позволил себя убедить в этом, и он с ужасом сказал себе – революции нет»[457]. Как и впоследствии Богров, он был глубоко разочарован изнанкой революции. Если Богрова оттолкнули неприглядные нравы анархистского подполья, то Петров был подавлен эмигрантскими дрязгами революционеров, которых он совсем недавно идеализировал. И Петров в тюрьме написал заявление с предложением своих услуг. Будучи тесно связанным с крестьянской средой, Петров понимал благотворность столыпинских аграрных преобразований, в то время как эсеры выступали против правительственных реформ. По крайней мере такое объяснение он привел в заявлении о желании сотрудничать с полицией при условии освобождения из-под ареста.

Начальник Саратовского губернского жандармского управления послал в столицу ликующую телеграмму о возможности приобрести «агента государственной важности», «товарища Бориса Савинкова, боевика». Трусевич, занимавший в ту пору пост директора Департамента полиции, не спешил разделить энтузиазм жандармского офицера. Его резолюция на саратовском донесении гласила: «Сделка слишком малообеспечена для нас – выходит, что мы выпускаем каторжника и сильного работника в партии, а взамен получаем одно обещание, ничем не подкрепленное»[458]. Возможно, Петров провел бы в тюрьме долгие годы, если бы не подоспела смена руководителей политического сыска. Новый товарищ министра Курлов и директор Департамента Зуев взглянули на дело по-иному. На вербовку было получено согласие Столыпина, который поручил Герасимову прощупать потенциального агента. Это было последнее поручение генерала на посту начальника столичного охранного отделения.

После Февральской революции председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства попросил объяснить, почему глава правительства заинтересовался узником саратовской тюрьмы. Герасимов ответил, что Столыпин хотел компенсировать потерю такого ценного агента, как Азеф. Между Петровым и полицией было заключено соглашение. Каторжника перевели на обследование в психиатрическую лечебницу (он симулировал сумасшествие) и устроили побег. Взамен тот взялся поставлять сведения об эсерах сначала в России, а затем за границей. Перед отъездом из России его снабдили значительной денежной суммой, оружием и соответствующими инструкциями. Связь с Петровым должен был поддерживать жандармский офицер, специально командированный в Париж.

Оказавшись за границей, Петров немедленно рассказал о связях с полицией эсерам. Он утверждал, что хотел расквитаться за Азефа. Впоследствии эсеры писали о Петрове: «Он строил широкие планы: добиться доверия, стать крупной фигурой, большим «провокатором», чтобы открыть весь механизм полицейского сыска, чтобы узнать все пути, какими тайная полиция получает свои сведения, узнать главнейших провокаторов и выдать их партии. Он думает еще о большем: узнав, что царь едет в Полтаву на празднества, он мечтает быть в качестве охранника там, чтобы, выбрав момент, отомстить за задавленную революцию, за реки крови, за издевательства главе реакционной клики – Николаю II»[459]. О таких же намерениях Дмитрия Богрова писал его старший брат. Надо только заменить полтавские празднества 1909 г. на киевские 1911 г. И в том и в другом случае красивая легенда о внедрении в охранку с революционными целями грешит сильными преувеличениями.

Сообщения эсеров – в той части, где они опирались на рассказы самого Петрова, – содержат массу неправдоподобных деталей. Возникает вопрос: мог ли он за такой короткий срок войти в доверие полиции, не предоставив никакой ценной информации? По словам Герасимова, тюремное заявление Петрова с предложением своих услуг изобиловало фантастическими сведениями. Он явно пытался выторговать освобождение за ложные сообщения, но наивная попытка была тотчас же пресечена. Начальник охранного отделения «просил его, если он действительно желает служить, откровенно написать свою исповедь, что он и сделал».

На совести у Петрова не было крупных провалов. Наоборот, он добился освобождения одного из эсеров под тем предлогом, что это поможет укреплению его авторитета в партии. Вместе с тем он не мог держать охранное отделение на голодном пайке и, как признавали некоторые члены партии, до отъезда за границу был вынужден оставить жандармам кое-какие нити. Недаром, осмыслив свой поступок, Петров предостерегал молодежь: «Ни под каким видом, ни с какими целями входить с охранным в соглашение нельзя: подобный поступок не может быть оправдываем ничем, никакими расчетами пользы и выгоды… Не делайте этого и даже не задумывайтесь над возможностью принести пользу партии от соприкосновения с охранным, я заклинаю вас, я говорю, что лучше будет, если вы убьете себя в тот момент, когда только что придет вам в голову мысль о подобном решении».

Между тем эсеры задумали акцию против тайной полиции. Согласно показаниям одного из лидеров партии И.И. Фундамитского, «Петров некоторое время еще оставался за границей и с целью завоевать полное доверие Герасимова сообщил ему, что вступил в боевую организацию и давал ложные сведения о деятельности последней»[460]. Когда двойной агент выехал в Россию, с ним вместе пересекли границу два боевика с грузом динамита. По совету товарищей Петров собирался действовать наверняка и хотел превратить себя в ходячую бомбу. Для него изготовили жилет, начиненный взрывчатой смесью. День за днем он приучал себя ходить в этом адском панцире, чтобы в подходящий момент дернуть за шнур и поднять себя на воздух вместе с намеченными жертвами.

В столице Петров снял квартиру на Астраханской улице. Смертник, живший по паспорту Михаила Воскресенского, затеял с полицией игру, подобную той, что впоследствии вел Богров. Он встречался с Герасимовым, ставшим к тому времени генералом для поручений при министре внутренних дел, и с его преемником на посту начальника охранного отделения полковником С.Г. Карповым.

Конспиративная квартира на Астраханской была подготовлена полицией для свиданий жандармов с агентами, но эсеры сумели установить там дополнительное оборудование. Электромонтеры провели в квартиру электрические звонки, а Петров тайком протянул дополнительный провод к столу в гостиной. Под столом заложили мину.

Развязка последовала 8 декабря 1909 г. Поздно вечером агента навестил полковник Карпов. Лакей (также служивший в отделении) вспомнил только, что Петров-Воскресенский, пообещав полковнику вернуться через несколько минут, захлопнул за собой дверь. В следующее мгновение раздался взрыв. В мемуарах Герасимова имеется более драматическое описание происшествия. Петров готовился совершить покушение с использованием мины, жилета со взрывчаткой и других адских средств позже. Но неожиданно нагрянул полковник Карпов и потребовал вина, чтобы отпраздновать новоселье на конспиративной квартире. «Празднество должно было уже начаться, когда Карпов заметил, что скатерть, покрывавшая стол, не отличалась особой свежестью». Какая у вас тут грязная скатерть, – заявил он, – ее надо сменить». И начал было снимать ее со стола. Это был конец. Если бы скатерть была снята, то Карпов, как доверчив он ни был, не мог бы не заметить электрических проводов, висевших под столом. Поэтому Петров со словами «Не надо, не надо, я сейчас все сам сделаю» закостылял в переднюю и там соединил провода. Начальник охранного отделения был разорван на части. Петров пытался бежать, но не смог далеко уйти из-за хромоты.

Петрова, как впоследствии Богрова, предали военно-окружному суду. Рассмотрение дела заняло одно заседание, как и суд над убийцей премьер-министра полтора года спустя. Все показания давались за надежными стенами Петропавловской крепости, и в конце этого закрытого разбирательства обвиняемому был вынесен смертный приговор. Партия эсеров взяла на себя ответственность за покушение. Было распространено извещение партии, содержавшее биографические сведения Петрова и рассказывавшее историю его связей с полицией. Была опубликована исповедь смертника, напечатаны его письма. С точки зрения товарищей по партии, Петров полностью оправдал себя.

Эсеры явно поторопились с выводами. На самом деле Петров, как и впоследствии Богров, не смог до конца выдержать героической позы. Он заявил суду, что товарищи по партии буквально заставили его пойти на преступление. После вынесения приговора его допрашивал вице-директор Департамента полиции Виссарионов, и узник давал показания в иллюзорной надежде на смягчение своей участи. Он рассказал, что, попав за границу, собирался следовать жандармским инструкциям, но возбудил подозрения партийной комиссии в составе Бурцева, Фундамитского и Слетова. Опытным революционерам не составило труда изобличить его во лжи и заставить признаться в связях с полицией. Петров писал, что в результате «Слетов мне объявил решение ЦК, заключавшееся в том, что я для реабилитации себя должен был учинить террористический акт над кем-либо из руководителей политического розыска»[461]. Савинков говорил Петрову: «Важно покончить с министром внутренних дел Столыпиным; тогда вот рухнет вся система, творцом которой он является». Полковник Карпов вовсе не предназначался на роль жертвы. Петров даже признавался в симпатиях к жандарму: «Душа лежала к нему: он был такой добрый, доверчивый, искренний». Любопытно, что едва ли не в тех же словах Богров отзывался о начальнике Киевского охранного отделения и, чтобы доказать свое искреннее раскаяние, опознал на фотографиях своих бывших товарищей и назвал конспиративный склад оружия. Его предшественник Петров идентифицировал известных ему эсеров с предъявленными ему портретами и высказал предположения о их местонахождении. Он, правда, отказался назвать явки и дать более подробные сведения до тех пор, пока ему не будет гарантирована жизнь.

Насколько правдивыми были предсмертные показания Петрова? Безусловно, на него оказывали сильнейшее давление. Он совсем не ожидал, что товарищи по партии так непримиримо отнесутся к его заигрываниям с полицией. За короткое время его буквально убедили, что им совершена непростительная ошибка, искупить которую можно только ценой собственной жизни. Петров удрученно писал жене: «Тогда не было никаких данных, чтобы можно было предполагать, что условия изменятся настолько неблагоприятно для дела, что о счастливом конце ликвидации его не придется и думать. Да, теперь ясно, совершенно ясно, что я или должен отказаться от своего решения, или… Отказаться! Не могу я теперь отказаться, пойти вспять, позорно отступить. Не могу и не хочу»[462]. Характерно, что под влиянием товарищей Петров воспылал ненавистью к жандармам, «поломавшим его жизнь». Он мечтал отомстить им, не желая вспоминать, что предложил услуги полиции по собственному почину. Следует отметить, что Петров действовал под постоянным контролем со стороны эсеров. Он в полном смысле слова разрывался между чувством долга и инстинктом самосохранения. За день до террористического акта он направил жене письмо со словами: «Как хорошо! Как хороша может быть жизнь! «Жить! Жить!» – кричит все во мне. Жить красивой жизнью, жизнью чистой. Все во мне кипит, я весь полон жаждой жизни. Как хочется жить».

Близкие к эсерам народные социалисты не сомневались в неприглядной изнанке всего дела. Один из корреспондентов А.В. Пешехонова делился с ним следующими соображениями: «Партия предназначила Петрова-Воскресенского к известной цели, дала ему директивы и заранее предписала ему свалить все на себя, словом, она ловко разыграла ту комедию, которую мы недавно наблюдали и в которой Петров-Воскресенский, так же как и многие другие, был лишь марионеткой, передвигаемой невидимыми руками»[463].

Взрыв на Астраханской улице и выстрелы в киевском театре сближало еще одно обстоятельство. В 1909 г. возникло предположение, что Петров-Воскресенский действовал не столько по поручению эсеров, сколько по указке высоких чинов из Министерства внутренних дел. Еще до покушения и ареста он предупреждал полковника Карпова об интригах его предшественника генерала Герасимова. Зная, что эти обвинения могут быть сочтены клеветой, он предложил руководителям политического розыска спрятаться на конспиративной квартире и подслушать его разговоры с Герасимовым. К предупреждению осведомителя отнеслись по-разному. Директор Департамента полиции Зуев утверждал, что по этому поводу было устроено особое совещание у министра, причем Курлов и его подручные выражали горячее желание ехать на конспиративную квартиру, чтобы уличить генерала Герасимова. От этого плана товарищ министра отказался только под давлением Столыпина.

Курлов в мемуарах подчеркивал свое недоверие к Петрову. На самом деле все обстояло следующим образом. Расследование установило, что товарищ министра не собирался на конспиративную квартиру (здесь Зуева подвела память). Курлов требовал от директора неотступно следить за осведомителем, чтобы не допустить и тени провокации. Однако он кривил душой, когда утверждал в своих мемуарах, что разгадал замысел Петрова и решил его арестовать. В действительности товарищ министра целиком и полностью положился на полковника Карпова, который ручался за своего агента головой. Через полтора года Курлов точно так же передоверил все дело подполковнику Кулябко.

Сразу же после ареста Петров объявил, что по возвращении из-за границы он поддерживал тайную связь с бывшим начальником охранного отделения и даже признался ему в том, что революционеры разоблачили его как осведомителя. Герасимов якобы предложил устроить «пуф», т.е. фиктивное покушение на Карпова, чем достигались сразу две цели. Эсеры должны были убедиться в искреннем желании товарища реабилитировать себя, а руководители Министерства внутренних дел должны были понять, что конкурент Герасимова, проморгавший покушение на конспиративной квартире, не способен занимать ответственный пост. Как писал осведомитель, «Герасимов посоветовал мне пустить в дело самое малое количество гремучего студня, чтобы никакого вреда Карпову не последовало, и притом я должен был выждать, когда Карпов перейдет в другую комнату».

Но самые сенсационные показания Петров дал накануне суда, когда дело запахло виселицей. «Я все время думал, – объяснил он вице-директору Виссарионову, – что генерал Герасимов меня выручит из беды, как он и сам обещал. Однако оказалось, что меня он бросил на произвол судьбы»[464]. Согласно новым показаниям, Герасимов настаивал на убийстве своего соперника. Более того, он предлагал устроить настоящее покушение на Курлова. «Когда я ему заметил, – показывал Петров, – что убийство товарища министра в мои планы не входит, он меня остановил: «Да что же я ему повышение создавать буду «пуфом»?» Жандармский генерал ободрял своего агента: «Вот Плеве убит, а Сазонов жив», – и намекал на высокое покровительство: «Министр внутренних дел верит только ему одному».

Виссарионов срочно сообщил об этих показаниях министерскому руководству. Ведь речь шла о заговоре жандармского генерала против руководителей политической полиции. Вице-директор поверил Петрову, ибо, как он считал, человеку, который нынче или завтра кончит свои дни, не было никакого смысла лгать. Тем не менее власти ограничились неофициальным дознанием, но все окончилось безрезультатно. Материалы были представлены на рассмотрение Столыпину, а он распорядился спрятать их подальше. В 1917 г. по этому поводу между председателем Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и бывшим вице-директором Департамента полиции состоялся следующий диалог:

«Председатель: Стало быть, указание человека, который на вас произвел впечатление искреннее и серьезное, не было проверено?

Виссарионов: Да.

Председатель: Зато человек, который показал, был судим военным судом и через несколько дней повешен?

Виссарионов: Да»[465].

Взрыв на Астраханской улице подтверждал возможность существования заговора среди высших чинов Министерства внутренних дел, нити коего можно было надежно спрятать под давлением начальства. Опасный свидетель в таком случае мгновенно отправлялся на виселицу. Однако эта история служит наглядным подтверждением того, с какой осторожностью следует относиться к сенсациям вроде полицейского заговора. В реальной жизни все обстояло не так, как в авантюрном романе. И если Столыпин прекратил дело, то вовсе не потому, что хотел спасти от возмездия своего ближайшего сотрудника, устраненного от разыскных операций вопреки его желанию. Негласное дознание установило, что Петров преследовал вполне определенные цели. Он неоднократно пытался встретиться с бывшим начальником охранного отделения и заманить его на конспиративную квартиру, где были заложены бомбы. Герасимов вполне резонно предполагал, что если бы замысел осведомителя удался, то и он сам, и все, кто рискнул бы спрятаться в соседней комнате, взлетели бы на воздух. Лично его эсеры ненавидели за то, что он был руководителем Азефа, а одновременная ликвидация почти всех руководителей розыска подняла бы пошатнувшийся престиж партии.

Между прочим, после свержения самодержавия эсеры пролили свет на странные показания своего товарища. «Могу предположить, – говорил Бурцев в 1917 г., – что Петров руководствовался при этом желанием хотя бы отчасти выполнить ту задачу, ради которой он приехал в Россию, – отомстить Герасимову».

Богров хорошо знал историю покушения на Астраханской улице, так как сообщения о нем несколько недель не сходили со страниц газет и даже вызвали колебания курса русских ценных бумаг на мировых биржах. Он был осведомлен о жарких спорах, которые разгорелись вокруг дела Петрова в эмигрантских кругах. Агентурные сведения об этой дискуссии были предоставлены подполковником Кулябко в Департамент полиции в январе 1910 г. – возможно, то была последняя услуга, оказанная Богровым-Аленским Киевскому охранному отделению до отъезда. В столице Богров при желании мог осмотреть место происшествия. Он также познакомился с преемником полковника Карпова на посту начальника охранного отделения – полковником фон Коттеном. Наконец, Лазарев вспоминал, что прямо ссылался на дело Петрова в разговорах с Богровым. Хорошо осведомленный эсер мог привести подробности, неизвестные широкой публике. Действия Петрова и Богрова были очень схожими. Самое главное, что их объединяло, – это мотив самореабилитации. Они оба решили смыть прошлые грехи чужой кровью. Причем их решение нельзя было назвать полностью добровольным. Их заставили или по меньшей мере подтолкнули к преступлению, причем бывшие товарищи по революционному подполью постарались представить свое вмешательство как минимальное содействие технической помощью (эсеры) или советами (анархисты).

Террористам была дана свобода рук в выборе объекта покушения. Они оба замахнулись на грандиозное дело. В этом смысле Петрова постигла неудача. Ясно, что он не хотел реабилитировать себя ценою убийства только начальника Петербургского охранного отделения. Иначе бы он использовал не бомбу, а револьвер или даже бесшумное холодное оружие и ушел бы незамеченным. Ему пришлось изменить свои планы, поскольку полковник Карпов обнаружил проводку. Наверное, если бы начальник киевской охранки в 1911 г. случайно нащупал браунинг в кармане своего агента, Богрову тоже пришлось бы на ходу менять план действий.

Поведение Петрова и Богрова на допросах и во время суда порой совпадало до мельчайших деталей. Их противоречивые показания и резкая смена позиций заставили исследователей поломать головы над подлинными и мнимыми тайнами. Правда, Богров не пытался изображать себя участником полицейского заговора. Но за него эту версию подробно разработали современники и историки. Разумеется, нельзя говорить о полной идентичности мотивов Петрова и Богрова. Петров, несмотря на пошатнувшуюся веру в революционеров, сильно зависел от мнения товарищей и дорожил престижем эсеровской партии. Богров, как мы имели возможность убедиться, относился к анархистам свысока, да и нельзя было назвать партией разрозненные группы анархистов-коммунистов. Считая, что анархистское подполье засорено полууголовными элементами, он вполне мог оправдывать свою агентурную службу. Но это не означало, что он был безразличен к общественному мнению. Все, кто знал Богрова, говорили о его болезненном самолюбии. Легко понять, что позорное разоблачение явилось бы страшным ударом для человека с таким складом характера.

Рассматривая различные версии мотивов покушения, надо сразу сделать оговорку, что версия о покушении непосредственно под дулами анархистов представляется маловероятной. Можно только присоединиться к сомнениям, высказанным ранее Майским: «1) Чем объяснить, что Богров, опасаясь смерти от пули из-за угла, обещанной «Степой», предпочел смерть на виселице и при этом добивался ее такими сложными и обходными путями, какими он шел? 2) Не приходила ли Богрову мысль уйти от карающей руки «Степы» путем бегства за границу, в один из многих закоулков земной планеты»[466].

Это не означает, что нужно полностью исключить мотив страха. Необходимо всего лишь уточнить, какого рода страх овладел Богровым. Виноградов-Степа, если он действительно появлялся в доме на Бибиковском бульваре, мог припугнуть своего собеседника тем, от чего нельзя было убежать за границу. Речь шла о публичном и официальном (от имени «Буревестника») объявлении Богрова провокатором. Мы знаем, что долгое время ему удавалось отвести от себя подозрения, провалы приписывались другим секретным агентам. Виноградов якобы сказал, что раньше анархисты винили полицейского осведомителя по кличке Бегемот, но теперь для них ясна роль Богрова. Даже если представитель «Буревестника» не приезжал в Киев, провокаторская роль Митьки-буржуя стала ясной для местных анархистов. Наступил момент, когда надо было либо примириться с позором, либо реабилитировать себя. В первом случае он сохранил бы жизнь, укрывшись где-нибудь подальше от Киева, но навлек бы на себя общее презрение, возможно, отречение близких, исключение из адвокатского сословия и т.п. Во втором случае он шел на верную смерть, зато сохранял доброе имя и ореол мученика за революционное дело.

Можно представить и более сложные чувства, испытываемые Богровым. Вполне вероятно, что страх перед публичным разоблачением не имел преобладающего значения в тот момент, когда Богров решился на покушение. Самым опасным для него был конец 1909 г., когда приходилось увиливать от прямых обвинений. Петербургский период в этом смысле был совершенно спокойным. После возвращения на родину Богров полностью отошел от подпольной работы и практически не поддерживал связей с прежними товарищами. Слухи о провокаторстве он предотвратить не мог, но они имели довольно неопределенный характер. Трезвый расчет подсказывал, что гораздо выгоднее было ничего не предпринимать.

Однако нельзя считать Богрова ни малодушным предателем, ни хладнокровным циником, размышлявшим, выплывут или нет его провокаторские делишки. Излишне говорить, что трусливый человек не рискнул бы стрелять в первого министра. Надо думать, что, если бы Богрова беспокоило только собственное благополучие, он бы не окончил жизнь на виселице. Наверное, не надо сбрасывать со счетов глубокий душевный разлад, который он испытывал в последние месяцы своей жизни. Мы уже говорили о чрезвычайно завышенной самооценке Богрова. Он явно не хотел быть нижним чином подпольной армии, слепо выполняющим приказы генералов от революции.

В приключенческих книжках юные герои, коим прискучила повседневная рутина, на свой страх и риск идут в тыл противника, ведут самостоятельную войну и после всех перипетий приносят трофеи боевым товарищам. Похоже, что Богров, затеяв контакты с жандармами, видел себя таким же вольным охотником. Повзрослевший Богров должен был осознать крушение юношеских иллюзий. Грубая правда была в том, что он являлся платным доносчиком, полуразоблаченным агентом провинциального охранного отделения, которому при встрече подмигивали филеры из отставных унтер-офицеров. Подобная роль, особенно когда о ней начали догадываться окружающие, оказалась более чем унизительной.

По мнению Богрова (на сей счет есть ряд свидетельств), его жизнь явно не удалась. С точки зрения окружающих, он был вполне благополучным человеком – хорошо образованным, богатым наследником. Об этом, в частности, говорил Лазарев. Старый эсер, правда, не подозревал, почему его собеседник так рвался попасть на виселицу. Очевидно, что был такой момент, когда Богров пытался порвать одновременно с революционным и охранным прошлым. Но размеренная жизнь добропорядочного обывателя не устраивала бывшего анархиста. Мушин в своей книге привел выдержки из личных писем Богрова. Некоторые фразы привлекают внимание. «В общем же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное, хотя и не цыганское это дело…» – писал он 1 декабря 1910 г. В письме от 12 декабря были строки: «Нет никакого интереса к жизни. Ничего, кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать в жизни. И то, если моя практика это позволит. Тоскливо, скучно, а главное одиноко…»[467]

С весны 1911 г. Богров переживал глубокий душевный разлад. Он всегда был очень скрытным человеком. Его родные так ничего и не заметили, разве что мать инстинктивно почувствовала что-то странное в поведении сына. Но тем, кто не видел Богрова долгое время, сразу бросились в глаза перемены в его внешности. За полгода он очень постарел, его волосы полностью поседели. Ясно, что он стоял на пороге какого-то важного решения. Газетные хроники тех лет были наполнены сообщениями о самоубийствах. Настоящая эпидемия самоубийств охватила молодых людей, сверстников Богрова из образованных слоев общества. В предсмертных записках они объясняли, что покончили счеты с жизнью из-за разочарования, скуки, душевной опустошенности, нежелания попасть в обывательское болото. Иуда Гроссман писал, что легко представлял себе набранную петитом заметку в газете об очередном самоубийце – Дмитрии Богрове.

Если бы он решился уйти из жизни, то причинил бы боль своим близким, своей семье, может быть, единственному, к чему был действительно привязан. Да и уйти просто так было не в характере анархиста и агента охранного отделения. Он должен был заявить о себе, поставив в конце впечатляющую точку. Логично возникала мысль обменять свою жизнь на жизнь врага. Богров, будучи типичным эгоцентристом, вряд ли считал равноценным обменом такой вариант: свою жизнь за жизнь начальника Киевского охранного отделения. Он не удостоил вниманием командира корпуса жандармов или киевского генерал-губернатора. Мы уже имели возможность убедиться, что он с самого начала примерялся к двум главным лицам: царю и главе правительства. Можно гадать, что же предопределило окончательный выбор: боязнь погрома или понимание, что Столыпин являлся наиболее опасным врагом революции? Видимо, для целей, которые преследовал Богров, было не столь важно, кого из них взять на мушку. Убийством Николая II или Столыпина он самоутверждался в собственных глазах и получал индульгенцию от революционеров. Удачно осуществленным террористическим актом Богров надеялся перечеркнуть позорные страницы своей биографии. При его честолюбии было чрезвычайно заманчивым одним-двумя выстрелами вписать свое имя в историю. По порочной шкале ценностей, принятой в революционной среде, чем значительнее была жертва, тем большим почетом окружалось имя убийцы. Когда Богров покупал браунинг, он наверняка не помышлял покончить с собой. Но получилось так, что браунинг стал косвенным орудием самоубийства. Перед тем как положить оружие в карман фрака, Богров оставил дома записку: «Я иначе не могу, и вы сами знаете, что вот два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, и если бы я даже и сделал хорошую карьеру, я все равно кончил бы тем, чем теперь кончаю».

Чем объяснить полное изменение показаний на суде, рассказ об угрозах со стороны анархистов, донос на товарищей буквально на краю могилы? Как представляется, ответ на этот вопрос достаточно прост. Произведенное им покушение вполне можно рассматривать как усложненный способ самоубийства. Способ, привлекательный тем, что убийца попадал в центр внимания всей страны. Но инстинкт самосохранения нелегко подавить. Зачастую люди, нанеся себе смертельные раны, делают отчаянную попытку спастись. Примечательно, что Богров рисовал себя героем, сознательно идущим на эшафот, только на предварительном следствии. Когда шли допросы, Столыпин был еще жив и имелись шансы на его выздоровление. Судили Богрова уже после смерти премьер-министра, и приговор был практически предрешен. Трудно поверить, что обвиняемый наивно надеялся расположить судей в свою пользу рассказом об анархистах, подтолкнувших его на покушение. Он окончил юридический факультет, был помощником присяжного поверенного и прекрасно знал, как скоры на расправу военные суды. Скорее всего его расчет строился на том, что военно-окружной суд будет вынужден отложить разбирательство ввиду неполноты сведений, установленных следствием. Даже после вынесения приговора казнь могла быть отсрочена до ареста Лятковского, Виноградова и других, якобы причастных к покушению анархистов. Можно полагать, что поиски Степы растянулись бы надолго. Шансов приостановить машину правосудия было ничтожно мало, но утопающий, как говорится, хватается за соломинку. В какой-то момент Богрову показалось, что этот план сработает – исполнение приговора было задержано на один день, вопреки оговоренному законом 24-часовому сроку. Камеру смертника посетил жандармский офицер, записавший показания осужденного. Но дальше этого дело не пошло. Отметим, что, когда Богров убедился в тщетности своих надежд на отсрочку, он быстро переборол свою слабость и больше не искал путей для спасения.

Разумеется, нет никакой уверенности в том, что действия Богрова определены совершенно верно. Невозможно полностью воссоздать душевный мир человека, жившего восемь десятилетий тому назад. Абсолютно прав был американский исследователь Г. Аронсон, когда писал об убийце премьер-министра: «…совершенно очевидно, что и тут мы стоим перед загадкой, для решения которой у нас нет исчерпывающих данных»[468].

Мы уже говорили о плохой организации охраны на киевских торжествах. Нам предстоит ответить на два вопроса: что заставило опытных жандармов поверить секретному агенту и почему они пошли на многочисленные нарушения инструкций и циркуляров? Но прежде чем ответить на эти вопросы, необходимо уяснить, как был организован политический розыск в России и насколько жандармы были застрахованы от ошибок, подобных киевским событиям.

Отвечая на запрос депутатов III Государственной думы об Азефе, Столыпин подчеркнул: «…покуда существует революционный террор, должен существовать и полицейский розыск». Он решительно отверг нападки либеральных депутатов на секретную агентуру, саркастически пояснив, что правительство не настолько наивно, чтобы собственными руками уничтожить преграду для «победоносного шествия революции». Столыпин высоко ценил Азефа и иногда запрашивал его мнение в связи с той или иной полицейской акцией. Он даже собирался лично встретиться с важнейшим агентом Департамента полиции. В своем выступлении премьер-министр объявил несостоятельными упреки в провокации. Для него было несомненным, что агент, которого он защищал, исправно выполнял свои обязанности. Между тем Азеф, одной рукой выдавая эсеров, другой рукой готовил покушения на важнейших сановников, включая дядю царя, великого князя Сергея Александровича. Достаточно сказать, что жандармы не знали, кто являлся руководителем Боевой организации эсеров. Не знали, потому что главным организатором террористических актов был их секретный осведомитель, которому слепо верили почти все руководители сыска.

Двойная игра Азефа вовсе не была чем-то необычным, в этом мы могли убедиться на примере Петрова и Богрова. До тех пор, пока жандармы не получали убедительных доказательств обмана, им приходилось верить агентам на слово. Полковник Спиридович разъяснял сенатору Шульгину азы охранного дела: «Эта вера начальника в сотрудников свойственна делу розыска, она, правда, приводила иногда к катастрофам, но она же давала предупреждение самых важных государственных преступлений, до предупреждения цареубийства включительно»[469]. Одна из таких катастроф была на совести Трусевича. В свою бытность директором Департамента полиции он проявил столь же поразительную слепоту, как и обвиненный им позднее в халатности генерал Курлов. История завязалась в июне 1906 г. с заявления максималиста С.Я. Рысса, арестованного в Киеве. Максималист, которому грозила смертная казнь за убийство и экспроприацию, обещал послужить правительству, если его выпустят на волю. Начальник Киевского охранного отделения ротмистр А.М. Еремин и его помощник Кулябко добились от Рысса откровенных показаний. Трусевичу показалась выгодной сделка с экспроприатором, и ему был устроен побег. Директор Департамента полиции хвалился, что теперь максималисты у него «в кармане».

Он не подозревал, что в Петербурге его агент немедленно сообщил лидерам партии о своем поступлении на службу в охранное отделение. Рысс уверял жандармов в том, что на террористическом фронте царит затишье. Как раз в это время максималисты заканчивали последние приготовления к покушению на Столыпина. Поразительно, что даже после взрыва министерской дачи на Аптекарском острове Трусевич не понял, что агент водит его за нос. Рысс довольно долго мистифицировал охранное отделение, скрывал важную информацию, намеренно направлял жандармов на ложный след. По сведениям Герасимова, максималист намеревался покончить с директором Департамента полиции во время конспиративной встречи. Только получив доказательства, что Рысс задумал лишить его жизни, Трусевич окончательно отказался от его услуг. Естественно, Рыссу не удалось сохранить революционную чистоту. Некоторые из его сведений были успешно использованы жандармами. Возможно, он дал понять, что максималисты готовят грандиозную экспроприацию в Фонарном переулке, хотя полиция не смогла толком распорядиться этими сведениями и позволила после перестрелки боевикам уйти с добычей в 600 тыс. рублей. Впоследствии Рысс был арестован и казнен. В свете этой истории допущенные в Киеве ошибки не выглядят исключением. Более того, их можно назвать типичными. В 1906 г. Трусевич едва ушел от пули агента-двойника, в 1909 г. Курлов чуть не разделил участь полковника Карпова. В 1911 г. Богрову поверили так же, как до этого поверили Рыссу и Петрову.

Тайная полиция, пользуясь особым положением в государственной системе, вольно обращалась с законами. Весьма распространенным было нарушение писаных и неписаных правил. Что бы ни говорил публично Столыпин о строгом выполнении правовых норм, на самом деле он и его предшественники закрывали глаза на грубые отступления от юридических требований, если это мотивировалось интересами полицейского розыска. Например, Трусевич, кстати, юрист по образованию, с ведома Столыпина устроил побег Рыссу, совершившему тягчайшие преступления, включая убийство. Чтобы придать большую достоверность побегу, двух городовых, охранявших арестанта, отдали под суд и отправили на каторгу. Бесцеремонно попирался закон, что же говорить о министерских инструкциях и циркулярах.

Инструкция запрещала использовать секретных осведомителей в качестве агентов наружного наблюдения. Однако Спиридович вызвал в Киев одного из своих осведомителей по социал-демократам и велел ему наблюдать, не появится ли на торжествах кто-нибудь из партийной публики. Разумеется, начальник охранного отделения не имел права допускать агента на парадный спектакль. Но для киевских жандармов это был шаблонный прием. Генерал Курлов вспоминал, что в 1907 г. во время краткого губернаторства в Киеве Кулябко предупредил его о готовящемся покушении на представителей высшей администрации края. Террористический акт собирались осуществить на концерте. Сидя в зрительном зале, Курлов заметил Кулябко вместе с какой-то женщиной. После концерта Кулябко сказал, «что это его тайная сотрудница, которая дала ему знать о готовящемся покушении. Она все время наблюдала за залом, не появится ли в нем преступник. Она увидела его при входе и дала ему знать, что охрана очень сильна и что от задуманного покушения на этот раз нужно отказаться»[470]. Точно так же начальник охранного отделения пытался использовать сотрудника Богрова-Аленского в зале городского театра. Тут имело место дополнительное нарушение – секретных агентов нельзя было подпускать к августейшим особам. Но такие нарушения допускались постоянно. Так, в 1909 г. Кулябко, командированный для организации охраны на торжествах в Полтаве, привлек бывшего секретного сотрудника, вместе с филерами его поставили недалеко от царя. Начальник охранного отделения просто не понимал, что совершает должностное преступление. Когда после покушения на Столыпина ему предъ-явили обвинение, он пытался доказать, что не отступал от буквы департаментского циркуляра: «В этом циркуляре ничего не говорится, что сотрудников нельзя употреблять для целей охраны», а сказано, что «во избежание провала секретных сотрудников, воспрещается поручать им проследку революционеров для выяснения квартир разыскиваемых лиц и указания подлежащих аресту чинам полиции». Этих функций Богрову не поручалось, и он был допущен в Купеческий сад и городской театр лишь для выполнения поручений, возложенных на него революционерами»[471]. Юридическая казуистика не помогла, но следует признать, что жандармский подполковник был отчасти прав – подобные нарушения давно вошли в повседневную полицейскую практику.

Почему организаторы охраны приняли за чистую монету измышления Богрова? Скептики сомневались, что четверо полицейских, знавшие назубок все уловки террористов и имевшие перед глазами печальный пример Рысса и Петрова, вновь попались на ту же удочку. Посмотрим, что представляла собой четверка чинов охраны по официальным данным. За плечами Курлова была военная служба, военно-юридическая академия, где он проявил отличные успехи в науках, работа военным и гражданским прокурором, губернаторство в Минске и Киеве, где он заслужил, как и Столыпин, высочайшую благодарность, перевод в Петербург вице-директором Департамента полиции, пост начальника Главного тюремного управления и, наконец, назначение товарищем министра внутренних дел.

33-летний Веригин был самым молодым из четверки, но уже имел солидный полицейский стаж. Прямо из привилегированного училища правоведения он попал в Департамент полиции, занимал секретарскую должность и незадолго до киевского покушения был повышен до вице-директора. Полковник Спиридович считался настоящей звездой разыскного дела. Начинал он подпоручиком пехотного полка, пытался поступить, но не выдержал экзаменов в военно-юридическую академию. Зато он прошел жандармские университеты. Многие военные презрительно относились к голубым мундирам, но Спиридович относился к тем офицерам, которым жандармы казались особыми людьми, занятыми важной и таинственной работой. В своих записках он подчеркивал: «Перевестись в корпус жандармов было очень трудно. Для поступления в корпус от офицеров требовались прежде всего следующие условия: потомственное дворянство; окончание военного или юнкерского училища по первому разряду; не быть католиком; не иметь долгов и пробыть в строю не менее 6 лет. Удовлетворявший этим требованиям должен был выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в кандидатский список и затем, когда подойдет очередь, прослушать 4-месячные курсы в Петербурге и выдержать выпускной экзамен… желающих было так много, что без протекции попасть на жандармские курсы было невозможно»[472]. Спиридовичу повезло с протекцией, он был прикомандирован к Московскому охранному отделению, прошел выучку у Зубатова и Медникова. Его знания нашли применение в Таврическом и Киевском охранных отделениях. За ним числилось множество удачных ликвидаций, раскрытие подпольных типографий, предотвращение террористических актов. Спиридович был не просто практиком. Он принадлежал к новому поколению охранников, о которых впоследствии писали: «Они были «учеными», они проходили особые курсы; более молодые из них выслушивали лекции и изучали историю революционного движения и партий в России по источникам, доступным только им. Этого мало, они могли изучать революционное движение по источникам особым, недоступным даже ученому миру – это были печатные книги, издания Департамента полиции, «ученые труды» жандармских генералов и полковников»[473]. Спиридович усердно собирал материал о подпольных организациях. На их основе он написал две книги по истории партии эсеров и социал-демократов. Жандармский труд об эсерах выгодно отличается своей основательностью от монографий советских авторов и не утратил значения до сих пор. Тот факт, что с 1906 г. ему доверили жизнь монарха, говорит сам за себя. Официально его должность именовалась – «заведующий охранной агентурой, подведомственной дворцовому коменданту».

Полковник Кулябко не мог похвалиться глубокими знаниями. Однако желтая пресса и вполне солидные издания благосклонно писали о его подвигах на полицейском поприще. «Он уничтожил украинский союз «Спилка», довел партию социал-демократов, оперировавшую в Киеве, почти до полного уничтожения, произвел массовые обыски в рядах революционеров, задержал многих анархистов», – вещал один уличный листок. «В Киеве, по словам сведущих людей, не было, кажется, ни одного дома, где бы не квартировал тайный агент охраны», – вторили «Биржевые ведомости».

Учитывая такую высокую репутацию организаторов охраны, следует признать, что или ошибки были допущены намеренно, или… репутация была дутой. На наш взгляд, второй вариант ближе к истине. Если приглядеться к карьере Курлова, то обнаружится, что своим продвижением он был обязан не уму или особым талантам, а трехлетней службе прапорщиком конногвардейского полка. Между гвардейскими частями шло негласное соперничество. Александр III в свое время благоволил кавалергардам, которые в его царствование прибрали к рукам все лучшие места. При Николае II, который, будучи наследником, служил в конной гвардии, ситуация изменилась в пользу его однополчан. Министр императорского двора Фредерикс, бывший командир конногвардейского полка, расставил однополчан на все посты в дворцовом ведомстве; да и царская свита почти сплошь состояла из них. Неважно, что Курлов вскоре сменил гвардейский мундир. Полковая солидарность была вечной, на любом посту он считался своим для царского окружения. Именно поэтому придворные доверяли генералу больше, чем штатскому Столыпину. На прокурорском поприще Курлов не снискал особых лавров, да и его административные дарования можно поставить под сомнение, так как губернаторство в Минске закончилось неприятным скандалом. С полицейским ремеслом он был почти незнаком. Он был вице-директором при Трусевиче, который сам не являлся профессионалом и вдобавок ревниво следил, чтобы его помощник не проявлял самостоятельности. По сути, Курлов занимался политическим розыском полтора года с момента назначения товарищем министра внутренних дел в январе 1909 г. За это время он допустил промах с Петровым-Воскресенским, промах настолько серьезный, что стоил бы карьеры любому, кроме протеже конногвардейской свиты.

Поразительно, что Курлову простили и смерть премьер-министра. Его освободили от наказания, а в первые дни мировой войны назначили генерал-губернатором Восточной Пруссии, потом генерал-губернатором Остзейских губерний. Медлительность генерала с эвакуацией Курляндии граничила с саботажем. Когда его подвиги подверглись обсуждению в IV Государственной думе, некоторые депутаты требовали повесить Курлова как изменника. Но и после фиаско в Прибалтике генерал не был забыт. В сентябре 1916 г. министром внутренних дел стал ставленник Распутина – А.Д. Протопопов. Он немедленно взял в советники Курлова; генерал вновь оказался на посту товарища министра, хотя официально указ о его назначении не был опубликован Сенатом из опасений, что разразится публичный скандал. Карьеру Курлова прервала Февральская революция.

Получив в свое управление Департамент полиции, Курлов выбрал помощником Веригина, которого департаментские чиновники не подпускали к мало-мальски важным делам. Веригин был пустым светским щеголем, хвастуном и вралем, каких свет не видывал. Курлову он пришелся по душе, потому что приносил в его кабинет все министерские сплетни и не брезговал деликатными поручениями, имевшими отношение к расстроенным финансам товарища министра. Эти услуги Курлов щедро вознаграждал повышением по службе. В департаменте уже было четыре вице-директора, но специально для любимчика товарища министра был учрежден пятый вице-директорский пост. Новоиспеченный начальник держал себя хозяином здания на Фонтанке и при этом ни за что конкретно не отвечал. Во всеподданнейшем отчете Трусевича отмечалось: «В силу сосредоточения в руках Веригина нескольких должностей создалось совершенно особое положение его в департаменте, так как если возникало затруднение в одной из них, то он прикрывался обязанностями по другой»[474]. Столыпин знал цену своему подчиненному и отказывался представить Веригина к чину камергера, что неоднократно по настоянию Курлова предлагал его друг, дворцовый комендант Дедюлин. В Киеве вклад Веригина в разработку операции выразился в том, что он предложил Богрову свой собственный билет в первых рядах партера. Полковник Спиридович едва урезонил его, объяснив, что неизвестный молодой человек будет слишком бросаться в глаза среди седовласых генералов.

Товарищ министра и вице-директор никогда не занимались разыскной работой, более того, до встречи с Богровым им никогда не доводилось видеть в лицо ни одного секретного агента. Но этого нельзя было сказать о полковнике Спиридовиче, хотя задним числом можно заметить, что репутация полковника была несколько преувеличенной. Те, кто побывал на его допросах, вспоминали, что восходящая звезда политического розыска ловко запутывал в своих сетях только совсем неопытных новичков. Когда же приходилось иметь дело с мастерами революционной конспирации, он нередко попадал впросак. И все же Спиридович являлся единственным профессионалом среди всей четверки, имевшей дело с Богровым. Поразительно не то, что он поверил рассказу о прибытии в Киев группы террористов. Это как раз вполне естественно. Удивительно другое. Он не принял элементарных мер предосторожности, не потрудился проверить сообщения секретного агента. Пассивность Спиридовича отчасти объяснялась тем, что во время торжеств его держали на вторых ролях. Всем заправлял генерал Курлов, и полковник даже жаловался на неуместное «конспирирование» коллег по отношению к нему. По ряду причин Спиридович считал для себя неудобным вмешиваться в распоряжения Кулябко. Однако главная причина, на наш взгляд, заключалась в другом. Опытный жандарм мог бы поймать Богрова на противоречиях. Но для этого надо было провести тщательное расследование, кропотливо сопоставить все детали, приложить массу усилий. Спиридович же пятый год находился при императорском дворе. Праздная и роскошная жизнь постепенно отучала от напряженного труда. Недаром, по общему мнению, такой ленивой и наглой обслуги, как при дворе, не было нигде в России.

Казалось бы, лица, отвечавшие за безопасность царя, должны были не смыкать глаз во время выездов, чреватых всякими случайностями. Но жандармы, за исключением захворавшего генерала Курлова, веселились напропалую. Местная полиция наблюдала за разгулом столичных гостей. Киевский полицмейстер докладывал: «Однажды поздно вечером Спиридович, вернувшись в гостиницу из сада в сопровождении двух кафешантанных певиц, занял вместе с ними в нижнем помещении этой гостиницы отдельный кабинет, в котором и ужинал с ними, причем по окончании ужина одна из певиц уехала домой, а другая осталась у него ночевать». Слово «однажды» надо заменить на «постоянно», так как полковник был каждодневным завсегдатаем увеселительного заведения «Шато де Флер». У Веригина, Сенько-Поповского и других жандармских офицеров, прибывших с царской свитой, была своя компания. Вице-директор, как жаловались местные власти, остался должен извозчику 300 рублей и не высылал их, несмотря на телеграммы в Петербург. Согласно рапорту городовых, «камер-юнкер Веригин выходил вечером в штатском платье после 12 часов ночи, посещал «Шато» не особенно часто, частные квартиры различных шансонетных певиц и нередко возвращался поздно ночью в сильно возбужденном состоянии. Иногда он выходил вместе с Сенько-Поповским… Однажды, возвращаясь в Европейскую гостиницу на простом одноконном извозчике под утро, г. Веригин упал с дрожек около Николаевской улицы, а Сенько-Поповский упал около здания Городской думы»[475].

Это веселье на правах радушного хозяина организовывал подполковник Кулябко. Он единственный понес наказание за провал охраны на киевских торжествах. Ясно, что высшие власти решили пожертвовать им как пешкой. Но на Кулябко и в самом деле лежала основная часть вины. Один он знал Богрова и уверил коллег в безусловной надежности своего агента. Он упустил прекрасную возможность проверить квартиру на Бибиковском бульваре и тем самым вывести обманщика на чистую воду. Он мог обыскать Богрова у входа в театр и приставить к нему сопровождающего. Почему начальник охранного отделения не предпринял ничего из того, что должен был сделать по долгу службы?

Писатель Александр Солженицын дал ему хлесткую оценку: «Кулябко был выдающийся баран, до поразительности ни о чем не осведомлен…» Чем глубже изучаешь это дело, тем больше понимаешь правильность такой оценки. Подполковнику исполнилось 38 лет, он был из дворян Петербургской губернии, потомственный военный. Закончил 1-е Павловское военное училище вместе со Спиридовичем. Их связывали не только дружеские, но и родственные узы. Они были женаты на родных сестрах, что по тем временам считалось довольно близким родством. Кулябко закончил пехотную службу еще подпоручиком и перешел на полицейскую службу в чине губернаторского секретаря. Карьера складывалась неудачно, он достиг всего лишь места помощника уездного исправника. Продвижению помог свояк. Кулябко был взят к нему под крыло в Киевское охранное отделение, потом Спиридович рекомендовал его в помощники, а через некоторое время он стал начальником. Назначение состоялось при Трусевиче; вскоре директор убедился в своей ошибке и в сердцах говорил чиновникам, что возьмет Кулябко в департамент «писать бумаги», так как на другое он не годится. Намерению директора не суждено было осуществиться. Как ответственный за политический розыск Кулябко близко познакомился с тогдашним киевским губернатором Курловым, который не оставлял его своим покровительством после переезда в столицу. Как только Курлов был назначен товарищем министра внутренних дел, акции начальника охранного отделения резко подскочили. Кулябко, имевший штатский чин, был переведен в корпус жандармов и из подпоручиков запаса произведен сразу в ротмистры. Меньше чем через год его сделали подполковником. Поскольку Киевское охранное отделение было районным, т.е. головным для всего Юго-Западного края, Кулябко подчинялись генералы из губернских жандармских управлений.

Неудивительно, что подполковник ошибся в Богрове. Он совсем не разбирался в людях и неоднократно доказывал это за время службы. Его протеже – некий Спиридон Асланов был назначен руководителем киевской сыскной полиции. Он вступил в стычку с разбойными шайками, затем за невероятные злоупотребления был осужден на каторжные работы. Политическая полиция работала очень плохо. Весной 1909 г. Герасимов совершил инспекционную поездку по Юго-Западному краю. В своем отчете о Киевском охранном отделении он писал: «Господа офицеры совершенно не занимаются агентурой, а ею ведает начальник отделения и филер Демидюк. Занятий и руководства агентурой нет»[476]. Кстати, старший филер С.И. Демидюк в основном общался с агентом Аленским. Он совершенно не разбирался в особенностях политических течений. Очевидец описывал результаты экзамена, который Герасимов учинил старшему филеру: «Он при мне задавал вопросы по знанию его партийных уставов и, не слыша ответов правильных, спросил: «А что такое анархия?» И когда Демидюк ответил: «Не знаю», генерал Герасимов приказал ему уйти вон»[477].

В следующем году положение еще более ухудшилось. В справке Департамента полиции за декабрь 1910 г. констатировалось: «В киевском охранном отделении не имеется ни одного сколько-нибудь полезного сотрудника ни по одной организации, хотя содержания агентуре выдается от 1600 рублей в месяц»[478]. По политическим партиям картина выглядела следующим образом: восемь осведомителей по эсерам, из них шесть не дали за год ни одного сведения, три осведомителя по социал-демократам, «из коих двое дают ничтожные сведения, а один, получающий по 100 рублей в месяц, никаких сведений не дает», по украинской «Спилке» один агент, не дававший никаких сведений, по студенческому движению восемь агентов, из которых два бездействовали и шесть давали ничтожные сведения. В справке отмечалось, что по анархистам агентура отсутствовала. И действительно, Богров к этому времени прекратил сотрудничество. Для Кулябко это была большая потеря. По словам Трусевича, подполковник «ценил Мордку Богрова за умение придумывать планы ликвидации, хотя вся подготовка таковых должна лежать исключительно на начальнике отделения»[479].

Надо признать, что в одном отношении Кулябко вовсе не был простачком. Он, например, не случайно выплачивал деньги бездействующим агентам. Платные осведомители расписывались за мертвые души, что позволяло жандармам класть половину суммы в свой карман. Между прочим, довольно крупную сумму Кулябко списал на агента Аленского. Примеру начальника следовали подчиненные. Проверка вскрыла анекдотические факты.

Так, один полицейский чиновник умудрился обозначить в денежной ведомости расходы на несуществовавших агентов-«штучников» по кличкам Пивной, Водочный и Ликерный.

Но до ревизии было еще далеко. Пока же чиновники Департамента полиции рапортовали начальству о халатном отношении к службе со стороны руководителей киевской тайной полиции: «Ввиду представления подполковником Кулябко агентурных сведений о полной бездеятельности киевской организации Российской социал-демократической рабочей партии и личного доклада о том, что организации в г. Киеве не имеется, Департамент полиции при предложении от 20 января сего года за № 97875 препроводил подполковнику Кулябко прокламацию и секретные документы, не составляющие сомнений в том, что в г. Киеве существует серьезная социал-демократическая организация, имеющая 15 рабочих кружков, студенческую фракцию, пропагандистскую коллегию и типографию и издающая журнал и прокламации»[480].

Кулябко не обращал на все это ни малейшего внимания. На некоторые запросы из Петербурга он не отвечал даже при двенадцатикратном напоминании. Подполковник Белевцев сообщал, что Кулябко, «пользуясь славой опытного начальника охранного отделения, пренебрегал всякого рода распоряжениями Департамента полиции, оставляя предписания его без ответа, а на лично получаемые им предписания и требования дать объяснение этому обстоятельству не обращал внимания и, бравируя, грозил Департаменту полиции вслух генералом Курловым, которому он напишет, а если не ему, то полковнику Спиридовичу»[481]. Начальник отделения не напрасно надеялся на генерала. Когда Кулябко вызвали в Петербург, товарищ министра постарался «примирить» обе стороны. В результате подполковник остался безнаказанным. Более того, Курлов предложил ему пост начальника Московского охранного отделения, но он отговорился нежеланием менять благодатный украинский климат. На самом деле подполковник рассчитывал получить должность поближе к царскому двору.

Порочная система кумовства продолжала действовать до самой катастрофы. Полковник Спиридович, который обязан был проверить надежность охраны, телеграфировал дворцовому коменданту о блестящих успехах своего родственника: «Охранное отделение отлично осведомлено о всем; полное освещение, полный учет. Все в руках»[482]. На жандармском языке это называлось – «взято в мертвое наблюдение» – высшая степень надежности. Между тем охрана, организованная с большим размахом, расходами, привлечением огромных сил, работала… с чрезвычайно низкой эффективностью. Ярким примером этому стала добровольная народная охрана, включавшая свыше десяти тысяч человек. Кулябко поручил организацию добровольцев своему приятелю – бердичевскому полицмейстеру Цветковичу. Тот повел дело так, что от добровольной охраны не было решительно никакой пользы. По признанию самих полицейских, «это был сброд людей различных возрастов и положений, среди которых было очень много женщин и детей; билеты им выдавались без особого разбора, и толпа эта исключительно жаждала зрелищ»[483]. Удостоверения добровольных охранников передавались незарегистрированным лицам и даже продавались по необременительной цене. Впоследствии оказалось, что билеты попали в руки шайки грабителей, разыскиваемых полицией по всей империи. В то же время заведующий охраной отказался предоставить билеты многим националистам – членам Государственного совета и Государственной думы: «Когда отряд националистов занял отведенный им район, появился Цветкович в нетрезвом состоянии и позволил себе ряд непристойных выпадов по адресу членов общества»[484]. Из-за ненадежности добровольной народной охраны по существу пошла насмарку грандиозная работа по осмотру помещений и регистрации всех лиц, проживающих вдоль царского маршрута.

Бестолково был организован проезд царя и свиты по крутым киевским улицам. В движении то и дело происходили сбои. В то время, когда экипажи медленно поднимались в гору, министры были легкой мишенью для террористов. Гулянье в Купеческом саду вышло из-под контроля полиции. Через ограду перелезали любопытные и смешивались с приглашенной по билетам публикой, гулявшие свободно подходили к царскому шатру и к сановникам. Богров мог бы выстрелить в Столыпина с любого расстояния и скрыться, прыгнув с высокого обрыва. По крайней мере в саду у него было гораздо больше шансов на спасение, чем в театре. На садовых аллеях не было полицейских. Кулябко не направил туда своих филеров, поскольку, как он объяснил, у них была такая наружность, что в приличном обществе их бы распознали за версту. Театр, наоборот, заполнили жандармские офицеры, за внешность которых можно было не опасаться. Но ни один из них не получил четких инструкций, не знал, за какими местами ему следует наблюдать и где стоять в антрактах. В итоге министры были брошены на произвол судьбы, и убийца беспрепятственно подошел к Столыпину.

Любопытно, что уже после покушения начальник охранного отделения продолжал нагромождать одну глупость на другую. Он арестовал барона Оргиса фон Рубенбурга, которого заметили вблизи царской ложи. Барон насилу доказал, что генерал-губернатор попросил его проследить за доставкой шампанского в царскую ложу. По распоряжению Кулябко были арестованы родственники Богрова, а также все без исключения лица, которые когда-либо упоминались в агентурных донесениях Аленского. Дальнейшее самоуправство было прекращено его отстранением от должности.

При таких руководителях катастрофа была неизбежной. Что же касается участия их в заговоре, то надо учитывать, что подобные обвинения предъявлялись многим чинам тайной полиции. Полковник Судейкин, как говорили, строил планы с помощью террористов превратиться чуть ли не в диктатора России. Жандармский генерал В.Д. Новицкий обвинял Зубатова в том, что он в угоду министру внутренних дел Плеве организовал покушение на его соперника по сердечным делам уфимского губернатора Богдановича. Сам Плеве якобы пал жертвой заговора со стороны заведующего заграничной агентурой П.И. Рачковского. Когда эсеры взорвали карету великого князя Сергея Александровича, товарищ министра внутренних дел Д.Ф. Трепов (третий из братьев Треповых) бросил слово «убийца» в лицо директору Департамента полиции Лопухину, который, как утверждали, не принял мер для охраны царского дяди. Генерала Герасимова подозревали в натравливании террориста на генерала Курлова. В этот же ряд мы должны поместить обвинения в том, что сам Курлов подготовил покушение на Столыпина. Все это, за исключением, быть может, авантюристических планов Судейкина, являлось досужим вымыслом.

Однако слухи возникали не на пустом месте. Действительно, в политической полиции, как и во всяком бюрократическом ведомстве, существовали противоборствующие группировки. Но если интриги в других ведомствах приводили всего-навсего к повышениям или понижениям чиновников, то в тайной полиции в силу специфики ее деятельности исход борьбы мог быть трагическим. Интриги и соперничество оказали косвенное воздействие на киевские события. Жандармы не направляли руку убийцы Столыпина, но их взаимная вражда и недоверие облегчили осуществление его плана. На это обратили внимание оба сенатора, расследовавшие обстоятельства покушения на премьер-министра. Трусевич подчеркивал, что начальник столичного охранного отделения фон Коттен утаил важную информацию в ответе на запрос из Киева. Между тем сведения о странном поведении Богрова в Петербурге, его склонности к игре с полицией могли бы натолкнуть киевских жандармов на мысль, что их бывший сотрудник уже не очень надежен. «Столь ненормальный характер сношений между должностными лицами, ведущими одно и то же дело, – заключал Трусевич, – представляется, по-видимому, результатом гонения Веригина и Спиридовича против фон Коттена, так как, по объяснению последнего, он знал, что всякое его сообщение будет использовано названными лицами при докладе во вред ему»[485].

В свою очередь подполковник Кулябко не рвался раскрывать карты перед враждебно настроенным к нему Департаментом полиции. Между тем чиновники департамента уверяли сенатора Шульгина, что материалов, сосредоточенных в центральной картотеке, с избытком хватило бы для изобличения Богрова: «Если бы о полученных от Богрова сведениях, касающихся прибытия террористов в Киев, начальником охранного отделения Кулябко, во исполнение означенных требований департамента, было бы своевременно доложено, то это донесение вызвало бы тотчас же тщательное ознакомление с деятельностью Богрова по имевшимся в особом отделе материалам и в результате Кулябко получил бы от департамента требование установить тщательное наблюдение за самим Богровым, так как имеющиеся о нем сведения в департаменте не внушали особого доверия к этому сотруднику»[486].

Убийство Председателя Совета министров Столыпина явилось результатом целого ряда просчетов, допущенных при организации охраны на киевских торжествах. Их можно назвать, с одной стороны, непреднамеренными, а с другой стороны, неизбежными. Неизбежными по той причине, что они вытекали из самой организации политического розыска в России. Розыск строился на секретной агентуре, завербованной из числа революционеров. Все осведомители испытывали постоянный психологический стресс, переживали депрессию и нервные срывы. Никто не мог до конца поручиться за их надежность, какие бы услуги они ни оказывали раньше. В контактах с секретными агентами всегда имелся фактор риска. Практически невозможно было определить момент, когда осведомитель решился расквитаться с жандармами. Полицейские анналы полны историями об агентах, изменивших после нескольких недель, месяцев или, как в случае с Богровым-Аленским, нескольких лет верной службы.

Агент, взявшийся реабилитировать себя террористическим актом, стремился нанести противнику максимально тяжелый урон. Дегаев предлагал себя для подготовки покушения на великих князей и министров, Рысс выбрал жертвой директора Департамента полиции, Петров задумал уничтожить высокопоставленных чиновников Министерства внутренних дел. Только Богрову удалось полностью реализовать намеченный им план. Вряд ли он был умнее или изворотливее своих предшественников. Он обманул охрану, которую возглавляли люди, сделавшие карьеру благодаря придворным интригам и протекции. Они никогда не имели или успели растерять профессиональные качества, не выполняли элементарных правил, поскольку в атмосфере кумовства и взаимных услуг им прощались любые ошибки. Тщательно спланированного заговора против Столыпина не было. Он пал жертвой другого, более страшного заговора, который обессилил монархию и через несколько лет привел ее к краху. То был заговор посредственности и некомпетентности.

Заключение

Столыпин глазами потомков

Гибель П.А. Столыпина в результате покушения вызвала всплеск интереса к его личности и политике. Журналист «Нового времени» М.О. Меньшиков цинично, но метко подметил, что трагическая смерть обессмертила имя главы правительства: «Выздоровевший от раны П.А. Столыпин, всего вероятнее, удалился бы, как предполагалось еще до покушения, с верхов политики, занял бы пост наместника на Кавказе или посла… Если так, то ему угрожало постепенное забвение. Теперь же «он начинает жить» и «входит в основной капитал нации»[487]. Философ И.А. Ильин после смерти Столыпина считал, что «государственное дело Столыпина не умерло, оно живо, и ему предстоит возродиться в России и возродить Россию».

Публицист и религиозный мыслитель В.В. Розанов отмечал нравственную силу погибшего: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться в мнении и сознании всего общества, массы его, вне «партий». И достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом – всем видно и для всякого бесспорно. Этим одним. Вся революция, без «привходящих ингредиентов», стояла и стоит на одном главном корне, который, может, и мифичен, но в этот миф все веровали: что в России нет и не может быть честного правительства; что правительство есть клика подобравшихся друг к другу господ, которая обирает и разоряет общество в личных интересах»[488].

Националисты, считавшие Столыпина своим лидером, искренне скорбели о его гибели и призывали проникнуться его заветами: «П.А. Столыпин был человек подвига. Ему не пришлось проявить себя в «сражении», но в «борьбе» он был героем. Однако «высший подвиг» он свершил в последние минуты своей жизни, когда во время жестоких страданий проявил необычайное «терпение», а на совершенное по отношению к нему смертоносное злодеяние ответил не гневом и проклятиями, но «любовью» к дорогой ему стране, к родному народу и «мольбою» за обожаемого им Монарха. Теперь необходимо широким кругам мыслящей России проникнуться заветами П.А. Столыпина, необходимо воспитать в себе русских граждан и стать на служение Родине[489].

Октябристы, разошедшиеся по некоторым вопросам со Столыпиным в последний период его премьерства, в отличие от националистов, подчеркивали конституционализм покойного министра. «П.А. был убежденным сторонником народного представительства в России»[490], – говорил Н.П. Шубинский на заседании ЦК Союза 17 октября, посвященном памяти Столыпина. Кадеты не считали Столыпина конституционалистом, но среди них, особенно среди представителей правого крыла кадетской партии, были приверженцы его твердой политики, направленной на обуздание революции.

Однако скорбь по поводу гибели Столыпина не была всеобщей. Показательно, что в отрицательном отношении к Столыпину сомкнулись два противоположных полюса: крайне правые и крайне левые. Подтверждая старую истину, что крайности сходятся, черносотенный иеромонах Илиодор, попортивший премьеру много крови при жизни, отказался отслужить по нему заупокойную панихиду и заявил, что будет служить благодарственный молебен: «Столыпин умер – и Бог с ним». Черносотенное «Русское знамя» отзывалось о Столыпине как о слабом политике, чей уход только поможет русскому делу.

Такой же подход был характерен для революционной прессы. В.И. Ленин откликнулся на покушение статьей «Столыпин и революция», в которой говорилось: «Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать об окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции». В гибели Столыпина вождь большевиков увидел доказательство приближающейся революции: «Столыпин умерщвлен был тогда, когда стучится в дверь новый могильщик – вернее, собирающий новые силы могильщик – царского самодержавия»[491].

После Октябрьской революции 1917 г. имя Столыпина жило в двух мирах. Русская эмиграция в подавляющем большинстве видела в нем самого крупного государственного деятеля, потерпевшего крах царствования. Оказавшиеся на чужбине министры и политики в своих мемуарах и статьях воздали должное Столыпину. Даже в крайне критических мемуарах В.И. Гурко, которые неоднократно цитировались в книге, была оценена самоотверженность премьер-министра. В.Н. Коковцов предпочел умолчать о своих расхождениях со Столыпиным, сосредоточив внимание на тесном сотрудничестве с премьер-министром, чьим преемником он был назначен. Бывшие министры иностранных дел А.П. Извольский и С.Д. Сазонов поведали о том, что внимание Столыпина не было ограничено только вопросами внутренней политики. А.П. Извольский говорил о желании Столыпина привлечь к управлению общественных деятелей, С.Д. Сазонов с горечью писал: «Принято думать, что не бывает незаменимых людей. Может быть, это и верно при правильном течении государственной жизни. В моменты острых политических пароксизмов это безусловно не так. В России Столыпин был единственным человеком, способным удачно бороться с революцией и победить ее»[492].

К теме «Столыпин и революция» постоянно возвращались в своих воспоминаниях В.В. Шульгин и В.А. Маклаков. Они оба, националист и правый кадет, разделяли восхищение Столыпиным и сокрушались, что его безвременная гибель способствовала торжеству разрушительных сил. Бывший легальный марксист П.Б. Струве, ставший правым либералом, вспоминал о своих беседах со Столыпиным: «У него было какое-то предчувствие русской революции именно в той катастрофической форме, в которой она осуществилась»[493]. Бывший лидер октябристов А.И. Гучков с горечью говорил об отношении Николая II к премьеру, который якобы «заслонял» монарха: «Был государь маленький, вроде Вильгельма I, – он взгромоздился на плечи такого гиганта, как Бисмарк… Какие могут быть счеты, заслонять… Та очень скромная популярность, которой Столыпин пользовался, довольно одинок он был… В противоположность многим другим министрам Столыпин никогда [не позволял себе] ни одного слова осуждения, ни цитирования какого-нибудь факта, который мог бы представить государя с непривлекательной стороны. Наоборот, все, что только можно было делать хорошего, он приписывал государю»[494].

В эмигрантских кругах не было недостатка в желающих воспользоваться именем Столыпина для собственных политических целей. Так, Ф.Т. Горячкин, выступавший от лица русских православных фашистов в Харбине, провозгласил Столыпина «первым русским фашистом»: «Петр Аркадьевич Столыпин был своеобразный, даже гениальнее современного Бенито Муссолини»[495]. В Харбине русскими фашистами во главе с К.В. Родзаевским была создана «Столыпинская академия». Разумеется, Столыпин не имел никакого отношения и идеям, которые впоследствии легли в основу фашистской идеологии.

В послевоенную эпоху были изданы воспоминания Марии Бок о ее отце П.А. Столыпине. Мемуары дали возможность увидеть Столыпина в кругу семьи, узнать бытовые подробности о его жизни и работе. Многое для популяризации имени отца сделал Аркадий Петрович Столыпин, являвшийся членом народно-трудового союза. В 50-х гг. вышла книга А.В. Зеньковского «Правда о Столыпине»[496], рассказывающая о плане коренных преобразований, в составлении которого автор якобы помогал Столыпину. Книга произвела сенсацию, но до сих пор оставляет сомнения в достоверности сообщаемых автором сведений. Наверное, не случайно книга А.В. Зеньковского была опубликована спустя много-много лет после гибели Столыпина, когда почти все, кто его знал и кто с ним действительно сотрудничал, уже сошли в могилы и не могли высказать веское суждение по данному поводу.

Быть может, сочинение А.В. Зеньковского осталось бы сомнительным курьезом, если бы оно не было использовано писателем Александром Солженицыным, создавшим в вынужденной эмиграции роман-эпопею «Красное колесо». Для писателя фигура реформатора была настолько значимой, что он включил в ткань художественного повествования отдельный публицистический очерк о жизни и деятельности Столыпина: «Хотя наш неизбежный очерк о Столыпине и деле его жизни будет как можно деловит и сжат, автор приглашает погрузиться в подробности лишь самых неутомимых любознательных читателей. Остальные без труда перешагнут в ближайший крупный шрифт. Автор не разрешил бы себе такого грубого излома романной формы, если бы раньше того не была грубо изломана сама история России, вся память ее, и перебиты историки». Создав образ исполина, который мог бы спасти Россию от вступления в мировую войну и революционного взрыва, Солженицын упомянул и об исчезнувшем плане преобразований: «Быть может, он был найден коммунистами, и какие-то идеи плана были использованы в обезображенном, искарикатуренном виде. По иронии, первая их пятилетка в точности легла на последнее столыпинское распланированное пятилетие»[497].

Сложно согласиться с таким предположением, учитывая, что первая пятилетка ознаменовалась раскулачиванием и массовой коллективизацией деревни, являвшейся прямой противоположностью политики Столыпина. Вероятно, художественные гиперболы, использованные Солженицыным при создании образа Столыпина, были ответной реакцией на резко отрицательную оценку его политики, которая безраздельно господствовала в советской литературе.

Уже говорилось, что имя Столыпина жило в двух непересекающихся мирах. В эмиграции – как политического исполина, в Советском Союзе – как политического карлика. Справедливости ради следует сказать, что советская историография не ставила целью предать забвению имя Столыпина. Наоборот, его имя широко использовалось. Но только в качестве сугубо негативной характеристики. В разделе «Столыпинская реакция» учебника «Краткий курс истории ВКП(б)»[498] утверждалось, что политика Столыпина привела к «обезземеливанию крестьян, ограблению общинной земли кулаками, разбойничьим набегам жандармов и полицейских, царских провокаторов и черносотенных громил на рабочий класс». Глумливым издевательством звучала фраза «Царский министр Столыпин покрыл виселицами всю страну» в «Кратком курсе», вышедшем в самый разгар сталинского террора. С развенчанием культа личности Сталина оценки роли Столыпина практически не изменились. В идеологии господствовал марксизм-ленинизм, а ленинские отзывы о реформаторе были исключительно резкими и критическими. Впрочем, даже при жестком идеологическом контроле в советскую эпоху появлялись ценные научные исследования об отдельных сторонах деятельности Столыпина. Так, С.М. Дубровскийопубликовал объемную монографиюо столыпинской земельной реформе. Основной вывод автора вполне соответствовал ленинской оценке о провале аграрной реформы, однако в монографии собран огромный статистический материал, благодаря которому она до сих пор остается самым фундаментальным научным исследованием о столыпинских аграрных преобразованиях.

В советской историографии существовали расхождения в подходе к столыпинским реформам. Если Е.Д. Черменский считал, что реформы являлись прикрытием политики успокоения и были отброшены, едва только удалось усмирить революцию, то В.С. Дякин полагал, что Столыпин действительно хотел провести реформы после успокоения страны, но столкнулся с непреодолимым сопротивлением правых кругов, объединенного дворянства и придворной камарильи. Об отсутствии реформаторского потенциала в деятельности Столыпина писал А.Я. Аврех. Вместе с тем в его монографии немало ярких страниц, насыщенных разнообразным и увлекательным фактическим материалом[499]. В изданной уже после кончины А.Я. Авреха монографии о Столыпине при сохранении прежнего негативного настроя был сделан акцент на недемократических методах политики Столыпина: «С вершины сегодняшнего исторического опыта теперь особенно хорошо видна главная, коренная причина банкротства Столыпина. Органический порок его курса, обрекавший его на неминуемый провал, состоял в том, что он хотел осуществить свои реформы вне демократии и вопреки ей»[500].

Перестройка вызвала оживленные споры историков вокруг политики Столыпина, в первую очередь вокруг столыпинской аграрной реформы, так как стал очевиден кризис колхозно-совхозного строя. На повестку дня вновь встал вопрос об аграрных преобразованиях, и опыт столыпинской реформы приобрел актуальность. Однако единства в оценке реформы не было. Если П.Н. Зырянов делал вывод, что в ходе реформы крестьянская община уцелела и в этом смысле преобразования не достигли своей цели[501], то В.Г. Тюкавкин отмечал, что подобная постановка вопроса неверна в своей основе, так как авторы реформы не ставили целью разрушение общины[502]. Литература по столыпинским преобразованиям в деревне насчитывает тысячи публикаций, сотни статей и десятки монографий. Кажется невозможным написать что-то новое, и тем не менее историки, экономисты, публицисты вновь и вновь возвращаются все к тем же спорам.

В перестроечные годы историкам, чье мировоззрение и профессиональные навыки сформировались в советскую эпоху, не удалось создать фундаментальных трудов о политике Столыпина. В основном пересмотр оценки и роли Столыпина предпринимался в формате статей, предисловий, интервью. Между тем интерес к личности и политике Столыпина был колоссальным. Во многом он был удовлетворен за счет эмигрантской литературы, впервые ставшей доступной российскому читателю. Вернулись на родину и сочинения Солженицына, в которых Столыпину давалась высочайшая оценка. Имя Столыпина перестало жить раздельно в отечественной и эмигрантской литературе.

К сожалению, одну крайность сменила другая. Появилось великое множество публикаций, в которых имя Столыпина упоминалось не иначе, как с эпитетами «борец за благо России», «русский Бисмарк», «последний витязь», «русский исполин», «богатырь слова и дела», «железный премьер». Характерно, что авторами апологетической литературы в основном являлись не профессиональные историки, а писатели, журналисты, политики. Одной из первых работ такого плана стала книга Святослава Рыбаса «Столыпин», изданная в серии «Жизнь замечательных людей». Зачастую подобные книги написаны в традициях житийного повествования. Ярким примером является «Жизнеописание» Столыпина, созданное Геннадием Сидоровниным[503]. Свидетельствуя о несомненной увлеченности автора личностью реформатора и огромном труде, затраченном на восстановление его биографии, оно представляет собой развернутый панегирик, лишенный даже тени критики. Впрочем, в апологетической литературе имеется немало удачных работ, к числу которых относится двухтомный труд Б.Г. Федорова «Петр Столыпин: «Я верю в Россию»[504]. Насыщенное богатым и разнообразным материалом, это издание позволяет ознакомиться с различными аспектами деятельности Столыпина и самостоятельно сделать свои выводы.

Профессиональные историки также не остались в стороне от этой актуальной темы. За последнее десятилетие была предпринята огромная работа по изданию писем Столыпина[505], его записок, отчетов, интервью[506]. Была составлена скрупулезная «Биохроника»[507] П.А. Столыпина и библиографический указатель работ о нем[508]. Отдельным и весьма впечатляющим по результатам видом работы стало создание интернет-портала, на котором представлены архивные материалы и оцифрованные документы, связанные с жизнью и деятельностью Столыпина[509]. Впервые в рамках одного интернет-ресурса были опубликованы цифровые копии подлинных документов, фотографий, исторической кинохроники и газет.

Своего рода итогом научных исследований на современном этапе стала подготовка по инициативе фонда изучения наследия П.А. Столыпина Энциклопедии о выдающемся реформаторе под общей редакцией П.А. Пожигайло и ответственной редакцией В.В. Шелохаева[510]. В Энциклопедии впервые в отечественной и мировой историографии был дан комплексный анализ личности Столыпина, основных направлений его многогранной государственной и реформаторской деятельности.

Отдельным направлением историографии являются исследования, посвященные расследованию убийства Столыпина. Автор данной книги издал несколько работ по данной теме[511]. Настоящее издание представляет собой переработанный и расширенный вариант, в котором рассматриваются не только обстоятельства убийства Столыпина, но также освещаются различные аспекты его деятельности на посту главы правительства.

В начале XXI вв. Петр Столыпин, недооцененный при жизни и оболганный после смерти, превратился в один из символов российской государственности. В процессе переосмысления ценностей его именем называют улицы и учебные заведения, национальные премии и стипендии. Правительство Российской Федерации учредило медаль Столыпина, которой награждаются за заслуги в решении стратегических задач социально-экономического развития страны, в том числе реализации долгосрочных проектов в области промышленности, сельского хозяйства, строительства, транспорта, науки, образования, здравоохранения, культуры и в других областях деятельности. На высоком государственном уровне было отпраздновано 150-летие со дня рождения П.А. Столыпина. Во исполнение Указа Президента РФ был создан организационный комитет, который возглавил Председатель Правительства. Весной 2012 г. прошла череда праздничных мероприятий, кульминацией которых стала закладка памятника П.А. Столыпину, который будет воздвигнут у Дома Правительства Российской Федерации.

Юбилейные торжества с участием первых лиц государства показали, что российская власть и российское общество находятся в поиске национальной идеи, политических ориентиров и новых исторических героев, одним из которых стал Петр Столыпин. С одной стороны, нельзя не порадоваться триумфальному возвращению реформатора на подобающее ему место в истории. С другой стороны, этот процесс обретает черты официозного культа, который не способствует объективному осмыслению и взвешенным оценкам. Реальный человек со всеми достоинствами и слабостями обращается в застывший монумент для ритуального поклонения.

Впрочем, неординарность натуры реформатора проявилась в том, что казенный пафос не убил живого интереса к его намерениям и свершениям. Столыпин остался в народной памяти и, что самое поразительное, превратился в героя молодого поколения россиян. Об этом, в частности, свидетельствуют итоги всероссийского интернет-опроса «Имя Россия. Исторический выбор», проводившегося в 2008 г. Подобные опросы проводятся и в других странах. Например, в Англии первым из ста знаменитых британцев был назван Уинстон Черчилль. По итогам российского опроса Столыпин занял второе место вслед за Александром Невским и впереди Сталина. Кажется удивительным, что общего между Столыпиным и Сталиным? Но если вдуматься, то можно понять, почему в народном сознании сходятся антагонисты. Образы Столыпина и Сталина связаны с великой державой, и чем дальше современная Россия от ранга великой державы, тем больше возвышаются их фигуры в глазах народа. С объективной точки зрения Столыпин и Сталин несопоставимы прежде всего потому, что Столыпин возглавлял правительство всего пять лет и не имел даже малой толики сталинской власти. Зато Столыпин стал кумиром для тех, кто не приемлет разрыва с историческим прошлым и революционной ломки. В отличие от революционных вождей Столыпин олицетворял политику успокоения и верности национальным традициям.

В глазах потомков реформы Столыпина являются упущенной возможностью мирного эволюционного развития, альтернативного пути, по которому могла бы пойти Россия без кровавой гражданской войны, без истребления лучшей части народа, без вытравливания исторической памяти и переименований всего и вся, без репрессий и ГУЛАГа. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но бурное столетие, миновавшее после трагической гибели Столыпина, показало, что он недаром предупреждал об опасности «великих потрясений».

Потомки ценят Столыпина как мужественного государственного деятеля, бросившего своим врагам знаменитые слова «Не запугаете!». На протяжении всей своей истории российский народ уважал сильную власть. Столыпин является воплощением твердой власти, не боявшейся прибегнуть к силе, но без неоправданных жестокостей.

Показательно, что имя Столыпина не пользуется особым вниманием западных исследователей. Они считают его авторитарным политиком, не разделявшим либеральные ценности. Именно это обстоятельство делает имя Столыпина столь популярным в России. В нашем обществе либеральные идеи никогда не пользовались успехом. Столыпин считал, что первоочередная задача правительства состоит в том, чтобы обеспечить народу материальное благосостояние, без которого либеральные ценности являются пустым звуком. Такой взгляд был близок и понятен большинству россиян в прошлом и столь же созвучен их менталитету в настоящем.

Политика Столыпина была многогранной, и по этой причине в разные периоды российской истории особое внимание привлекала то одна, то другая сторона его деятельности. В годы перестройки активно обсуждались столыпинские аграрные преобразования. Всплеск терроризма заставил вспомнить о Столыпине – борце с террором. Становление российской государственности стимулировало изучение наследия Столыпина как политика-государственника.

Столыпин был патриотом Отечества. Он старался избегать крайностей в национальном вопросе, о чем свидетельствует история его взаимоотношений с черносотенцами, в конечном итоге превратившимися в ярых противников столыпинской политики. Вместе с тем Столыпина поддерживали националисты, да и сам он открыто провозглашал свою приверженность русскому началу в политике. Этот аспект его государственной деятельности вызывал особенную ненависть революционеров, провозгласивших премьер-министра великодержавным шовинистом. С этим клеймом Столыпин вошел в советскую историографию. В современной России, стоящей на историческом перепутье, патриотизм востребован как никогда ранее. В представлении значительной части российского общества Столыпин-патриот стоит наравне со Столыпиным-реформатором. Конечно, в данном случае не обходится без мифотворчества, в рамках которого гибель патриота от рук еврея воспринимается как подтверждение заговора против лучших сынов русского народа.

Вокруг Столыпина сложилось множество мифов. Зачастую ему приписывались намерения, которых он никогда не имел, и планы, чья достоверность весьма сомнительна. Наверное, естественно, когда с именем выдающегося государственного деятеля следующие поколения связывают несбывшиеся мечты и надежды. О нем будут долго спорить, но одно несомненно – Столыпин навсегда остался в памяти потомков.

Приложение

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания Его Императорского Величества в г. Киеве в 1911 г.

Вечером 1 сентября 1911 г. в Киеве, в городском театре, во время торжественного спектакля, осчастливленного присутствием Вашего Императорского Величества и Августейшей Вашей семьи, помощник присяжного поверенного Мордка Богров, подойдя во втором антракте к стоявшему в первом ряду кресел Председателю Совета Министров, Министру Внутренних Дел, Статс-секретарю Петру Аркадьевичу Столыпину, произвел в него два выстрела из пистолета системы «Браунинг» и причинил ему две раны, из коих одна, сопровождавшаяся повреждением печени, повлекла за собой смерть Статс-секретаря Столыпина. По задержании преступника у него оказался билет, выданный для входа в театр начальником Киевского охранного отделения, подполковником отдельного корпуса жандармов Кулябкою, негласным сотрудником коего состоял означенный Богров.

Высочайшими повелениями от 7 и 17 сентября и 4 октября 1911 года Вашему Императорскому Величеству благоугодно было повелеть, чтобы, независимо от предварительного следствия по делу о посягательстве на жизнь Статс-секретаря Столыпина, было произведено всестороннее расследование о действиях должностных лиц, принимавших участие в осуществлении мер охраны во время Киевских торжеств, причем поручение это возложено на меня.

Приступив 14 сентября к исполнению означенной задачи при содействии командированных в мое распоряжение: прокурора С.-Петербургской Судебной Палаты, действительного статского советника Корсака, товарища прокурора Виленской Судебной Палаты, коллежского советника Крюкова, товарища председателя С.-Петербургского Окружного Суда, коллежского советника Меллера и товарищей прокурора: С.-Петербургского Окружного Суда надворного советника Бусло и Рижского – коллежского асессора Волкова, я поставил целью расследования, по точному смыслу приведенных повелений Вашего Императорского Величества, выяснение: 1) круга лиц, в руках коих сосредоточена была организация охраны, предпринятой по случаю посещения Вашим Императорским Величеством Киева в августе минувшего года; 2) всей системы мероприятий по обеспечению безопасности и проведения их в жизнь; 3) обстоятельств, при наличности коих Мордка Богров получил возможность совершить упомянутое злодеяние при исключительных условиях доступа в Киевский городской театр по пропуску, данному ему начальником охранного отделения, и 4) ответственности по настоящему делу прикосновенных должностных лиц.

При этом другие обстоятельства, хотя и близко соприкасавшиеся с предметом данного мне поручения и сильно волновавшие общественное мнение, а именно вопросы о мотивах преступления, учиненного Богровым, о соучастниках его из революционной среды, о целесообразности организации и условиях политического розыска в Империи и т.п., как выходящие из указанных мне пределов, оставлены без разработки.

Не смею скрыть от внимания Вашего Императорского Величества, что выпавшая на меня высокая задача оказалась вместе с тем и весьма тяжелою. С одной стороны, она касалась фактов, при коих совершено тяжкое государственное преступление, и событий, в которых с очевидностью заключались признаки угрозы величайшему благу России – безопасности Вашего Императорского Величества и Вашей Августейшей Семьи. С другой же стороны, расследование было поставлено в чрезвычайно трудные условия, так как оно направилось против таких лиц, которые сами вполне опытны в технике разоблачений сложнейших преступлений, а в то же время все важнейшие моменты дела приходилось освещать объяснениями только этих заинтересованных лиц, давших весьма сбивчивые и противоречивые показания. Поэтому представилось необходимым обращаться к собиранию весьма обширного материала, могущего дать основания для правильного установления обстоятельств дела.

Законченными ныне посильными нашими трудами выяснено нижеследующее:

По доводу первого из упомянутых вопросов, касающегося лиц, осуществлявших меры охраны во время Киевских торжеств, закон (ст. 1 Положения о мерах охранения государственного порядка и общественного спокойствия; прил. I к ст. 1 Уст. о пред. и прес. Прест. т. XIV Св. Зак.) указывает, что высшее направление действий сих мер принадлежит Министру Внутренних Дел. Однако из данных расследования не вытекает указаний на какие-либо несоответствующие распоряжения покойного Статс-секретаря Столыпина, запечатлевшего мученической кончиной свою верную службу Престолу и Родине. Независимо от этого, касательно охраны во время путешествия Вашего Императорского Величества существуют особые положения, выдвинувшие в последние годы на первое место компетенцию органов Министерства Императорского Двора, а также чрезвычайные полномочия, предоставлявшиеся Товарищу Министра Внутренних Дел, Командиру Отдельного Корпуса Жандармов, Шталмейстеру Высочайшего Двора, Генерал-лейтенанту Курлову. Обращаясь к уяснению круга ведомства означенных должностных лиц и их взаимоотношений, я почитаю долгом отметить, что в силу Высочайших повелений от 22 мая 1909 года, 19 мая 1910 года и 21 мая 1911 года направление мер охраны, при посещении Вашим Императорским Величеством Полтавы, Риги и, наконец, Киева и Крыма, – было объ-единяемо в руках Генерал-лейтенанта Курлова, с подчинением ему всех без исключения чинов, находившихся в поименованных местностях и командированных туда для поддержания порядка, но с соблюдением ст. 9 Положения о Дворцовом Коменданте. Упоминание этой статьи дало основание к возбуждению при расследовании вопроса о том, являлся ли генерал Курлов в сфере своих временных обязанностей самостоятельным в отношении Дворцового Коменданта представителем Министерства Внутренних Дел, или же был подчинен Генерал-адъютанту Дедюлину в силу ст. 9, в которой указано, что для исполнения поручений Дворцового Коменданта командируются выбранные им военные и гражданские чины. Независимо от сего генералы Дедюлин и Курлов заявили мне, что из ведомства Дворцового Коменданта во время Высочайших поездок были изъяты дела политического розыска.

По поводу этих сомнений, на основании добытых данных, выяснено, что при выработке особых полномочий Шталмейстера Курлова перед путешествием Вашего Императорского Величества в 1909 г. в Полтаву вопрос о круге ведомства Дворцового Коменданта и об отношении к нему генерала Курлова был предметом обмена мнения между Статс-секретарем Столыпиным и Генерал-адъютантами бароном Фредериксом и Дедюлиным. Последний в докладе своем на имя Министра Императорского Двора от 30 мая 1909 г. за № 1408 представить Генерал-адъютанту барону Фредериксу, что Статс-секретарь Столыпин затруднился в создании для Полтавы законодательным порядком должности временного генерал-губернатора, как представителя высшей административной власти, облеченного более широкими законными правами, обеспечивающими единство, быстроту и планомерность действий всех видов охраны. По удостоверению генерала Дедюдина, покойный Министр Внутренних Дел, по соглашению с ним, счел наиболее целесообразным использовать ст. 9 Положения о Дворцовом Коменданте, дающую всю необходимую полноту власти для обеспечения безопасности пребывания Вашего Императорского Величества в Полтаве и вместе с тем совершенно закономерно разрешающую вопрос о создании в этом городе единой, сильной, полномочной высшей административной власти. Докладывая об изложенном, Генерал-адъютант Дедюлин присовокупил, что о таковом разъяснении осведомлен и генерал Курлов в том смысле, что «деятельность его во всем, что касается постановки охраны на время Высочайшего пребывания в Полтаве, всецело подчинена, в силу закона, высшему руководству Министра Двора и непосредственным указаниям Дворцового Коменданта». Такие права Дворцового Коменданта признавались и во время посещения Вашим Императорским Величеством в 1910 году.Риги, где тотчас по прибытии Генерал-адъютанта Дедюлина было созвано, под его председательством, совещание из представителей заинтересованных ведомств, причем генералу было доложено о всех намеченных мерах охраны, без исключения сферы розыска.

Редакция Высочайшего повеления от 22 мая 1909 г. дословно повторена и при возложении на генерала Курлова особых полномочий в минувшем году, причем, так как в данном случае возник новый вопрос об отношении генерала Курлова к Киевскому, Подольскому и Волынскому Генерал-губернатору, то последний был поставлен в известность о роли Шталмейстера Курлова. Генерал-адъютант Трепов тотчас же подал прошение об отставке, после чего возникла между ним и Статс-секретарем Столыпиным переписка, в которой, однако, не оспаривалось то положение, что в сфере мер охраны генерал-губернаторская власть, распространяющаяся по закону на всю территорию подведомственного ей края и на все дела, без изъятия разыскных, перешла в руки Дворцового Коменданта.

Как установлено расследованием, Генерал-адъютант Дедюлин был осведомляем генералом Курловым и в особенности полковником Спиридовичем о ходе подготовительной организации охраны со включением в доклады и вопросов о положении в Киеве и Севастополе революционных кружков, о работе местных охранных отделений, о предупредительных ликвидациях и т.п. Равным образом доводилось до сведения Дворцового Коменданта и о заявлениях Мордки Богрова и об агентурной разработке таковых.

Наконец, по поводу последнего путешествия Вашего Императорского Величества в 1911 г. сам Генерал-адъютант Дедюлин в письме на мое имя высказал, что чины дворцовой охраны, на время Высочайших путешествий, передавались им в ведение лица, коему с Высочайшего соизволения вверялось Министром Внутренних Дел осуществление мер охраны и которое назначалось, согласно ст. 9 упомянутого Положения, в распоряжение Дворцового Коменданта. Так пояснил далее Генерал-адъютант Дедюлин, соблюдение ст. 9 вызывалось главным образом тем обстоятельством, что упомянутый представитель Министерства Внутренних Дел, под коим в настоящем письме понимается генерал Курлов, имеет «лишь ограниченный круг деятельности, ибо только Дворцовый Комендант, на основании ст. ст. 1, 7 и 9 Положения о его должности, может требовать содействия всех ведомств и учреждений Империи».

Со своей стороны я не осмеливаюсь скрыть от Вашего Императорского Величества мое мнение, что приведенное в представлении Генерал-адъютанта Дедюлина Министру Двора толкование закона едва ли представляется правильным. Точное содержание Положения о Дворцовом Коменданте и преподанной ему инструкции вполне ясно ограничивает круг его власти обеспечением безопасности только в пределах Высочайших резиденций и на путях во время путешествия Вашего Императорского Величества, причем под «резиденцией» надлежит понимать район, находящийся постоянно или временно в ведении дворцового управления. Иное толкование этого термина, помещенного в законе о Дворцовом Коменданте, приводило бы к тому предположению, что власть его распространяется непрерывно и на всю столицу с ее учреждениями, ведающими охраной безопасности и порядка. Придание же Дворцовому Коменданту, без особого на сей предмет закона или Высочайшего повеления, функций, присвоенных на основании закона Генерал-губернатору, не оправдывается указанными Генерал-адъютантом Дедюлиным статьями Положения о Дворцовом Коменданте, ибо таковые лишь предоставляют ему право требовать содействия себе со стороны всех ведомств и устанавливают подчиненность командированных в его распоряжение лиц, под которыми можно подразумевать только отдельных, определенных служащих, но не целые учреждения, какими являются состоявшие в управлении генерала Курлова корпус жандармов и полиция.

Созданное для Генерал-адъютанта Дедюлина особое положение едва ли отвечает и интересам дела с практической стороны, так как если даже в силу необходимости в руках одного лица сосредоточиваются различные управления, то успешная деятельность его возможна лишь в том случае, когда обязанности по одной отрасли не препятствуют выполнению других ее функций. Между тем Генерал-адъютант Дедюлин, приняв в свое ведение столь обширное и живое дело, как высшее руководительство всеми мерами охраны, в то же время по основной своей должности обязан был всюду и всегда сопровождать Ваше Императорское Величество и таким образом едва ли был в состоянии использовать с надлежащею основательностью свои временные чрезвычайные полномочия. Действительно в деле нет никаких указаний на то, чтобы исключительное положение, занятое Дворцовым Комендантом, проявилось в реальной форме в течение Высочайших поездок 1911 г..

Однако и при наличности изъясненных соображений нельзя не признать, что в силу состоявшихся по Министерствам Императорского Двора и Внутренних Дел категорических распоряжений Генерал-адъютант Дедюлин во время последних путешествий Вашего Императорского Величества почитался и юридически и фактически главным распорядителем всеми без исключения мерами охраны.

На точном же основании Высочайшего повеления от 21 мая 1911 г. непосредственным руководителем по обеспечению безопасности и порядка являлся назначенный в распоряжение Дворцового Коменданта Товарищ Министра Внутренних Дел, Командир отдельного корпуса жандармов, Шталмейстер, Генерал-лейтенант Курлов.

Осуществляя свои полномочия, Генерал-лейтенант Курлов привлек в качестве непосредственных своих помощников: исполняющего обязанности вице-директора Департамента Полиции, в звании камер-юнкера Высочайшего Двора, статского советника Веригина и начальника подведомственной Дворцовому Коменданту охранной агентуры, полковника отдельного корпуса жандармов Спиридовича. Кроме того в непосредственном подчинении генералу Курлову состоял начальник Киевского охранного отделения, подполковник того же корпуса Кулябко.

Статский советник Веригин, по окончании курса Императорского Училища Правоведения, поступил в 1898 году на службу в Департамент Полиции и с июля 1906 года состоял исполняющим обязанности секретаря при директоре этого Департамента, а 6 декабря того же года пожалован в звание камер-юнкера Высочайшего Двора. Затем, после назначения генерала Курлова 1 января 1909 года Товарищем Министра Внутренних Дел, Веригину 24 того же января было увеличено содержание на 1200 рублей в год; в следующем месяце он был повышен в V-й класс по должности чиновника особых поручений сверх штата; в июле того же года назначен штатным чиновником особых поручений и в феврале 1910 года – исполняющим обязанности вице-директора Департамента Полиции, сохранив за собою и секретарскую часть. Учреждение новой пятой должности вице-директора не вызывалось надобностью, и сам Веригин полагал, что мера эта вытекала из желания начальства удержать его в Департаменте после выраженного им намерения перейти на службу по губернской администрации. И действительно, с увольнением Веригина в 1911 году в отставку, означенная должность вице-директора упразднена. Кроме того в течение последних 2-х лет неоднократно поднимался вопрос о пожаловании Веригина званием камергера Высочайшего Двора, причем в последний раз ходатайство об этом было возбуждено перед Статс-секретарем Столыпиным Генерал-адъютантом Дедюлиным в Киеве в августе 1911 года, но покойный Министр убедил Дворцового Коменданта отказаться от этой просьбы, ввиду нелестных отзывов, которые Веригин давал о деятельности некоторых чинов Дворцового ведомства. В силу сосредоточения в руках Веригина нескольких должностей создалось совершенно особое положение его в Департаменте, так как если возникало затруднение в одной из них, то он прикрывался обязанностями по другой. Занимаясь постоянно интригами и возбуждением ссор между служащими, опираясь на личные свои близкие отношения к Товарищу Министра, в коих могли играть роль и услуги по вексельным операциям генерала Курлова, Веригин выставлял себя человеком очень осведомленным в намерениях высшего начальства и приобрел исключительное влияние в названном учреждении. Хотя Веригин не заведовал делами охраны и розыска, но ему давались поручения именно в этой области. Так, начиная с 1909 г., ни одно Высочайшее путешествие не обходилось без командирования Веригина для выполнения вместе с полковником Спиридовичем мер охраны, а в заграничных поездках на Веригина, кроме того, возлагались сношения с местными властями и с заграничной секретной агентурой, для которой, согласно указанию генерала Курлова, распоряжения Веригина были обязательны. Впрочем, разъяснение это могло иметь значение при том условии, что розыском за границей за ведовал чиновник особых поручений Красильников, который был определен на эту должность при генерале Курлове непосредственно из отставных штабс-ротмистров лейб-гвардии конного полка.

При этом нельзя не отметить, что упомянутые поручения давали значительную прибавку к жалованью Веригина, так как за один 1910 год он получил добавочного содержания свыше 4 1/2 тысяч рублей и за 9 месяцев 1911 г. около 2800 рублей. Кроме того, в заграничных поездках Веригин снабжался значительными средствами с правом почти бесконтрольного их употребления, причем, например, из отпущенных ему при поездке в 1910 г. в Германию денег им не представлено к отчету оправдательных документов на сумму в 54 347 рублей, а 1200 рублей истрачены без указания назначения этого расхода.

По возникновении настоящего расследования описанное выше своеобразное служебное положение Веригина было использовано в видах устранения его ответственности в деле политического розыска. Генерал Курлов по этому поводу полагает, что Веригин был взят им в Киев скорее в качестве чиновника особых поручений и в совещаниях по организации охраны участвовал как секретарь, необходимый лишь для справок, а сам Веригин считает, что он находился при Товарище Министра во время последней ВЫСОЧАЙШЕЙ поездки только для исполнения отдельных приказаний. При оценке этих объяснений необходимо принять во внимание, что, по признании генерала Курлова, функции статского советника Веригина во время пребывания в Киеве в 1911 г. были те же, какие он нес и в предшествовавшие командировки при Высочайших поездках в пределах России, а содержание получавшихся Веригиным ордеров не оставляет сомнения, что он назначался в этих случаях именно для участия в организации мер охраны; сущность же поручений, возлагавшихся на него при выездах за границу, безусловно подтверждает это положение. Затем наличность у генерала Курлова во время его поездок двух секретарей, казалось бы, исключала надобность в третьем. Расследованием, наряду с этим, установлено, что Веригин входил в состав совещания с местными высшими властями с правом голоса, возражая нередко генералу Курлову; обсуждал обязательные постановления, издававшиеся на время Высочайшего пребывания; присутствовал на докладах, которые делали начальники розыскных органов Товарищу Министра Внутренних Дел; ездил в Чернигов для ознакомления с положением революционных сообществ и постановкой там политического розыска и отдавал от своего имени распоряжения. При всем том Веригин держал себя очень самостоятельно, так что все, кто имел с ним соприкосновение по организации охраны и по вопросам кредитов, а в числе других полковник Спиридович и начальник Киевского охранного отделения Кулябко, правильно считали его исполняющим обязанности вице-директора и представителем Департамента Полиции.

Полковник Спиридович переведен в отдельный корпус жандармов в декабре 1899 года, с чином поручика. С 1903 года состоял начальником охранного отделения в Киеве, где был тяжело ранен революционером; в 1906 года Спиридович был откомандирован в распоряжение Дворцового Коменданта с поручением ему заведывания охранной агентурой. В чин полковника произведен в 1907 года. При путешествиях Вашего Императорского Величества как внутри Империи, так и за границей на полковника Спиридовича возлагалась организация секретной охраны. Начиная с 1909 года, когда обеспечение безопасности при Высочайших поездках стало сосредоточиваться в руках Генерал-лейтенанта Курлова, полковник Спиридович назначался в распоряжение Курлова.

В отношении полковника Спиридовича на расследовании равным образом возбуждено заинтересованными лицами сомнение в том, является ли он ответственным за неправильные распоряжения, приведшие к катастрофе 1 сентября, причем указывалось, что в круг его обязанностей входила лишь наружная охрана, к делу же негласного политического розыска он никакого формального отношения иметь не мог. По этому вопросу обнаружено, что летом 1911 года Спиридович с генералом Курловым, Веригиным и другими лицами выезжал в Киев, Севастополь и Ялту для ознакомления с революционным движением и работою охранных отделений, а также для организации секретной охраны. Доклады местных жандармских властей делались Товарищу Министра в присутствии полковника Спиридовича, который принимал деятельное участие в обсуждении вопросов о необходимости тех или иных арестов, административных высылок и других предупредительных мероприятий.

О положении политического розыска в Крыму и в Киеве полковник Спиридович письменно подробно докладывал Дворцовому Коменданту, причем, сравнивая развитие пропаганды в Балтийском и Черноморском флотах, удостоверил, что за последний можно быть спокойным. Относительно Киевского охранного отделения, начальником коего состоял женатый на сестре Спиридовича подполковник Кулябко, Спиридович дал блестящий отзыв, указывая на полную осведомленность и точный учет революционных деятелей, находящихся «в мертвом наблюдении», ввиду чего за Киев нет оснований тревожиться.

По изложенным основаниям надлежит признать, что, когда начальнику Киевского охранного отделения были сделаны Мордкою Богровым заявления о готовившихся террористических актах, статский советник Веригин и полковник Спиридович, приняв непосредственное участие в разработке означенных сведений, выступали в этом случае в кругу прямых своих обязанностей, а не в качестве добровольных слушателей и советчиков. Кроме того, если считать правильными объяснения, будто Веригин и Спиридович не ведали политическим розыском, то оставалось бы признать, что Товарищ Министр Внутренних Дел, приступая к осуществлению всей совокупности мер охраны, взял с собою Адъютанта, двух секретарей, вице-директора Департамента Полиции и начальника секретной охраны, из которых, однако, ни один не должен был касаться розыска, составлявшего важнейшую отрасль возложенного на генерала Курлова поручения.

Подполковник Кулябко, поступив в 1892 году, по окончании училища, в полк, через 3 1/2 г. перешел на службу по полиции, с переименованием в чин губернского секретаря. Впоследствии Кулябко был определен помощником начальника Киевского охранного отделения, а с 1906 г. назначен начальником такового. Через некоторое время Департамент Полиции стал обнаруживать отсутствие достаточного освещения революционных организаций в Киеве и планомерной борьбы с ними. Независимо от этого оказалось, что секретных сотрудников Кулябко принимал не на конспиративных квартирах, а в помещении охранного отделения, так что они сталкивались друг с другом и их знали даже городовые и швейцары при отделении. Не обладая достаточным знанием своего дела, Кулябко в розыске вполне руководствовался указаниями своих негласных агентов даже по вопросам техники. Так, из его же объяснения видно, что он ценил Мордку Богрова за умение придумывать планы ликвидаций, хотя вся подготовка таковых должна лежать исключительно на начальнике отделения. Несоответственное состояние Киевского охранного отделения вызвало еще в 1908 году ревизию со стороны Департамента Полиции, причем работа Кулябки была признана неудовлетворительной, и в конце 1908 года было решено перевести Кулябку в Департамент для письменных занятий, что, однако, не осуществилось, ввиду перемены в составе высших чинов Департамента. В 1909 году обозревавший отделение генерал-майор корпуса жандармов Герасимов удостоверил вновь слабую деятельность Кулябки, обнаружив при этом, что неподлежащую роль в этом учреждении играл старший филер Демидюк. Департамент Полиции систематически указывал подполковнику Кулябке на допускавшиеся им недочеты, но он не обращал на это внимания, нередко вовсе не отвечал на запросы, несмотря на многократные подтверждения, и не доносил даже об обысках и арестах. В то же время в переписке с Департаментом Полиции Кулябко принял вызывающий тон, и, имея твердую поддержку в лице Веригина, бывшего с ним в дружественных отношениях, жаловался Спиридовичу и Товарищу Министра Внутренних Дел, что Департамент проявляет к нему пристрастие и мешает нормально работать. Генерал Курлов потребовал объяснения от особого отдела Департамента Полиции; когда же ему доложили о неуспешной работе начальника Киевского охранного отделения, Товарищ Министр, вызвав Кулябко в С.-Петербург, 16 декабря 1910 года произвел проверку заявлений особого отдела и признал их основательными.

Невзирая на своевременную осведомленность генерала Курлова об отрицательных сторонах деятельности подполковника Кулябки, последний не только продолжал оставаться в должности, но на него возлагались Командиром Корпуса ответственные поручения по организации охраны в Риге на время посещения этого города Вашим Императорским Величеством, хотя там существовало разыскное учреждение. Вместе с тем Кулябко, будучи в августе месяце 1909 года переведен в корпус жандармов с переименованием в ротмистры, через 11 месяцев произведен уже в чин подполковника. Кроме того генералом Курловым был предложен Кулябке переход в начальники Московского охранного отделения, от чего он, однако, отказался ввиду климатических условий. Так как Кулябко стремился к службе на юге, то Веригин и Спиридович делали попытки убедить генерала Курлова в необходимости смещения из Севастополя начальника жандармского управления полковника Попова, хотя тот пользуется хорошей репутацией и Товарищ Министра был им вполне доволен. Положение Кулябки, опиравшегося на родственную близость к полковнику Спиридовичу и на личные отношения к генералу Курлову, установившиеся еще со времени управления последним Киевской губернией, оказалось настолько прочным, что Департамент Полиции не решался применять к Кулябке соответственных мер воздействия. Генерал же Курлов и один из вице-директоров Департамента обращались к полковнику Спиридовичу с просьбами частным образом повлиять на Кулябку в целях усиления им работы и принятия надлежащего тона в переписке с Департаментом. Наряду с этим Кулябко держал себя весьма заносчиво с чинами Киевской полиции и допускал неподобающую форму сношений с губернатором, каковое поведение Кулябки объяснялось в среде местной администрации особым расположением к нему Командира корпуса жандармов.

Что касается затем системы предпринятой в Киеве охраны и способов ее фактического осуществления, то расследованием установлено, что, приступив, согласно Высочайшему повелению, к выполнению возложенной на него задачи, Генерал-лейтенант Курлов в сопровождении избранных им лиц посетил в июне 1911 года Киев, Чернигов и Овруч, а в первой половине августа – Севастополь и Ялту. В означенных городах генералом Курловым были организованы целесообразные совещания с представителями местной власти для выяснения как необходимых мероприятий по обеспечению безопасности и порядка, так и потребного количества чинов полиции и жандармского корпуса, подлежавших командированию для усиления органов, ведавших охрану. В то же время генерал Курлов, не производя фактической проверки положения политического розыска и дел в охранных отделениях, выслушивал подробные доклады начальников таковых об имевшихся указаниях на неблагонадежных лиц и отдавал распоряжения относительно предупредительных ликвидаций и негласного наблюдения, в чем главным помощником ему являлся полковник Спиридович. О результатах своей июньской поездки Товарищ Министра представил подробную записку Статс-секретарю Столыпину, а копию ее препроводил Министру Императорского Двора. Затем эта копия, вместе с утвержденными генералом Курловым инструкциями, поступила к Дворцовому Коменданту и не вызвала какого-либо обмена мнений. Установленная практикою прежних Высочайших путешествий организация охраны сводилась к нижеследующим мероприятиям: 1) постоянная дворцовая охрана; 2) надзор за стосаженной полосой вне пределов железнодорожного отчуждения соединенными силами общей и жандармской полиции; 3) регистрация населения по путям Высочайших проездов в городах; 4) технический осмотр всех помещений по тем же путям; 5) учреждение секретной охраны; 6) особый порядок выдачи билетов для входа в места Высочайших посещений; 7) установление общих принципов наружных нарядов полиции и 8) создание так называемой народной (почетной) охраны.

При настоящем расследовании были подробно изучены как основания организации упомянутых выше мер, так, главным образом, фактическое осуществление их на практике, которое преимущественно может дать понятие о работе должностных лиц, призванных к обеспечению безопасности и порядка. При этом в отношении бюро по регистрации населения установлено, что чины его не были достаточно осведомлены о тех домах и лицах, которые состояли в наблюдении охранного отделения. Вследствие сего могли происходить и действительно имели место в этой области недоразумения. Затем успешность работ комиссий по осмотру зданий не была подкреплена особым постановлением об обязательном исполнении распоряжений комиссий собственниками и арендаторами владений, выходящих на пути следования Вашего Императорского Величества.

Секретная охрана в Киеве была образована из разнородных частей, причем для некоторых из них предстоявшая работа являлась новой. Поэтому, согласно преподанным полковнику Спиридовичу указаниям, он должен был сплотить свой отряд и ознакомить его чинов как с их обязанностями, так и с местными революционными деятелями, находившимися под секретным надзором. Что касается фактического объединения команды, то оно выразилось в поселении людей в общих казармах и в размещении их там по группам, несшим совместную службу. Но наряду с этим полковник Спиридович не принял мер к устранению розни, возникшей между отдельными частями секретной охраны после проявленного Спиридовичем неблагожелательного отношения к чинам центрального филерского отряда С.-Петербургского охранного отделения. Засим, когда были получены от Мордки Богрова сведения о замыслах революционеров, полковник Спиридович не сообщил офицерам и агентам своего отряда известных ему примет террориста. Не последовало в этом направлении распоряжения и со стороны генерала Курлова. Наконец, успешное исполнение обязанностей жандармскими офицерами затруднялось приказанием полковника Спиридовича выходить в наряд в парадной форме, вследствие чего при постоянных сношениях агентов с офицерами секретный характер деятельности первых не мог сохраняться, какие бы меры к тому ни принимались.

Что касается наружной полиции, то для усиления таковой на время Киевских торжеств генералом Курловым были командированы в распоряжение Киевского полицмейстера полковника Скалопа чины полиции из Петербурга и Москвы, а также сводный жандармский дивизион. За несколько дней до прибытия Вашего Императорского Величества был издан приказ, в котором Киевский полицмейстер поместил одобренные генералом Курловым подробные распоряжения по наружной охране. Крупнейшим и существенным недостатком в организации наружной полицейской службы является отсутствие разъяснений чинам полиции об отношениях их к жандармским офицерам, к секретной и народной охранам. Дав офицерам корпуса жандармов широкое и неопределенное по содержанию право требовать его именем от полиции исполнения всех их указаний, генерал Курлов создал двоевластие, приводившее весьма часто к столкновениям между офицерами названных частей. Вместе с тем нельзя не признать доказанным, что обращение многих жандармских чинов, в особенности же полковника Спиридовича, с представителями полиции сопровождалось иногда резким тоном, прикрикиванием, выговорами и угрозами.

При проезде Вашего Императорского Величества в 1909 г. через Киев была образована добровольная народная охрана из членов монархических организаций, которой руководил тогда подполковник Кулябко. В 1911 г. начальствующие лица и представители означенных общественных групп решили также создать народную охрану. Во главе ее снова был поставлен подполковник Кулябко, который, по словам генерала Курлова, пользовался среди членов монархических организаций большим значением и умел влиять на них в хорошем направлении. Хотя такое положение, быть может, и было удачно, но с точки зрения интересов специального дела, возложенного на Кулябку, являлось не только нежелательным, но и противоречащим существующим распоряжениям Министерства Внутренних Дел. В изданных по сему предмету циркулярах воспрещается чинам полиции и разыскных органов вторжение во внутреннюю жизнь каких бы то ни было общественных союзов, так как при этих условиях представители власти теряли уже ту независимость и объективность, которая может обеспечивать правильное и нелицеприятное поддержание порядка. Кроме того, подобное вмешательство неминуемо отвлекает названных чинов от исполнения прямых обязанностей, а в политическом отношении может создавать для общественных групп, с одной стороны, право в своих делах ссылаться на связи с администрацией, а с другой – предъявлять последней требования, идущие вразрез с долгом службы. Хотя в помощь подполковнику Кулябке для руководства народной охраной был назначен Бердичевский полицмейстер Цветкович, находившийся с ним в дружеских отношениях по прежней службе в Киевском охранном отделении, но тем не менее Кулябко всецело посвятил себя заботам по порученному ему новому делу, постоянно находясь в сношениях с представителями народной охраны и объезжая наряды ее на улицах для проверки их и устранения возникавших между дружинниками и полицией недоразумений. Впрочем, появления Кулябки на улицах продолжались только до 2 сентября, так как после покушения на жизнь Статс-секретаря Столыпина публика стала встречать начальника охранного отделения криками: «убийца». К исполнению тех же обязанностей по народной охране Кулябко назначил и всех офицеров охранного отделения, которые таким образом оказались вынужденными посвятить себя работе, совершенно не относившейся к их службе.

По объяснению чинов Киевской полиции, народная охрана в 1911 г. была организована крайне неудовлетворительно, ибо Кулябко и Цветкович стремились набрать как можно больше народу и не всегда проверяли личности участников охраны. В прежнее время добровольная охрана комплектовалась из людей солидных, домовладельцев, члены ее имели особые значки, стеной стояли при проездах и действительно представляли собой силу, в минувшем же году народная охрана являлась разрозненную толпою, среди которой было много женщин и детей. Некоторые члены этой организации, долженствовавшей по инструкции предупреждать нарушения порядка, сами позволяли себе бросать прошения при проездах Вашего Императорского Величества по улицам.

Независимо от этого в распоряжениях охранного отделения и чинов полиции установлен ряд неправильных действий по отношению к лицам, принявшим на себя помощь органам власти по обеспечению безопасности. Так, когда товарищ председателя клуба националистов Савенко представил в охранное отделение обширные списки участников добровольной охраны, подполковник Кулябко выдал клубу именные билеты с значительным опозданием и притом далеко не для всех членов общества. С своей стороны Цветкович вызывающим тоном объяснил Савенко, что лица, которые не получили билетов, не могут быть допущены к участию в почетной охране. Такими, однако, оказались: члены Государственного Совета Д.И. Пихно и Государственной думы граф А.А. Бобринский и В.В. Шульгин, товарищ председателя клуба, профессор П.А. Армашевский, жена председателя совета старшин купеческого собрания К.И. Дитятина и многие другие видные представители клуба. 29 августа, когда отряд националистов занял отведенный ему район, по-явился Цветкович в нетрезвом состоянии и позволил себе ряд непристойных выходок по адресу членов Общества. Равным образом установлено несколько случаев весьма пренебрежительного и даже оскорбительного отношения к националистам и членам общества «Русский Богатырь» со стороны чинов С.-Петербургской столичной полиции, причем нередко в распределении отрядов народной охраны давались противоречивые распоряжения, происходили задержки в пропуске на назначенные места и беспричинные перемещения.

Таким образом благая мысль о привлечении народных масс к охране Обожаемого МОНАРХА, из-за отсутствия правильной организации этого дела и назначения к руководительству им несоответствующих лиц, не дала желательных результатов.

В видах контроля за допущением должностных и частных лиц в места Высочайших посещений, было учреждено особое бюро по выдаче билетов, каковую меру нельзя не признать безусловно целесообразной. Однако же как в инструкции, утвержденной для этого бюро генералом Курловым и одобренной Дворцовым Комендантом, так и в практическом осуществлении деятельности этого учреждения обнаружен ряд упущений. Главным недостатком правил, которые преподаны бюро, является чрезмерная централизация выдачи билетов, которые всем лицам, не исключая и должностных, назначавшихся в места Высочайших посещений для исполнения обязанностей службы, подлежали выдаче из бюро. Задача эта оказалась непосильной по ее обширности и совершенно излишней, ввиду чего на практике указанное правило не соблюдалось самим генералом Курловым. По его же распоряжению, билеты членам патриотических союзов выдавались подполковником Кулябкой, а вместе с тем снабжение пропусками чинов, принадлежащих к охране и дворцовому ведомству, перешло в руки их начальства, которому посылались бланковые служебные билеты с незаполненными сведениями о лицах, коим они предназначались. Такие билеты, по получении из бюро, хранились иногда при нежелательных условиях. Например, начальник Дворцовой полиции полковник Герарди носил пропуска в кармане кителя и даже забыл о них, так что они могли быть утеряны или похищены. Другой крупный недочет инструкции составляет отсутствие указания, какое учреждение компетентно в решении вопроса о благонадежности лиц, ищущих доступа в места посещений: розыскные органы, дававшие справки по этой части, или канцелярия губернатора, ведавшая списки служащих и их семейств, или, наконец, билетное бюро. На практике означенный вопрос рассматривали все эти установления, причем в отношении одних и тех же лиц получались противоречивые распоряжения. Кроме того, разглашение охранным отделением и жандармским управлением секретных сведений путем сообщения их канцелярии губернатора и билетному бюро также нельзя признать желательным. Относительно выдачи пропусков на торжества, устроенные городским общественным управлением, был допущен генералом Курловым особый порядок. Хотя приглашения на означенные празднества естественно могли исходить от городского головы, но предоставление ему же выдачи пропусков билетного бюро являлось мерою, не отвечающей как правилам инструкции, так и компетенции общественного самоуправления. Нарушение это повело к тому, что распределение упомянутых пропусков оказалось в руках служащих в управе, причем бывали случаи утраты театральных билетов, замены их приглашениями и бесконтрольного вручения пропусков неизвестным получателям. Затем, по указаниям генерала Курлова, билетное бюро широко практиковало выдачу бланковых неслужебных пропусков, вследствие чего таковые оказались в распоряжении жены по своему усмотрению.

При всех означенных условиях постановку деятельности билетного бюро в Киеве необходимо признать неудовлетворительной.

Обследованием вопроса о денежных средствах, употребленных на охрану во время путешествия Вашего Императорского Величества в 1911 г., выяснено, что для этой цели по всеподданнейшему докладу Министра Финансов отпущено из десятимиллионного фонда 300 000 рублей, которые и были 10 июня приняты Департаментом Полиции из Главного Казначейства. К порядку расходования этих денег применялась система, введенная впервые в практике Департамента Полиции генералом Курловым со времени командировки его в 1909 году в Полтаву и заключавшаяся в том, что весьма значительную часть ассигнованных средств он брал на руки. По объяснению генерала Курлова, означенный новый порядок был установлен им в видах безотлагательного производства на местах расходов, которые могли бы замедляться при необходимости истребования и перевода денег из Петербурга. Как установлено расследованием, 10 июня, то есть еще до поступления в кассу Департамента Полиции 300 000 рублей, Генерал-лейтенант Курлов за счет открытого кредита истребовал из специальных средств Департамента 25 тысяч рублей в свое распоряжение и, кроме того, приказал выдать исполняющему обязанности вице-директора Веригину на агентурные надобности 10 тысяч рублей. Затем 29-го июля Товарищ Министра взял из кассы Департамента 90.000 рублей, а 4 сентября ему было переведено в Киев еще 11.000 рублей. Таким образом, генералом Курловым было получено в личное распоряжение на расходы по организации охраны во время Высочайшего путешествия, в общей сложности, 126 тысяч рублей. Однако, помимо того, что снабжение средствами местных органов непосредственно из Департамента при существовании телеграфных переводов не вызывало никаких затруднений до назначения генерала Курлова, а равно и после оставления им должности Товарища Министра, практика, примененная генералом, подвергая большие казенные средства случайностям всякого рода, не вызывалась и необходимостью. Вывод этот подтверждается тем, что за время нахождения у Товарища Министра 35 тысяч рублей, в период с 10 июня по 26 июля 1911 г. им истрачено на экстренные надобности охраны всего 454 руб. 20 коп., а затем, по получении 29 июля 90 тысяч рублей, у генерала Курлова оставалась на руках до 10 сентября значительная свободная наличность, колебавшаяся между 50 и 74 тысячами рублей.

Помимо недостаточной обоснованности установленного генералом Курловым нового порядка распоряжения означенными средствами, сам факт сосредоточения им у себя больших сумм мог подать повод к нежелательным толкам, с одной стороны, ввиду появившихся в прессе и обществе, быть может, неосновательных, слухов о чрезмерно широкой жизни генерала Курлова и его приближенных в Киеве, а с другой, и потому, что при обремененности генерала частными долгами в различных кредитных установлениях по векселям лиц, состоявших в разное время в подчиненном ему положении, было произведено с 11 июня по 26 июля 1911 г. платежей по займам на сумму свыше 16 тысяч рублей.

Относительно упомянутых 10 тысяч рублей, врученных из кассы Департамента Полиции 10 июня статскому советнику Веригину, последний на допросе заявил, что он совершенно не знает, для какой цели была дана ему эта сумма, которую он около 29 августа вернул генералу Курлову по его требованию, вызванному, по-видимому, невозможностью получить во время праздников из банка деньги для удовлетворения каких-то экстренных расходов. Но из отчета генерала Курлова видно, что к 29 августа у него на руках было свободной наличности свыше 74 тысяч рублей; в своем же показании генерал Курлов объяснил, что Веригину были даны 10 тысяч рублей на агентурные надобности и удовлетворение добавочным содержанием состоящих при генерале лиц, причем статский советник Веригин был вполне осведомлен о назначении порученных ему сумм. Однако причина обособления этих 10 тысяч рублей в руках Веригина от прочих денег, взятых генералом Курловым на охрану, осталась необъясненною.

При обозрении детальной отчетности, представленной начальником Киевского охранного отделения подполковником Кулябкой в израсходовании отпущенных ему экстренных сумм, обнаружилось, что в число оправдательных документов, сданных в Департамент Полиции, включено 18 раздаточных ведомостей с расписками наблюдательных агентов в получении суточных денег, всего на 8047 руб. 50 коп., причем эти раздаточные ведомости, скрепленные состоявшим при Киевском охранном отделении ротмистром Макаровым, оказались каждая в двух экземплярах, ввиду чего общий расход неправильно увеличен на указанную цифру. Опрошенные при расследовании, чины охраны удостоверили, что обозначенные в ведомостях деньги они получили по одному разу, но расписывались по требованию ротмистра Макарова в двух ведомостях. О таких неправильных действиях по расходованию казенных средств мною в декабре 1911 г. сообщено на распоряжение Министра Внутренних Дел, коим предписано возбудить против подполковника Кулябки уголовное преследование.

Что касается затем до положения Киевского охранного отделения в отношении личного его состава и производительности его работы ко времени Киевских торжеств, когда на это учреждение естественно должна была выпасть весьма тяжелая и важная работа, то отделение это, наряду с описанным выше отсутствием надлежащей агентуры и несоответствия начальника его, подполковника Кулябки, своему назначению, оказалось в совершенно расшатанном состоянии.

Ни в предварительные приезды генерала Курлова, Веригина и Спиридовича в Киев, ни впоследствии никто из них с постановкой агентуры не знакомился и фактически ее не проверял. Невзирая на явную необходимость увеличения числа офицеров в отделении, таковое было ослаблено откомандированием ротмистра Нагродского, должность коего так и осталась не замещенной. Сознавая трудность положения отделения, Кулябко лично и при посредстве Спиридовича ходатайствовал перед генералом Курловым о прикомандировании кого-либо к отделению, но Товарищ Министра отказал в этом, сославшись на то, что для организации охраны в 1911 г. ассигновано мало денежных средств. Заявление это представляется, однако, лишенным основания, так как, с одной стороны, на обеспечение безопасности не могло быть отказа в деньгах, а с другой, по отзыву Департамента Полиции, имелась полная возможность в августе 1911 г. найти опытных офицеров для Киевского охранного отделения без ущерба для дела в других разыскных учреждениях, причем весь расход на такую командировку не мог превышать 250 руб. в месяц на офицера. Хотя генерал Курлов в своем объяснении отрицал факт обращения к нему Кулябки с упомянутым ходатайством, но показание Кулябки по этому поводу подтверждается вполне полковником Спиридовичем. Кроме того, генерал Курлов заявил, что он никогда не отказал бы в усилении личного состава охранного отделения, если бы начальник такового доложил о необходимости этой меры, и что когда из Киевского охранного отделения был командирован один офицер с особым поручением в Кременчуг, то он, Курлов, предлагал Кулябке заменить этого офицера полковником Кременецким, находившимся временно в том же городе, но Кулябко отказался от этого. Однако же подобное объяснение генерала Курлова нельзя считать удовлетворительным, ибо, по отзыву подполковника Кулябки, он и не мог уклониться от назначения Кременецкого ввиду немедленного отозвания последнего в Полтаву. Хотя летом 1911 г. к Киевскому охранному отделению было причислено четыре офицера, но они текущей работы не касались, а исключительно занимались наведением справок по запросам различных, посторонних охранному отделению учреждений, причем, не зная дел отделения, отвлекали лишь штатных чинов от их обязанностей. Вследствие сего переписки накоплялись, а с началом торжеств, когда подполковник Кулябко назначил в народную охрану всех своих офицеров, в отделении нередко оставался только один дежурный писец. В то же время помещение отделения постоянно наполнялось участниками народной охраны, приходившими за билетами. В своем показании по этому предмету генерал Курлов заявил, что он не останавливался на вопросе о том, насколько заведование народной охраной могло препятствовать Кулябке в исполнении прямых его обязанностей, так как начальник районного охранного отделения едва ли нуждался в таком вмешательстве в его деятельность. Подобная точка зрения генерала Курлова весьма приближается к отрицанию им необходимости какой-либо инициативы в данной отрасли возложенных на него ответственных задач.

Описанное положение дел в Киевском охранном отделении, равносильное почти полному упразднению этого учреждения, не могло не иметь весьма существенного значения в вопросе о мерах охраны во время Киевских торжеств. Нельзя не признать, что если охранное отделение не обладает точными сведениями о положении местного революционного движения, то регистрация населения по путям проездов обращается в формальность, задача секретной охраны становится чрезвычайно трудной, выдача билетов в места посещений является бездельной и, наконец, дело сформирования народной охраны также может постигнуть неудача в смысле принятия в нее совершенно непригодных лиц. Равным образом и работа филеров, численность коих была увеличена почти на 100 человек, не могла быть продуктивна, так как наружное наблюдение, при неимении внутреннего освещения преступных организаций, не бывает успешно. Отсутствие в Киевском охранном отделении основательных сведений о революционных деятелях не замедлило обнаружиться, когда для устранения опасных элементов было в виде предупредительной меры произведено с 27 по 29 августа 57 обысков, сопровождавшихся арестами 52 лиц. Ликвидация эта не дала никаких результатов в смысле изобличения заподозренных в принадлежности к какому-нибудь противоправительственному сообществу. По этому поводу нельзя не отметить, что генерал Курлов приказал оставить задержанных под стражей – одних до 6-го, а других – до 7-го сентября, что и было исполнено. Распоряжение это следует признать неправильным, так как лишение свободы на определенное время применяется лишь в виде карательной меры, а не в порядке исследования политической благонадежности, которое может всегда привести к необходимости освобождения лиц, в отношении коих дознание закончится ранее назначенного срока.

Приведенные выше обстоятельства свидетельствуют о том, что, приняв на себя в высшей степени сложные и ответственные обязанности по организации и осуществлению мер охраны по случаю продолжительного путешествия Вашего Императорского Величества в несколько местностей, с пребыванием в течение 9 дней в Киеве, Генерал Курлов совершенно не озаботился обставить выполнение этой задачи надлежащими силами и подготовить розыскной орган в Киеве к предстоящей серьезной работе.

Изложив данные дела, относящиеся к оценке организации охраны в Киеве во время посещения этого города Вашим Императорским Величеством в 1911 г., я позволяю себе перейти к обстоятельствам, относящимся к посягательству на жизнь бывшего Председателя Совета Министров П.А. Столыпина, учиненному Мордкою Богровым, допущенным в Киевский городской театр подполковником Кулябкой. Ввиду того, что как последний, так и другие должностные лица ссылались на исключительное доверие, которое приобрел своими услугами розыску Мордка Богров, представилось необходимым тщательно изучить относящиеся к сему вопросу материалы прежних дел. При этом выяснилось, что Богров, поступив в Киевский университет, примкнул к организации анархистов и завязал сношения с видными представителями этой группы. Однако он вскоре убедился, что большинство членов кружка состояло из разных отбросов городского населения, склонных к грабежам и разбоям. По собственному признанию Богрова, такое направление его сообщников скоро заставило его разочароваться в анархизме, и он, оставаясь в организации, начал сообщать сведения о ее деятельности Киевскому охранному отделению, не отказываясь и от получения денег за свои доносы. С половины 1907 г. по заявлениям Богрова был ликвидирован ряд террористических групп, причем сообщения Богрова отличались большой точностью. Когда в 1910 г. анархисты заподозрили Богрова в шпионстве, он решил бросить работу в Киевском охранном отделении и в апреле переселился в Петербург, заручившись на всякий случай рекомендацией Кулябки в столичное охранное отделение. В июне того же года Богров явился к начальнику этого отделения, полковнику фон Коттену, и предложил ему свои услуги, обещая приобрести нужные для этого связи в революционной среде. Полковник Коттен принял его в сотрудники, назначив 150 руб. жалованья в месяц, но Богров по существу никаких сведений не давал и чрез месяц уехал за границу, причем сношения его с Петербургским охранным отделением совершенно прекратились. Зимою 1910 года Богров приезжал вновь в Киев и навестил подполковника Кулябку, как своего знакомого, получив от него на свои личные нужды небольшую сумму денег.

Таким образом нельзя не признать, что Богров до 1910 г. являлся весьма ценным сотрудником, но со времени прекращения связей его с Киевским охранным отделением жизнь Богрова, политическое направление и связи в революционной среде оставались уже вне всякого контроля разыскных органов. Войдя затем в соприкосновение с Киевским охранным отделением лишь в августе 1911 года для выполнения тяжкого террористического акта и совершив таковой, Богров в объяснение мотивов этого злодеяния представил противоречивые показания, оценка коих, впрочем, не входит в задачу настоящего расследования. На первых допросах у судебного следователя Богров за-явил, что он учинил нападение на Председателя Совета Министров с обдуманным заранее намерением, в силу побуждений политического характера, коими проникся после переезда в Петербург, и что он даже останавливался на мысли о Цареубийстве, но отказался от нее лишь из опасения еврейского погрома и нежелания дать этим актом повод к оправданию правительственной политики репрессий в отношении его единоверцев. При рассмотрении же дела военным судом, Богров, изменив свои объяснения, показал, что в марте 1911 года к нему в Киеве являлся анархист Лятковский и поставил его в известность, что факты предательства Богровым товарищей и растраты им партийных денег вполне установлены. 16 августа 1911 года к Богрову, по возвращении его с дачи, которую он занимал в местности «Потоки» близ Кременчуга, неожиданно прибыл анархист Виноградов и заявил, что его, Богрова, в партии «окончательно признали провокатором», что предательство его получит широкую огласку во всех слоях общества и его, как шпиона, убьют. Вместе с тем Виноградов от имени партии предложил Богрову, в видах своей реабилитации, совершить террористический акт, указав на возможность убийства Кулябки или другого лица, по собственному усмотрению, во время предстоявших Киевских торжеств. Последним сроком исполнения этого ультиматума Виноградов назначил 5 сентября. По словам Богрова, выхода у него не оставалось и он должен был принять предложенные условия.

Отлично понимая, что для осуществления задуманного им преступления могут оказаться полезными связи его с охранным отделением и доверие, всегда оказывавшееся ему подполковником Кулябкой, Богров решил возобновить с ним сношения, измыслив рассказ о готовящемся будто бы покушении на жизнь Министров Столыпина и Кассо.

Утром 26 августа Богров обратился по телефону в охранное отделение и, за отсутствием Кулябки, сообщил заведующему наружным наблюдением Самсону Демидюку, что революционеры Лазарев и известный ему только по имени «Николай Яковлевич» замышляют террористический акт против Министров Столыпина и Кассо и что «Николай Яковлевич» приезжал к нему, Богрову, на дачу для переговоров о поиске квартиры в Киеве и о способах прибытия в этот город. Придавая этому заявлению Богрова серьезное значение, а вместе с тем будучи очень доволен, что названный сотрудник вновь предложил свои услуги, Демидюк доложил Кулябке о рассказе Богрова. После этого Кулябко по телефону попросил Богрова к себе. В этот же день к Кулябке были приглашены на обед статский советник Веригин, полковник Спиридович и секретари генерала Курлова, подполковник Пискунов и Сенько-Поповский. Во время обеда, приблизительно в 5 часов дня, Богров прибыл к Кулябке, который вышел в кабинет и, выслушав от него вкратце заявление относительно вышеописанных планов террористов, предложил Богрову изложить свое сообщение письменно, пока он, Кулябко, закончит обед. Усматривая исключительную важность разоблачений Богрова, Кулябко признал необходимым участие начальства в разработке поступивших агентурных данных и решил привлечь Веригина и Спиридовича к обсуждению доклада Богрова, ввиду чего, вернувшись в столовую, пригласил их отправиться после обеда выслушать, как он выразился, «интересного субъекта». Кулябко предупредил Веригина и Спиридовича, что явившийся сотрудник работал у него в течение нескольких лет, давал всегда очень точные сведения и помог раскрыть целый ряд анархистских организаций и предприятий. По показанию Кулябки, отрицаемому, однако, Спиридовичем, от последнего и Веригина не было скрыто, что Богров уже полтора года порвал связи с отделением. Осведомленность Спиридовича и Веригина об этом обстоятельстве нельзя не признать доказанною, так как, с одной стороны, сообщая Спиридовичу подробные данные о заслугах Богрова в деле розыска, Кулябко едва ли мог умолчать, что Богров уже вышел из числа его сотрудников, а с другой и дальнейшие заявления Богрова указывали на то, что к Кулябке явился не агент, ведущий текущую работу, а лицо, прибывшее к нему после перерыва в сношениях. Когда Спиридович и Веригин вошли в кабинет, Кулябко познакомил их с Богровым, который вручил Кулябке записку, где было изложено следующее: весною 1910 года в Петербург приезжала одна женщина с письмами от центрального комитета партии социалистов-революционеров для присяжного поверенного Кальмановича, бывшего эмигранта Егора Лазарева и члена Государственной думы Булата. В передаче этих писем принял участие и Богров, установив таким образом связи с Лазаревым, причем обо всем этом осведомил начальника С.-Петербургского охранного отделения фон Коттена. Вскоре с Богровым познакомился явившийся от имени Лазарева неизвестный, назвавшийся «Николаем Яковлевичем». Узнав из происходившей затем между ними переписки, что противоправительственные взгляды Богрова, высказанные при первом их свидании, не изменились, «Николай Яковлевич» неожиданно в конце июля приехал к Богрову в дачную местность «Потоки» близ Кременчуга и вступил с ним в переговоры о том, можно ли иметь в Киеве квартиру для 3 человек. Получив утвердительный ответ, «Николай Яковлевич» расспросил о способах сообщения с Киевом и одобрил предложенный Богровым план приезда на моторной лодке; в тот же день «Николай Яковлевич» выбыл обратно в Кременчуг и обещал в скором времени дать о себе знать.

Передав означенную записку подполковнику Кулябке, Богров пояснил, что, прочтя в газетах, будто революционеры намереваются возобновить террористические действия против Статс-секретаря Столыпина при поддержки финляндцев, и узнав, по слухам, что в тот же день 26 августа в Киевском охранном отделении застрелился какой-то арестованный, он, Богров, счел долгом сообщить изложенные в его записке данные охранному отделению в предположении, не имеют ли таковое связь с газетными указаниями и упомянутым самоубийством. Раньше он не приходил к Кулябко потому, что не хотел являться к нему с «пустыми руками» до получения известий от «Николая Яковлевича». Далее Богров перешел к словесным, весьма существенным дополнениям своего письменного доклада. Так, он заявил, что, по объяснению «Николая Яковлевича», боевая группа намеревалась произвести террористический акт в конце Киевских торжеств, когда охрана должна ослабеть, причем Богров высказал мнение, что злодеяние будет направлено против Министров Столыпина и Кассо. Затем он присовокупил, что революционеры имеют связи среди чинов Департамента Полиции, С.-Петербургского охранного отделения и столичной полиции, что в переговорах с «Николаем Яковлевичем» в «Потоках» он предупредил о нежелании своем быть «пешкою» в руках террористов, согласившись оказать содействие только при условии осведомленности о планах «Николая Яковлевича». Последний обещал приехать к нему в Киев и посвятить его в дело. Рассказав все изложенное, присутствующий Богров обратился к Кулябке с просьбой дать совет относительно дальнейшего его образа действий. Ввиду этого началось обсуждение заявления Богрова, причем полковник Спиридович восстал против использования моторной лодки, прибытие которой трудно усмотреть, и настоял, чтобы революционеры направились к Киеву через одну из ближайших железнодорожных станций, где их легко можно было взять в наблюдение, как это уже было осуществлено им, Спиридовичем, при задержании известного террориста Гершуни. Относительно квартиры Богров пояснил, что он уже предупредил «Николая Яковлевича» о невозможности устроиться в его, Богрова, доме, так как на это будто бы не согласится его отец, но что он может поместить заговорщиков в квартире одной знакомой, находившейся в то время за границей.

На основании заявления Богрова Спиридович тогда же высказал твердую уверенность в том, что заговор боевой группы угрожает явной опасностью Священной Особе Вашего Императорского Величества.

С своей стороны Кулябко, показывая лежавшие на его письменном столе билеты в места Высочайших посещений, спросил, не желает ли Богров получить такие пропуска, но тот отказался, чтобы не возбуждать в Кулябке каких-либо подозрений немедленным согласием. Предложение Кулябки, заключающее в себе явное нарушение существующих распоряжений Департамента Полиции, не вызвало, однако, никаких протестов со стороны Веригина и Спиридовича и дало начальнику охранного отделения основательный повод заключить, что допуск Богрова в означенные места одобрен вице-директором Веригиным и заведующим охранной агентурой Спиридовичем. Об этом эпизоде Веригин и Спиридович на расследовании дали уклончивые показания, заявив, что они не вслушивались во все переговоры Кулябки с Богровым, каковое объяснение нельзя признать правильным, так как, по словам самого Спиридовича, рассказ Богрова представлял исключительный интерес. Для уяснения причин невмешательства Веригина и Спиридовича в намерение Кулябки снабдить Богрова упомянутыми билетами могут иметь значение нижеследующие обстоятельства из прежней практики охранных мероприятий. Как установлено по делу, в бытность генерала Курлова управляющим Киевской губернией одна негласная сотрудница, с его ведома, сопровождала генерала при поездках в театры и другие общественные места в видах предупреждения посягательств на его жизнь. Затем в 1909 году во время пребывания Вашего Императорского Величества в Полтаве и Крыму, а также перед ожидавшимся приездом Высочайшего Двора в Москву, посылались, с ведома генерала Курлова и Спиридовича, в названные города и кроме того, в Севастополь и Ялту бывшие секретные сотрудники для обнаружения опасных революционеров, которые могли неожиданно появиться там, не будучи своевременно указаны внутреннею агентурою. С этой целью означенные агенты бывали в сопровождении филеров также и на торжествах, происходивших в присутствии Вашего Императорского Величества. В 1910 году одно из этих лиц, состоящее на службе в охранной команде при С.-Петербургском охранном отделении, исполняло иногда такие же обязанности в Петербурге. Наконец, по словам одного секретного сотрудника Киевского охранного отделения, помогавшего полковнику Спиридовичу в составлении очерка революционного движения, он был в середине августа 1911 г. вызываем в Киев, посетил Спиридовича в Европейской гостинице и после переговоров по интересовавшей Спиридовича работе был опрошен о возможности появления в Киеве боевых автономных групп. В заключение Спиридович предупредил агента, что его пригласят вновь на время торжеств «потолкаться по городу и на вокзалах», причем ему необходимо будет захватить с собою фрак и цилиндр. Костюм этот, очевидно, не требовался для прогулок по улицам. Описанный план выполнен не был по неизвестной в точности означенному сотруднику причине. На допросах Спиридович и Кулябко, отрицая справедливость изложенного заявления агента, не объяснили поводов к даче им ложного показания, а полковник Спиридович присовокупил, что если в приведенной беседе упоминалось о «цилиндре и фраке», то это касалось только вопроса о том, как вообще будет одеваться публика во время торжеств. Независимо от сего, расследованием обнаружено, что 31 августа на торжество в саду Купеческого собрания Кулябкой был допущен еще один сотрудник, числящийся в списках отделения по организации социалистов-революционеров.

Невзирая на крайнюю важность доставленных Богровым сведений, Веригин, Спиридович и Кулябко не решились доложить об этом немедленно Генерал-лейтенанту Курлову, ввиду его болезни, и условились сделать это на следующий день. (Генерал Курлов со времени приезда в Киев и до 27 августа проболел острым ревматизмом.)

Утром 27 августа подполковник Кулябко явился с докладом к генералу Курлову в Европейскую гостиницу, причем генерал пригласил к себе также Веригина и Спиридовича. Изложив заявление Богрова по приведенной выше записке последнего, Кулябко представил затем Товарищу Министра подробно о тех предположениях, которые были накануне выработаны при участии Спиридовича и Веригина. Намеченный Кулябкою проект о предоставлении террористам квартиры жены одного из бывших служащих охранного отделения был отвергнут генералом Курловым. Далее подполковник Кулябко, аттестовав Богрова как человека, заслуживающего полнейшего доверья и оказавшего ценные услуги розыску, не скрыл, что Богров уже 1 1/2 года не состоял в сношениях с охранным отделением.

Со своей стороны генерал Курлов выразил удовольствие, что агентура обнаружила замыслы автономной группы; полковник же Спиридович остановил внимание генерала на том, что этот успех надлежит отнести не только к счастью, но и к наличности такого хорошего сотрудника, как Богров.

По показанию подполковника Кулябки на расследовании, он доложил Товарищу Министра и о том, что во время описанного свидания с Богровым принципиально решено допускать Богрова в места Высочайших посещений. Эта часть объяснения Кулябки отрицается генералом Курловым, Спиридовичем и Веригиным, причем означенное противоречие не может быть устранено с полной определенностью за отсутствием каких-либо объективных данных, подкрепляющих то или другое из приведенных показаний. Нельзя лишь не заметить, что при установленной близости Кулябки, Спиридовича и Веригина к генералу Курлову и ввиду упомянутых выше примеров назначения сотрудников в охрану заявление Кулябки до некоторой степени правдоподобно.

При обсуждении генералом Курловым и его помощниками доставленных Богровым сведений у названных должностных лиц не возникало никаких сомнений в достоверности его сообщений. Между тем при надлежащем внимании к таковым, естественно, должен был возникнуть ряд вопросов, вызывавших необходимость весьма осторожного отношения к словам бывшего сотрудника. Прежде всего представляется непонятным, почему Богров, получив еще в конце июля совершенно определенные указания на готовившиеся террористические акты и будучи непосредственно связан с участниками заговора, не счел нужным заявить немедленно подполковнику Кулябке, с которым у него сохранились хорошие отношения, а сделал это лишь под влиянием каких-то неясных намеков в прессе и самоубийства арестанта в охранном отделении. Затем означенные должностные лица совершенно не остановились на том, что Богров уже в течение ряда лет был вне сношений с охранным отделением и мог решительно изменить свой образ мыслей и отношение к интересам розыска. Не обратило на себя внимание и то обстоятельство, что Богров был заподозрен революционерами в предательстве, и потому факт посвящения его «Николаем Яковлевичем» в конспиративнейшие замыслы террористов мог навести на серьезные сомнения. Не поколебало безграничного доверия к Богрову даже и возникшее у Спиридовича подозрение, что Богров получил от «Николая Яковлевича» слишком мало сведений за свое обещание содействовать в подыскании квартиры и моторной лодки.

Оставив все эти существеннейшие вопросы в стороне, генерал Курлов, Веригин, Спиридович и Кулябко перешли к принятию разыскных мер, вытекавших из сомнительных разоблачений Богрова, причем было решено командировать жандармского ротмистра Муева с отрядом филеров для негласного розыска в Кременчуг, который, по удостоверению Веригина, представлял собой революционное «гнездо», и запросить начальника С.-Петербургского охранного отделения о лицах, упоминаемых в заявлении Богрова. По поводу первого из означенных распоряжений генерал Курлов пояснил на допросе, что, как он понял из Доклада подполковника Кулябки, Богров, сделав накануне свое заявление, вернулся обратно в Кременчуг, почему он, Курлов, придавал особенное значение разработке наблюдения в этом городе. Однако же и это заявление генерала Курлова не может быть признано правильным. Так, прежде всего ни Кулябко, ни другие участвовавшие в докладе лица не сообщали генералу Курлову никаких сведений, которые давали бы основание предположить об отъезде Богрова из Киева. Подобное сообщение даже и не могло исходить от Кулябки, так как, по его распоряжению, с утра 27 августа было установлено филерское наблюдение за домом Богрова на случай приезда к нему «Николая Яковлевича», который, конечно, не мог бы по-явиться у Богрова, если бы последний не находился в Киеве.

27 августа вечером ротмистр Муев получил приказание от Кулябки отправиться в Кременчуг, для наблюдения за появлением «Николая Яковлевича» в городе и в дачной местности «Потоки», причем Кулябко делал все свои распоряжения «на лету» и дал Муеву настолько неудовлетворительное описание наружности означенного лица, что Муев затруднился взяться за исполнение поручения и Кулябко выяснял эти приметы путем переговоров с кем-то по телефону. Насколько небрежно велось все это дело, устанавливается также и тем, что когда, находясь на месте, Муев депешей от 30 августа затребовал от Кулябки дополнительные данные о приметах «Николая Яковлевича», то эта телеграмма осталась без ответа. Ротмистр Муев пробыл в Кременчуге до начала сентября.

Что касается переписки с полковником фон Коттеном, то в телеграммах к нему были помещены только краткие запросы о лицах, упомянутых в записке Богрова, и от имени Товарища Министра поручено учредить за ними наблюдение. При этом источника получения означенных агентурных сведений, а равно и того, что они относятся к серьезнейшему заговору террористического характера, указано не было. С своей стороны, полковник Коттен, по его показаниям, догадался, что заключавшиеся в депешах данные исходят от Богрова, так как последний докладывал и ему о тех же обстоятельствах летом 1910 года, Полковник фон Коттен послал Кулябке по телеграфу, а частью почтой ответ справочного характера, но при этом, считая, что Кулябко «конспирирует» с ним, не упомянул также о Богрове и не высказал своего мнения о нем, основанного на изложенных выше условиях службы Богрова Петербургскому охранному отделению. Столь ненормальный характер сношений между должностными лицами, ведающими одно и то же дело, представляется, по-видимому, результатом гонения Веригина и Спиридовича против фон Коттена, так как, по объяснению последнего, он знал, что всякое его сообщение будет использовано названными лицами при докладе во вред ему. Между тем, если бы в переписке между подполковником Кулябкою и начальником С.-Петербургского охранного отделения в данном случае была осуществлена необходимая и естественная полнота сообщений, то, быть может, отрицательный отзыв Коттена о работе Богрова в Петербурге поколебал бы безграничное доверие к Богрову.

Наряду с этим, как генерал Курлов, так и его ближайшие помощники не остановились на таких мерах розыска, которые вытекали с очевидностью из заявления Богрова. Прежде всего никто из означенных лиц, и даже Кулябко, не учредили наблюдения за самим Богровым, которое имело весьма существенное значение, если не в видах проверки его поведения, не внушавшего руководителям розыска подозрений, то с целью взять от него для проследки тех террористов, которые могли встретиться с ним на улицах. Затем проживание Богрова в собственном доме при отсутствии его родителей давало полную возможность поместить негласное наблюдение в доме или даже в помещении, занятом Богровым. Мера эта представлялась в данном случае безусловно необходимою, ибо дом Богрова, как это было известно и Кулябке, состоит из большого количества квартир, часть коих занята целыми учреждениями, например, больницей, вследствие чего надзор за движением посетителей был крайне труден. Между тем расследованием обнаружено, что установка внутреннего наблюдения в квартире Богрова могла быть осуществлена. Даже при исключительно благоприятных условиях, так как одна из его прислуг находилась в приятельских отношениях с писцом охранного отделения Сабаевым, который бывал в квартире Богрова. В деле имеются указания на то, что Кулябко знал об этом обстоятельстве, но, очевидно, будучи отвлечен возложенными на него посторонними заботами, не вспомнил о нем или считал надзор за Богровым излишним при своем слепом к нему доверии.

Не подлежит никакому сомнению, что после заявления Богрова перед генералом Курловым во весь рост встала чрезвычайная опасность, угрожавшая не только двум Министрам, но и Особе Вашего Императорского Величества. Казалось бы, при таком подавляющем положении, разработке доноса Богрова надлежало посвятить все те силы, которые можно было использовать в столь тяжелый момент, вызвав в Киев имевшихся в распоряжении Товарища Министра опытных чинов Департамента Полиции и корпуса жандармов. Между тем генерал Курлов, знавший из докладов подполковника Кулябки о совершенной необеспеченности Киевского охранного отделения личным составом, не только не усилил таковое после 27 августа кем-либо из жандармских офицеров, но даже не освободил подполковника Кулябку и его помощников от разъездов по городу и от наружной службы в народной охране. Вследствие такого отношения к данному делу вся работа, созданная в Киеве заявлением Богрова, осталась на руках старшого филера Демидюка, Кулябко же продолжал в течение всех последующих дней почти вовсе отсутствовать из отделения, хлопотать бесцельно на улицах и потому не мог сколько-нибудь вдумчиво относиться к замыслам Богрова, который, видя это совершенно ненормальное положение охранного отделения, использовал неправильные действия должностных лиц для своих злодейских планов.

Что касается осведомления высшего начальства о сообщениях Богрова, то полковник Спиридович послал 28 августа письменное донесение Дворцовому Коменданту на ст. Коростень, куда к тому времени должен был прибыть Царский поезд. В этом докладе полковник Спиридович изложил сущность агентурных указаний и высказал свое убеждение, что ожидаемый «налет» боевой группы угрожает опасностью Вашему Императорскому Величеству. По приезде затем Генерал-адъютанта Дедюлина в Киев генерал Курлов и полковник Спиридович словесно ознакомили его с делом и принятыми мерами розыска.

В ночь на 28 августа прибыл покойный Председатель Совета Министров, статс-секретарь Столыпин, поместившийся в генерал-губернаторском доме. Организация охраны его была возложена генералом Курловым на того же Кулябку, к обязанностям которого прибавилась еще одна. Состоявшие всегда в охране статс-секретаря Столыпина подполковник Пиранг и ротмистр Дексбах, из коих последний в течение нескольких лет и в наиболее трудные времена неотступно охранял покойного Министра при всех его выездах, не были взяты в Киев. Причина такого распоряжения не могла быть установлена с точностью, так как вопрос о сопровождении названными офицерами покойного Министра разрешался непосредственно самим последним.

Утром 29 августа изволили прибыть в Киев Ваше Императорское Величество и занять помещение во Дворце.

За время до 31 августа от Богрова никаких известий не поступало, хотя он был в Киеве, и никто не поинтересовался спросить его о положении вещей в уверенности, что он сам догадается поставить власти в известность обо всем, заслуживающем внимания.

31 августа Мордка Богров возобновил свои сношения с подполковником Кулябкой, который по этому предмету представил весьма сбивчивые и противоречивые показания. Из объяснений Богрова, подтвержденных свидетелем Певзнером, случайно слышавшим весь разговор Богрова с Кулябкой, видно, что днем означенного числа Богров по телефону обратился к Кулябке с просьбой дать ему билет на празднество, устроенное городским самоуправлением в саду Купеческого собрания, ничем не мотивируя этого домогательства, на что Кулябко немедленно согласился. Вслед за этим Кулябко отправил Богрову билет через посыльного, руководствуясь, очевидно, лишь предположением о пользе пребывания Богрова на означенном торжестве в видах предупреждения какого-либо покушения. Подобная легкость снабжения Богрова пропуском в Купеческий сад является вполне последовательною, если принять во внимание происходившие 26 августа переговоры о допущении названного сотрудника в места Высочайших посещений.

Получив билет в Купеческий сад, Богров отправился туда, причем одно из прохождений Вашего Императорского Величества состоялось в двух шагах от Богрова, имевшего при себе пистолет «Браунинг».

По показаниям Богрова, он не совершил никакого посягательства в означенном саду только потому, что не имел возможности приблизиться к Статс-секретарю Столыпину. (На суде Богров объяснил это отсутствием у него в то время решимости выполнить какой-либо террористический акт.)

По окончании гулянья Богров ночью направился в охранное отделение и, после настойчивого требования, добился свидания с Кулябкой, послав ему предварительно из канцелярии записку с извещением о том, что в квартире его, Богрова, ночует приехавший из Кременчуга «Николай Яковлевич», у которого имеются два браунинга, и что с ним прибыла девица «Нина Александровна», которая поселилась на неизвестной квартире, но будет у Богрова 1 сентября, между 12 и 1 час. дня. Далее в записке изложено: «Впечатление такое, что готовится покушение на Столыпина и Кассо. Высказывается против покушения на ГОСУДАРЯ из опасения еврейского погрома в Киеве. Думаю, что у девицы «Нины Александровны» имеется бомба. Вместе с тем Николай Яковлевич заявил, что благополучный исход их дела несомненен, намекал на таинственных высокопоставленных покровителей. Жду инструкций».

Как показал затем Кулябко, Богров, приглашенный к нему на квартиру, повторил данные, изложенные в записке, добавив, что «Николай Яковлевич» приехал неожиданно к нему, Богрову, и потребовал, чтобы он во время торжества в Купеческом саду собрал приматы Министров Столыпина и Кассо, а также сведения об условиях их охраны. Вернувшись из Купеческого сада, Богров сообщил «Николаю Яковлевичу», будто в толпе и за темнотою не ушел выполнить поручение, вследствие чего ему приказано сделать это на следующий день в театре. Ввиду сего Богров обратился к Кулябке с просьбой выдать ему билет на спектакль и пояснил, что, как его предупредил «Николай Яковлевич», в театре могут находиться единомышленники террористов, которые проверят присутствие Богрова на представлении. Условившись переговорить окончательно на следующее утро в Европейской гостинице, Кулябко поручил Богрову составить подробное описание примет «Николая Яковлевича» и послать таковое старшему филеру Демидюку.

Утром 1 сентября подполковник Кулябко начал свои доклады по поводу ночного свидания с Богровым. В 6 часов он осведомил по телефону Генерал-губернатора, Генерал-адъютанта Трепова об угрожающей Председателю Совета Министров опасности, а около 7 часов посетил Спиридовича и рассказал ему о полученных от Богрова сведениях, о чем полковник Спиридович немедленно донес запиской Генерал-адъютанту Дедюдину. Последний испросил у Министра Императорского Двора указания, не следует ли обо всем доложить Вашему Императорскому Величеству и отложить вовсе выезды в этот день до выяснения дела. «Тут же», по выражению генерала Дедюлина, было решено не отменять посещению маневров, тем более что таковое было назначено часом раньше, чем предполагалось прежде.

Продолжая свои донесения, Кулябко в автомобиле с Спиридовичем поехал навстречу отправлявшемуся на маневры генералу Трепову, причем последний, вручив Кулябке на улице письмо к Статс-секретарю Столыпину с предупреждением об опасности и просьбою не выходить из дому, приказал Кулябке приложить к этому письму ночной доклад Богрова. Не исполнив в этой части распоряжения Генерал-губернатора, Кулябко направился к состоявшему при Министре штабс-капитану Есаулову, рассказал ему сущность заявления Богрова и передал письмо Генерал-адъютанта Трепова для представления П.А. Столыпину; затем проехал к генерал-губернаторскому дому и сдвинул кольцо охраны, находившейся у этого помещения, после чего вернулся в охранное отделение и распорядился о назначении офицерского дежурства в квартиру Председателя Совета Министров. К 10 часам утра Кулябко явился в Европейскую гостиницу для доклада генералу Курлову, который не поехал на маневры, имея распоряжение Дворцового Коменданта заняться разработкой агентуры, ликвидировать преступную группу за время отсутствия Вашего Императорского Величества из города и изыскать меры для благополучного возвращения Царского кортежа. Пройдя, прежде всего, к Веригину, Кулябко показал ему подлинную записку Богрова и сообщил о всем слышанном от последнего. Затем в присутствии Веригина Кулябко подробно доложил Товарищу Министра о полученных от Богрова данных. По показаниям Кулябки, он присовокупил также о том, что Богров был накануне в Купеческом саду для исполнения поручения «Николая Яковлевича» относительно выяснения примет министров Столыпина и Кассо; что Богров ложно рассказал «Николаю Яковлевичу», будто не мог разглядеть в толпе этих сановников, и что «Николай Яковлевич» потребовал от Богрова собрать означенные сведения 1 сентября в театре, причем окончательное решение вопроса о допущении сотрудника на спектакль стоит в зависимости от дальнейшего образа действий террористов. Генерал Курлов не возражал, и более дело не обсуждалось, так как ближайшей задачей розыска являлось наблюдение за предстоявшим посещением квартиры Богрова «Ниною Александровною». При этом вновь не было обращено внимания на ряд явных несообразностей в заявлении Богрова. Сообщение его о том, что за ним, по предупреждению «Николая Яковлевича», может быть надзор в театре для проверки посещения спектакля, до очевидности невероятно, так как нельзя допустить, чтобы «Николай Яковлевич» осведомил Богрова о такой направленной против него же мере, и, посвящая Богрова во все свои сокровенные тайны вплоть до указания некоторых из участников заговора, в то же время не верил его обещаниям быть в театре и даже высказал ему это. Далее, после сделанного Богровым в «Потоках» «Николаю Яковлевичу» заявления о невозможности воспользоваться Киевскою квартирою Богрова для помещения террористов, представляется непонятным, почему «Николай Яковлевич», долженствовавший действовать с крайнею осторожностью, приехал к Богрову без всяких предварительных с ним сношений и даже с вещами и оружием. Наконец, поручение террористов Богрову собрать приметы Министров Столыпина и Кассо, очевидно с целью основать на этих данных покушение, является лишенным всякого смысла, ибо подобные справки лица, не участвующего в выполнении акта, совершенно непригодны даже для террористов. Выяснять приметы покойного П.А. Столыпина, ввиду их общеизвестности, не было никакой надобности, тем более что сам же Богров указывал на связи революционеров с чинами полиции, от которых означенные приметы могли быть легко получены с полною достоверностью. Далее приказание «Николая Яковлевича» Богрову изучить условия охраны Министров во время гулянья в саду Купеческого собрания и парадного спектакля в театре представлялось явно сомнительным ввиду полного различия обстановки, при которой происходили означенные торжества, и невозможности поэтому выяснить практические особенности охраны при дальнейших посещениях. Наряду же с этим из рассказов Богрова усматривалось, что посягательство на жизнь названных сановников следовало ожидать на путях проездов. Не обращено было внимания и на то, что, по сообщению «Николая Яковлевича» Богрову, все для покушения было подготовлено, а между тем для выполнения замысла Богрову поручалось еще узнавать наружность лиц, против коих направлялось злодеяние. Наконец, указание Богрова на прибытие к нему «Николая Яковлевича» из Кременчуга свидетельствовало, что означенный террорист был пропущен наблюдениями, учрежденными в названном городе и у дома Богрова. Однако же и это обстоятельство не вызвало никаких вопросов и распоряжений. С несомненностью можно утверждать, что при сколько-нибудь внимательном отношении генерала Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябки к рассказам Богрова лживость таковых должна была быть обнаружена в то же утро 1 сентября. На предложенные мною по этому поводу вопросы генерал Курлов объяснил, что хотя у него самого возникали колебания относительно правдоподобности некоторых мест в рассказе Богрова, но, с одной стороны, он останавливался на мысли, что злоумышленники обманывают Богрова, а с другой – он, Курлов, не имел возможности с полным вниманием вдуматься во все мельчайшие детали дела за недостатком времени при крайне сложной работе, особенно с утра 1 сентября.

Приблизительно в 11-м часу утра, Богров явился в Европейскую гостиницу и имел новое свидание с Кулябкою и Веригиным, которым сообщил, что предполагавшееся около 12 часов посещение его квартиры «Ниною Александровною» отложено и что встреча террористов должна состояться в 8 часов вечера на углу Бибиковского бульвара и Владимирской улицы, у здания 1-й гимназии, для окончательной выработки плана дальнейших действий. К сему Богров добавил, что он может быть поставлен в очень затруднительное положение, если его вовлекут в преступный акт. Это замечание подействовало на его собеседников, которые заявили, что ни в каких активных выступлениях Богров не должен участвовать. Тогда он начал настаивать на том, что для «изоляции» его от «бомбистов» ему необходимо находиться в театре, причем, показав билет «Николаю Яковлевичу», он, Богров, получил бы даже возможность принять на себя обязанности разведчика в отношении Министров. По поводу этого более чем сомнительного рассказа у Кулябки и Веригина возник только один вопрос, каким образом Богров объяснит революционерам получение билета на парадный спектакль. Богров тотчас уверил своих слушателей, что он сошлется на содействие кафешантанной певицы «Регины», имеющей высоких покровителей, каковое соображение вполне успокоило Веригина и Кулябку, и они согласились дать Богрову означенный билет. Тогда Богров стал доказывать, что, ввиду возможного контроля за его действиями со стороны единомышленников «Николая Яковлевича», ему необходимо занять в театре такое место, чтобы быть у них на виду. Веригин возразил, что в первых рядах дать билет нельзя, так как там будут сидеть только генералы и другие высокопоставленные лица, а Кулябко предложил одно из кресел в дальних рядах партера и обещал Богрову прислать билет, если планы революционеров не изменятся в течение дня. Затем, вследствие просьбы Богрова дать ему инструкции относительно дальнейшего образа действия, Веригин и Кулябко приступили к обсуждению всех возможных положений, в которые мог быть поставлен Богров, если бы его вовлекли в активные действия или возникла необходимость задержания злоумышленников.

Приведенное выше объяснение Богрова о том, что он доказывал целесообразность присутствия его в театре необходимостью отделиться от группы террористов на случай их ареста, вполне подтверждается показанием старшего филера Демидюка, удостоверившего, что в разговоре с ним Кулябко именно этим соображением мотивировал допуск Богрова на спектакль.

По уходе Богрова из Европейской гостиницы Веригин и Кулябко, в присутствии Спиридовича, представили подробный доклад генералу Курлову, который, по показаниям Кулябки, не возражал против решения пустить Богрова в театр. В связи с полученными от Богрова сведениями было высказано мнение, что свидание террористов на Бибиковском бульваре может или ограничиться только совещанием, или окончиться выходом их на линии Высочайшего проезда с оружием и метательными снарядами, причем решено было в первом случае вести дальнейшее наблюдение, а в последнем арестовать злоумышленников. Тогда же одобрен план подачи Богровым филерам сигнала курением папиросы, если террористы решат приступить к посягательствам.

Что же касается до упомянутого выше распоряжения Дворцового Коменданта об аресте преступной группы, то мера эта не могла быть исполнена, так как, за несостоявшимся свиданием террористов на квартире Богрова, «Нина Александровна» не была взята в наблюдение и, таким образом, соучастники «Николая Яковлевича» оставались не обнаруженными.

В показаниях на предварительном следствии Богров, описывая переговоры свои с Веригиным и Кулябкою в Европейской гостинице, удостоверил, что он сам сознавал всю несостоятельность своих повествований и понимал, что его сношения с охранным отделением по телефону, через посыльного и лично, появления в местах Высочайших посещений и явка в Европейскую гостиницу для свидания с жандармским офицером представляли собою приемы сношений, совершенно недопустимые для секретного сотрудника. Значение этого уличающего заявления Богрова должно быть принято во внимание при обсуждении действий, не только Кулябки, но также и генерала Курлова, Веригина и Спиридовича, вполне осведомленных о существе докладов Богрова и означенных способах доставления им сведений разыскным органам. Само по себе домогательство Богрова получить доступ в театр не могло бы иметь успеха, если бы упомянутые должностные лица решились проявить в этом деле свою инициативу и, отказав Богрову в билете, предложили ему объявить «Николаю Яковлевичу» о невозможности достать место в театр, куда доступ был обставлен значительными затруднениями даже для людей, занимающих высшее положение по сравнению с помощником присяжного поверенного Мордкою Богровым, замешанным в делах революционного характера. Однако же объяснения Богрова были приняты на веру, без всякой критики. Сознавая и сам несостоятельность своих доводов, Богров, по его показанию, не опасался скорого разоблачения созданных им вымыслов, видя, что Кулябко, с одной стороны, словно ему верит, а с другой – находится в такой «суматохе», при которой не было возможности вникать в поведение и сущность заявления его, Богрова.

То состояние, в котором находился Кулябко во время описанных событий, независимо от доказанной ранее неспособности его руководить серьезным делом, устанавливает с непреложностью, что ни генерал Курлов, ни его ближайшие помощники не приняли решительно никаких мер, чтобы обставить разработку агентурных сведений первостепенной важности сколько-нибудь соответственно наступившему критическому моменту. Кроме того, совершив одно нарушение путем разрешения Богрову присутствовать на спектакле, те же должностные лица сделали еще более непростительное упущение, не учредив за Богровым наблюдения в театре, хотя у них к тому была полная возможность, и против чего Богров, если бы он искренно служил делу розыска, не мог возражать.

Закончив обсуждение новых заявлений Богрова, генерал Курлов и его помощники приступили к мерам охранительного характера. Прежде всего, по настоянию полковника Спиридовича было послано Дворцовому Коменданту составленное Спиридовичем от имени генерала Курлова письмо с кратким изложением первого заявления Богрова и последующих его донесений, с указанием на производимую разработку этой агентуры, а равно на необходимость изменения как путей следования Вашего Императорского Величества по улицам Киева, так и порядка движения экипажей в кортеже, причем генерал Курлов засвидетельствовал свою уверенность, что боевая группа не остановится и перед посягательством на Священную Особу Вашего Императорского Величества.

Вслед за этим генерал Курдов поставил по телефону и лично в известность Статс-секретаря Столыпина об угрожающей ему опасности и сделал то же в отношении Министра Народного Просвещения Кассо через Веригина и директора Департамента Общих Дел Вестмана. Однако оба Министра, невзирая на все настояния, не признали возможным отказаться от присутствования на смотре потешных и в театре, почему генерал Курлов возложил на того же Кулябку усиление охраны их квартир, а равно и организации переездов их в места посещений на особых автомобилях. Когда затем предстояло возвращение Вашего Императорского Величества с маневров, то генерал Курлов проследовал со Спиридовичем по линии проезда и снял наряды наружной полиции, вследствие чего наполнявшая улицы публика разошлась. Встретившись с Генерал-адъютантом Дедюлиным у Дворца, генерал Курлов ознакомил его с вновь полученными сведениями и возобновил разговор об изменении дальнейших маршрутов Высочайших проездов, но генерал Дедюлин сказал, что избрать новый путь следования на ипподром и заменить открытый экипаж мотором нельзя, относительно же порядка проезда в театр проект Курлова был принят.

Выполнение разыскных мер Товарищ Министра предоставил единоличному усмотрению подполковника Кулябки без всякого ему содействия или контроля над его распоряжениями. Результатом этого явного бездействия было то, что Кулябко на глазах у начальства продолжал разъезжать по городу, не озаботившись проверкой наружного наблюдения за домом Богрова и выяснением событий, происходивших в его помещении. Между тем в течение того же 1 сентября в квартире Богрова навестил несколько раз горничную Батурину упомянутый выше писец охранного отделения Сабаев, который тогда же сообщил об этом Демидюку, находившемуся в наблюдении у дома Богрова. Кроме того, без всякой опасности для положения Богрова как сотрудника можно было навести, под любым предлогом, справку о пребывании у Богрова постороннего лица через швейцара, знавшего, что у хозяина его никого не было.

В 6-м часу дня для смотра потешных на Печерском плацу изволили прибыть на ипподром Ваше Императорское Величество по неизмененному маршруту следования. Туда же, не замеченный наблюдением, отправился Богров и поместился около группы фотографов и корреспондентов в нескольких шагах от ковра, по которому ожидалось шествие Вашего Императорского Величества и лиц свиты. Однако же, будучи усмотрен секретарем бегового общества Грязновым, Богров, не предъ-явивши соответственного билета, был удален Грязновым. На ипподроме подполковник Кулябко, встретившись с полковником Спиридовичем, переговорил с ним о предстоявшем свидании злоумышленников на Бибиковском бульваре и сообщил, что руководство мерами розыска на месте возложено на упомянутого Демидюка. Вся эта беседа, по удостоверению Спиридовича, происходила «наспех», так как ожидался уже разъезд высоких посетителей. С ипподрома Кулябко вернулся в охранное отделение, куда вскоре позвонил Богров и, уведомив Кулябку, что планы «Николая Яковлевича» не изменились, просил прислать билет в театр. Только в это время, то есть менее чем за 1/2 часа до предполагавшегося выхода «Николая Яковлевича» на бульвар, Кулябко, вызвав Демидюка в отделение, поставил его в известность об этом обстоятельстве, но не озаботился установлением филерского наблюдения у первой гимназии, куда террористы могли явиться без сопровождения агентов, если бы последние утеряли их из виду в толпе по пути от дома Богрова.

Для пропуска Богрова в театр Кулябко воспользовался одним из билетов, полученных им заранее от городского головы на нужды охраны и находившихся временно у ротмистра Самохвалова, которому Кулябко указал, что билеты эти принадлежат полковнику Спиридовичу. Взяв из них билет на кресло за № 406 в 18 ряду, Кулябко вручил таковой Демидюку для передачи Богрову через швейцара от имени «Регины». При этом Кулябко пояснил Демидюку, что сам Богров на свидание террористов не пойдет, а будет в театре, чтобы, таким образом, отделиться от злоумышленников на случай ареста их на Бибиковском бульваре.

Незадолго до начала спектакля к театру прибыл генерал Курлов и выбрал особый малый подъезд для входа Статс-секретаря Столыпина. По показанию генерала, он сделал это в присутствии городского головы Дьякова, который, однако, ссылки на него не подтвердил. В то же время подполковник Кулябко распорядился, чтобы автомобиль Председателя Совета Министров был направлен к главному подъезду театра.

Между тем Богров, обеспокоенный замедлением в доставлении билета, вышел из дома и, встретив Демидюка, получил от него билет. Придя затем в театр, приблизительно за 20 минут до начала представления, Богров встретился с Кулябкой и сообщил ему, что свидание на Бибиковском бульваре не состоится и произойдет на какой-то частной квартире, куда переедет и «Николай Яковлевич». Об этом Кулябко тотчас же сообщил прибывшему с Статс-секретарем Столыпиным штабс-капитану Есаулову. Опасаясь ухода «Николая Яковлевича» из квартиры сотрудника, Кулябко поручил Богрову проверить пребывание там террориста и объяснить свое возвращение желанием взять забытые перчатки. Когда Богров ушел, Кулябко и Веригин, не расстававшиеся почти во все время первых двух действий, отправились в расположенную на Театральной площади кофейню Франсуа. По выходе оттуда Кулябко увидел на театральном подъезде Богрова, которого не пропускал жандармский офицер, так как билет Богрова был уже без контрольного талона. Тогда Кулябко поспешил к театру, провел Богрова и узнал от него, что «Николай Яковлевич» находится дома, но заметил филерское наблюдение. Эти встречи и переговоры Кулябки с Богровым в театре достаточно характеризуют понятие Кулябки о тайне сношений с секретным сотрудником, который к тому же, по его собственным словам, мог быть под наблюдением участников заговора. К этому времени в театр, по установленному маршруту, изволили прибыть Ваше Императорское Величество с Августейшей Семьей и свитой, причем порядок следования экипажа и автомобилей был изменен по распоряжению Дворцового Коменданта. В видах охраны генерал-губернаторской ложи, занятой Вашим Императорским Величеством, как у самого подъезда, так и у дверей ложи помещались наряды дворцовой полиции, а под ложей находились филеры. За кулисами на сцене были равным образом чины секретной полиции, со стороны же зрительного зала в первом ряду кресел, у ложи сидели: Флаг-Капитан, Адмирал Нилов, Дворцовый Комендант, Генерал-адъютант Дедюлин и Генерал-лейтенант Курлов; в третьем ряду, в левом ближайшем к той же ложе проходе были: начальник дворцовой полиции, полковник Герарди и полковник Спиридович и далее в крайних креслах 9 ряда подполковники Шепель и Шебанов. Статс-секретарь Столыпин занял место в первом ряду около того же левого прохода. Никакого особого наряда для охраны как Царской ложи со стороны партера, так и министров не было, и находившиеся в зрительном зале жандармские офицеры ни от кого никаких инструкций относительно мер безопасности не получали. Благодаря этому создалось совершенно необеспеченное положение, основанное лишь на слепой уверенности в том, что в театре все пройдет благополучно, между тем как в нем находился без всякого наблюдения принадлежащий к группе анархистов Богров и, по его же словам, там могли быть единомышленники террористов, готовившихся уже к покушению. Хотя близ Царской ложи и сидели высшие чины охраны, но, во-первых, по отзыву Генерал-адъютанта Трепова, злоумышленник, пользуясь темнотой и всеобщим вниманием к происходившему представлению, мог незаметно приблизиться к Вашему Императорскому Величеству, когда Вы изволили занимать место в правой передней части ложи, около первого ряда кресел, а во-вторых, во время антракта все означенные лица охраны удалялись из партера, и Царская ложа с этой стороны оставалась совершенно не защищенной; подойти же к ней было вполне возможно, как это и сделал затем Богров, совершивши свое злодеяние в шести шагах от края ложи. В антрактах все находившиеся в ложе Высочайшие Особы удалялись в арьерложу, но и при этом условии, если бы преступник имел разрывной снаряд, последствия описанных порядков охраны могли быть ужасающими. Опрошенный мною по этому поводу Генерал-адъютант Дедюлин пояснил, что особой охраны Царской ложи в перерывах между действиями не полагается, так как она бывает в это время не занятой.

По окончании первого акта покойный Статс-секретарь Столыпин, узнавший, очевидно, от штабс-капитана Есаулова об отмене свидания на Бибиковском бульваре, поручил генералу Курлову разобраться в означенном вопросе. Разыскав подполковника Кулябку, генерал Курлов получил от него подтверждение этого обстоятельства и узнал, что, беспокоясь за возможный уход «Николая Яковлевича» из квартиры Богрова, Кулябко посылал сотрудника домой справиться, находится ли там названный террорист, и последний оказался у Богрова. Генерал Курлов снова выразил опасение, не повлечет ли «провала» для Богрова такая явка его из театра домой, но Кулябко успокоил своего начальника, объяснив, что это выполнено Богровым под предлогом необходимости взять перчатки. После второго акта Кулябко, допуская все-таки возможность, что «Николай Яковлевич» ускользнет от наблюдения, приказал Богрову вернуться домой и пошел доложить об этом генералу Курлову, находившемуся в коридоре театра. Богров же, сознавая, что означенное распоряжение лишает его возможности совершить задуманное преступление, и убедившись, что за ним нет наблюдения, достал из кармана пистолет системы «Браунинг» и, прикрыв его афишей, направился к Статс-секретарю Столыпину, стоявшему на виду у всех в первом ряду. Это приближение Богрова заметили многие лица, среди коих, однако, не было, к сожалению, никого, обязанного охранять Министра. Расположенные поблизости от него кресла были пусты, и Богров, беспрепятственно подойдя к Председателю Совета Министров на 2 шага, произвел в него 2 выстрела, причинив ему раны в руку и в правый бок. Одною из пуль было нанесено также серьезное поврежденье скрипачу оркестра. Совершив злодеянье, Богров спокойно пошел обратно, когда же раздались крики, он пытался скрыться, но был схвачен публикой. Выстрелы вызвали крайнее смятенье среди находившихся в театре, причем многие бросились бежать. Статский советник Веригин быстро покинул театр, приказав открыть для себя наружные двери, которые были уже заперты по распоряженью жандармских офицеров. Полковник Спиридович, услыхав в коридоре шум, устремился в партер и, увидя избиваемого публикой преступника, замахнулся на него обнаженной саблей, но, узнав в нем Богрова, воздержался от удара. Предположив, что покушенье Богрова является только началом выполненья целого террористического плана, Спиридович пробежал к Царской ложе и встал около нее в партере с саблей в руках. Генерал-адъютант Дедюлин, находившийся в той же ложе, покинул ее после выстрелов и распорядился о недопуске в нее неизвестных страже лиц, после чего осведомлялся, оказана ли помощь раненому Статс-секретарю Столыпину и передан ли преступник в руки властей. Убедившись, что все это сделано, Дворцовый Комендант вернулся в Императорскую ложу, а затем, перелезши из нее в партер, присоединился к стоявшему у ложи Спиридовичу. Таким образом, только после совершенного злодеянья были приняты меры к охране ложи Вашего Императорского Величества. Во время нападенья на Статс-секретаря Столыпина генерал Курлов в коридоре принимал доклад Кулябки об отсылке Богрова домой. После выстрелов в зрительном зале оба они поспешили в партер, куда генерал Курлов проникнуть не мог, так как в проходе толпа била Богрова. Повернув назад, он натолкнулся на Кулябку, доложившего, что злоумышленник оказался Богровым. Затем Курлов и Кулябко перешли в малый вестибюль, где Кулябко в отчаянии объявил, что ему остается только застрелиться. Успокоив его, генерал Курлов вышел на площадь и распорядился очистить как ее, так и Фундуклеевскую улицу от народа. Пока это исполнялось, Ваше Императорское Величество, по выслушании патриотической манифестации, изволили отбыть из театра в автомобиле, порядок следования коего, при наступившем среди начальствующих лиц смятении, не был никем указан. Между тем, тяжко раненного Председателя Совета Министров перевезли в карете скорой помощи в лечебницу доктора Маковского, где Статс-секретарь Столыпин 5 сентября скончался от пораненья печени.

Задержанный публикой, Богров был вытащен в буфетную комнату и передан в распоряженье судебных властей. При обыске у него отобран театральный билет на кресло за № 406.

Вслед за тем жандармский ротмистр Самохвалов, по приказанью подполковника Кулябки, произвел в квартире Богрова обыск, во время которого чины билетного бюро и один околоточный надзиратель, по явной несообразительности и растерянности, обращались в эту квартиру по телефону с такими вопросами, что если бы помещенье не было уже занято полицией, то жильцы его получили бы достаточное предупрежденье о возможности у них обыска.

Покинув театр, подполковник Кулябко направился в Европейскую гостиницу, к генералу Курлову, и они пришли к заключенью о необходимости отправления Богрова в охранное отделенье для допроса, причем генерал Курлов полагал, что эта мера, благодаря беседе с Богровым самого Кулябки, может привести Богрова к указанию его соучастников. Ввиду сего Кулябко поручил полицейскому приставу отвезти Богрова в охранное отделенье, но прокурор Судебной Палаты не допустил этого, и обвиняемый был отправлен в Киевскую крепость. На следующий день генерал Курлов вновь возбудил перед судебными властями вопрос о допущении подполковника Кулябки в место заключенья.

На состоявшемся затем 9 сентября заседании Киевского Военно-окружного Суда Богров, признанный виновным в принадлежности к партии анархистов-коммунистов и в предумышленном лишении жизни Статс-секретаря Столыпина, присужден к смертной казни, каковой приговор приведен в исполнение 12 того же сентября, до начала настоящего расследования.

В ночь на 2 сентября Кулябко, с одобрения Генерал-лейтенанта Курлова, приступил к обыскам и арестам, назначение коих совершенно неясно. В число подлежавших задержанию 78 человек были включены родственники Богрова в разных городах и лица, упоминающиеся в прежних его заявлениях, извлеченных из архивов охранного отделения, а также и те, адреса коих были найдены при обыске в его квартире, без всякого указания на преступный характер их отношений к Богрову. При этом произошел ряд недоразумений, как, например, было дано поручение обыскать дворянина Леонтовича, не имевшего безусловно никакого отношения к делу, старика буфетчика генерал-губернатора и т.п. Все означенные обыски оказались безрезультатными.

В объяснениях своих на расследовании генерал Курлов, статский советник Веригин и полковник Спиридович категорически отрицали всякую осведомленность свою о том, что Богров был допущен на гулянье в сад Купеческого собрания и в городской театр, причем генерал Курлов заявил, что он на такую меру никогда не согласился бы, как противоречащую основным его взглядам, проводившимся им неуклонно за время бытности в должностях Товарища Министра Внутренних Дел и Командира отдельного корпуса жандармов. Спиридович кроме того намекал, что во всем этом случае от него что-то умышленно скрывали, но определенных разъяснений не представил.

С своей стороны, подполковник Кулябко утверждал противное, доказывая, что о посещении Богровым Купеческого сада и спектакля было известно всем означенным должностным лицам. При оценке этого противоречия нельзя не отметить, что каждое из приведенных заявлений имеет в своем основании вполне понятные побуждения. В то время, как для подполковника Кулябки, в видах устранения ответственности, весьма важно сослаться на приказания начальства, прочие прикосновенные чины заинтересованы в признанье Кулябки, действовавшего самовольно без их ведома и согласия.

По поводу означенных разногласий надлежит, помимо изложенных выше фактов и соображений, принять во внимание еще и нижеследующие обстоятельства.

Из справок, собранных в Департаменте полиции и Штабе корпуса жандармов, оказалось, что каких-либо циркуляров и приказов, воспрещающих использование секретных сотрудников для целей охраны, издаваемо генералом Курловым не было и в этом отношении действовал лишь циркуляр от 3/7 октября 1907 г. за № 136287, преподанный задолго до вступления его в должность Товарища Министра; им же был сделан ряд определенных указаний на недопустимость безграничного доверия к сотрудникам, каковые распоряжения именно в настоящем деле оказались грубо нарушенными всеми руководителями розыска.

Затем полковник Спиридович в своем показании пояснил, что уже после 1 сентября, в разговоре генерала Курлова с ним и Веригиным относительно посещения Богровым сада Купеческого собрания, генерал высказал, что об этом обстоятельстве ему не было известно, но Веригин заметил, что, как ему кажется, Кулябко докладывал генералу и об этом. Ответив отрицательно, генерал Курлов переменил тему беседы. Тот же полковник Спиридович на допросе высказал уверенность, что, поскольку он знает Кулябку, последний не мог бы взять единолично на себя допуск Богрова в театр.

Богров на первом допросе у судебного следователя в ночь на 2 сентября, будучи вне всякой возможности снестись каким-либо образом с Кулябкой, удостоверил, что снабжение его билетом в театр было решено при участии Веригина утром 1 сентября. Равным образом, подполковник Кулябко в ту же ночь на вопросы лица прокурорского надзора заявил, что Богров был на спектакле с ведома генерала Курлова, Веригина и Спиридовича. В дальнейшем Кулябко добавил, что из докладов его генералу Курлову о двукратной посылке Богрова из театра домой у Товарища Министра не могло оставаться сомнений, что Богров находился в то время в театре. По утверждению же генерала Курлова, он из разговора с Кулябкой в театре понял, что Богров не находился на спектакле, а приезжал туда для извещения Кулябки о положении дела. Однако это объяснение не может быть признано основательным, так как трудно допустить, чтобы Товарищ Министра, видя, что сотрудник для докладов должен ездить в театр, не приказал немедленно Кулябке покинуть таковой для свиданий с агентом. Кроме того, в своих объяснениях с прокурором Киевской Судебной Палаты тотчас после покушения генерал Курлов высказал, что о пребывании Богрова в театре он впервые узнал там же из докладов начальника охранного отделения. В этом вопросе нельзя не признать особого значения за приводимой Кулябкою подробностью из переговоров, происходивших у него в театре с генералом Курловым, который по поводу посылки Богрова домой для проверки пребывания там «Николая Яковлевича» выразил вновь часто повторявшееся беспокойство, что означенный шаг Богрова может «провалить» его. Вместе с тем, ссылка Кулябки на то, что Богров маскировал свои возвращения домой необходимостью взять перчатки, с очевидностью доказывала генералу Курлову, что Богров занимает место в театре. Наконец, с полной несомненностью установлен факт, что Богров открыто находился в том самом партере зрительного зала, в котором были Веригин и Спиридович, из коих первый виделся с ним утром, а Спиридович настолько хорошо помнил Богрова в лицо, что узнал его даже в момент крайнего волнения, намереваясь нанести ему удар саблей. При указанных условиях представляется совершенно невероятным, чтобы Кулябко пропустил Богрова в театр с намерением скрыть это распоряжение от своих ближайших друзей и генерала Курлова, осведомленного о всех мелочах розыска по этому делу.

Оценка распоряжений должностных лиц, принимавших участие в осуществлении мер охраны во время Киевских торжеств, приводит к заключению, что вследствие допущения Мордки Богрова в сад Купеческого собрания 31 августа и на парадный спектакль в городской театр 1 сентября 1911 г. возникала чрезвычайная опасность для Вашего Императорского Величества и Богров получил возможность выполнить свое злодеяние в отношении покойного Председателя Совета Министров. Описанное положение, в котором оказался Богров, создалось при участии должностных лиц, ввиду чего распоряжения их в этой области должны быть отнесены к числу нарушений, имевших весьма важные последствия.

Обращаясь затем к рассмотрению действий каждого из чинов, ведавших меры охраны и розыска, я, прежде всего, почитаю долгом отметить, что Генерал-адъютант Дедюлин, сосредоточив в своих руках всю полноту власти по осуществлению мероприятий охраны во время Киевских торжеств, принял на себя и ответственность за безопасность пребывания Вашего Императорского Величества в Киеве. Кроме того, будучи ознакомлен о прибытии в Киев заговорщиков и об угрожающем положении, которое создалось для Священной Особы Вашего Императорского Величества, Дворцовый Комендант в сфере своих прямых обязанностей не озаботился изменением марш-рутов следования Вашего Императорского Величества 1 сентября на Печерский ипподром и при возвращении из городского театра во Дворец, а также ограждением Царской ложи в театре со стороны зрительного зала во время антрактов и тотчас после нападения Богрова на Статс-секретаря Столыпина. Однако же в отношении генерала Дедюлина нельзя не принять во внимание: 1) что фактически непосредственным распорядителем в области охранных мероприятий являлось такое лицо, как Товарищ Министра Внутренних Дел и Командир отдельного корпуса жандармов генерал Курлов, который хотя и состоял в подчинении Дворцовому Коменданту, но в то же время был облечен всеми полномочиями для выполнения возложенной на него задачи помимо указаний Коменданта; 2) что Генерал-адъютант Дедюлин по своей должности обязан был неотступно находиться в свите Вашего Императорского Величества и посвящать себя всецело распоряжениям, вытекавшим из основных его функций; 3) что расследованием не установлена осведомленность генерала Дедюдина о допуске Мордки Богрова в места Высочайших посещений, и 4) что описанное выше непринятие Комендантом мер к изменению некоторых путей следования Вашего Императорского Величества в Киев и к ограждению генерал-губернаторской ложи должно быть рассматриваемо как проявление недостаточной заботливости и распорядительности. По сим соображениям надлежит признать, что по делу не добыто данных для возбуждения вопроса о судебной ответственности Генерал-адъютанта Дедюлина.

Что касается затем до Товарища Министра Внутренних Дел, Командира корпуса жандармов, Шталмейстера Высочайшего Двора, Генерал-лейтенанта Курлова, исполняющего обязанности вице-директора Департамента Полиции, в звании Камер-юнкера Высочайшего Двора, статского советника Веригина, находящихся ныне в отставке, начальника подведомственной Дворцовому Коменданту охранной агентуры, полковника отдельного корпуса жандармов, Спиридовича и бывшего начальника Киевского охранного отделения, подполковника того же корпуса Кулябки, то, независимо от обнаруженных расследованием в отношении генерала Курлова, полковника Спиридовича и подполковника Кулябки нарушений дисциплинарного характера, названные четыре лица допустили превышение и бездействие власти, имевшие весьма важные последствия. Эти преступления выразились в том, что:

I. Генерал Курлов, статский советник Веригин, полковник Спиридович и подполковник Кулябко, в нарушение возложенных на них обязанностей по обеспечению безопасности во время Киевских торжеств, а равно вопреки установленному порядку и существующим распоряжениям по Департаменту Полиции, допустили на происходивший 1 сентября 1911 г. в Киевском городском театре в Высочайшем присутствии парадный спектакль помощника присяжного поверенного Мордку Богрова, заведомо для них политически неблагонадежного, что создало непосредственную опасность для Священной Особы Вашего Императорского Величества и для Августейшей вашей семьи, а также повлекло за собой лишение названным Богровым жизни Председателя Совета Министров, Министра Внутренних Дел, Статс-секретаря Столыпина.

II. Те же Курлов, Веригин, Спиридович и Кулябко, получив от упомянутого Богрова измышленные им сведения о прибытии в Киев революционной группы для совершения террористических посягательств, проявили бездействие власти, не войдя в тщательное обсуждение упомянутых донесений Богрова и оставив таковые без надлежащего исследования, что дало ему возможность осуществить задуманное им злодеяние.

III. Кроме того, генерал Курлов, будучи своевременно осведомлен о несоответствии подполковника Кулябки занимаемой им должности начальника Киевского охранного отделения, о неудовлетворительном положении розыска в этом учреждении, а равно о недостаточности личного его состава для выполнения предстоявшей по случаю означенных торжеств работы, не только не принял мер к устранению указанных непорядков, но и возложил на подполковника Кулябку выходившие из круга его прямых обязанностей поручения по организации и заведованию народной охраной, причем не освободил начальника охранного отделения от исполнения таковых даже и после получении от Богрова сведений первостепенной важности, требовавших тщательной проверки.

IV. Подполковник Кулябко, вопреки установленному порядку и изданным по Департаменту Полиции распоряжениям, допустил 31 августа 1911 г. упомянутого Богрова, а также и другое лицо, заведомо для него, Кулябки, политически неблагонадежных, в сад Купеческого собрания на торжество в Высочайшем присутствии, чем создал явную опасность для Священной Особы Вашего Императорского Величества, так как Богров, замысливший уже террористический акт и вооруженный револьвером, находился в ближайшем расстоянии от пути шествия Вашего Императорского Величества.

Описанные деяния, заключающие в себе признаки преступлений, подлежащих рассмотрению в судебном порядке, вызывают необходимость в возбуждении против генерала Курлова, статского советника Веригина, полковника Спиридовича и подполковника Кулябки уголовного преследования по установленным в законе правилам.

О вышеизложенном приемлю долг всеподданнейше представить на благовоззрение Вашего Императорского Величества.

Вашего Императорского Величества

верноподданный сенатор Максимилиан Трусевич

(Источник: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), фонд 271, опись 1, дело 24.

Ранее опубликован: Степанов С.А. Загадки убийства Столыпина. М., 1995. С. 243 – 302.)

Библиография

Справочные издания

Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 2011.

П.А. Столыпин. Библиографический указатель. М., 2002.

П.А. Столыпин. Биохроника. М., 2006.

Выступления, письма и записки П.А. Столыпина

Столыпин П.А. Думские речи. М., 1990.

Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. М., 1991.

Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия: Речи в Государственном совете. 1907 – 1908. Воронеж, 1991.

Столыпин П.А. Переписка. М., 2004.

Столыпин П.А. Речи в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. Нью-Йорк, 1990.

Столыпин П.А. Сборник речей Петра Аркадьевича Столыпина, произнесенных в заседаниях Государственного совета и Государственной думы. 1906 – 1911. СПб., 1911.

Борьба с революционным движением на Кавказе в эпоху столыпинщины. Из переписки П.А. Столыпина с гр. И.И. Воронцовым-Дашковым // Красный архив. 1929. Т. 3 (34). С. 184 – 221; 1929. Т. 4 (35). С. 128 – 150.

Всеподданнейший отчет саратовского губернатора П.А. Столыпина за 1904 г. // Красный архив. 1926. Т. 4 (17).

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. Приложение к всеподданнейшему докладу. СПб., 1910.

Из переписки П.А. Столыпина с Николаем Романовым // Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 80 – 88.

Переписка графа С.Ю. Витте и П.А. Столыпина / Публикация Л. Львова // Русская мысль. 1915. № 3. С. 134 – 153.

Переписка Н.А. Романова и П.А. Столыпина // Красный архив. 1924. Т. 5. С. 102 – 128.

Письма П.А. Столыпина на имя в. кн. Николая Николаевича от 27 января и 10 февраля 1908 г. // Красный архив. 1926. Т. 19. С. 215 – 221.

Письмо председателя Совета министров и министра внутренних дел П.А. Столыпина на имя наместника на Кавказе гр. И.И. Воронцова-Дашкова от 11 апреля 1908 г // Красный архив. 1929. Т. 3 (34). С. 187 – 202.

Циркуляр председателя Совета министров П.А. Столыпина от 15 сентября 1906 г. генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам // Красный архив. 1929. Т. 1 (32). С. 162 – 181.

Сборники материалов и подборки документов о П.А. Столыпине

Государственная деятельность председателя Совета министров статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина /Сост. Е.В. Верпаховская. Т. 1 – 3. СПб., 1911.

Красильников Н. П.А. Столыпин и его деятельность в первой, второй и третьей Государственной думе. СПб., 1912.

Председатель Совета министров П.А. Столыпин. По сообщениям прессы за три года /Сост. Е.В. Верпаховская. СПб., 1909.

П.А. Столыпин. Мысли о России. Сборник цитат. М., 2006.

Столыпин. Жизнь и смерть. Сборник публицистики /Сост. А. Серебренников, Г. Сидоровнин. Саратов, 1991.

Столыпин П.А. Грани таланта политика. М., 2006.

Столыпин П.А. Жизнь и смерть за царя. Речи в Государственном совете и думе. Убийство Столыпина. Следствие по делу убийцы. М., 1991.

Столыпин П.А. Программа реформ. Документы и материалы. Т. 1 – 2. М., 2003.

Столыпин П.А. и Свеаборгское восстание. Из записной книжки архивиста // Красный архив. 1931. Т. 6 (49). С. 144 – 148.

Столыпин П.А. и смертная казнь в 1908 г. Из записной книжки архивиста // Красный архив. 1926. Т. 6 (19). С. 215 – 221.

Столыпин П.А.и французская пресса в 1911 г. Из записной книжки архивиста // Красный архив. 1929. Т. 1 (32). С. 209 – 211.

Тверской П.А. К историческим материалам о покойном П.А. Столыпине // Вестник Европы. 1912. № 4. С. 183 – 201.

Литература о П.А. Столыпине и его деятельности

Воспоминания о П.А. Столыпине

Бок М.Л. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Нью-Йорк, 1953, репринтное изд. М., 1992.

Зеньковский А.В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1956.

Столыпин А. П.А. Столыпин. 1862 – 1911. Париж, 1927. Репринтное изд. М., 1991.

П.А. Столыпин в воспоминаниях дочерей. М., 2003.

П.А. Столыпин глазами современников. М., 2008.

Федюшин К. Петр Аркадьевич Столыпин и студенты // Исторический вестник. 1914. Т. 136. С. 531 – 537.

Мемуары современников, чья деятельность была связана с П.А. Столыпиным

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. М., 1960.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. Париж, 1985. Репринтное изд. М., 1990.

Гучков А.И. Из воспоминаний // Новый журнал. 1985. № 16. С. 150 – 189; 1986. № 162. С. 184 – 221.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого: воспоминания. 1903 – 1918. Париж, 1933. Т. 1. Репринтное изд. М., 1991.

Крыжановский С.К. Воспоминания. Берлин, б.г.

Наумов А.И. Из уцелевших воспоминаний. Т. 1. Нью-Йорк, 1955.

Оболенский А.В. Мои воспоминания и размышления. Стокгольм, 1961.

Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907 – 1916. М., 1924.

Сазонов С.Д. Воспоминания. Париж, 1927.

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 2007.

Статьи и книги о деятельности П.А. Столыпина

Аврех А.Я. Вопрос о западном земстве и банкротство Столыпина // Исторические записки. 1961. Т. 70. С. 61 – 112.

Аврех А.Я. Столыпин и III Дума. М., 1968.

Аврех А.Я. Столыпинский бонапартизм и вопросы военной политики в III Думе // Вопросы истории. 1956. № 11. С. 17 – 33.

Аврех А.Я. П.А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991.

Бородин А.П. Столыпин. Реформы во имя России. М., 2004.

Горячкин Ф.Т. Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин. Харбин, 1928.

Зырянов П.Н. Петр Аркадьевич Столыпин // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 54 – 75.

Зырянов П.Н. Петр Аркадьевич Столыпин // Россия на рубеже веков: исторические портреты. М., 1991. С. 48 – 78.

Зырянов П.Н. Столыпин без легенд. М., 1991.

Изгоев А. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912.

Казарезов В.В. О Петре Аркадьевиче Столыпине. М., 1991.

Казарезов В.В. П.А. Столыпин: история и современность. Новосибирск, 1991.

Ковалевский М. П.А. Столыпин и объединенное дворянство // Вестник Европы. 1913. Т. XL VIII. Кн. 10. С. 406 – 423.

Кречетов П.И. П.А. Столыпин. Его жизнь и деятельность. Рига, 1910.

Маевский В. Борец за благо России. Мадрид, 1962.

Могилевский К.И. Столыпинская реформа и местные элиты. М., 2008.

Могилевский К.И., Соловьев К.А. «Имя России». Исторический выбор 2008. М., 2008.

Островский И.В. П.А. Столыпин и его время. Новосибирск, 1992.

Пожигайло П.А., Шелохаев В.В. Петр Аркадьевич Столыпин. Интеллект и воля. М., 2005.

Рейснер М.А. Либерализм П.А. Столыпина в иностранной прессе // Всемирный вестник. 1906. № 10. С. 114 – 121.

Рыбас С. Столыпин (серия «Жизнь замечательных людей»). М., 2004.

Правда Столыпина: Сборник статей / Сост. Г. Сидоровнин / Саратов, 1999.

Сидоровнин Г.П. П.А. Столыпин: Жизнь за отечество: жизнеописание (1862 – 1911). М., 2006.

Степанов С.А. Столыпин. Жизнь и смерть за Россию. М., 2006.

Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». Биография П.А. Столыпина. Т .1 – 2. СПб., 2002.

Литература о столыпинской аграрной реформе и переселенческой политике

Алексеев Г. Очерки новой аграрной политики // Современный мир. 1911. № 4. С. 193 – 221; № 8. С. 239 – 260; № 9. С. 203 – 238.

Антонова С.И. Влияние столыпинской аграрной реформы на изменения в составе рабочего класса. М., 1951.

Билимович А. Землеустроительные задачи и землеустроительное законодательство в России. Киев, 1907.

Бруцкус Б.Д. Землеустроительство и расселение. Пб., 1909.

Василевский Е.Г. Идейная борьба вокруг столыпинской аграрной реформы. М., 1960.

Вощинин В.П. На сибирском просторе. Картины переселения. СПб., 1912.

Глаголев А.И. Второе раскрепощение крестьян (социально-правовые предпосылки реформ П.А. Столыпина) // Вестник АН СССР. 1991. № 9. С. 179 – 190.

Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963.

Еропкин А.В. П.А. Столыпин и Указ 9 ноября. Лекция, читанная в Москве и Петербурге. СПб., 1912.

К истории аграрной политики Столыпина // Красный архив. 1926. Т. 4 (17). С. 81 – 90.

Кавелин К. Взгляд на русскую сельскую общину // Диалог. 1991. № 11. С. 73 – 78.

Ковальченко И.Д. Столыпинская аграрная реформа: мифы и реальность // История СССР. 1991. № 2. С. 52 – 72.

Комаров А. Правда о переселенческом деле. Б.м., 1913.

Кофод А.А. Русское землеустройство. СПб., 1913.

Литвинов Н.И. Экономические последствия столыпинского аграрного законодательства. М;. Л., 1929.

Леонтьев А. Разрушение общины и общей земельной собственности (Указ 9 ноября 1906 г.) // Русское богатство. 1906. № 11. С. 181 – 190.

Материалы по земельному вопросу в Азиатской России. Вып. IV. Итоги переселенческого дела с 1906 по 1915 г. / Сост. В.А. Трехсвятский. Пг., 1918.

Прокопович С. Аграрный кризис и мероприятия правительства. М., 1912.

Румянцев М. Столыпинская аграрная реформа: предпосылки, задачи, итоги // Вопросы экономики. 1990. № 10. С. 63 – 74.

Семенов С.Т. Крестьянское переустройство. Три статьи. М., 1915.

Сидельников С.М. Аграрная реформа Столыпина. М., 1973.

Симонов М.С. Экономические итоги столыпинской аграрной политики в центрально-черноземных губерниях // Исторические записки. 1958. Т. 63.

Скляров Л.Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. Л., 1962.

Сумкин М.В. В Сибирь за землею. Записки ходока. М., 1908.

Чернышев И.В. Крестьяне об общине накануне 9 ноября 1906 г. СПб., 1911.

Чернышев И.В. Община после 9 ноября 1906 г. (по анкете Вольного Экономического общества). Ч. 2. Пг., 1917.

Чупров А.И. По поводу Указа 9 ноября 1906 г. М., 1908.

Швецов С.П. Сибирь. Кто в ней живет и как живет. Беседы о сибирских «вольных землях» и переселении на них. СПб., 1909.

Литература об убийстве П.А. Столыпина

Отклики на смерть Столыпина

Аксаков А.П. Высший подвиг. Петр Аркадьевич Столыпин, жизнь за царя положивший. СПб., 1912.

Балашев И.П. О национализме вообще и в частности о русском. Памяти Петра Аркадьевича Столыпина. СПб., 1911.

Вещий Олег (Башмаков А.А.). Последний витязь. СПб., 1912.

Изгоев А.С. По поводу убийства П.А. Столыпина // Русская мысль. 1911. Кн. X. Разд. 3. С. 1 – 7.

Как умирают герои. Памяти Петра Аркадьевича Столыпина. СПб., 1912.

Памятник П.А. Столыпину. СПб., 1913.

Пешехонов А. За уходящей волной. По поводу смерти Столыпина // Русское богатство. 1911. № 9. С. 166 – 171.

Скрипицын В.А. Богатырь мысли, слова и дела. СПб., 1911.

Струве П. Преступление и жертва // Русская мысль. 1911. Кн. 10. Разд. 2. С. 135 – 144.

Шубинский Н.П. Памяти П.А. Столыпина. Речь, произнесенная в ЦК союза 17 октября, в Москве 5 сентября 1911 г. М., 1913.

Воспоминания очевидцев и сборники документов

Гирс А.Ф. Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора // Столыпин А.П. П.А. Столыпин. Париж, 1927. С. 86 – 102.

Коковцов В.Н. Как погиб П.А. Столыпин // Иллюстрированная Россия. 1933. № 43 – 46.

Николай Романов об убийстве П.А. Столыпина. Из записной книжки архивиста // Красный архив. 1929. Т. 4 (35). С. 209 – 211.

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. В 7 томах. М.; Л., 1924 – 1927.

Панкратов А.С. Первое сентября 1911. Впечатления очевидца убийства П.А. Столыпина // Исторический вестник. 1911. Т. 126. С. 613 – 639.

Рейн Г.Е. Убийство Столыпина // Иллюстрированная Россия. 1933. 16 сент., 23 сент.

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк, 1986. Репринт. Рига, 1990.

Мемуары и сочинения жандармов, отвечавших за организацию охраны на Киевских торжествах

Курлов П.Г. Конец русского царизма: воспоминания бывшего командира корпуса жандармов. М.; Пг., 1923.

Курлов-Комаров П.Г. Гибель императорской России: воспоминания товарища министра внутренних дел. Берлин, 1923.

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Нью-Йорк, Т. 1 – 3. 1960 – 1963.

Спиридович А.И. Записки жандарма. Харьков, 1928.

Спиридович А.И. При царском режиме: записки начальника охранного отделения. М., 1926.

Статьи, посвященные загадкам убийства Столыпина

Аронсон Г. Загадки убийства П.А. Столыпина // Россия накануне революции. Исторические этюды. Нью-Йорк, 1962. С. 3 – 23.

Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 г. // Вопросы истории. 1975. № 7. С. 115 – 129.

Гон Л. Убийство Столыпина // Исторический вестник. 1914. Т. 135. С. 960 – 997; Т. 136. С. 192 – 215.

Майский Б.Ю. Столыпинщина и конец Столыпина // Вопросы истории. 1966. № 1. С. 134 – 144; № 2. С. 123 – 140.

Воспоминания и материалы о Дмитрии Богрове

Богров В. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Разоблачение «действительных и мнимых тайн». Берлин, 1931.

Гроссман-Рощин И. Дмитрий Богров, убийца Столыпина (из записной книжки) // Былое. 1924. Кн. 26. С. 152 – 158.

К характеристике Дмитрия Богрова // Будущее. 1912. № 24.

Книжник И. Воспоминания о Богрове, убийце Столыпина // Красная летопись. 1922. № 5.

Лазарев Е.Е. Дмитрий Богров и убийство Столыпина // Воля России. 1926. № 6 – 7. С. 53 – 98; № 8 – 9. С. 28 – 65.

Лятковский П. Нечто о Богрове // Каторга и ссылка. 1926. № 2 (23). С. 35 – 49.

Мушин А. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Париж, 1914.

Прилежаева-Барская Б.М. Дмитрий Богров // Минувшие дни. 1928. № 4. С. 80 – 86.

Сандомирский Г. К вопросу о Дмитрии Богрове // Каторга и ссылка. 1926. № 2 (23). С. 11 – 34.

Струмилло Б. Материалы о Дмитрии Богрове // Красная летопись. 1923. № 9. С. 177 – 189; 1924. № 1 (10). С. 226 – 240.

Литература на иностранных языках

Bazylow Ludwic. Ostatnie Lata Rosji Carskiej. Rzady Stolypina. Warsawa, 1972.

Chmielewski E. Stolypin and Russian Ministerial Grisis of 1909 // California Slavic Studies. 1967. V. 4, pp. 1– 38.

Chmielewski E Stolypin’s Last Grisis // California Slavic Studies. 1964. V. 3, pp. 95– 126.

Conroy M. Peter Arkad’evich Stolypin. Practical Politics in late Tsarist Russia. Boulder, Colorado, 1976.

Conroy M.Ch. Stolypin’s Attitude toward Local Sefl Government // The Slavonic and East European Review. 1968. V. 46. № 107, pp. 446– 461.

Hosking G.A. P.A. Stolypin and the Octobrist Party // The Slavonic and East European Review. 1969. V. 47. № 108, pp. 137– 160.

Koefoed C.A. My Share in the Stolypin Agrarian Reforms. Odense, 1985.

Legras J. Souvenirs sur P.A. Stolypin // Vie des peoples (Paris). 1922. V. 7, pp. 1003– 1020.

Levin A. Peter Arkadievich Stolypin. A Political of Modern History. 1965. V. 37. № 4, pp. 445– 463.

Mosse W.E. Stolypin’s Villages // The Slavonic and East European Review. 1965. June, pp. 257– 274.

Robinson G. Rural Russia under the old Regime. New York, 1961.

Savickij N. P.A. Stolypin // Le Monde Slave. 1933. V. 4. № 11, pp. 227– 263; № 12, pp. 360– 383; 1934. V. IV. № 12, pp. 378– 403.

Stolypine A. L’homme du dernier tsar, Stolypine souvenirs. Paris, 1931.

Strakhovsky L.I. The statesmanship of Peter Stolypin: A. Reappraisal // The Slavonic and East European Review. 1959. V. 37. № 89, pp. 348– 370.

Tokmakoff G. P.A. Stolypin and the third Duma. Washington, 1981.

Tokmakoff G. P.A. Stolypin and the Second Duma // Slavonic and East European Review. 1972. V. 50. № 118, pp. 49– 62.

Tokmakoff G. Stolypin’s Assasin // Slavic Review. 1965. V. 24. № 2, pp. 314– 321.

Tredgold D.W. The great Siberian Migration. Government and Peasant in Ressettlement from Emancipation to the first World War. Princeton, 1957.

Tredgold D.W. Was Stolypin in favor of Kulaks? // The American Slavic and East European Review. 1955. V. XIV. № 1, pp. 1– 14.

Wolfe B.D. Lenin, Stolypin and the Russian Village // Russian Review. 1947. V. 6. № 4, pp. 44– 54.

Yaney G.L. The Concept of the Stolypin Land Reform // Slavic Review. 1964. V. 22, pp. 275– 293.

Yaney G.L. The Imperial Russian Government and the Stolypin Land Reform. Ph. D. thesis Princeton, 1962.

Примечания

1

ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации), ф. 271 (Производство сенатора М.И. Трусевича по расследованию действий должностных лиц, принимавших участие в осуществлении мер охраны во время высочайшего пребывания в Киеве в 1911 г.), оп. 1, д. 6, л. 33.

2

Там же, д. 7, л. 182.

3

Там же, д. 7, л. 241.

4

ГАРФ, оп.1, д. 15, л. 64.

5

Там же, д. 1, л. 81.

6

Гирс А.Ф. Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора // Столыпин А.П. П.А. Столыпин. 1862 – 1911. Париж, 1927. С. 95.

7

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 16.

8

Там же, д. 25, л. 442.

9

ГАРФ, ф. 102 (Департамент полиции), 00, 1911, д. 124, л. А, л. 28.

10

Веселовский С.Б. Ономастикон: древнерусские имена, прозвища и фамилии. М., 1974.

11

Тысячная книга 1550 г. и Дворцовая тетрадь 50-х годов XVI в. М.; Л., 1950. С. 244.

12

Максяшев П.Ф. Род Столыпиных // Тарханский вестник. 1997. Вып. 7. С. 4.

13

Ключевский В.О. Сочинения. Т.6. М., 1959, С .404.

14

См.: Бумаги А. Арсеньевой в Пензенском государственном архиве. М.Ю. Лермонтов. Кн. 2 (Литературное наследство; Т. 45 – 46). М., 1948. С. 625 – 640.

15

Там же. С. 626.

16

Цит. по: Орловский И.И. Смоленский поход царя Алексея Михайловича в 1654 году. Смоленск, 1905. С. 32.

17

Котошихин Г. О Московском государстве в середине XVII в. // Русское историческое повествование XVI – XVII вв. М., 1984. С. 185.

18

Цит. по: Невский архив. Историко-краеведческий сборник. Вып. 4. СПб., 2003. С. 436.

19

Отказные книги Пензенской губернии // http://www.suslony.ru/Otkaznye2.htm.

20

См. базу данных на сайте http://zaharov.csu.ru/.

21

Полн. собр. Законов. № 3380.

22

Фонвизин Д.И. Собрание сочинений. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 86 – 87.

23

Цит. по: Валишевский К. Вокруг трона. М., 1990. С. 121.

24

Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772 – 1863 // Русская старина. 1885. № 11. С. 276.

25

Гавлин М.Л. Вопрос о винных откупах в истории законодательства Российской империи: XVIII – XIX вв. // Экономическая история: Обозрение. М., 2007. Вып. 13. С. 133.

26

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. М.; Аугсбург. С. 38.

27

Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772 – 1863 // Русская старина. 1885. № 11. С. 276.

28

Там же.

29

Пыляев М.И. Старая Москва. М., 1996. С. 119.

30

Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772 – 1863 // Русская старина. 1885. № 12. С. 474.

31

Вяземский П.А. Старая записная книжка. М., 2003. С. 384.

32

Погожев В. Столетие организации императорских московских театров. Вып. первый. Кн. 1. СПб., 1906. С. 99.

33

Кольян Т.Н. Прадед М.Ю. Лермонтова Алексей Емельянович Столыпин // Тарханский вестник. 2006. Вып. 20. С. 87.

34

Вигель Ф.Ф. Записки. Мюнхен, 2005. С. 50.

35

А.А. Столыпин подготовил свои воспоминания в 1844 г. Впервые они были опубликованы в журнале «Москвитянин». (1845. Ч. 3. № 5, 6. С. 1 – 16). См. также: Столыпин А.А. Воспоминания об Александре Васильевиче Суворове// Тарханский сборник. Вып. 21. Пенза, 2008. С. 163 – 178.

36

Вигель Ф.Ф. Записки. С. 50 – 51.

37

Записка о мартинистах, представленная в 1811 году графом Растопчиным великой княгине Екатерине Павловне // Русский архив. 1875. Вып 9. С. 75.

38

Письма Сперанского к А.А. Столыпину// Русский архив. 1870. Вып. 4 – 6. Стб. 1153.

39

Письмо Сперанского к Аркадию Алексеевичу Столыпину от 5-го марта 1818 г. // Русский архив. 1869. Вып. 5. Стб. 920.

40

Письма Сперанского к А.А. Столыпину // Русский архив. 1870. Вып. 4 – 6. Стб. 1133, 1138.

41

Записка об Аркадии Алексеевиче Столыпине // Русский архив. 1893. Вып. 6. С. 192.

42

Восстание декабристов. Материалы. Т. II. М.; Л., 1926. С. 68; Петербургский некрополь. Т. IV. СПб., 1913. С. 174.

43

История 14-го уланского Ямбургского полка. СПб., 1873. С. 336.

44

Там же. С. 246.

45

Письма Сперанского А.А. Столыпину // Русский архив. 1871. С. 451.

46

Цит. по: Белоусов С.В. Николай Алексеевич Столыпин: штрихи биографии // Тарханский вестник. Вып. 21. С. 159.

47

Абаза В.А. История лейб-гвардии конной артиллерии. СПб., 1896. С. 31.

48

Потоцкий П. Столетие российской конной артиллерии. СПб., 1894. С. 80.

49

Абаза В.А. История лейб-гвардии конной артиллерии. С. 56.

50

Записки Ивана Степановича Жиркевича // Русская старина. 1874. Август. С. 635.

51

Норов А. «Война и мир» (1805 – 1812) с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника// Военный сборник. 1868. Т. LXIV. С. 26 – 45. Воспоминания А.С. Норова также опубликованы в издании: Бородино в воспоминаниях современников. СПб., 2001.

52

Лонгинов М.Н. Черта из жизни Авраама Сергеевича Норова // Русский архив. № 1869. М., 1870. С. 66 – 67.

53

Цит. по: Дубровин Н.Ф. Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. III. Ч. 1. С. 356.

54

Тургенев А.М. Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772 – 1863 // Русская старина. 1885. № 11. С. 276.

55

Письма Сперанского к А.А. Столыпину. Стб. 1138.

56

Андроников И. Лермонтов. Исследования и находки. Изд. 4-е. М., 1977. С. 87.

57

Лонгинов М.Н. Русская старина. 1873. Кн. 7. С. 382.

58

Столыпин А. Средниково (Из семейной хроники) // Столица и усадьба. 1914. № 1.

59

Там же. С .73.

60

Висковатов П.А. Михаил Юрьевич Лермонтов: Жизнь и творчество. М., 1989.

61

См.: Дело о поединке майора Мартынова с поручиком Лермонтовым: Из архива бывш. III отд-ния собственной его императорского величества канцелярии // Дуэль Лермонтова с Мартыновым: По материалам следствия и военно-судного дела 1841 г. М., 1992. С. 7 – 10.

62

Васильчиков А.И. Несколько слов о кончине М.Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н.С. // Русский архив. 1872. С. 206 – 213.

63

Конспект беседы А.И. Васильчикова с М.И. Семевским был опубликован в статье: Дамианиди М., Рябов Е. «…Смерть самая трагическая» // Литературная Россия. 1989. № 27.

64

Висковатов П.А. Михаил Юрьевич Лермонтов: Жизнь и творчество. М., 1989.

65

Васильчиков А.И. Несколько слов о кончине М.Ю. Лермонтова. Стб. 21.

66

Васильчиков А.И. Письмо к Ю.К. Арсеньеву // М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 466 – 467.

67

Столыпин А.А. Средниково (Из семейной хроники).

68

Цит. по: Марченко А. С подорожной по казенной надобности. Лермонтов. Роман в документах и письмах. М., 1984. С. 18.

69

Из личных воспоминаний о Крымской войне // Русский архив. 1874. № 6. Стб. 1358 – 1368.

70

Тарле Е.В. Крымская война. Т. 2. М.; Л., 1941 – 1944. С. 448.

71

Столыпин Д. Об упразднении военных поселений (из личных воспоминаний) // Русский архив. 1874. № 4. Стб. 766.

72

Там же. Стб. 768 – 769.

73

Столыпин Д. Граф Н.С. Мордвинов в его сельскохозяйственной деятельности. М., 1874; Его же. Земледельческие порядки до и после упразднения крепостного права. М., 1874; Его же. Две философии: Единство науки и Об учреждении курсов философских наук в высшем преподавании. М., 1888; Его же. Основное воззрение и научный метод Огюста Конта: Наш земледельческий вопрос. М., 1889; Его же. Исторический прогресс: О современном направлении в науках нравственных и политических. М., 1890; Его же. Научные очерки: Начала социологии. 2-е изд. М., 1890; Его же. Научный идеализм и основы социологии. М., 1890; Несколько слов о классификации наук О. Конта. М., 1890; Его же. Наш земледельческий кризис. М., 1891; Его же. Общие мировые законы. Принципы 1789 года. Крестьянская личная собственность. М., 1891; Его же. Учение Конта и применение его к вопросу об организации поземельной собственности и пользования землею. М., 1891; Его же. Истина и призрачность в мире общественных идей и понятий: Единение философии и науки. М., 1892; Его же. Краткое исследование о принципе равенства как основе общины. Мировой закон равновесия и гармонии в природе и общественных явлениях. К вопросу о высшем преподавании. М., 1892;Его же. Несколько слов о высшем образовании: Науч. и метафизич. методы. М., 1892; Его же. Общинная наша система в литературе. М., 1892; Его же. К вопросу философии права. М., 1893; Его же. О необходимости научной основы для общественных вопросов. М., 1893; Его же. О существовании научно-естественных законов для общественных явлений: К вопр. нашего сельского быта. Вып. 1 – 2. М., 1893; Его же. Очерки философии и на-уки. М., 1893.

74

Полный послужной список А.Д. Столыпина опубликован в статье: Кольян Т.Н. Столыпины по документам государственного архива Пензенской области. Род Столыпиных в XIX – начале XX в. в документах Пензенского дворянского депутатского собрания (продолжение) // Тарханский вестник. 2009. Вып. 22. С. 165 – 174.

75

Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 18. Избранные письма. 1842 – 1881. С. 173.

76

Ст. Ночная вылазка в Севастополе. Рассказ участвовавшего в ней // Современник. 1855. Вып. 7. Июль. С. 5 – 11.

77

Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 536 – 540.

78

Горячкин Ф.Т. Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин. Харбин, 1928. С. 3.

79

См.: Власьев Г.А. Потомство Рюрика. Материалы для составления родословной. Ч. 1 – 3. СПб., 1906 – 1907.

80

Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Нью-Йорк, 1953.

81

См.: Данилко Е.С. «Казаки войска Уральского все суть старообрядцы…» // Старообрядчество: история, культура, современность. М., 2002. С. 17 – 39.

82

Цит. по: Кольян Т.Н. Столыпины по документам государственного архива Пензенской области. Род Столыпиных в XIX – начале XX в. документах Пензенского дворянского депутатского собрания (продолжение) // Тарханский вестник. 2009. Вып. 22. С. 193.

83

Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860 – 1862. М., 1999. С. 481.

84

См.: Столыпин А.А. Средниково. (Из семейной хроники) // Столица и усадьба. 1914. № 1.

85

Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 2011. С. 529.

86

Бок М.П. Указ. соч. С. 44.

87

См.: Колноберже // Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 2011. С. 242.

88

Бок М.П. Указ. соч. С. 45.

89

Тарханский вестник. 2009. Вып. 22. С. 186 – 190.

90

Крестовский В. Двадцать месяцев в действующей армии // Собрание сочинений. Т. 5. СПб., 1900. С. 479 – 480.

91

Из дневника Артиллериста // Сборник военных рассказов, составленных офицерами – участниками войны 1877 – 1878 гг. Т. 2. СПб., 1879. С. 18.

92

Верещагин В. На войне: воспоминания о русско-турецкой войне 1877 г. М., 1902.

93

Из дневника Артиллериста. С. 20.

94

Александрович С.С. Деятельность русской гражданской администрации в Восточной Румелии (июнь 1878 – июнь 1879 г.) // Российские и славянские исследования: Научный сборник. Минск, 2008. Вып. 3. С. 110.

95

Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. С. 104.

96

Аттестат зрелости П.А. Столыпина – http://stolypin-info.ru/node/2336.

97

Вересаев В. Воспоминания // Собрание сочинения в пяти томах. Т. 5. 1961. С. 196.

98

Сыромятников С.Н. Железный министр // Богатырь мысли, слова и дела. СПб., 1911. С. 62.

99

См:. Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». Биография П.А. Столыпина. Т. 1. СПб., 2002. С. 50 – 51.

100

Прошение П.А. Столыпина на имя ректора Петербургского университета // http://stolypin-info.ru/node/2403.

101

Бок М. Указ. соч. С. 22 – 23.

102

См.: Столыпин А. Крохи правды в бочке лжи // Посев. 1999. № 3 – 4.

103

Столыпин А. Устрицы и стихи в кабинете (Из литературных воспоминаний) // Столица и усадьба. 1914. № 10. С. 8.

104

Бок М. Указ. соч. С. 35 – 36.

105

Столыпин П.А. Переписка. М., 2004. С. 440.

106

Материалы высочайше утвержденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч. 1. С. 302 – 307.

107

Материалы высочайше утвержденной 16 ноября 1901 г. Ком… С. 447.

108

Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». СПб., 2002. Т. 1. С. 104 – 106.

109

Бок М. Указ. соч. С. 34.

110

Цит. по: П.А. Столыпин. Биохроника. М., 2004. С. 18.

111

Столыпин П.А. Переписка. С. 434 – 435.

112

Изгоев А.С. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912. С. 13.

113

Столыпин П.А. Об экспорте в Германию живого скота и мяса в связи с положением ветеринарного дела в губернии // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006. С. 8.

114

Столыпин П.А. Об опыте страхования рабочих в европейских странах // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 26.

115

Докладная записка П.А. Столыпина по вопросу местного самоуправления в неземских губерниях // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006. С. 37.

116

Цит. по: Бородин А.П. Гродненский губернатор // Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. С. 148.

117

Докладная записка П.А. Столыпина по вопросу местного самоуправления в неземских губерниях. С. 34.

118

Столыпин П.А. Переписка. С. 84.

119

Зимин И.В. Повседневная жизнь императорского двора. Вторая четверть XIX – начало XX в. Взрослый мир императорских резиденций. М., 2010. С. 118.

120

Там же. С. 309.

121

Воспоминания М.М. Осоргина // ОР РГБ, ф. 215, карт. 2, д. 2, л. 111.

122

Столыпин П.А. Переписка. С. 455, 456.

123

Там же. С. 472.

124

Столыпин П.А. Переписка. С. 530, 534.

125

Там же. С. 570, 572.

126

Всеподданнейший отчет саратовского губернатора П. Столыпина за 1903 год // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006. С. 63, 64, 65.

127

Всеподданнейший отчет Саратовского губернатора П. Столыпина за 1904 год // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 69, 71.

128

Столыпин П.А. Переписка. С. 577.

129

Записки земского начальника Саратовского уезда // ГАРФ, ф. 1167, оп. 3, ч. 4, д. 7434, л. 9.

130

Цит. по: Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 1911. С. 294.

131

Столыпин П.А. Переписка. С. 589.

132

Революция 1905 – 1907 гг. в России. Документы и материалы. Всероссийская политическая стачка в октябре 1905 года. Ч. I. М., 1955. С. 619 – 620.

133

Столыпин П.А. Переписка. С. 590.

134

Антонов-Саратовский В.П. Красный год. М; Л., 1927. С. 126.

135

Измайлович А. Из прошлого // Женщины-террористки. Бескорыстные убийцы. С. 402.

136

Зритель. 1905. № 24. С. 8.

137

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. Т. 1. М., 2004. С. 133 – 134.

138

Бок М. Указ. соч.С.156 – 157.

139

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000.

140

Столыпин П.А. Переписка. С. 605 – 606.

141

Столыпин П.А. Переписка. С. 606.

142

Дневник великой княгини Ксении Александровны // ГАРФ, ф. 662, оп. 1, д. 27. С. 42.

143

Мосолов А.А. При дворе императора. С. 107.

144

Аргус. 1906. № 11.

145

Крыжановский С.Е. Воспоминания. Берлин, б.г. С. 81.

146

Еропкин А.В. П.А. Столыпин и указ 9 ноября: лекция, читанная в Москве и Петербурге. СПб., 1912.

147

Ответ П.А. Столыпина, как министра внутренних дел, на запрос Государственной думы о Щербаке, данный 8 июня 1906 года // П.А. Столыпин. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. М., 1991. С. 42.

148

Бок М.П. Указ. соч. С. 167 – 168.

149

Ответ на запрос Государственной думе об оказании помощи голодающим, данный 12 июня 1906 года // П.А. Столыпин. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. С. 48.

150

Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1991. С. 251 – 252.

151

Всеподданнейший отчет саратовского губернатора П.А. Столыпина за 1904 г. // Красный архив. 1926. Т. 4 (17). С. 86.

152

Милюков П.Н. Воспоминания. С. 255.

153

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 446, 447, 456, 459.

154

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903 – 1919. М., 1992. Кн. 1. С. 188.

155

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. С. 462, 465.

156

Там же. С. 470, 471.

157

Кони А.Ф. Моя Гефсиманская ночь // Собр. соч. в восьми томах. М., 1966. Т. 2. С. 362, 370 – 371.

158

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. СПб., 1999. С. 176.

159

Красный архив. 1924. Т. 5. С. 102.

160

Новое время. 1906. 25, 28 июля.

161

См.: Тверской П.А. К историческим материалам о покойном П.А. Столыпине // Вестник Европы. 1912. № 4. С. 185 – 197.

162

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000.

163

Милюков П.Н. Воспоминания. С. 255.

164

Кофод А. 50 лет в России. 1878 – 1920. М., 1997. С. 194.

165

Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». СПб., 2002. Т. 1. С. 104 – 106.

166

Столыпин П.А. Переписка. С. 23.

167

ГАРФ, ф. 102, оп. 265, д. 184, л. 97.

168

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. М., 1991. С. 51.

169

Головин Ф.А. Воспоминания Ф.А. Головина о II Думе// Исторический архив. 1959. № 4. С. 153.

170

Крыжановский С.Е. Воспоминания. Берлин, 1938. С. 210.

171

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. М., 1991. С. 64.

172

Маклаков В.А. Воспоминания. Вторая дума. Париж, 1936. С. 93 – 96.

173

Струве П. Преступление и жертва // Русская мысль. 1911. Кн. 10. С. 139 – 140.

174

Шванебах П.Х. Записки сановника // Голос минувшего, 1918. № 1 – 3. С. 136.

175

Головин Ф.А. Записки. П.А. Столыпин // Красный архив. 1927. Т. 6 (19). С. 141.

176

Столыпин П.А. Переписка. С. 32.

177

К истории ареста и суда над социал-демократической фракцией II Государственной думы // Красный архив. 1926. Т. 3 (16).

178

Маклаков В.А. Воспоминания. Вторая дума. С. 247.

179

Коковцов В.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 275.

180

Степняк-Кравчинский С.И. Подпольная Россия // Избранное. М., 1972. С. 401.

181

Ленин, В.И. Полн. собр. соч. Т .6. С. 375.

182

Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. Нью-Йорк, 1952. С. 176.

183

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1, М., 1955. С. 406.

184

Могильнер М.Б. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX в. как предмет семиотического анализа. М., 1999. С. 62.

185

Столыпин П.А. Переписка. С. 606.

186

Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М., 1993. С. 3.

187

См.: Носков М.А. Российский терроризм начала XX века в восприятии общества: Дин. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 67, 166.

188

Анархисты. Документы и материалы. Т. 1. М., 1998. С. 42.

189

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. С. 238.

190

Елпатьевский С. Из воспоминаний // Красная новь. 1928. № 8. С. 199.

191

Носков М.А. Российский терроризм начала XX века в восприятии общества. С. 238.

192

Богданович А. Три последних самодержца. М., 1990. С. 339, 340.

193

Павлов Д.Б. Эсеры-максималисты в первой российской революции. М., 1989. С. 155.

194

Бок М. Указ. соч. С. 164.

195

Утешительные перспективы. Беседа с г. Столыпиным корреспондента Tribune// П.А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 464.

196

Гейфман А. Революционный террор в России. 1894 – 1917 гг. М., 1997. С. 19.

197

Взрыв на Аптекарском острове (Дело Климовой и Терентьевой о покушении на Столыпина) // Былое. 1917. № 5 – 6 (27 – 28). С. 223.

198

Энгельгардт М.М. Взрыв на Аптекарском острове // История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях. Р. н/Д, 1996.

199

Посев. 1999. № 3 – 4.

200

Павлов И. Очистка человечества. М., 1907. С. 9.

201

Бок М.Л. Указ. соч. С. 192.

202

Савинков Б. Воспоминания террориста. С. 238.

203

См.: Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника.

204

Цит. по: Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т. 4. М., 1962. С. 91.

205

Военно-полевые суды. Отчет Государственной думы. СПб., 1907. С. 17.

206

Джунковский В.Ф. Воспоминания // ГАРФ, ф. 826, оп. 1, д. 46, л. 222.

207

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. С. 74.

208

Переписка Н.А. Романова и П.А. Столыпина // Красный архив. 1924. Т. 5. С. 105.

209

Раупах Р.Р. Facies Hippocratica (Лик умирающего). Воспоминания члена Чрезвычайной следственной комиссии 1917 г. СПб., 2007. С. 55 – 56.

210

Цит. по: Ушерович С. Смертная казнь в царской России. Харьков, 1932. С. 44.

211

Стенографические отчеты Государственной думы третьего созыва, сессия первая. Ч. 1. СПб., 1908. Стб. 396.

212

Новое время. 1907. 18 нояб.

213

Русское слово. 1907 г. 20 нояб.

214

Курлов П.Т. Конец русского царизма: воспоминания бывшего командира корпуса жандармов. М.; Пг., 1923. С. 107.

215

Цит. по: Гальперин Ю.М. Воздушный казак Вердена. Повесть-хроника. М., 1990. С. 36.

216

Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 83.

217

Более подробно об устройстве корпуса жандармов см. монографию: Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М., 1993.

218

Мартынов А.П. Моя служба в отдельном корпусе жандармов // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. Т. 1. М., 2004. С. 35.

219

Цит. по: Перегудова З.И. Политический сыск России. 1880 – 1917. М., 2000. С. 348 – 349.

220

Цит. по: Перегудова З.И. Указ. соч. С. 52.

221

Цит. по: Перегудова З.И. Указ. соч. С. 393.

222

Цит. по: Там же.С. 122.

223

Герасимов А.В. На лезвии с террористами // Охранка. Т. 2. С. 217.

224

Там же. С. 275.

225

Царскосельское совещание // Былое. 1917. № 4. С. 183 – 245.

226

Спиридович А.И. Записки жандарма. Харьков, 1928. С. 65.

227

ГАРФ, ф. 1467, оп. 1, д. 1001. л. 12.

228

Там же, д. 1002, л. 110 об.

229

Лопухин А.А. Отрывки из воспоминаний. М., 1923. С. 13.

230

ГАРФ, ф. 1467, оп. 1, д. 1001, л. 2б.

231

Майский С. Черный кабинет // Былое. 1918. № 13. С. 118.

232

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. Таллин. М., 1994. С. 300.

233

ГАРФ, ф. 1467, оп. 1, д. 1002, л. 4.

234

Майский С. Указ. соч. С. 189.

235

Из воспоминаний М.Е. Бакая. О черных кабинетах в России // Былое. 1908. № 7. С. 123.

236

Заварзин П.П. Жандармы и революционеры. Воспоминания. Париж, 1930. С. 160.

237

Падение царского режима. Т. 3. Л., 1925. С. 142.

238

Былое. 1909. Вып. 9 – 10. С. 166 – 170.

239

Спиридович А.И. Записки жандарма. С. 52.

240

Цит. по: Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». С. 141.

241

Школа филеров // Былое. 1917. № 3 (25). С. 46.

242

Заварзин П.П. Работа тайной полиции. Париж, 1924. С. 35.

243

Цит. по: Перегудова З.И. Указ. соч. С. 405.

244

Агафонов В.К. Заграничная охранка. Пг., 1918. С. 196.

245

Спиридович А.И. Записки жандарма. С. 208.

246

К истории ареста и суда над социал-демократической фракцией II Государственной думы // Красный архив. 1926. Т. 3 (16). С. 76.

247

Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М., 1989. С. 68.

248

Бурцев В.Л. Указ. соч. С. 122.

249

Аргунов А.А. Азеф – социалист-революционер // Провокатор. Воспоминания и документы о разоблачении Азефа. Л., 1929. С. 129.

250

Герасимов А.В. На лезвии с террористами // Охранка. Т. 2. С. 278 – 279.

251

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и в Государственном совете. 1906 – 1911. М., 1991. С. 188 – 206.

252

Герасимов А.В. На лезвии с террористами // «Охранка». Т. 2. С. 259 – 260.

253

Детальный анализ недостоверных свидетельств об агентурной службе И.В. Сталина дан в монографии Перегудовой З.И. Политический сыск России. 1880 – 1917. С. 242 – 274.

254

Цит. по: Кризис самодержавия в России. 1895 – 1917. Л., 1984. С. 338.

255

См.: Водарский Я.Д. Население России за 400 лет. М., 1973.

256

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. С. 90.

257

Пестержицкий Д. Опыт аграрной программы. М., 1906. С. 57.

258

Гурко В. Отрывочные мысли по крестьянскому вопросу. СПб., 1906. С. 13.

259

Всеподданнейший отчет Саратовского губернатора П. Столыпина за 1903 год // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006. С. 57.

260

См.: Дякин В.С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907 – 1911 гг. Л., 1978. С. 13.

261

Чернышев И. Крестьяне об общине накануне 9 ноября 1906 г. СПб., 1911. С. 19.

262

Бок М.Л. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. С. 43.

263

Цит. по: Изгоев А. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912. С. 16.

264

Всеподданнейший отчет саратовского губернатора П.А. Столыпина за 1904 г. // Красный архив. 1926. Т. 4 (17). С. 83, 84.

265

Витте С.Ю. Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Рукописные заметки. Т. 2. СПб., 2003. С. 500.

266

Из дневника А.А. Половцева (1895 – 1900) // Красный архив. 1931. Т. 3 (46). С. 128.

267

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. С. 96.

268

Маклаков В.А. Воспоминания. Вторая дума. С. 247.

269

Витте С.Ю. Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Рассказы в стенографической записи. Т. 1. Кн. 2. СПб., 2003. С. 797.

270

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. С. 105.

271

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 77. М., 1956. С. 164 – 168.

272

Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник. М.; Л., 1928. С. 91 – 92.

273

Лев Николаевич Толстой. С. 178.

274

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. С. 250.

275

Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 2011. С. 65.

276

Витте С.Ю. Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Рассказы в стенографической записи. Т. 1, Кн. 2. С. 758.

277

См:. Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999.

278

Витте С.Ю. Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Рукописные заметки. Т. 2. 2003. С. 500.

279

Кофод К.А. 50 лет в России. 1878 – 1920. М., 1997. С. 201 – 202.

280

Нижегородская Земская газета. 1908. № 49. С. 1180.

281

Кофод К.А. Указ. соч. С. 198 – 199.

282

Цит. по: Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963. С. 198.

283

Цит. по: Трегуб А.А. Аграрная реформа Столыпина в Саратовской губернии: Дис. … канд. ист. наук. Саратов, 2007. С. 112.

284

Там же. С. 112 – 113.

285

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. М., 2001. С. 194.

286

Цит. по: Ростовцева Т. Н. Столыпинская аграрная реформа в Нижегородской губернии. Дис. … канд. ист. наук. Н. Новгород, 2002. С. 135 – 136.

287

Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963. С. 486.

288

Коновалов И. Очерк современной деревни. СПб., 1913. С. 159.

289

Семенов С.Т. Крестьянское переустройство. Три статьи. М., 1915. С. 62.

290

Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 83.

291

Ростовцева Т.Н. Столыпинская аграрная реформа в Нижегородской губернии. С. 131.

292

Трегуб А.А. Аграрная реформа Столыпина в Саратовской губернии. С. 117.

293

Дубровский С.М. Указ. соч. С. 200, 203.

294

Там же. С. 199.

295

Большая Советская энциклопедия. Т. 24. Ч. 1. М., 1976. С. 535.

296

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. С. 194.

297

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. С. 248.

298

Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 83.

299

Государственная дума. Созыв третий. Сессия 2. Ч. 1. Стб. 1246.

300

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 31.

301

Там же. С. 318.

302

Огановский Н. Закономерность аграрной эволюции. Ч. 1. С. 234.

303

Кауфман А.А. Земельный вопрос и переселение. С. 80.

304

Крестьянское переселение и русская колонизация за Уралом. Пг, 1914. С. 19.

305

Современное положение переселенческого дела и его нужды. СПб, 1907. С. 6.

306

Ядринцев Н.М. Сибирь как колония. СПб., 1892. С. 200.

307

См.: Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. М., 1998. С. 116 – 117.

308

Сидельников С.М. Аграрная политика самодержавия в период империализма. М., 1980.

309

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа, С. 224.

310

Речь главноуправляющего землеустройством и земледелием князя Б.А. Васильчикова в комиссии Государственной думы по переселенческому делу 5 декабря 1907 г. // Вопросы колонизации. 1908. № 2. С. 418 – 419.

311

См.: Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999.

312

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. // П.А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 514.

313

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. С. 247.

314

Тюкавкин В. Г. Указ. соч., С. 241.

315

История СССР. XIX – начало XX века / Под ред. И.А. Федосова. М., 1981. С. 334.

316

Белянин Д.М. Столыпинская переселенческая политика в Томской губернии (1906 – 1914). Кемерово, 2002. С. 124.

317

Там же. С. 121 – 122.

318

П.А. Столыпин. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. С. 122.

319

Там же. С. 165.

320

Там же. С. 123.

321

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. С. 515.

322

Сидельников С.М. Аграрная реформа Столыпина. С. 184, 187.

323

Цит. по: Хромых А.В. Крестьянская переселенческая политика в России на рубеже XIX – XX вв.: Дисс: … канд. ист. наук, М., 2007.

324

Зиновьев В.П., Федорова Н.А. Переселение // П.А. Столыпин. Энциклопедия. С. 435.

325

Хромых А.В. Крестьянская переселенческая политика в России на рубеже XIX – XX вв. С. 137 – 138.

326

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера.

327

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. С. 124 – 125.

328

Сумкин М. В Сибирь за землею. Записки ходока (Из Калужской губернии в Семипалатинскую обасть. М., 1908. С. 38.

329

Сибирь. 1912. 3 августа.

330

Кауфман А.А. Аграрный вопрос в России. Пг., 1919. С. 241.

331

Вощинин В.П. На сибирском просторе. Картины переселения. СПб., 1912. С. 7.

332

Цит. по: Скляров Л.Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. Л., 1962. С. 496.

333

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. С. 538.

334

См.: Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера.

335

Письмо П.А. Столыпина Николаю II от 26 сентября 1910 г // Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 82.

336

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. С. 578.

337

Поездка в Сибирь и Поволжье. Записка П.А. Столыпина и А.В. Кривошеина. СПб., 1911. С. 104.

338

См.: Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. С. 251.

339

Записка председателя Совета министров и главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Сибирь и Поволжье в 1910 г. С. 550.

340

Казарезов В.В. О Петре Аркадьевиче Столыпине. М., 1991. С. 81.

341

Скляров Л.Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. С. 470 – 496.

342

Столыпин П.А. «Нам нужна великая Россия». Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906 – 1911. С. 51.

343

Изгоев А.С. Русское общество и революция: Сборник статей. М., 1910. С. 80.

344

Аврех А.Я. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991. С. 257 – 261.

345

Изгоев А. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912. С. 117 – 123.

346

Солженицын А. Красное колесо. Повествование в отмеренных сроках. Узел 1. Август четырнадцатого. Кн. 2 // Собрание сочинений в тридцати томах. Т. 8. М., 2006. С. 217 – 218.

347

Аврех А.Я. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991. С. 243.

348

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Рига, 1990. С. 99.

349

Убийство Столыпина. С. 80.

350

Там же.

351

Там же. С. 104.

352

Там же.

353

Мушин А. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Париж, 1914.

354

Сандомирский Г. К вопросу о Дмитрии Богрове // Каторга и ссылка. 1926. № 2 (23). С. 19.

355

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 44.

356

Там же.

357

Там же, ф. 102, 00, 1911, д. 124, л. А, л. 62.

358

ГАРФ, ф. 272, оп. 1, д. 1, л. 39.

359

Там же, ф. 271, оп. 1, л. 35.

360

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, л. 39.

361

Там же, л. 79.

362

Ган Л. Убийство Столыпина // Исторический вестник. 1914. Т. 136. № 4. С. 205.

363

Там же. С. 205 – 206.

364

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 155 об.

365

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 185 об.

366

РГВИА, ф. 1769, оп. 13, д. 19, л. 17.

367

Майский Б.Ю. Столыпинщина и конец Столыпина // Вопросы истории. 1966. № 2. С. 137.

368

Мушин А. Указ. соч. С. 183.

369

Струмилло Б. Материалы о Дмитрии Богрове // Красная летопись. 1923. № 9. С. 189.

370

Сандомирский Г. Указ. соч. С. 33.

371

Богров В. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Разоблачение «действительных и мнимых тайн». Берлин, 1931. С. 23.

372

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 44.

373

Богров В. Указ. соч. С. 74.

374

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 5, л. 25.

375

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы. С. 88.

376

Прилежаева-Барская Б.М. Дмитрий Богров // Минувшие дни. 1928. № 4. С. 84.

377

Обвинительный акт по делу о помощнике присяжного поверенного Мордке Гершове (именующем себя Дмитрием Григорьевичем) Богрове // РГВИА, ф. 801, оп. 8, д. 330, л. 7.

378

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 2, л. 296.

379

Зеньковский А.В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1956. С. 237.

380

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 1990. Т. 1. С. 248.

381

Лазарев Е.Е. Дмитрий Богров и убийство Столыпина // Воля России. 1926. № 8 – 9. С. 59.

382

Там же. С. 43.

383

Там же. С. 58.

384

Там же. С. 57.

385

Солженицын А. Август четырнадцатого // Звезда. 1990. № 8. С. 56.

386

Будущее. 1912. 10 марта.

387

Новое время. 1911. 9 сент.

388

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 9 об.

389

Сандомирский Г. Указ. соч. С. 14.

390

Цит. по: Агафонов В.Я. Указ. соч. С. 197.

391

Гроссман-Рощин И. Дмитрий Богров, убийца Столыпина (Из записной книжки) // Былое. 1924. Кн. 26. С. 156.

392

Лятковский П. Нечто о Богрове // Каторга и ссылка. 1926. № 2 (23). С. 37.

393

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы. С. 197.

394

Майский Б.Ю. Указ. соч. С. 143.

395

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 51 об.

396

Там же.

397

Там же.

398

Лятковский П. Указ. соч. С. 39 – 40.

399

РГВИА, ф. 1769, оп. 13, д. 15, л. 79.

400

Богров В. Указ. соч. С. 125.

401

Майский Б.Ю. Указ. соч. С. 133.

402

Богров Г. Записки еврея. СПб., 1874.

403

Новое время. 1911. 10 сент.

404

Киевские новости. 1905. 25 окт.

405

ГАРФ, ф. 102, 00, 1905, д. 2000, ч. 2, л. 22 об.

406

Киевский и Одесские погромы в отчетах сенаторов Турау и Кузминского. СПб., 1907. С. 92.

407

Русская мысль. 1911. Кн. 10. С. 2.

408

Лазарев Е.Е. Указ. соч. С. 51.

409

Переписка Н.А. Романова и П.А. Столыпина. С. 105.

410

Зеньковский А.В. Указ. соч. С. 85.

411

Столыпин П.А. Указ. соч. С. 106.

412

Русское знамя. 1911. 7 июля.

413

Гроза. 1911. 20 сент.

414

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 1, л. 24.

415

Антонов-Саратовский В.П. Красный год. М; Л., 1927. С. 126.

416

Коковцов В.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 481.

417

Курлов П.Г. Указ. соч. С. 160.

418

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 24.

419

Там же, д. 26, л. 47.

420

Там же, д. 25, л. 52 об.

421

ГАРФ, ф. 271, 26, л. 40.

422

Там же, д. 25, л. 325.

423

Там же, д. 26, л. 63 об.

424

Коковцов В.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 8.

425

Там же. С. 118.

426

ГАРФ, ф. 859 (личный архив Будберга А.А.), оп. 1, д. 11, л. 53.

427

Переписка частично опубликована в журнале «Русская мысль». (1915. Кн. 10). Полный текст писем в архивных фондах, например, в ф. 1467 (Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства), оп. 1, д. 852.

428

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.; Л., 1924 – 1927. Т. 3. С. 377.

429

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. Париж, 1985. С. 153.

430

Новое время. 1911. 18 сент.

431

Русское знамя. 1907. 9 янв.

432

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 147.

433

Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 3. С. 659.

434

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 8. л. 14.

435

Из воспоминаний А.И. Гучкова // Новый журнал. 1986. № 162. С. 185.

436

Из воспоминаний А.Н. Хвостова // Голос минувшего. 1923. № 2. С. 162.

437

Шульгин В.В. Дни. Белград, 1925. С. 75.

438

Богданович А.В. Три последних самодержца. Дневник. М., 1990. С. 499 – 500.

439

Г. Токмаков приводит эту версию, но отмечает, что не имеется сведений о контактах Богрова с Распутиным.

440

Государственная дума. 3 созыв. Стенографические отчеты. Ч. 1. СПб., 1911. С. 32 – 33.

441

Из воспоминаний А.И. Гучкова // Новый журнал. 1986. № 161. С. 185 – 186.

442

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы. С. 4.

443

Аврех А.Я. Столыпин и III Дума. М., 1968. С. 406.

444

Понизовский В. Не погаси огонь… М., 1981. С. 332.

445

Жухрай Б. Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы. М., 1991. С. 169.

446

Моя борьба с епископом Гермогеном и Илиодором (Из воспоминаний сенатора П.П. Стремоухова) // Архив русской революции. Берлин, 1925. № 16. С. 34.

447

Падение царского режима. Т. 3. С. 333.

448

Департамент полиции в 1892 – 1908 гг. (Из воспоминаний чиновника) // Былое. 1917. № 5 – 6 (27 – 28). С. 23.

449

Будущее. 1911. 31 дек.

450

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 3, л. 26.

451

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы. С. 266.

452

Зырянов П.Н. Петр Аркадьевич Столыпин // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 75.

453

Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 г. // Вопросы истории. 1975. № 7. С. 127.

454

Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М., 1989. С. 85 – 86.

455

Струве П.Б. Преступление и жертва // Русская мысль. 1911. Кн. 10. С. 137.

456

Изгоев А.С. По поводу убийства П.А. Столыпина // Там же. С. 4.

457

ГАРФ, ф. 5802 (личный фонд Бурцева В.Л.), оп. 2, д. 400, л. 6.

458

Там же, ф. 102, 00, 1909, д. 175, л. 2.

459

К убийству полковника Карпова // Знамя труда. 1909. № 25. Отдельный оттиск.

460

ГАРФ, ф. 1467, оп. 1, д. 512, л. 33 об.

461

Там же, ф. 102, 00, 1909, д. 498, л. 5.

462

Русское слово, 1909, 20 дек.

463

ГАРФ, ф. 102, 00, 1909, д. 398, л. 142.

464

Там же, ф. 102, 00, 1909, д. 498, л. 21.

465

Падение царского режима. Т. 3. С. 481.

466

Майский Б.Ю. Указ. соч. С. 135.

467

Мушин А. Указ. соч. С. 123.

468

Аронсон Г. Загадки убийства П.А. Столыпина // Россия накануне революции. Исторические этюды. Нью-Йорк, 1962. С. 22.

469

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 25, л. 559.

470

Курлов П.Г. Указ. соч. С. 75.

471

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 26, л. 58.

472

Спиридович А.И. Указ. соч. С. 33 – 34.

473

Жилинский В.Б. Организация и жизнь охранных отделений во время царской власти. М., 1918. С. 23.

474

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания его императорского величества в г. Киеве в 1911 г. СПб., 1912 // ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 24, л. 8 – 9.

475

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 10, л. 37 об.

476

Там же, д. 4, л. 28.

477

Там же, д. 2, л. 1 об.

478

Там же, д. 5, л. 96.

479

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича. С. 12.

480

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 5, л. 97.

481

Там же, д. 2, л. 1 об.

482

Там же, л. 61.

483

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д.2, л. 78.

484

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича. С. 19.

485

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича. С. 32.

486

ГАРФ, ф. 271, оп. 1, д. 25, л. 40.

487

Новое время. 1911, 11 сент.

488

Там же. 1911. 8 окт.

489

См.: Аксаков А.П. Высший подвиг. СПб., 1912.

490

Шубинский Н.П. Памяти П.А. Столыпина: Речь, произнесенная 5 сентября 1913 г. в Центральном комитете Союза 17 октября в Москве. М., 1913. С. 7.

491

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 324, 330.

492

Сазонов С.Д. Воспоминания. Берлин, 1927. С. 344.

493

Струве П.Б. Избранные сочинения. М., 1999. С. 275

494

См.: Александр Иванович Гучков рассказывает… // Вопросы истории. 1991. № 7 – 12.

495

Горячкин Ф.Т. Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин. Харбин, 1928. С. 3.

496

Зеньковский А.В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1956.

497

Солженицын А. Собрание сочинений в тридцати томах. 2007. Т. 8. С. 219.

498

См.: История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938.

499

Аврех А.Я. Столыпин и III Дума. М., 1968.

500

Аврех А.Я. П.А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991. С. 264 – 265.

501

См.: Зырянов П.Н. Столыпин без легенд. М., 1991.

502

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. М., 2001. С. 152.

503

Сидоровнин Г.П. П.А. Столыпин: Жизнь за отечество: жизнеописание (1862 – 1911). М., 2007.

504

Федоров Б.Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию». Биография П.А. Столыпина. Т. 1 – 2. СПб., 2002.

505

Столыпин П.А. Переписка. М., 2004.

506

Столыпин П.А. Грани таланта политика. М., 2006.

507

П.А. Столыпин. Биохроника. М., 2006.

508

П.А. Столыпин. Библиографический указатель. М., 2002.

509

http://www.stolypin-info.ru.

510

Петр Аркадьевич Столыпин. Энциклопедия. М., 2011.

511

Степанов С.А. Загадки убийства Столыпина. М., 1995; Степанов С.А. Столыпин. Жизнь и смерть ради России. История убийства. М., 2006.

Content

Сергей Степанов
Великий Столыпин
«Не великие потрясения, а Великая Россия»

Пролог Выстрелы на парадном спектакле

Глава 1 Род Столыпиных

Глава 2 Становление реформатора

Детство и юность

Государственная служба

Глава 3 «Не запугаете!»

Министр внутренних дел

Председатель Совета министров

Глава 4 «Им нужны великие потрясения»

Война с террором

Во главе политической полиции

Провокаторы и провокация

Глава 5 «Нам нужна великая Россия»

Ставка на сильных

Переселенческая политика

Судьба реформ

Глава 6 Кем был убийца?

Виртуозный обманщик?

Пламенный революционер?

Запуганный провокатор?

Мститель из черты оседлости?

Глава 7 «Меня убьют чины охраны»

Расследование или заметание следов?

Придворные интриги

Охранка и охранники

Глава 8 Загадки дела Столыпина

Заключение Столыпин глазами потомков

Приложение Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича о произведенном им по высочайшему повелению расследовании деятельности должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания Его Императорского Величества в г. Киеве в 1911 г.

Библиография

Справочные издания

Выступления, письма и записки П.А. Столыпина

Сборники материалов и подборки документов о П.А. Столыпине

Литература о П.А. Столыпине и его деятельности

Воспоминания о П.А. Столыпине

Мемуары современников, чья деятельность была связана с П.А. Столыпиным

Статьи и книги о деятельности П.А. Столыпина

Литература о столыпинской аграрной реформе и переселенческой политике

Литература об убийстве П.А. Столыпина

Отклики на смерть Столыпина

Воспоминания очевидцев и сборники документов

Мемуары и сочинения жандармов, отвечавших за организацию охраны на Киевских торжествах

Статьи, посвященные загадкам убийства Столыпина

Воспоминания и материалы о Дмитрии Богрове

Литература на иностранных языках

Примечания