Алексей Макеев

Трое обреченных

«Если вспомнить, что все мы безумцы, тайны рассеиваются и жизнь становится вполне объяснимой».

Марк Твен

Понедельник, 24 мая. Офис агентства «Профиль»

День рождения Вернера в этом году совпал со светлым, радостным и поистине долгожданным событием — выдачей зарплаты. Поэтому решили не скупиться. Рабочий день еще не кончился, когда Олежку Лохматова, снабдив подробными инструкциями, выгнали в магазин, Екатерина взялась за наведение порядка в кабинетах, Любаша — в приемной. Вернер, по случаю даты, занялся любимым битьем баклуш, а Максимов на коленке составлял отчет. Дело об истории грехопадения молодой жены известного предпринимателя по фамилии Незабуд можно было считать законченным. Жене отчаянно не повезло. Оттого и грехопадение. Развязный, необразованный, скользкий тип с завышенным самомнением, брезгливостью к окружающим и клинической жадностью — не изменить такому с тремя менеджерами компании было бы просто неумно (и нелогично). Не проведи эта несчастная куколка в отношении агентства «Профиль» показательной акции (с привлечением крепких шкафов небезызвестного авторитета Плаксы), Максимов трижды бы задумался, сообщать ли предпринимателю горькую правду. Но он не любил, когда на него спускают громоздкую мебель, — и не важно, кто это делает: последняя криминальная шваль или фигуристая глазастая чаровница, задавленная собственным супругом, — важен сам факт. В сей связи и поставлена в деле жирная точка. Плакса самоустранился (делать ему больше нечего), предприниматель полностью в курсе, а судьба чаровницы решается в трепетной обстановке — пудовыми кулаками негодующего рогоносца и яростным противоестественным сексом (для начала). «Ну и ду-ура», — резюмировала поведение изменницы Екатерина.

Ровно в шесть отворилась дверь из приемной и, звеня колокольчиком, как корова, вошла совершившая очередную революцию цвета на голове Любочка.

— Не пора ли приступать, господа детективы? Рабочий день, по моим понятиям, закончился.

— Где Лохматов? — На лице погруженного в мечтания Вернера появилась осмысленность.

— В супермаркете, — простодушно объяснила Екатерина.

— Я так и знал. — Физиономия именинника отразила неподдельный трагизм. — Этот тип никогда не умел отличать еду от закуски. Ладно, ждем дальше.

В принципе, Максимову было чем заняться. Да и остальным (исключая Вернера). Специально для бездельника Максимов вставил в плеер диск с утренними криминальными новостями и прибавил звук.

Но испортить настроение удалось не сразу. Снисходительно выслушали — надо же иногда начальству делать приятное. Очередной афромошенник прикинулся консулом государства Лесото и припал к бизнесмену — надо, дескать, легализовать миллион долларов. Бизнесмен оказался простоватым — клюнул. Избили, покорежили машину, отобрали энную сумму — исключительно лица коренной славянской национальности. Подросток четырнадцати лет — сорок раз задерживался за мелкие кражи (!) и всякий раз выходил на свободу, по неистребимой глупости забрался в элитный санаторий и хапнул золота на сто тысяч рублей. Тут же вспомнили, что с четырнадцати можно сажать. Очень ярко светит «малолетка» («Мораль сей басни такова, — пробормотала Екатерина, — не лезь к слугам народа, воруй у людей попроще»). Бомжа на пустыре задушили, — облили бензином и подожгли. Опять подростки потешались: нанюхались клея, и потянуло на пивко. А у проходящего мимо бомжа нужной суммы почему-то не оказалось. Мог бы и не жадничать. Отловили банду, промышлявшую на железнодорожном вокзале. Мужчины располагающей наружности подходили к приезжим, предлагали выпить пива, а по мере распития подсыпали азалептин — психотропный препарат, по действию схожий с клофелином, — дожидались, пока клиент отрубится, а после раздевали до исподнего. Инкассаторская машина столкнулась с другой инкассаторской машиной — не сумели разъехаться в огромном городе. «Очередное сращение банковских активов, — тут же съехидничал Вернер. — Обе машины всмятку; где чьи активы — не поймешь». А в завершение выпуска зачем-то показали душещипательный сюжет на военную тему, как чиновников областного совета возили на военные сборы — доставили на полигон, дали каждому по пистолету, показали мишень и вежливо попросили выстрелить. Отстрелявшихся горячо поблагодарили, загрузили в машины и увезли обратно.

— Что-то часто стали номенклатуру на стрельбы гонять, — прокомментировал Вернер. — От подданных, что ли, отстреливаться?.. Это еще ладно, коллеги. У меня вот знакомого в марте на двенадцать дней забрили — целую дивизию партизанскую разворачивали. До обеда учили набранный из запасных батальон правильно приветствовать комдива. Отлично звучит: «Надо всем идти на сборы, потому что каждый мужчина должен уметь стрелять». При наших законах об оружии каждый мужчина должен хорошо уметь сидеть, а стрелять в условиях сборов все равно некогда.

— Иисус спасет нас… — без надежды пробормотала Екатерина, переключаясь на сериал «Клон».

— Точно, — оживился Вернер. — С этим призывом в клетку со львами недавно вошел один чудак. Ну, с катушек полетел. Львы, понятно, удивились, а потом как взгрели чудака — будут, мол, тут всякие… Персонал прибежал, вступили в схватку со львами, отбили «проповедника». Теперь живет в психушке, гордится своим высоким призванием…

Очень кстати с двумя пакетами еды и питья заявился Олежка и начал выставлять на стол, заваленный деловыми бумагами, приобретения.

— Коньяк, конечно, не купил, — всплеснул руками Вернер и мгновенно скис.

— А был приказ? — чрезвычайно расстроился Лохматов и просительно уставился на Максимова. Максимов пожал плечами. — Водку купил, — принялся загибать пальцы Олежка, — шампанское для Екатерины Сергеевны купил, газировку купил…

— А голова тебе на что? — вопросил Вернер и умчался за коньяком.

В отсутствие именинника извлекли из пакетов продукты, разложили на три горки (основную, вспомогательную и ненужную), раскупорили бутылочку, выпили по чуть-чуть.

— Хорошо-то как, господи… — застонала от удовольствия Екатерина.

— А можно и по шашлычки на выходные съездить, — внес толковое предложение Олежка. — Скоро май кончится, лето наступит. Вы представьте, коллеги — солнечный день, водичка плещется, барашек молодой на вертеле, а в голове — ну, ни одной мысли о работе… Как там у Мандельштама? — Олежка выдержал паузу и с чувством продекламировал:

Человек бывает старым,

А барашек молодым.

И под месяцем поджарым,

С розоватым винным паром

Полетит шашлычный дым…

— Хорошо говоришь, — одобрил Максимов. — Это дело мы должны всесторонне обдумать и тщательно довести до ума…

В этот насыщенный юмором и релаксацией момент в агентство «Профиль» явился посетитель. Почему его впустила ответственная за дверь Любаша, остается загадкой. Пожалела сирого? Мужичонка был заметно под градусом. Хлебнул для храбрости. Но храбрости ему от этого не прибавилось. Мялся на пороге, косил затравленным глазом. И в голове у него не все были дома, что и подтвердили дальнейшие события. Пробормотав что-то вроде «здрасьте», посетитель растерянно замолчал. Взлохмаченный, сутулый, поизношенный, в глазах — пучина ужаса. Экстерьер ужасный — худой, морщинистый, мешки под глазами. Хотя на вид еще не старый, лет тридцать с небольшим. Руки мнут рубашку, под мышкой — картонная папочка.

— Моя фамилия Пантюшин, — жалобно представился мужичонка, — Николай Иванович…

— Надеюсь, не бомжуете? — строго спросил Максимов, перехватывая обращенный к початой бутылке взор.

— О, что вы, конечно, нет… — испугался мужичонка. — У меня квартира на левом берегу — немного тесная, но зато приватизированная… Я фотографом работаю… Заказики, знаете ли, случайные денежки… Свадьбы, похороны, первые звонки… гм, последние звонки… Могу и вам, если пожелаете, сделать групповое фото… Забесплатно, разумеется.

— Мы не фотогеничные, — ответила за всех Екатерина.

— Особенно по утрам, — добавил Вернер.

— А сюда вас привело… — изобразил многозначительное многоточие Максимов. Фразу о конце трудового дня он уже приготовил к озвучиванию, но решил на всякий случай подержать за зубами.

— Дела сердечные, — глядя, как картинно берется посетитель за сердце, предположил Лохматов.

— Сердечно-сосудистые, — поправила Екатерина. — Уж поверьте мне как бывалому медику.

Посетитель, казалось, не слышал, о чем шепчутся сотрудники. А может, слышал, но не реагировал. Он отнял трясущуюся руку от сердца, добыл из картонной папки несвежую газету «Московский комсомолец» и бросил перед Максимовым на ворох бумаг.

— Вы обязательно должны найти эту женщину… — забубнил он с визгливыми нотками, шныряя по сторонам воспаленными глазами. — Это не женщина, это исчадие ада… — Правая рука непроизвольным молитвенным жестом вознеслась к потолку. — Эта женщина меня преследует уже три дня… Она идет за мной по пятам, умело маскируясь, и смотрит на меня, смотрит… Она желает свести меня с ума, я знаю!.. — При этом мужичок осклабился перекошенной дрожащей улыбочкой и погрозил Максимову пальчиком. — Но она меня не проведет, я хитрый, я всегда ношу с собой фотоаппарат, я снял ее, она испугалась, спряталась… Но я знал, что она опять появится, я знал… И она появилась! Я чувствовал, как она смотрит на меня, когда я выходил из дома… Я чувствовал ее взгляд, от него невозможно спрятаться…

— Ну отчего же, — пробормотал фонареющий от незнания Олежка. — Спрятаться можно от чего угодно, даже от старости.

— Это как? — оживилась Екатерина.

— А вы несмелый человек, батенька, — усмехнулся Максимов. — И косноязычие у вас какое-то поэтическое. Это не вы «Чевенгур» написали? Чем фотографировать женщину, могли бы подойти к ней, поговорить, в случае надобности вызвать полицию.

— Нет! — воскликнул в ужасе Пантюшин. — Разве вы не понимаете, что ей того и нужно? Уж она придумает, что сказать полиции!

Максимов перехватил скорбный взгляд Екатерины.

— Я не хочу с ней разговаривать! — гнал клиническую чушь Пантюшин. — Я не хочу о ней ничего знать, кроме того, где ее можно найти! Найдите ее адрес, прошу вас, умоляю, я заплачу, у меня есть деньги — целых десять тысяч рублей… нет, уже девять — ничего не жалко… Заклинаю вас, откопайте ее адрес, осталось всего четыре дня…

Мужичок внезапно заткнулся — выпучил глаза, как будто кляп проглотил. Максимов со вздохом поднялся и подошел к окну. Суетливый антропогенный пейзаж его обычно успокаивал, настраивал на рабочий лад. Неслись машины, спешили люди… Толпа, оседлавшая кучку лавочек у клуба «Вавилон» — рядом с «Автозапчастями», — могла бы послужить иллюстрацией к библейскому сюжету — разговаривали на родном языке (русском матерном), но ближнего в упор не понимали. Кто-то от досады размахивал кулаками. Подъехавший наряд вавилоняне тоже не поняли, что, впрочем, не повлияло на результат. Самых громких жертв смешения языков утрамбовали в фургон, повезли к братьям по разуму…

— Ну что ж вы так, гражданин Пантюшин, — повернулся Максимов к посетителю. — Трудно высказать и не высказать? Поясните, пожалуйста.

Пантюшин резко сглотнул.

— Какая женщина? — в упор резанул Максимов. Посетитель задергался.

— Имя, фамилия? Почему ей доставляет удовольствие следить за вами? А еще лучше, Николай Иванович, давайте с самого начала. Любая история имеет свое начало, согласны? В отличие от конца — который имеет далеко не всякая история. А пока мне наша беседа напоминает — уж не обижайтесь — беседу врача с пациентом.

Подобная прямота незваного посетителя в корне не устраивала. Он утер ладонью пот со лба и начал усиленно заикаться:

— Если в-вы н-не верите, п-п-поговорите с М-млечниковым Анатолием Павловичем. Он п-подтвердит, что я г-говорю ч-чистую п-правду… Б-будет п-поначалу врать, отнекиваться, юлить, п-потому что с-слабак бесх-характерный, но потом с-сознается, куда он денется? Вы спросите у него, спросите…

Олежка морщил лоб, пытаясь вспомнить телефон, звонок по которому в данной ситуации стал бы спасением. Екатерина незаметными шажками пятилась к двери. А посетитель потихоньку выходил из состояния клинического бреда. Мутные глаза шныряли по углам. Когда они столкнулись с початой бутылкой водки, муть из глаз исчезла. Пантюшин издал утробный жалобный звук и прокашлялся.

— Нальете? — с надеждой глянул на Максимова.

— Налей, — Максимов сделал знак Олежке, находящемуся в непосредственной близости от сосуда. Русские же люди, неудобно как-то.

Выхлебав предложенное, Пантюшин вздрогнул, срыгнул, и в тот же миг случилась разительная перемена. Трясучка кончилась. Он обозрел присутствующих осмысленным взором и тихо ужаснулся — дескать, чего это я делаю? С колен слетела картонная папочка, но он не заметил, подпрыгнул, завертелся в поисках выхода.

— Туда, — услужливо показала Екатерина.

— Извините… — пробормотал посетитель, со страхом покосился на Максимова и быстрее истребителя полетел к двери. Через несколько секунд содрогнулся подъезд — от бешеного топота.

Сыщики переглянулись.

— Странно как-то, — пожал плечами Максимов.

— Да ну его в баню, — отмахнулась Екатерина. — На этой работе каждый посетитель странный. Мы сами, недалек тот день, станем странными и будем мычать и блеять. Между прочим, половина седьмого. Вечеринка состоится или перенесем на лучший год?

— Разливаем, — схватился за бутылку Лохматов. — Выпьем за отсутствующего в наших рядах. Чует мое сердце, он скоро придет.

— Не гони, — поморщился Максимов. — Колбаса не чищена, селедка не резана… Люба, ты уснула? Живо освободить мой стол — он просторный! Отсель и будем грозить трезвому образу жизни!

Любаша послушно обхватила стопки бумаг, потащила к себе в приемную, бормоча на ходу, что, судя по обилию макулатуры, мы живем в Таиланде, где бумагу делают из слоновьего дерьма, а слонов у них — до этой ма… в смысле очень много. Максимов распоряжался дальше — резать мясное, чистить рыбное («Да не здесь, Любаша, горе ты наше луковое — в приемной чисти!»). Екатерине — обеспечить стол салфетками, Лохматову — стульями.

Завалился Вернер с коньяком под мышкой — злой и взбудораженный.

— Ты кого-то крепко поколотил, — заподозрил Максимов.

— Шваль городская под ногами путается, — огрызнулся Вернер. — Вхожу в «Крепость», а там очередь. Кто последний, говорю? А мне и отвечают: ты! Остряки, блин. И ржут, как кони в яблоках. В общем, слово за слово… Кстати, командир, когда я входил во двор, за мной прокрался джип — зловещий, как моя жизнь. У жильцов в этом доме автотранспорт попроще. Не по нашу ли душу?

Мысль о том, что камеры слежения отключили рановато, не успела уложиться в голове. Люди в джипе бегали быстрее Вернера. А главное, тише. Дверь уже неслась, готовая встретить привычный запор, с площадки ее толкнули, мелькнуло лицо, не изуродованное интеллектом, медвежьи плечи — и Вернер быстрее джипа влетел в приемную. Подобного хамства суровая арийская душа вынести не могла. Выдернув коньяк из-под мышки, словно саблю из ножен, Вернер помчался на обидчика. По счастью, напиток не пострадал. Не пострадала и голова агрессора, имеющая тройной запас прочности. Типичный браток — из тех, что применяются в качестве тарана — перехватил руку, швырнул Вернера на Любочкин стол. Сосуд с коньяком красиво нарисовал дугу и утонул в мусорной корзине. На шум из кабинета вырвались сотрудники. Давно не разминались. На полминуты «общественная» приемная превратилась в арену ожесточенной схватки. «Медведь», сверкая лоснящимися полами кожанки, пер ледоколом. Вернер выбыл из рядов защитников — ударился копчиком о край столешницы и подпрыгивал от боли. Олежка черным котом шмыгнул перед «ледоколом» — увильнул от тяжелой оплеухи и вынудил бандюгана открыть правый бок. Подрезал. В него и впечатал Максимов пяткой. Бандит послушно сменил направление и врезался символичным лбом в книжный шкаф — ухнула дубинушка! Стекло задребезжало, но выстояло. Влетел второй — повыше, поживее. Рванул к Максимову, задирая кулак. Но как-то невзначай, изящно и очень так по-женски Екатерина носочком туфельки подтолкнула передвижной журнальный столик (используемый Любочкой строго по назначению — для складирования женских журналов). Идеальный европейский подшипник подтвердил законы кинематики. Ролики развернули конструкцию в нужную сторону, и мирно катящийся столик ловко подрубил атакующего — взмахнув конечностями, бедолага шлепнулся рядом с Вернером, а тот уже не оплошал: схватил бандюгана за шиворот и послал мордой в стену.

У третьего в руке образовался ствол, и драться стало скучно. Судя по решительной физиономии, причин не нажимать на спуск у парня не было. Максимов миролюбиво показал ладони. Вошли еще двое, встали у косяков, заложили руки за спину. С юмором уставились на временно нетрудоспособных коллег. Пострадавшие неуклюже поднимались. Физиономии горящие, ноздри раздувались. У «медведя» лоб располосован, у второго кровь из клюва. Создавалось серьезное опасение, что, если в распахнутую дверь сейчас кто-то не пожалует, раунд повторится. А воевать под прицелом пистолета не совсем здорово.

Постукивая иглообразными шпильками, вошла женщина.

Встречаться с подобными экстравагантными особами приходилось не часто. Типичная атаманша. Немного за тридцать, стройная, формы приличные. Туфли с убийственно острыми каблучками, плотно обтягивающие бриджи с многочисленными застежками и кармашками. Широкие бедра, осиная талия, голый пупок, курточка-коротышка на шнурках, образующая обширное декольте и, наконец, чеканный абрис лица, в котором отчетливо видны азиатские мотивы. Тонкие губы, прямой нос, безжалостные черные глаза и волосы, туго стянутые на затылке. Картину завершал тонкий лакированный стек, которым дамочка методично постукивала по ладошке. Как учитель — классной указкой.

Брезгливо выпятив нижнюю губу, дамочка обозрела поле брани, пострадавших клевретов, ошеломленных детективов, застывших под прицелом. Покачала головой и осторожно, словно через лепешку навоза, переступила через груду рассыпанных журналов. Коснулась косяка и с отвращением отдернула руку. Покосилась на стол с недорезанной селедкой, брезгливо поморщилась. Запущенная мезофобия — паническая боязнь микробов.

— Послушай, Мэри… — прохрипел утвердившийся на ногах «медведь». — Дай мы их отделаем по полной программе… Душу вынем из ублюдков…

— Порвем козлов… — сипло вякнул жилистый и принял угрожающую стойку.

— Пшли вон! — резко бросила мадам. — Вояки, мать вашу… Живо в машину, и чтобы духу вашего тут не было!

Угрюмо поглядывая на сыщиков, посрамленные братки вывалились из агентства. Вперлись еще двое — небитые.

— В кабинет их, — кратко приказала дама.

Сотрудников затолкали в соседнее помещение. Выражать решительный протест, очевидно, было поздно. Толку-то? Не эти порвут, так другие.

Покачивая бедрами, дама неторопливо прохаживалась по кабинету. Провела «указкой» по батарее. Поворошила наконечником горку продуктов на столе, постучала по початой бутылке, затем — по соседним, нераскрытым. У первой звук получился музыкальнее.

— Ладно, — вышла из задумчивости дама. — Не будем тянуть мертвого за хвост. — Внимательные глазки смерили Максимова с ног до головы. — Полагаю, вы догадываетесь, зачем мы здесь.

— Вы от Плаксы, мадам? — хмуро поинтересовался Максимов. Нелогично, глупо, возмутительно — да и дело супруги коммерсанта Незабуда победно завершено, поставлена жирная точка, и какой смысл махать руками после драки?

Недоуменный взлет общипанных бровей подсказал, что Плакса не в теме.

— Плакса? — недоуменно переспросила дама. И рассмеялась каким-то хищным, чреватым смехом, от которого мгновенно захотелось заткнуть уши, а еще лучше куда-нибудь провалиться.

— Плакса, — повторила дама, прервав смех. Блестящие холодной красотой глаза сузились в щелки. — Большое, беспробудное чмо, которому давно пора на зону или на кладбище. Нет, любезный, не имею с упомянутым господином общих дел. А почему вы спросили?

— Навеяло, — пробормотал Максимов. Он украдкой покосился на сотрудников. Вернер, потирая отбитое место, поедал глазами атаманшу («Простим, — подумал Максимов. — У него сегодня день рождения»). Олежка выглядел растерянным и совсем не думал это скрывать — не часто среди белого дня на агентство «Профиль» случаются налеты. Екатерина с равнодушным видом выцарапывала скрепкой из-под ногтей воображаемую грязь. Любочка умудрилась слиться с контуром Олежки и визуально не просматривалась. Однако, оставаясь невидимой, издавала утробное кошачье урчание — очевидно, получала удовольствие.

— Короче, — сказала дама, постучав золотым перстнем с тигровым агатом по компьютеру. — Десять минут назад из вашего офиса вышел мужчина. Дохлый, тощий, трясущийся. Что он вам принес?

— Смотри-ка, Мэри. — Один из бугаев присел на корточки и поднял с пола картонную папочку — ту самую, что забыл посетитель. — Гадом буду, твой баклан с этим дерьмом прибыл. Под мышкой держал, я видел…

— Дай сюда. — Атаманша вырвала папочку, раскрыла, а убедившись, что внутри пусто, очень недобро посмотрела на Максимова. — Ну-с, господа детективы, повторяю вопрос: что принес вам тощий, дохлый и трясущийся господин?

— Послушайте, мадам, — вежливо начал Максимов, — мы, конечно, понимаем, что перевес на вашей стороне… исключительно благодаря огнестрельному оружию.

— А не то отхреначили бы вас до синевы, — буркнул злой и оскорбленный Вернер. — А потом ментам сдали — ох и любят в нашем отделении братву валтузить…

— Че ты вякнул, козел?! — взметнулся страдающий косоглазием браток. Обшарпанный «макаров» (возможно, что и газовый — на нем не написано) задергался в опасной близости от физиономии.

— Ты фокус наведи, братишка, — гаркнул Вернер. — А то в своих пальнешь.

Братва, предчувствуя развлечение, сомкнула круг. Притихла почему-то Любаша. Екатерина на всякий пожарный сместила центр тяжести на левую ногу и вопросительно глянула на Максимова: не пора ли?

Подставлять своих людей под реальную опасность он решался только в крайних случаях. Едва ли текущее недоразумение попадало в категорию экстрима.

— Но я не это хотел сказать, — продолжал Максимов. — Хотя коллега, в сущности, прав. Довольно на сегодня рукоприкладства. Позвольте пожелание, уважаемая Мэри или как вас там — нельзя ли поконкретнее и повнятнее изложить цель визита?

— И катитесь к той-то матери… — нарывался Вернер.

Видок у атаманши напоминал физиономию командира орудийного расчета за мгновение до вопля «Пли!».

— Стоп, — сказал благоразумный Лохматов. — Начнем с того, что приходил какой-то ненормальный алкаш. Бормотал околесицу, из коей явствовало, что его преследует загадочная женщина, отравляет жизнь и качественно портит пейзаж. Требовал адрес дамы. Какой именно дамы и где мы ее найдем, не зная про эту даму ровным счетом ничего, господина не волновало. Типичная мания преследования. Потом господин попросил выпить. Ему налили. Выпив, господин чудесным образом преобразился и сорвался с места. Папку выронил. Информации — ноль. Время неурочное — нам плевать на сумасшедшего и на вас, собственно, тоже. Есть вопросы, господа?

— И катитесь, прямо скажем, на хрен, — буркнул Вернер.

Максимов пожал плечами и признал, что вариант не самый пропащий. Когда не знаешь, что сказать, можно в качестве разнообразия сказать правду.

В глазах экстравагантной дамы что-то резко поменялось. Не из глупых дамочка, — сообразил Максимов. Понимает, где врут, а где используют так называемую правду. Но вера — штука хрупкая, и опираться на нее в серьезном деле — так же смешно, как доверяться деловым партнерам. Иные методы нужны, помимо интуиции. Так и вышло.

Особа обрела предельно зловещий вид. Вздрогнул Вернер — не начинается ли обучение манерам?

— Приступайте, — поворотилась дама к эскорту и небрежно махнула указкой. Максимова охватил нешуточный ужас. Во что превратится уютный и опрятный офис, он уже представлял.

— Минуточку, — пытался он предотвратить трагедию. — Вы уверены, мадам, что отдаете полный отчет…

— Заткнись! — рявкнула дама. И в этот самый миг она была настолько злобной и возбужденной, исполненной какой-то непотребной, негативной, демонической красоты, вся на взводе, опасная, безумная, готовая отдать приказ стрелять во все стороны, что ни у кого, даже у Вернера, не хватило духу выразить справедливый протест.

Пять минут спустя контора приобрела такой вид, словно над ней усердно потрудился ураган. Громилы провели тотальный шмон. Работали бесцеремонно, с кропотливой методичностью. Все, что могло оказаться на полу, там и оказалось — истерзанное, распотрошенное. Столы и книжные шкафы вывернули наизнанку. Перетрясли тумбочки. Разворошили землю в цветочных горшках. Облапали шторы. Сунули нос во все деки, дисководы и кассетоприемники. Обстучали паркет. Едва не оборвали люстру. С каким-то садистским удовольствием рылись в бумагах, швыряя просмотренное на пол. В приемной выдернули из канцелярского стола забитые ящики и, злорадно ухмыляясь, перевернули. Сгребли со стола груды бумаг, доставленные Любочкой из кабинета, и хорошенько по ним потоптались. Порылись под батареями, свернули подоконник. Осквернили гардеробную. В финале всех мужчин поставили к стене и хорошенько обшарили. Затем поставили женщин, и атаманша прошлась с «указкой», доведя Любочку до полуобморока, а Екатерину — до белого каления. Углубленный шмон проводить не стала — очевидно, искомое обладало не столь незначительными массой и габаритами.

— Осталось только расстрелять, — пошутил один из участников шмона.

— Ну что ж, — задумчиво поигрывая стеком, заявила атаманша. — Возможно, вы не врете и человек, нанесший вам визит, действительно ничего не приносил. Ваше счастье, если это так. Но если это не так, — дама перестала баловаться указкой и пристально воззрилась на Максимова, — значит, кто-то об этом крупно пожалеет…

Фраза осталась недосказанной. Люди в коротких куртках прекратили бесполезную возню и, повинуясь бессловесной команде, покинули разгромленный офис. Последней уходила атаманша. Переступила опрокинутую подставку для одежды, одарила Максимова пронизывающим взглядом и удалилась.

Впору вместо дня рождения объявлять субботник.

— М-да, — задумчиво пробормотал Вернер. — Хороша у Мэри поппинс…

— Это все, чем ты можешь прокомментировать последние события? — ядовито осведомился Максимов.

— А я сегодня не работаю, — парировал Вернер. — У меня сегодня день рождения.

— Точно, — хлопнул по лбу Максимов. — Мы совсем забыли, что у тебя сегодня день рождения. Поздравляем, Шура. От всех нас, — Максимов вырыл из груды разбросанных бумаг объемистый, красочно оформленный талмуд и протянул слегка опешившему Вернеру. — «Справочник необходимых знаний». На все случаи жизни.

— А на все ли? — усомнился Вернер, прикидывая на вес полиграфическое изделие.

— Абсолютно, — прошептал Олежка. — Как в домашних условиях изготовить взрывчатку, чем кормить свинью, подробный план подземелий Аджимушкая…

— Отлично, — неуверенно сказал Вернер. — Большое спасибо.

— Боже мой, — потрясенно бормотала, озирая разгром в офисе, Любочка. — Это сколько же здесь работы…

— Форменное Б, — согласился Вернер. — Враги сожгли родную хату, посевы разорены. До утра, я думаю, справимся.

— Не пора ли нам подумать, кто виноват и что с ним делать? — Максимов сурово уставился на Вернера, явившегося, по сути, косвенным виновником трагедии.

— Опять я, — всплеснул руками Вернер. — У меня глаза на затылке, да? Будет вам известно, коллеги, что по окончании рабочего дня мои мысли направлены куда угодно, но только не в сторону работы, а уж если этот день из тех, что случаются только раз в году…

— Никогда не поздно учиться, — миролюбиво вздохнула Екатерина.

— Но кому-то — бесполезно, — отрезал Максимов. — Ладно, с виновным определились, давайте решать с рабочими руками.

— А вы заметили, коллеги, что тварь, командовавшая парадом, была сильно испугана? — проницательно заметила Екатерина. — Рисовала из себя эдакую бой-бабу, а саму просто тошнило от страха.

— Из-за вшивого Пантюшина? — недоверчиво хмыкнул Максимов. — Впрочем, случаются в жизни загадки. Лично мне гадкая физиономия мадам ни о чем не говорит. Полагаю, вам также — иначе давно бы разговорились.

Вернер раздраженно махнул рукой.

— В этом городе полтора миллиона жителей — это раз. Не такая уж она и гадкая — это два. Дама не приезжая — на джипе местные номера — это три. Пробить крутую бизнесвумен с предположительным именем Мария ты, Константин Андреевич, сможешь за три часа. А я — за два.

— Пробивай, — разрешил Максимов. — Но лучше утром.

— А ведь самое смешное, коллеги, — вышел из задумчивости Лохматов, — что алкаш по фамилии Пантюшин нам что-то принес. А эти уроды — не нашли. А вы — и ухом не ведете.

Немая сцена затянулась. Максимов сглотнул и начал озираться. Екатерина задумчиво разглядывала покосившуюся люстру. Вернер выглянул в приемную.

— Не может быть, — тягучим шепотом произнесла Любочка. — Эти уроды обшарили буквально все…

— Не совсем, — загадочно улыбнулся Олежка. — Проверка на профпригодность, коллеги.

Дырявая память осветилась — лихорадочные приготовления к празднику, тусклый мужичонка с папочкой под мышкой, садится на стул протертыми штанами, раскрывает папочку…

— За мной, — приказал Максимов, раскрывая дверь в приемную. — И берите пример с Лохматова, бездельники. Вот из кого вырастет достойная замена вашему начальнику…

В приемной царил кавардак, словно хорошо погуляла казачья стая. Бумаги с Любочкиного стола сметены на пол, органайзер перевернут, принтер завис над пропастью, грозя обрушиться от неверного движения. Единственное, что сохранилось в неприкосновенности, — газетка «Московский комсомолец», на которой в момент налета Любаша чистила селедку. Видок у прессы был, конечно, неважный. Кровь, кишки, вскрытая по брюху рыбина с вопросительными глазами… Пятеро взрослых людей, окруживших стол и тупо гипнотизирующих дохлую селедку — со стороны смотрелись, конечно, клинически. Но головы работали. Любаша свистнула газетку со стопки документов и использовала по назначению. А стопку недавно принесла с максимовского стола (поскольку был соответствующий приказ) и водрузила на свой. А значительно раньше сидящий напротив Максимова Пантюшин выудил из папки несвежую газетку и со словами «Вы должны найти мне эту женщину!» — бросил на ворох бумаг…

— Ага, сейчас мы ее почитаем… — забормотал Максимов, приподнимая грязный уголок. Любопытные «варвары» вытянули шеи. Из сложенного вдвое «Комсомольца» на белый свет явилась пара цветных фотографий. Держа находку двумя пальчиками, словно тарантула, Максимов протащил ее по воздуху и бросил на не изгаженный участок стола.

— Это женщина, которая, по мнению Пантюшина, его преследует, — торжественно объявил Максимов.

— Она не похожа на бред воспаленного воображения, — заметила Екатерина.

— А на хищницу по имени Мэри — тем более, — похвастался наблюдательностью Вернер.

Особа в черных очках, бесформенных невнятных одеждах и с плотно уложенными волосами собиралась выйти из-за елочки, когда сработал затвор. Нечеткий худощавый профиль, рука, сжимающая ремешок простенькой сумочки. Другая фотография сделана спустя секунду. Профиль превратился в анфас, очертились выступающие скулы, безупречный нос, глубокие морщинки в уголках рта, дешевенькое колье из галантерейной лавки… Женщина вышла из-за елочки и сразу обнаружила, что в нее «стреляют». Брови, частично выступающие над очками, свелись в одну линию. Женщина хмурилась. Ей это не нравилось.

— Замечательно, — ядовито процедил Вернер. — Куда ни плюнь — везде любимый женский пол. Мы обхитрили целую банду недоумков и жгучую красотку-атаманшу. Объясните только, зачем? На кой ляд нам это надо?! И что нам делать с днем рождения?

Обида за несостоявшееся празднество уже рвалась из груди. Ситуация требовала немедленного разрешения.

— В общем, так, — строго распорядился Максимов. — Плакать и рвать последние волосы мы не будем. Разберемся позднее. Никакой полиции — похихикать можно и самим. Представляю, как обрадуются в районке. Сущий позор на мою дурную голову — подставиться под криминальный шмон! Даю установку — полчаса на наведение порядка — всем гуртом и не стонать — и живо за стол, пока водка не закипела! Забыли, что мы тут не просто так страдаем?

— Слова мужа, — одобрил Вернер. — Умница ты наш, Константин Андреевич…

Он приполз домой в двенадцатом часу ночи, усталый, пьяный, как бригада грузчиков. Провожали Екатерину, а потом, надеясь достойно завершить вечер, притормозили у двери с надписью «Круглосуточно», которая почему-то не желала поддаваться. И колотились в нее аккурат до приезда патрульной машины. «Все нормально, мужики, — объяснил протрезвевший Вернер высунувшемуся сержанту. — Дежурный охранник любит продавщицу, им некогда. Охотно подождем». Патрульных разобрало любопытство, они вышли из машины и тоже принялись долбиться в запертую дверь. Вылез перепуганный охранник в расстегнутой униформе. В отделе продавщица судорожно подтягивала бретельку от бюстгальтера. «А ведь и впрямь, гляди-ка», — удивлялся рядовой патрульно-постовой службы — выходец из отдаленного степного села. «Есть еще женщины в русских киосках», — соглашался сержант. Несомненным плюсом явилось то, что никто не пострадал. Патруль отоварился по «льготному тарифу», сел в машину и укатил нести опасную и трудную службу. Детективы взяли, чего хотели. Выходя последним, Максимов слышал, как за спиной захлопнулась дверь — видимо, ночные работники недоделали чего-то важного…

При виде мужчины, держащегося за перила, Маринка не поверила глазам.

— Ну, ты и дал дури, папахен… — прошептала она с восхищением. — Знаешь, у тебя такой вид, словно ты не прочь из последних сил обнять все человечество!

— А что? — оживился Максимов. — Это, между прочим, цитата… Погоди, сейчас вспомню… — Покачался, вспоминая. — «Мне хотелось бы обнять все человечество, поделиться с ним своей любовью, согреть его и отмыть от скверны современной жизни…» А знаешь, кто сказал?

— Не знаю, пап, — растерялась Маринка. — Индира Ганди, наверное. Или этот, как его… Мартин Лютер Кинг.

— Не-е, — оскалился Максимов, — Феликс Эдмундович Дзержинский — великий гуманист ушедшей эпохи. В квартиру-то пустишь родного отца?

В вопросе кулинарии Маринка в этот вечер не напрягалась, резонно полагая, что если отец и придет, то не голодный. Максимов для порядка заглянул в холодильник, сделал попытку почистить зубы — однако обнаружил сразу несколько труднодоступных мест, бросил это дело — включил зачем-то телевизор. Конкурсы веселых и надоевших, сериалы, полуночное ток-шоу о влиянии и значении метросексуалов. Хронический президент толкает что-то эпохальное.

— Нет, — пробормотал Максимов. — В люлю, только в люлю… На работу с утра пораньше — ВВП удваивать…

Бормоча под нос: «О, где же ты, моя верная четвероногая подруга?», добрел до спальни, перевалил приступочку — как машины переваливают «лежачих полицейских», на ощупь отыскал кровать. Когда Маринка решила поинтересоваться состоянием папы и робко заглянула в спальню, Максимов сидел на кровати, качаясь, как неваляшка, и со словами «Брюки превращаются… превращаются брюки…» безуспешно дергал молнию на штанах.

— Привет, — помахал он смазанным очертаниям Маринки. — Как дела?

Вздохнув с покорной обреченностью, она устроилась у папы в ногах и приступила к удалению брюк.

— А ведь скоро лето, папа, — сказала Маринка как-то робко. — Каникулы заслуженные. Отпустишь в спортивный лагерь? Сейчас модно заниматься спортом. Пацаны спорят — какой вид спорта лучше выбрать? Дебилдинг… в смысле, бодибилдинг, маунтин-байкинг, роллер-блейдинг, фри-дайвинг?.. Слышал о таких?

— Не-а… — Максимов рухнул поперек кровати. Глаза закрылись. — Я знаю лишь один вид спорта, Мариша — NOTHING DOING… Усиленно рекомендую. Другого ты все равно не осилишь — терпения не хватит… Да и мне не трястись за сохранность твоей шеи…

Вторник, 25 мая. Офис агентства «Профиль»

На работе с раннего утра было гадко и неуютно. Гуляли сквозняки. По унылым помещениям, где с вечера на скорую руку сотворили видимость порядка, бродили похмельные сотрудники и со стоном приводили офис в божий вид. Олежка Лохматов таскал за собой бутылку минералки, уровень которой стремительно падал. Екатерина искренне недоумевала, почему не может быть хорошо просто так — а только за счет чего-то: в частности, вчера было хорошо за счет сегодняшнего утра. Любаша — с лицом, как перед расстрелом, стояла на коленях и с методичностью робота-манипулятора перекладывала бумажки. Вернер опоздал — на сорок две минуты, пятнадцать секунд. Но виноватой физиономия не выглядела.

— Улица Фабричная вымыта пивом, коллеги, — объявил он с неуместной торжественностью и пафосом. — «Газель» хлобыстнулась в грузовик, груженный «Крюгером». Пострадавших нет, но ситуация, что ни говори, трагичная.

Коллеги с неприязнью покосились на опоздавшего.

— А мы любили его, как отца, сына и святого духа, — вздохнула Екатерина.

— Ну, подумаешь, опоздал, — рассердился Вернер. — Меня вчера, к вашему сведению, менты таки прибрали. У родного подъезда — уже руку протягивал, чтобы дверь открыть — а они и выходят. Опера, пэпээсники, штатские… Соседа по площадке тащат — беда к соседу пришла с понятыми. Доворовался, гад. Я и говорю ему: «Здрасьте, мол, Савелий Сидорович, неплохая ночка? А утро-то какое будет…» — А те, не разбираясь — и меня — в воронок с горизонтальной загрузкой… Потом, правда, отпустили, разобрались, опера еще извинились, но пэпээсники тряхнули качественно. Денег пропало — пятьсот рублей, пачка презервативов, шарики из кремния. Умеют же обыскивать, фокусники — не подкопаешься. А что, говорят, мы не брали, не было у вас никаких пятисот рублей…

— «Справочник необходимых знаний» не пропал? — забеспокоился Максимов.

— Нет, на месте знания, — успокоил Вернер. — Ментам не надо — они и так все знают.

Закончив чаепитие с крохотными сдобными печенюшками (Лохматов презрительно называл их «пищевыми добавками»), сгрузили посуду Любаше, и Максимов строго обозрел подчиненных. Проверку похмельем с горем пополам одолели.

— Итак, трудоголики вы мои недоделанные, не пора ли заняться делом?

— Работы нет, — насторожился Вернер. — Незабуд уже рассчитался.

— А чего нам это стоило, — пробормотал Лохматов.

— Очень хорошо, — злорадно улыбнулся Максимов. — Пока отсутствует толковая работа, займемся мелочовкой. — Он выбросил на стол фотографии незнакомки, произведенные Пантюшиным. — Сколько этот гриб сушеный предлагал нам за работу?

— Десять тысяч, — вспомнил Лохматов.

— Девять, — поправила Екатерина, — рублей. Этот гриб сушеный, как верно выразился Константин Андреевич, вспомнил, что десяти у него уже нет. А ты что, Костик, серьезно?.. — Екатерина замолчала, недоуменно захлопав пушистыми ресницами.

— Не люблю, когда из меня делают тварь бессловесную, — объяснил Максимов. — В деле существует интрига — это возбуждает. Да и вам нельзя позволять лениться, коллеги. Вот они — три составные части моей мотивации.

С этими словами Максимов подъехал на стуле к компьютеру, открыл папку «Фигня» в папке «Отстой» (забурили, конспираторы…), отыскал адресную книгу и отстучал фамилию Пантюшин. Последних в гигантском мегаполисе оказалось сорок восемь человек. Из них шестнадцать благополучно проживали на левом берегу.

— Замечательно! — вскричал Максимов. — В этой хваленой краденой программе у половины обитателей города отсутствуют паспортные данные.

— Китайская программа, — пискнула из приемной Любочка.

— Подумаешь, — фыркнул Олежка Лохматов. — В отделе разрешительной системы Ленинского РОВД компьютерная база — вообще двухтысячного года. И ничего, работают…

— Благодарите бога, что хоть у половины имеются паспортные данные, — загундел Вернер. — Скоро на пластиковые паспорта перейдем — вот тогда и взвоете.

— Ты о чем? — не поняла Екатерина.

— А вы не слышали? — удивился Вернер. — Готовится новый обмен паспортов — на пластиковые карточки. С полной биологией: отпечатки пальцев, фото радужки глаз. Совмещаются с компьютером. Создается офигенная база данных, куда нас всех и запишут.

— А зачем? — не понял Лохматов.

— Нормальный вопрос, Олежек. У меня их накопилась целая туча. За сколько дней до обмена вся эта база данных поступит в свободную продажу? Через сколько дней после обмена появятся «турбюро», где можно будет купить новую карточку — с вашими пальцами, радужкой и на любое имя? Сколько потребуется МВД, ФСБ, ФСО и прочим лавочкам компьютеров, оснастки, периферии и программистов, чтобы хоть как-то проверять предъявляемые документы? Кто помешает этим самым программистам делать маленький бизнес на «изменениях» и «дополнениях» базы? И сколько, наконец, народа не попадет на поезда, пароходы и самолеты только лишь из-за того, что компьютеры железнодорожных, авиационных и пароходных касс глючат и сбоят?..

— Могли бы татуировками обойтись, — ухмыльнулся Максимов. — Нас уже столько раз пересчитывали…

Фото женщины на фотографиях Пантюшина здорово притягивало. Максимов вновь подвинул к себе снимки и начал внимательно изучать изображение. Фотографом Пантюшин, возможно, был и неплохим, но неподвижные объекты — в данном случае елочка — у него выходили лучше. Женщина расплывалась. Сказать о ней можно было лишь немногое. Она не старая — возможно, тридцать с гаком. Больная — или жизнь не балует. Небогатая — или сознательно доводит себя до истощения, а в качестве усиления страдания рядится в некрасивые балахонистые одежды. Следит за собой из рук вон плохо…

— Соображения, коллеги, — Максимов бросил снимки на край стола. Закурил и выжидающе уставился на сотрудников.

— Обрати внимание на фрагмент резной ограды. Уголок афишной тумбы, край плаката с буквами «Я» и «мягкий знак». Обрывок аварийного здания, которое не побоюсь назвать театром Музыкальной комедии. В нем вчера давали «Летучую мышь», — заявила ни разу не замеченная в театральных пристрастиях Екатерина.

— Там всегда дают «Летучую мышь», — пробурчал Олежка.

— Неправда, — встрепенулся Вернер. — Могут в качестве разнообразия запустить «Сильву». Или «Женитьбу Бальзаминова». Или «Веселую вдову» Легара. Но ассортимент не блещет — тут Лохматик прав.

Екатерина терпеливо переждала.

— Можем сделать вывод, что снимки произведены в Центральном парке. За спиной фотографа — кафе, аттракционы и прочие увеселительные заведения.

— Я скажу вам больше, коллеги, — не без гордости заявил Вернер. — Если речь идет о трех последних днях, что, кстати, косвенно явствует из бормотания Пантюшина, то снимок могли сделать только вчера, в понедельник: обратите внимание на белые облачка. А до этого погода несколько дней отличалась редкой безоблачностью. Тень от дерева — небольшая. Стоит предположить, что дело происходило в районе полудня. Есть вопросы, командир?

— Вот и флаг тебе в руки, — обрадовался Максимов. — Дуй в Центральный парк и принеси мне информацию. Два часа.

— Хорошо, командир, — покладисто согласился Вернер, сообразив, что Центральный парк — не самое позорное место для работы.

— Только не вздумай налегать на мороженое и женщин, — строго предупредил начальник. — Вот кончишь дело — тогда и гуляй смело.

Спровадив Вернера, Максимов позвонил Шевелеву в ГУВД и по старой дружбе попросил выяснить, не объявлялся ли прошедшей ночью в городе труп по фамилии Пантюшин. Нет, сообщили по прошествии времени работники полиции, труп по фамилии Пантюшин в городе не объявлялся, однако может объявиться труп по фамилии Максимов — если не перестанет лезть в чужие дела и отвлекать работников от важных дел.

Последнее стало своего рода ритуалом.

— А ведь этот заморыш, помимо собственной, упоминал еще одну фамилию, — задумчиво поведал Олежка. — Помните эту странную фразу: «Не верите мне, спросите… имярека, он подтвердит»?

— Точно, — воскликнул Максимов. — А какая фамилия у этого… имярека?

— А я откуда знаю, — фыркнула Екатерина. — И не смотри на меня в упор, у меня память птичья.

— А как бы вспомнить?

— А мы не знаем, — развела руками Екатерина.

— Связанное с «Милки-вэем», точно, — поскреб макушку Лохматов. — Я подумал еще тогда: фамилия напрямую связана с шоколадным батончиком «Милки-вэй»… Надо же, не помню.

— А что такое «Милки-вэй»? — тупо спросила Екатерина.

— «Молочный пудинг», — блеснул Максимов.

— «Млечный путь», — поправил Лохматов.

— Боже мой, какая дикая необразованность! — патетично воскликнула приемная. — Эх, вы, горе-сыщики! В одно ухо влетает, в другое вылетает! Млечников! Анатолий Павлович Млечников! Уйду я от вас! Безнадежные вы!

— Любочка! — восторженно завыл Лохматов. — Ты гений! Это потрясающе!

— Да-да, — плотоядно заулыбался Максимов. — Давно пора Екатерину переводить в секретари, а секретари…

— В Екатерины! — загоготал Лохматов. — А что, Константин Андреевич, это прекрасная идея. Как в «Граде обреченном» у Стругацких, помните? Сегодня он мусорщик, завтра солдат, послезавтра президент. А вот вас на пару дней можно назначить Вернером, мне кажется, Вернер не станет возражать…

Как выявила дальнейшая проверка, в городе проживали два Анатолия Павловича Млечникова, один из них оказался грудным младенцем, а другой — достаточно взрослым тридцатисемилетним мужчиной — директором частной фирмы «Металлик» по продаже инструмента и каких-то современных технических железок. «Очень странно это, — озадачился Лохматов. — Информация о фигуранте достаточно полная. Не поленились эфэсбэшники. А зачем им это, собственно, надо?» И тут же кинулся в Интернет, выкопал рекламную информацию по фирме «Металлик» и торжественно вручил Максимову распечатку. Фирма занималась продажей всевозможных чудес света: от банальных дюбелей и шурупов — до модифицированных мини-тракторов. Эти смешные машинки производили в Омске специально для страны Ким Чен Ира (ступеньки пониже, второе сиденье в кабине — для проверяющего), да, видимо, хватили лишку и произвели больше, чем в Корее трактористов. А располагалась фирма всего лишь в нескольких кварталах от агентства «Профиль». «Грешно не наведаться», — выразил общее мнение Максимов.

Реальность оказалась много проще. Рекламный проспект, мягко говоря, не соответствовал истине. Иными словами, господин Млечников в этой жизни не благоденствовал. Но и не собирался завтра загнуться. Магазин «Металлик» располагался на втором этаже большого кирпичного здания — над кондитерской лавочкой, мебельным и косметическим салонами («Грильяж, трельяж и макияж», — прокомментировал Лохматов) и ниже заведения «оздоровительного массажа» с чарующим названием «Лунное сияние» («Любой каприз за ваши деньги», — прокомментировала Екатерина). О том, что в этой жизни хозяин магазина не всегда был бедным, сообщала отделка витрин (большинство из которых пустовало) и помпезный памятник «неизвестной» фрезе — диаметром не менее двух метров — застывший посреди торгового зала.

В отделе крепежа и мелкой слесарной оснастки отиралась пара покупателей. В других отделах даже продавцов не было. Екатерина засмотрелась на скучающего охранника, Лохматов втихомолку хихикал, разглядывая витрины (еще бы не хихикать: фирма «OSRAM» производит светильники, немецкий «PERDUR» — всевозможные сверла). Максимов деликатно подтолкнул Екатерину к охраннику.

— Сходи-ка, проясни, где директор и как к нему без шума подобраться.

Ждать пришлось довольно долго. О каких дрелях и отвертках беседовали охранник с Екатериной, осталось в тумане. Спустя убийственную вечность, после обмена телефонами, пылающими улыбками и негромкими, но страстными словами, Екатерина наконец подала знак. Подтянутый охранник, поедая ее глазами, машинально подвинулся. Образовался узкий коридор в служебные помещения.

В директорской каморке за портретами мотоблоков и пил «Сандвик» сидел круглолицый человек в костюме, с бледными завитушками на лысине, потел и всем своим видом выражал цитату из Достоевского: «Живу, как желудь — не знаю, какая свинья съест». А если посмотреть абстрактно, он здорово напоминал хомяка с грыжами обеих щек.

— Анатолий Павлович? — вежливо осведомился Максимов.

Директор напрягся.

— Как вы сюда попали? Почему без разрешения?

— Позывные забыли, — объяснил Лохматов.

Максимов критически обозрел кабинетик. Не всякая бедность — форма высокоорганизованной материи.

— Позвольте… — совершенно запутался директор. — Вы оптовики? Но я сегодня никого не жду, меня не предупреждали, у меня денег нет… Вы из полиции? — последние слова дались с неимоверным трудом.

— Успокойтесь, Анатолий Павлович. — благодушно улыбнулся Максимов. — Не думаю, что вами заинтересуется полиция или, скажем, налоговое ведомство. Бедненько живете. Как же вышло так, Анатолий Павлович? Люди в вашем возрасте «Челси» покупают… Извините за невольную шутку — мы частные детективы.

Предъявив лицензию, он аккуратно сложил ее (кормилицу) и убрал в портмоне. Директор «Металлика» взорвался:

— Да что вы тут комедию ломаете? Вас никто не звал — извольте убраться!

По переносице господина Млечникова стекала жирная струйка пота. Не дожидаясь, пока она превратится в увесистую каплю на носу, Максимов скромно поинтересовался:

— Вам что-нибудь известно о человеке по фамилии Пантюшин?

Млечников пытался совладать с прогрессирующей трясучкой.

— Ничего не известно. — Он резко махнул головой — капля сорвалась от носа и взорвалась на столе. Лохматов машинально попятился.

— Странно, — удивился Максимов. — А ему о вас известно. А знакома ли вам женщина… — Максимов чуть помедлил и довольно приблизительно описал особу, руководящую налетом на агентство. При первых же словах Млечников втянул голову в плечи и уже не вытягивал. Физиономия покрывалась серыми пятнами.

— Уходите немедленно… — пролепетал он. — Иначе я вызову охрану…

Максимов не стал огорчать бедолагу известием, что с охраной уже налажено тесное взаимовыгодное сотрудничество.

— Очень жаль, Анатолий Павлович, а мы могли бы вам помочь. — С любезной улыбкой он раскланялся. — Ну что ж, до новых встреч. Надеюсь, в следующий раз вы не будете трястись от ужаса. Пойдемте, коллеги, что-то душно становится в этой клетушке…

— Постойте, — решился Млечников. Видно, страх остаться одному задавил прочие страхи. — Вы ведь частные детективы, верно?

— А как вы догадались? — изумился Максимов.

— Кончайте издеваться, — Млечников судорожно поморщился. — Вы не могли бы… выполнить для меня одну работу?

— Могли бы, — гордо сказал Лохматов. — Но мы не помогаем бедным. Для этого существуют благотворительные фонды и районные отделы социального обеспечения. Обратитесь туда.

— Я могу заплатить… — Хомяк с отвислыми щеками внезапно позеленел. — Полторы… нет, две тысячи долларов вас устроят?

Максимов соорудил на лице брезгливость — дескать, видали суммы и покрупнее. Но, в принципе, вера в чудотворный лик Бенджамина Франклина, невзирая на некоторую неустойчивость последнего, непоколебима. Он замялся на пороге.

— Слушаю вас, Анатолий Павлович.

— Я хочу, чтобы вы нашли мне одну женщину… — Млечников суетливо затискал ручонки. Затем он расстегнул помятый пиджак и вытянул из внутреннего кармана рваное фото. Вернее, огрызок фото. — Возьмите, — протянул Максимову. — Вы должны вычислить ее местонахождение, доложить и забыть. Никаких вопросов. Никакого копания в прошлом. Только местонахождение. Доложить и забыть. За две тысячи долларов.

Он видел, как Олежка с Екатериной украдкой ухмыляются. За ту же самую работу Пантюшин предлагал девять тысяч «деревянных». Ощутимый прогресс.

А работа действительно была аналогичная. С огрызка фото на озадаченных детективов смотрела улыбающаяся женщина. От мужчины, к которому она доверчиво льнула, осталось лишь плечо. Остальное безжалостно оторвали. У женщины роскошные вьющиеся волосы, ямочки на щеках, придающие овальному загорелому личику невыносимую притягательность. Серые глаза, смотрящие с лукавинкой, губки — чуть припухшие, разомкнутые — словно собиралась что-то сказать, но до окончания работы фотографа решила повременить.

Безусловно, это была одна женщина. Еще не повзрослевшая, не избитая жизнью, не измученная худобой и безденежьем. Потрясающая фотогеничность. За спиной женщины просматривался фрагмент арки из одной комнаты в другую. Отделка темным деревом позволяла предположить, что обстановка в квартире достаточно солидная.

— Снимок сделан десять лет назад, — утирая пот, поведал Млечников. — В нынешний момент эта особа… немного изменилась. Вы сможете найти ее адрес? Существуют же какие-то программы, базы данных…

— Существуют, — согласился Максимов. — Но проникнуть в эти базы трудоемко и накладно…

— Я оплачу расходы, — скрипнул жадностью Млечников.

— Имя женщины? — суховато произнесла Екатерина.

Млечников заметно напрягся.

— Ее звали… Лида.

— Звали?

— Да…

— Фамилия?

— Н-не знаю…

— Издеваетесь? — вкрадчиво осведомился Олежка.

— Послушайте… — Похоже, Млечников окончательно вступил в разлад с логикой и реальным миром. — Вы не могли бы обойтись без этого? Люди меняют фамилии, как перчатки — я уверен, что и эта женщина, перед тем как начать творить зло, поменяла фамилию.

Сыщики озабоченно переглянулись. Еще немного — и директор «Металлика» скатится в патетику. А там и до поэзии рукой подать.

— Кто она? — потребовал Максимов.

Млечников меленько и очень даже гадко затряс головой. Плевать он хотел на собственное униженное достоинство — даже в глазах привлекательной дамы. Не хотел он сообщать подробности обросшего быльем дела. И от липкого страха не мог избавиться.

— Биография разыскиваемого объекта? — жестко гнул Максимов.

Нет ответа.

— Причины поиска?

Нет ответа.

— Какое вы имеете отношение к этой женщине? Ваша родственница? Коллега? Соседка?

Нет ответа. Клиент упорно отказывался предоставить информацию. Наотрез. Просто найти. Неизвестно кого.

— Это срочно надо, вы поймите… — потрясал потными ручонками директор. — Дело крайне безотлагательное… У меня осталось три дня… если вы не сделаете за три дня, я пропал… Она находится в этом городе — я знаю…

Пантюшин говорил про четыре дня. Вчера. Совпадение настораживало. Любопытно, что за Апокалипсис случится на четвертые сутки?

Решение Максимова повергло несостоявшегося клиента в глубокую прострацию. Ему и в голову не приходило, что можно отказаться от двух тысяч долларов.

— Сердечно извиняемся, — с иезуитской улыбочкой сказал Максимов. — Вы сделали все возможное, Анатолий Павлович, чтобы мы отказались от вашего предложения. Искать пустое место не обучены. Всего вам доброго. Пожелаете сообщить полезную информацию — милости просим. Казакова, шестнадцать. Впрочем, фотокарточку мы, пожалуй, заберем. Не возражаете? Красивая женщина.

В кафе «У Сильвера и Флинта» в разгар рабочего дня было тихо и комфортно. Пираты-завсегдатаи пребывали на рабочих местах. Покачивались разрисованные кровавыми брызгами шторки. В настенных аквариумах сновали декоративные пираньи — красиво дополняя обломки кораблекрушений и скелеты погибших корсаров. Стилизованные под черепа настенные светильники создавали уютный могильный полумрак…

Придя к печальному выводу, что похмелье организовано из рук вон плохо, Максимов завел сотрудников в первое попавшееся заведение и разрешил расслабиться. «Дешевый популизм, — обязательно съязвил бы Вернер. — Он знает, на чем нас купить».

Но Вернера в честной компании сегодня не было.

— Кстати, где у нас сегодня Вернер? — опустошая первую кружку, осведомился Максимов.

Екатерина постучала воблой по салфетке.

— Проблемы, Костик? В Центральном парке сегодня Вернер — там музыка играет и пиво под каждой сосной. А кто его туда отправил?

— Я все отчетливо помню, — поморщился Максимов. — И попрошу без гадких намеков.

Приблизился зевающий официант — в потертом камзоле и с повязкой на левом глазу. Забрал пустую кружку, доставил полную, зловеще осведомился, не понадобится ли что-то еще.

— Спасибо, вас призовут, — поблагодарил Максимов.

— Интересно, он на самом деле одноглазый? — задумался Олежка, провожая глазами сутулую фигуру.

— Хорошо хоть, не слепой, — засмеялась Екатерина.

— Зря смеетесь, Екатерина Сергеевна. При организации ЦРУ, между прочим, в буфетчики штаб-квартиры нанимали исключительно слепых и слабовидящих — для обеспечения строгой секретности.

— А в пабах Старой Англии до сих пор приделывают к кружкам свистки — для вызова разносчиков, — вспомнил Максимов. — Вот только в России такое новшество не приживется — у нас хоть засвистись.

Вернер на звонки не отвечал. То ли нагло игнорировал, то ли под землю забрался. В конторе отозвалась бессменная Любаша (Максимов устыдился — гуляли вместе, а опохмеляются — сами).

— Ах, это вы, Константин Андреевич, — не очень бодро проворковала Любочка. — Скучно тут без вас. И клиент сегодня не идет… Не звонил ли Вернер, говорите? Ах, звонил, еще как звонил. Вертится, как заведенный, уйму работы переделал. Спрашивал, не являлись ли вы в контору.

Про наличие сотовых аппаратов у каждого детектива Вернер, видимо, решил забыть.

— Ага, все-таки он вертится… — пробормотал Максимов. — Передай этому кадру, Любаша, если снова позвонит, — безумно хотелось бы его услышать.

— Ага, — хихикнула Любаша. — Если он еще не слишком пьян.

Вернер позвонил после второй добавочной кружки. Судя по бодрости духа, времени даром он в парке не терял. Во всяком случае, совмещал работу с полезным.

— Докладываю, Константин Андреевич. Твое задание перевыполнено. Проведена уйма полезной и бесполезной работы. Добрый человек, сидящий в парке у игральных автоматов и собирающий пятачки, вспомнил вчерашнюю женщину. Она за кем-то следила — в этом он уверен абсолютно, поскольку тридцать лет прослужил в органах и умеет отличать следящего человека от праздношатающегося. Ориентировочное время — одиннадцать сорок пять. Стройная, в черных очках, бесцветные длинные одежды. Большое родимое пятно на левом запястье — по нему и запомнил. Рукава у дамы короткие, понимаешь? Еще ходить на шпильках не умеет. Или туфли тесные. Дошла до конца аллеи, отошла за елочку. А потом как-то неуверенно — обратно. Боковой выход из парка, а за ним остановка — напротив Академии госслужбы. Как раз автобус подходил — частный «пазик». Номер человек не запомнил, но борта разрисованы рекламой какой-то чистящей дряни. Автобус желаний, одним словом. Женщина метнулась к выходу из парка — чуть ногу не подвернула. Скинула туфли, зажала их в руках и побежала на остановку. Успела запрыгнуть в автобус — и уехала.

— И это все? — на всякий случай уточнил Максимов.

— Так точно, — не смутился Вернер. — Не запомнил человек с пятачками номер автобуса — не казнить же его. В другой раз запомнит… Ты сам посуди, Константин Андреевич, много ли в городе частных автобусов, идущих мимо Центрального парка и разрисованных рекламой какой-то чистящей дряни?

Всего лишь вопрос времени. Но у кого из сотрудников это время отнять — вот в чем вопрос.

— После обеда — сбор в офисе, — сухо сказал Максимов и прервал связь.

Камера бесстрастно фиксировала: в детективное агентство «Профиль» поднимается нежелательный субъект. Женского пола. Эту новость с вытаращенными глазами принесла из приемной Любочка, в обязанности которой входило не только пребывание за секретарским столом, но и редкие подглядывания в монитор.

— Это она, Константин Андреевич! Та самая стерва, что учинила нам погром!

— Одна? — поднял голову Максимов.

Любочка сглотнула.

— Вроде одна. И одета как-то не так…

— А чего орешь, как выпь? Может, она извиниться пришла?

— Я ей щас такого извинюсь! — взметнулся вместе со стулом Вернер. — Я ей щас такого пистона вставлю! Она узнает у меня, что такое настоящий беспредел!.. Да у меня такие связи — она до Кулунды будет бежать без остановки, боясь оглянуться…

— А я ей лично ноги укорочу, — клятвенно заверила Екатерина.

— А я — морально уничтожу, — примкнул к храбрецам Олежка.

— Какое твердое единство, — восхитился Максимов. — А теперь слушайте мою команду, господа самоубийцы. Любочке — отпереть дверь и сидеть тихо, остальным — уйти вон в ту каморку и до особого распоряжения — не чихать. Нарушители режима лишаются премии.

Самое любопытное, что желающих ослушаться не нашлось. В ту секунду, когда в дверь робко позвонили, за Вернером, плетущимся в арьергарде, уже закрывалась дверь.

Визит обещал много любопытного. Но больше всего Максимова интриговало, СКОЛЬКО в состоянии предложить дама.

В отличие от вчерашнего, она была настроена миролюбиво. Поднимать сотрудников в ружье не имело смысла. Сидела напротив, излучая холодную любезность, одетая неброско, волосы распущены — и практически ничем не напоминала вчерашнюю фурию, готовую растерзать детективов. В принципе, она была привлекательной женщиной. И уж, конечно, не глупой.

Впрочем, улыбка давалась ей с трудом. В глубине отчаянно выразительных глаз таилась тревога.

— Надеюсь, продолжения не ожидается? — неловко пошутил Максимов. — Как видите, мы уже успели навести порядок.

Дама сдержанно кивнула, давая понять, что и шутку, и ее неуклюжесть она прекрасно понимает. После чего извлекла из кожи лично замученного крокодила курительные принадлежности, прикурила (Максимов даже не почесался, чтобы опередить с огоньком).

— Прошу простить за недоразумение. — Дама глубоко затянулась, стряхнула пепел в обнаруженную на столе пепельницу, еще раз забралась в сумочку и выложила перед Максимовым конверт. — Здесь тысяча долларов, уважаемый сыщик. Компенсация за, так сказать, моральный и материальный ущерб. Надеюсь, хватит?

— Должно хватить, — согласился сыщик. — За, так сказать, компенсацию. Приятно сознавать, что сохранились еще на свете совестливые люди.

— Мы ошиблись, — кивнула женщина. — Пантюшин не приносил вам того, чего не должен был. С ним уже поговорили.

— Он живой?

— А почему нет? — Дама удивленно вскинула лихо загнутые брови. — Вполне живой и невредимый. Я же говорю — произошло досадное недоразумение, за что и прошу меня простить.

А дальше произошло то, чего он с нетерпением ожидал. Но сначала дама покрутила головой, принюхалась и с подозрением спросила:

— Мы одни?

— Одни, — решительно изрек Максимов.

— Но в приемной на вешалке три ветровки…

— Не обращайте, — отмахнулся Максимов. — Бутафория. Они всегда там висят. Можете проверить, — он кивнул на дверь в кладовую, за которой притаились три сереньких зайчонка.

Но дама предпочла не подниматься. Она достала из сумочки фотографию и положила перед сыщиком.

— Я нанимаю вас, чтобы вы нашли мне эту женщину.

— Почему меня? — Максимов осторожно придвинул к себе фотокарточку. Снимок явно не новый — края затерты, уголок надорван. Но качество неплохое. Хвойный лес, палатка, улыбчивый барашек на рогатинах. Женщина явно позирует. Свитер под горлышко, волнистые волосы по плечам. Ей сегодня хорошо и привольно. Она молода и почти счастлива. Отличная штука — жизнь. Тем более если львиная ее часть — впереди.

— У вашего агентства приличная репутация. — Дама подумала и усмехнулась. — К тому же зачем ходить в другое агентство, если мы уже знакомы?.. А теперь о деле. Этот снимок сделан десять лет назад. Человек, на нем изображенный, сильно изменился, но вполне узнаваем. Данная особа проживает в городе — информация достоверная. Найдите ее.

— Это ваша знакомая?

— Это бандитка и шантажистка! — взорвалась посетительница. Но быстро справилась с собой, улыбнулась бледной улыбкой. — Впрочем, подробности можно опустить. Да, уважаемый сыщик, в каком-то смысле она моя знакомая. Но это ее не красит…

Информации опять практически никакой. Яростное нежелание называть вещи своими именами. Со скрипом удается узнать, что женщину когда-то звали Лидия Запольская, но едва ли стоит на это опираться: слишком много воды утекло, и в своих криминальных устремлениях особа способна на многое, в том числе на житие по фальшивому паспорту. Клиентка серьезно напугана. Найти и сообщить. Никакой полиции. Никакого копания в прошлом. Никакой задержки. Жесткие сроки — трое суток. Ни часом более. Тридцать тысяч долларов…

— Сколько-сколько? — не расслышал Максимов.

— Тридцать тысяч, — терпеливо повторила клиентка. — Долларов. Мошенничать не буду. По первому сигналу передаю вам деньги, а вы сообщаете координаты объекта. Это очень важно, поймите. — Дама пронзительно воззрилась на Максимова. — Никогда не полагалась на чужих людей, привыкла все вопросы решать сама, но, видно… — дама сокрушенно вздохнула, — это не тот случай.

Ставки угрожающе росли. Начали с девяти тысяч рублей, закончили тридцатью — в долларах. Вопросов остается масса. Интуиция подсказывала сыщику — дельце пованивает. Стоит ли гоняться за баксами?

Все его сомнения неплохо читались на лице. Дама сработала на упреждение.

— Если хотите, можем рассчитаться прямо сегодня. Деньги привезут через час…

— Не надо, — покачал головой Максимов. — Успеется. Заплатите, когда найдем вашу знакомую. Если найдем, конечно.

От него не ускользнуло, что последние слова сильно ее покоробили.

— Хорошо. — Дама помялась, затушила сигарету и блеснула остро отточенным коготком. — Я буду звонить вам трижды в сутки. Желаю славно поработать.

— И не оставите свой телефон? — удивился Максимов.

Дама раздраженно нахмурилась. Предложение явно не относилось к удачным.

— Не вижу целесообразности. Всего вам доброго.

Это было несколько странно. Но Максимов не рискнул заострять. Резонно ли говорить о телефоне, когда клиентка даже не изволит представиться?

Он задумчиво смотрел в спину очередной загадочной персоне в своей жизни. Любопытно-таки, а что должно произойти через трое суток?

Хлопнула дверь. Из кладовки вылетела Екатерина с горящим взором, за Екатериной, мешая друг дружке, полезли Вернер с Лохматовым.

— Номер «Анфаса»? — рявкнула Екатерина, подлетая к столу. Максимов машинально подтолкнул еженедельник, ткнул пальцем. Детективное агентство «Анфас» располагалось в том же доме, но с торца. Особой вражды к «Профилю» сотрудники «Анфаса» не испытывали, относясь к конкурентам с юмором, и в том была немалая заслуга тамошнего директора Зинковича. Бесподобно лукавый, честолюбивый, самолюбивый тип с внешностью политика, увлекшего на борьбу остатки трезвого пролетариата, бережливостью еврея, славянским добродушием и татарской хитростью — никогда не скатился бы до открытого противостояния. Зинкович предпочитал иные методы работы.

— Зинкович? — вкрадчиво, но быстро осведомилась в трубку Екатерина. — Здравствуй, Вадик. Екатерина Симонец беспокоит… Ушам своим не веришь?.. А ты проверься, Вадик. Слушай, помнишь, кто-то меня в ресторан приглашал — выведать секреты нашего агентства? Представь себе — я согласна… Нет, меня не уволили. Нет, меня не собираются увольнять — надеюсь… На днях перезвоню, условимся. А теперь быстренько выгляни на улицу и осмотрись. Из нашего подъезда вышла эффектная брюнетка. Нет, не я. Такие дамы пешком не ходят — поблизости обязательно найдется машина, в которую она сядет. Буду очень благодарна, если ты запомнишь номер автомобиля. Действуй.

— Вот это да, — затрясся в восторженном пароксизме Вернер. — Уважаю, Екатерина. Действительно, в нашем агентстве накопилось так много секретов, что не поделиться с ближним — просто неприлично. А ты не в курсе, в этом «Анфасе» имеются ценные сотрудницы?

— Цыц, — сказала Екатерина и взглядом матерой гипнотизерши уставилась на телефон. Аппарат мгновенно затрезвонил.

— Умница Зинкович, — похвалила Екатерина. Схватила трубку, внимательно выслушала, вкрадчиво поблагодарила и победно уставилась на аудиторию.

«Похоже, на сегодня предостаточно», — устало подумал Максимов. По дочери он что-то соскучился.

Среда, 26 мая. Офис агентства «Профиль»

— Боже, опять это восьмичасовое рабство… — простонала Екатерина, включая чайник и падая на рабочее место. Вершить маникюр непревзойденная красотка — гордость и визитная карточка агентства — умудрялась дважды за утро: дома и по прибытии на работу. Видно, в транспорте что-то успевало отклеиться. Но никто не роптал — ритуал изменить нельзя. Вот и сегодня — под ласковое бормотание чайника Екатерина разложила на столе содержимое косметички и шутливо предложила всем отвернуться.

— Как поход в ресторан с Зинковичем? — сдержанно поинтересовался Максимов.

— Не волнуйся, Костик, все твои тайны я ему не продала, — с достоинством ответила Екатерина. — Не последняя же я сволочь. Не успела, извини — позвонила жена и настойчиво предложила прийти домой.

— И куда только катится этот мир? — риторически вопросил, спотыкаясь о порог, вечно опаздывающий Вернер. — Не поверите, коллеги, в районе Дмитровского моста обнаружен неподкупный сотрудник ГАИ. Что в лоб, что по лбу — не берет, и баста.

— Это уже второй… — пробормотал погрязший в мониторе Олежка.

— Почему второй? — не понял Вернер. — Не хочешь ли ты сказать, что намечается тенденция?

— Просто в Белгороде поставили памятник неподкупному работнику ГАИ — с жезлом и мотоциклом. Прообразом послужил старшина, если не ошибаюсь, Гречихин, ухитрившийся в семидесятые годы оштрафовать не только секретаря обкома, но и собственную жену.

— Кстати, Константин Андреевич, — обнаружил Вернер за столом нахмуренного начальника, — ты пробил вчерашний номер с авто?

— Удивительно, что ты об этом спросил, — ухмыльнулся Максимов. — В самом деле, дорогие лоботрясы, номер джипа пробит, имя дамы — уже не тайна за семью печатями. Бурковец Мария Леонидовна — владелица сети ресторанов, кафе и шашлычных на территории Левобережного района. Всевластная хозяйка от Расточки до Бугринки и от площади Энгельса до площади Ефремова. Имеется армия телохранителей и братков на подхвате. Свои люди в правоохранительных структурах (охраняют право Марии Бурковец). Прославилась нечеловеческой жестокостью — особенно в смутные годы становления бизнеса. Подозревалась в причастности к убийству директора ресторана «Западный», но доказательств не собрали, пришлось извиниться.

— Закон — это веревка… — отрешенно пробормотал Олежка. — Слабый под ней пролезет, а сильный без труда перешагнет… Платон, четвертый век до нашей эры.

— А честного на ней и повесят, — от себя добавила Екатерина.

— Ба! — воскликнул Вернер. — Выходит, и ночной бар «Таймень» — кровное детище Марии Бурковец? Там активно торгуют гашишем, планом, экстази, героином. А на втором этаже, что характерно, — областной общественный совет по борьбе с наркоманией. Все обо всем знают, и, думаете, кому-нибудь интересно?

— А дело, в общем-то, занятное, — продолжал свою линию Максимов. — Нищий, запойный, двинутый на всю голову фотограф Пантюшин, незадачливый коммерсант Млечников и всесильная, наводящая ужас атаманша жутко боятся одной и той же затрепанной женщины и страстно жаждут ее схватить. До определенной даты. Хотелось бы мне познакомиться с этой женщиной…

Битых три часа, как последний кретин, он мялся на автобусной остановке у боковых ворот Центрального парка. Поджидал маршрутный «пазик» с рекламой «чистящей дряни». Не было такого. Он вылизал три брикета мороженого, пересидел под козырьком теплый майский дождик, наблюдая, как красивыми струйками стекает вода с впадин шифера, познакомился с симпатичной студенточкой медакадемии, едущей сдавать зачет в морг. «Стыдно признаться, но покойники — мой хлеб, — скромно опустила роскошные ресницы будущая медэксперт. — Уверена — в этом товаре мы никогда не скатимся до дефицита». — После чего, собственно, любовь и угасла. В голове уже выстраивалась беспощадная месть врунишке Вернеру, когда из-за поворота вынырнула стайка мелких автобусов и, перегоняя друг дружку, помчалась к остановке. Последний — под номером 625 — похоже, и значился «автобусом желаний». «Чистящая дрянь» (убивающая микробы вместе с их владельцами), намалеванная на бортах, прямо-таки взывала: купи меня! Не веря своему тихому счастью, Максимов прыгнул в салон и пристроился рядом с кондукторшей. Час пик еще не настал — пассажиров в салоне было немного.

— Чинились, — добродушно объяснила простоватая кондукторша. — Витенька (шофер) перед работой, прямо из гаража, к теще в Раздольное заехал — жена попросила — а там корова дорогу переходила. Встала и мычит, глупая, — вот и получила бампером в лоб. Сотрясение мозга.

— У коровы? — уточнил Максимов.

— Разумеется, — засмеялась кондуктор. — Не у Витеньки же. Он легонько ее ударил, без злобы — фару только повредил…

Удачным комментарием к рассказу ему удалось расположить к себе хохотушку. Действительно, вспомнила девушка, позавчера в районе обеда запрыгнула в салон женщина с туфлями в руках. Благодаря этим туфлям и запомнила. Осанка у нее такая гвардейская. А еще вспотевшая была сильно. Вошла, очки сняла, уселась на свободное сиденье и принялась растирать натертые ноги. Потом надела кое-как туфли, лицо сделала страдальческое. Кондуктор ей еще посоветовала настой из ромашек в тазик перед сном. Пассажирка вежливо поблагодарила. Видок у нее довольно больной. Морщины под глазами, бледная. А сама ведь еще молодая — немного за тридцать. Тихая такая, боязливая. На каждого входящего с испугом смотрела. Сошла на конечной — на Заводской у оловокомбината, а в какую даль уж после этого подалась — кондукторша не смотрела. На первых двух фото… вроде она, но больно уж молодая — господи, какая хорошенькая, и что же с ней жизнь-то сделала, злодейка! На третьем — решительно она! — очки и платье, и туфли те же самые, правда, на ногах… (что немудрено, — не стал озвучивать сыщик, — ведь снимок сделан Пантюшиным буквально за минуту).

— А вы, наверное, из полиции? — уважительно заметила девушка.

— Не совсем, — любезно улыбнулся Максимов. — Министерство чрезвычайных расследований. Наследницу ищем — незаконнорожденную дочь белорусского посла…

Оказываясь в непривычной обстановке, он всегда на первых порах терялся. Выйдя на кольце у Заводской, начал растерянно озираться, соотнося себя с пространством. Не самый фешенебельный район. За горкой, если выбрать курс прежний, а ход задний — спрятанный в бору кардиологический центр с попутным НИИ и громадной больницей, забитой до отказа — что неудивительно, ведь город занимает первое место в мире по сердечно-сосудистым заболеваниям. Вряд ли в этот центр могла отправиться женщина (хотя и могла, если больная). А в зоне видимости — гигантская промышленная зона. Убогий рабочий поселок, наспех возведенный в сороковые — для работников эвакуированного из Белгорода оловокомбината.

Не было больше сил выдавливать улыбку. Он бродил по киоскам, по местному микрорынку, показывая снимки и задавая одни и те же вопросы. День кончался. Солнышко клонилось над горой. Ненадолго застыло, выжидающе уставившись на Максимова. Где-то далеко, в родном агентстве, сотрудники расползаются по домам, сдержанно хихикая над начальником. Маринка давно вернулась из школы, валяется на диване, задрав в потолок растущие не по дням, а по часам ножки. Не возникло бы проблем через годик-другой по причине этих ножек…

Наконец кудрявая продавщица мороженого, у которой он купил четвертое эскимо, чтобы с ненавистью затолкать его в горло и ощутить себя в высшей степени несчастным (порой помогает), вспомнила изображенную на фото даму. Была такая. Тихая. Если память не подводит — позавчера. Выгрузилась из разрисованного автобуса и побрела по аллейке, помахивая туфлями. Приобрела у нее самый дешевый пломбир, интеллигентно поблагодарила и отправилась «вон по той дорожке».

Указанная тропа недвусмысленно вела к рабочему поселку. Максимов от души поблагодарил, ослабил втершийся в кожу ремень и заковылял в означенном направлении. Он бы тоже с удовольствием снял туфли.

Здешний мир не имел к цивилизованному мегаполису ни малейшего отношения. Последний субботник проводился еще при Сталине. При нем же и дома ремонтировались. Запустение, грязь, колдобины. Еще не вымахала в полный рост трава, способная прикрыть хотя бы часть безобразия. Мусорки под окнами, закопченные сараи напротив каждого барака. Унылые, скособоченные здания в три-четыре этажа теснятся друг к дружке, переплетаются балкончиками, проводами и телевизионными антеннами. Пенсионеры на лавочках, стук домино, пьяницы под заборами… Такое ощущение, что угодил в сороковые годы. Прилично одетые, серьезные мужчины здесь не пользуются расположением. Обратный мир. На скромные вопросы аборигены в лучшем случае пожимали плечами. Пенсионеры подслеповато щурили глазки, всматриваясь в фотографию молодой женщины. Не похмелившиеся хулиганы грубили. Не любили здесь чужих любопытных мужчин. Но лезть с уставом рукопашного боя в чужой монастырь не больно-то хотелось. Приходилось разжимать машинально сжимающийся кулак и молча двигать дальше. Подраться можно и в привычной обстановке. «Вован, а че за фраер такой прилизанный? Может, рыло ему начистить?» — «Вот и я так думаю. Уж больно на мента похож. Бабу ему, видите ли, подавай…»

В обувной мастерской угрюмый чеченец с бородой по ваххабитской моде долго вертел фотографии. А после заявил, что знал одну похожую, но та утонула в прошлом году от передозировки водки, а у этой уши вроде поменьше… В облезлой булочной, соседствующей со складом удобрений, тоскующая в обществе насекомых молодуха громко фыркнула и заявила, что она и сама не хуже, умеет стряпать, даже полы мыть… А девчушки на ветхой лавочке были даже откровеннее: жениться не предлагали — так, время провести. Осталось лишь забросить к чертовой матери все эти бесприютные шатания, пока окрестная шпана не объединила усилия, вызвать сотрудников и учредить круглосуточный пост на конечной остановке. Но в крохотном гастрономе, до потолка набитом продуктами, ему наконец повезло.

— Да это же Лида из шестнадцатого дома! — воскликнула полная продавщица. — Она постоянно ко мне приходит. То одна, то с молодым человеком — скромным таким, хорошим, улыбчивым. То хлебца возьмет полбулки, то кефирчика недорогого… Ей кефирчик обязательно необходим — язва застарелая пошаливает…

Сердце екнуло, и остатки мужского обаяния полезли из Максимова, как тесто из кастрюли. Изящно улыбаясь, он представился последним альтруистом на планете, проводящим время в поисках родственницы прикованного к инвалидной коляске друга. За что и получил долгожданную информацию.

— Да-да, в шестнадцатом доме она проживает, точно, — частила продавщица. — Лидой звать, фамилию не знаю. Месяца четыре проживает в районе, квартиру снимает. У нас тут дешевые квартиры, сами понимаете. Работает вахтером на «оловяшке» — через две ночи на третью… Ах, какая же она грустная, эта Лида. Как посмотрю, так сердце кровью обливается… И со здоровьем у нее не все в порядке. А чего вы хотели? Если не поливать виноград, обязательно вырастет изюм. Восемь лет на зоне оттрубить — это вам не на пикник смотаться! Оттого и язву залечить не может.

— За что это ее? — вздрогнул Максимов.

— А поди пойми, — пожала плечами продавщица. — Знаете, мы с ней однажды, по завершении трудового дня… — работница прилавка заговорщицки подмигнула. — Ну, словом, почему бы двум женщинам чисто по-человечески не напиться? Вот здесь в подсобке и посидели. Красненького попили. Так думаете, я из нее чего-нибудь выпытала? Ни чер-та подобного. Добрая девушка, приличная, ласковая, всем хороша — одно в ней плохо: болтать не любит. Насилу рассказала, что отсидела на зоне в Прибайкалье восемь лет, а теперь живет по системе Станиславского — никому не верит — и ничего доброго от жизни не ждет… Да вы знаете, — отмахнулась продавщица, — я и сама по молодости залетала: осудили за недостачу. Ревизия нагрянула, а директор меня — цап-царап — и на всеобщее обозрение: дескать, вот она, злодейка. А я вообще не помню, чтобы на три тыщи — тех еще, советских! — кого-нибудь обувала. Неопытная была, боялась начальства — а в итоге суд, три зимы, и вперед: наш бесплатный труд — Родине…

Внезапно она осеклась и замолчала. Вытянув шею, глянула в окно. Максимов насторожился. Кто-то прохрустел по крыльцу.

— Тьфу ты, — сплюнула продавщица. — Опять наркоманы проклятые с курса сбились… Вы бы знали, сколько этой шелупони болтается. И где деньги берут? Как зайдут — глаза пустые, руки трясутся — уж не знаю, за какой прилавок прятаться…

Максимов ощутил необъяснимую тревогу. Сердце сжалось. Но при чем здесь наркоманы?

— Слух прошел однажды, будто за гаражами конфискованную коноплю жечь будут, — ворковала продавщица. — Так со всей округи наркоманы проклятые сбегались — подышать. А оказалось, обманула коварная полиция — бурьян подсунула! Вот тут и надо было их хватать — пока не расползлись по своим норам…

— Извините, — перебил Максимов, невольно озираясь на окно. — В шестнадцатом доме, говорите, Лида живет?

— В шестнадцатом, — кивнула продавщица. — Из магазина выйдете, через дорогу и направо — за угол. Помойку пройдете, там еще молодняк кленовый, и второй дом. Первый подъезд. Последний этаж — в смысле, четвертый. А квартиру найдете — рядом с лестницей на чердак…

— Спасибо вам огромное. — Сыщик поспешил откланяться.

Тревога выросла до необъятного, когда он спрыгнул с крыльца и направился через дорогу. Терпеть этот зуд в затылке уже невозможно. Он сделал вид, будто сбился с курса, остановился и начал озираться по сторонам. Вот оно! Черный джип притаился у проезжей части — метрах в семидесяти! Забрался на обочину и как бы ненароком притулился к кустарнику — вдруг не заметят? Да кто ж тебя такого не заметит? Здесь машин похожих нет, а если и въезжают раз в год — то просто адресом ошиблись… Принимать решение следовало быстро, но вот быстро как раз не получалось. Он дошел до середины пустой проезжей части и позволил себе избитый прием — присев на колено, начал шнуровать туфель. Джип не подавал признаков жизни. Окна тонированы, мотор заглушен. Дверцы, правда, с одной стороны приоткрыты, но кто там за дверцами? Атаманша! — прозрел Максимов. Мария Бурковец! Следит за ходом поисков! А вдруг не оплошает сыщик? Найдет Максимов Лиду, а братва тут как тут и сразу скрутит. Ведь кто его знает, этого сыщика, — а вдруг не сразу сообщит, а вдруг решится выяснить, из-за чего суматоха. А то и вовсе не расскажет о находке… А ведь эта мегера не только жесткая, но и умная. Он скрипнул зубами с досады. Не любил Максимов умных противников. Привстав с корточек, он решительно зашагал через дорогу. Варианты крутились, как барабан с последним патроном — пока без выстрела. Поворот. Новый поворот. Он размашисто шагнул за водосточную трубу и совсем расстроился. Не хотелось Максимову отдавать эту женщину малосимпатичным людям. Не последняя же он сволочь — ради жалких баксов гробить человека. В ином месте найдутся баксы — и не столь вонючие. Но ошибка уже совершена, визит Максимова в магазин не остался незамеченным. Потеряют Максимова — продавщица все равно не станет молчать, она не больная на мозги, а если к мозгам еще и ствол приставить… Он пустился вприпрыжку, промчался вдоль барака, прыгнул на крышку погреба и с разгона погрузился в кленовую поросль. Тридцать метров до очередного угла — а вдруг не успеет? Узреют его бегущим — тогда у Бурковец появятся все основания заподозрить сыщика в «непорядочности». А это рисует проблемы не только для него, но и для ближних…

Он с размаха воткнулся в кустарник и скрючился, готовый без труда принять боевую позу. Ни одной рожи в округе — как назло; вся жизнь — бездарная пародия на Голливуд… Он успел как следует затаиться, пригнул голову — в тот момент и вынеслись из-за угла крупногабаритные шкафы — бритые, мясистые, типичная классика жанра. Ломанулись мимо кустов и встали, охваченные странным чувством: а не напарили ли их? Первый бегло врезал лапой по веткам (Максимов закопал голову между ног), второй выразительно выругался.

— Убежал, с-сука…

— А я говорил тебе, Флюс! — взвизгнул первый. — Мутный фраер! Кого Машка предупреждала — глаз с него не спускать?

— Делать-то чего, Лопаха? — неуверенно вопросил второй. — Дальше побежали? А куда тут бежать? Заплутаем в этих гребаных бараках…

— Назад, — доперло до сообразительного. — Этот фраер в магазин заходил — гадом буду, продавщицу раскатал… Пошли, она и нам скажет.

Спотыкаясь, «бойцы» потрюхали обратно. Пять минут в запасе. Совесть резала на куски — подставил человека! Максимов выкатился из кустов, заспешил в обратную сторону. Помойка, молодняк кленовый, второй дом… Из-под первого выбралось какое-то неземное существо с ушами, облепленное репьем, грозно гавкая, швырнулось наперерез. Камень из-под ног — почему бродячие собаки так боятся, когда в них что-то бросают? Первый подъезд, дверь болтается на одной петле — если эту рваную фанеру, обгоревшую с четырех концов, можно назвать дверью… Жилец с мусорным ведром — старый, жилистый, культурный, мусор выносит, а мог ведь из окна вышвырнуть — так и делали в средневековых городах (им и в голову не приходила мысль о централизованном удалении). «Прошу вас, сударь, проходите, пожалуйста», — старость надо уважать даже в безнадежных ситуациях… Взлет на последний этаж — ступени старые, перила из трухи, похабщина на стенах, из которой самое приличное: «Янки — в задницу!»…

С ржавой лестницей на крышу действительно соседствовала единственная дверь. Попрочнее, чем подъездная, но фактически — хилота. Он забарабанил в обшарпанную деревяшку. Времени нет терпеть, пока соизволят открыть — если соизволят. Он ударил плечом, с разбега. Треснул примитивный замок, инерция внесла сыщика в узкую прихожую. Стены в дождевых разводах (крыша насквозь дырявая: зимой — иней с потолка, летом — сырость), косые антресоли, открытая проводка — причина беспощадных пожаров. Молодой человек с перекошенным лицом («хороший, улыбчивый»?), сжимая кухонный нож, выбежал из кухни. Да кто же так сжимает? Сущий дохляк. И одет прилично. Замахнуться не успел — Максимов вывернул запястье; нож со звоном полетел на пол, а молодой человек — носом в стену. Упрямый субъект — вскрикнул от боли, но поднялся, закрыл собой проход. Оприходовать — секунда.

— Уймись, парень, — Максимов сцапал парня за грудки, швырнул в комнату. — Лида где?.. Да не бойся, свой я. Убегать вам надо — люди Бурковец вот-вот придут…

Видно, парень был смекалистый, сообразил, что к чему. Облизал губы, кинулся на кухню к окну.

— Лида!

Из убого обставленной комнаты явилась растерянная женщина. Что-то дрогнуло внутри Максимова. Даже в пожилой женщине больно видеть следы ушедшей красоты. А если немного за тридцать — это боль в квадрате. Она стояла перед ним, ошеломленная, в каком-то наспех натянутом простеньком костюмчике (не успела облачиться в домашнее), прямая, как шест, губы дрожали, глаза в провалах глазных впадин… И не нужно быть врожденным физиономистом, чтобы сообразить: не злодейка…

— Кто вы? — негромко проговорила женщина. У нее был приятный, низкий, узнаваемый голос.

— Говорит, что свой, — растерянно пробормотал парень, отходя от окна.

— Свой, свой, — подтвердил Максимов. — Детективное агентство «Профиль», Максимов Константин, телефон во всех справочниках. Добрый вам совет, уважаемые подпольщики: хватайте все ценное и бегом отсюда! Позднее поговорим…

Полагая, что второго приглашения не понадобится, он расслабился, утер ладонью пот со лба и, чувствуя, как сводит мышцы на внутренней стороне бедер, заковылял на кухню — воды хлебнуть из крана. Хорошо, что удосужился посмотреть в окно. Целая ватага приземистых амбалов вывалилась из кустов и сделала остановку посреди пустыря. Братки вертели головами, крепко цапаясь. Кто-то выстрелил пальцем в правильном направлении. Он же и кинулся первым, энергично работая локтями…

Все текущее и будущее сжалось в эти несчастные полминуты. Ругаясь нехорошими словами, Максимов вытолкал невольных подопечных на лестничную площадку. Женщина затравленно вертела головой. Парень злобно сжимал кулаки (изрядно костлявые).

— По крыше уходите, — выплюнул Максимов. — На торец, а там перескочите на соседний барак, перебежите крышу, и по пожарной лестнице… Дуй, парень, видишь, открыто…

Молодой человек довольно неуклюже карабкался на верхотуру, отбросил хлипкую крышку люка. Подал руку.

— Господи, спасибо вам… — начала, но не закончила женщина. Он схватил ее под мышки, горячую, легкую, как пушинку, взгромоздил на болтающиеся перекладины. Она вцепилась в лестницу, поднялась на три ступени, отворачиваясь от колотящей по лицу сумочки. Парень сцапал ее за запястье, втащил на чердак. Максимов прыгал от нетерпения. Едва освободилась лестница, он схватил ее обеими руками, напрягся, расшатал и, кряхтя от натуги, выдрал из раскрошенной стены вместе с ржавыми консолями. Липкий пот заливал лицо. Дышалось с перебоями. Где-то в районе второго этажа уже топали молодчики. Стенания врожденной чистоплотности роли не играли. Максимов опустился на грязный пол — в позу наиболее уместную — и обнял голову руками. Ему и впрямь делалось дурно…

Кто-то шагнул через него, пнув по приоткрытой двери. Другой схватил за шиворот, грубо перевернул.

— Ты че, козел, тут разлегся? Баба где?

— Не знаю… — выпуская пену, булькнул Максимов. Глаза сами собой закатывались, он не прилагал к тому стараний. — Выследил ее, мужики, гадом буду, выследил… С ней абрек какой-то… По башке как дал кастетом…

— Ты в натуре козел! — зарычал амбал, швыряя Максимова на порог. Было больно, но сыщик решил потерпеть. Искусство требует жертв.

В принципе, возня бандитов, безуспешно пытающихся зацепить лестницу консолями за края люка, была зрелищем забавным. Парням пока не приходило в голову, что есть способ лучше. С трудом приделав разболтанную конструкцию, самый легкий попытался покорить чердак. Он долез ровно до середины — затем лестница решила, что хватит уже покорителей, из заржавевшей скобы выскочил болт, и все железо заодно со смельчаком рухнуло на головы молодчиков. Такой ненормативной «вавилонщины» Максимов еще никогда не слышал. От сопротивления дьявольскому хохоту свело живот.

— Блин, пацаны, да что мы делаем? — сообразил не самый безнадежный. — Херней страдаем, а эта мразь с трахалем по крышам уйдут!

Матерясь и отчаянно толкаясь, братва загремела по лестнице. Максимов резво вскочил на ноги. Смываться надо по-любому, независимо от итогов «спецоперации». Разбор полетов состоится при любом исходе, а голова у «тети Маши» работает исправно — легко сообразит, кто тут сыщик-вредитель.

Хорошо бы в момент познания истины находиться подальше.

Кляня себя за целый ряд непростительных ошибок, он бросился за бандитами…

Приказа бить и пытать пока не поступало. Он выбежал из дома, никем не задержанный, с нехорошим предчувствием — обязательно что-то случится, обязательно что-то случится… Не ходит беда одна. Она всегда ходит с товаркой.

Отбежав в глубину двора, он стал свидетелем отвратительной сцены. Имелся слабый шанс, что беглецы успеют проскочить. А уж потом головы «погонщиков» заработают как надо. Но все надежды рухнули. Слишком долго эти двое выбирались с чердака на крышу. Кто-то из братков уже карабкался по пожарной лестнице. Остальные в растерянности мялись, не догадываясь, что надо окружать соседний барак. Кулаки невольно сжались — уж очень беззащитно смотрелись эти двое. Не самое удобное место для проведения кросса — крыша. Обломки шифера трещали под ногами. Женщина оступилась, заскользила вниз, закричав от страха. Зеваки из числа местных (откуда повылазили?) возбужденно загалдели. Кто-то завопил: все — капец, отбегалась… Мужчина сделал прыжок, выпал на наклонную, словно лыжник, тормозящий двумя ногами, сцапал женщину за плечо, другой рукой ухватился за раму чердачного оконца. На коленях миновали опасную поверхность. Поднялись, бросились дальше. Братва — ну надо же быть такой тупой! — по-прежнему пялилась в небо. Самый прыткий уже вскарабкался на крышу — отклячив зад, цепляясь за огрызки шифера, подтянулся, победно взвизгнул, устремился за беглецами. Мечущиеся внизу доставали стволы. Возмущенно завопила пожилая женщина. И самое противное, что от содействия Максимова ничего бы ровным счетом не изменилось. Мужчина с женщиной приближались к торцу. До соседнего барака промежуток маленький, ширина бездны метра полтора, перепрыгнуть — плевое дело. Он видел, как энергично оттолкнулась от карниза женщина. Ахнула крыша соседнего здания, дрожь пробежала по антенне общего пользования — женщина вскрикнула от боли, заработала руками… Мужчина не успел переобуться — выскочил из квартиры в домашних шлепанцах. Толчка не получилось. Он споткнулся, потерял равновесие. Мелькнуло лицо, перекошенное ужасом. Он даже не прыгнул — рухнул на колено, пробил дощатый буртик, протянутый вдоль карниза, и завалился головой в бездну!

Зеваки ахнули. Растопырив конечности, тело сделало оборот, врезалось в стену, как-то враз обмякло и, словно мешок, шмякнулось на ощетинившийся арматурой огрызок бетонной плиты. Откуда он здесь, этот огрызок?.. Братва ломанулась посмотреть, загалдела. Максимов рвался через кусты, огибая бараки…

Мужчина не подавал признаков жизни. С пробитым черепом и надвое разломанным позвоночником трудно подавать какие-либо признаки.

— Са-а-а-ашааа!!! — взмыло яростно над бараками. Сколько боли в этом крике — он подумал, что она сейчас разожмет ручонки и бросится вниз. Так и сделала бы, не будь умной — очень кстати сообразила, что покойника не вернуть даже собственной гибелью. И дела еще остались на этом свете. Она поставила ногу на отчаянно прогибающийся бурт, легкое тельце взмыло по покатой плоскости, и в следующее мгновение уже неслась по крыше, шлепая китайскими тапочками.

А братва опять копалась. Угодив в щекотливую ситуацию, обретя ненужный труп, мордовороты растерялись. Сами по себе не мыслители, а тут еще вселенское западло — секунд пятнадцать прошло, пока кто-то не выкрикнул, что «хрен с ним, со жмуром, бабу ловить надо». Прозрев, бандюганы побежали в обход барака.

Прямолинейно мыслили парни. Никому из них не пришло в голову, что беглянка может воспользоваться чем-то другим, помимо пожарной лестницы. Разумеется, спуститься по лестнице она бы не успела. Но так тонко вычислить траекторию бандитов! Максимов наблюдал с безопасного расстояния, как, грузно топая, четверо ублюдков свернули за угол, взяли под контроль пожарную лестницу и задрали в небо тупые морды. В этот самый миг худенькая фигурка выскользнула из подъезда! Обвела вокруг пальца! Быстро глянув по сторонам, перехватила сумочку, зажав ремешок в кулачке, и помчалась через заскорузлые тополя к выстроившимся в ряд сараюшкам. Какой-то придурок из местных — лупоглазый недоросль с признаками устойчивой дебильности на физиономии — громко гоготал, стреляя в бегущую пальцем:

— Вот она!!!

Но это уже не играло роли. Женщина втиснулась в щель между сараями и пропала, оставив после себя только образ. Максимов спохватился — а куда бежать? Открытое пространство. Люди репы чешут. Придурок надрывается. В обход за гаражи? Проклиная свое запоздалое включение (чем он лучше тупой братвы?), Максимов попятился и рванул через тернии к терниям…

До наступления темноты, как по минному полю, он бродил по рабочему поселку. Риск нарваться на параллельно рыщущую братву был колоссален. Но нарвался только на двух неприкаянных хулиганов, ищущих приключений после совместного распития. Приключений они огребли лопатой — причем отнюдь не фигурально. Очень кстати под руку попались, дали выпустить пар. Наиболее задиристого Максимов, кипя от бешенства, усадил на частокол и так даванул на «клизму», что у того глаза брызнули. Второго закопал под сарай и как следует отпинал по заднице. А потом схватил кем-то брошенную ржавую лопату и гнал их, осатанев от ярости, пока дыхалка работала. На заряд бодрости эта разминка почти не повлияла. Быстро скиснув, он прекратил поиски, выбрался на конечную к Заводской и какое-то время мыкался по киоскам. Почуяв плавающий по округе характерный запах, отыскал его источник — скромную забегаловку с нескромным названием «Плакучая ива» — забрался в угол и в тоске дремучей выпил три стопарика водки. Контингент в заведении обосновался тот еще, но Максимова не трогали: уж больно отчетливо на угрюмой физиономии читалось: не подходи — убью! Когда совсем стало тошно, он выбрался на улицу, забился в «пазик», следующий до центра, и обратился в ядовитый угрюмый гриб.

Остаток вечера он просидел в веселом баре на центральной улице. Душа решила — чего пить, того не миновать. Гудело раскатистое техно, феерический свет носился по стенам. Максимов восседал за стойкой бара, бессмысленно таращась на расписную бутылочную витрину, и поглощал виски микроскопическими дозами. Длинноногие путаны тянулись к нему, как ходоки к Ленину. Он посылал их, не удостаивая даже поворотом головы. У одной из ночных бабочек оказался, впрочем, приятный мелодичный голос. Он скосил глаза, обнаружив на соседнем табурете аккуратные ножки, заделанные в опрятную «сеточку». У обладательницы сексуальных колготок было симпатичное удлиненное личико и целая бездна умопомрачительных достоинств, на которые Максимов сегодня плевал с высокой колокольни.

— Дама ждет, кларнет играет, — тонко намекнула путана.

— Клиент хранит целомудренное молчание, — хмыкнул Максимов.

— Нет желания? — посочувствовала девушка.

— Извини, — вздохнул сыщик. — Чудовищное настроение. Если хочешь, выпивкой побалую, а на серьезные отношения я сегодня не герой.

— Ушел на базу, — посочувствовала девушка. — А хочешь, я тебе абонемент устрою?

— Абонемент? — удивился сыщик. — А ты у нас в филармонии подрабатываешь? На скрипке скрипишь?

Путана звонко засмеялась, зажмурив от удовольствия глаза.

— Ты смешной, как ребенок. Вообще-то я работаю в музыкальной школе — преподаю по классу фортепиано. Но не в этом дело. Абонемент на услуги иного рода. Бразильская мода — неужели не слышал? Покупаешь месячный абонемент — скажем, четыре свидания в месяц, как тебе удобно, хоть тридцать — получая в итоге тридцатипроцентную скидку. Приходишь — а я тебя уже жду. Никакого обмана.

«А почему бы и нет? — тоскливо подумал Максимов. — Шут с ним, с абонементом…»

— Пошли. — Он залпом осушил стопку, бросил бармену сиреневую купюру и угрюмо повернулся к девушке. Путана забеспокоилась — от взгляда представительного, но мятого мужчины веяло неприятностями.

— Пошли, — неуверенно сказала она. — У тебя, похоже, глубокая личная драма?

— Есть немного, — согласился Максимов. — По моей вине сегодня погиб человек. Вероятно, неплохой.

— Оттого и напиваешься старательно… — Девчушка нахмурилась, обнаружив ломаную морщинку поперек лба. Оценивающие глазки пытали Максимова и с тревогой, и с сожалением. — Не пойду я с тобой, парень, — приняла непростое решение путана. — Ну тебя на фиг. Ты в зеркало-то посмотрись. Знаешь, что? Приходи в любой день, когда настроение поднимется и люди перестанут умирать по твоей вине. Спроси Дарью Игоревну. Развлечемся. И подумай хорошенько насчет абонемента, договорились?

Не брала его сегодня гремучая смесь водки с виски. Злость трясла, как эпилептика. На подходе к дому он обнаружил в кармане пустую сигаретную пачку и отправился в обход двора — к киоску на торце дома. Благодаря этому нехитрому маневру и засек за углом квадратный джип без огней, а на детской площадке — двух неспящих, имеющих, очевидно, некоторое отношение к джипу. Бросаться в бега при наличии в доме родной дочери — не совсем благородное занятие (а Маринка сидела в квартире — он звонил ей минутами ранее). Помявшись и не придумав ничего умного, Максимов сжал кулаки в карманах и, небрежно раскачиваясь, направился к подъезду. Двое на площадке того и ждали — снялись с качелей, пустились наперерез.

— А ну, постой-ка, фраерок, — без особой дипломатии начал первый.

Второй попридержал Максимова за рукав и угрожающе бросил:

— Ты не понял?

— Бестолковый я, — объяснил Максимов. — В одно ухо влетает, в другое вылетает. Сигареты кончились, ребята? Или огонек не высекается?

— Ты нам башню не крути, — рявкнул бычок. — Тебя какого хрена наняли? Груши околачивать? Нашел бабу?

— Так я вроде нашел… — сжав до боли зубы, процедил Максимов. — Кто же виноват, ребята, что вы мало каши едите? И с мозгами у вас пугающий дефицит.

— Ах ты, сука… — оскорбились хором братки. По всей видимости, приказа миндальничать от прямой работодательницы они не получали. Чем и пользовались — в силу врожденного слабоумия. Оба практически одномоментно схватили Максимова за шиворот. Завершать этот вечер отрывом от земли в планы не входило — он ударил обоими локтями — и если первый как-то смог среагировать, подался назад, то второму досталось серьезно — пораженный в напичканный салом живот мордоворот сложился, издал что-то схожее с блеянием ягненка. Первый отправил руку за пазуху — не надеясь на успех рукопашного боя Максимов ударил в челюсть без базара, амбала встряхнуло — как будто током пробило. Но падать он не собирался, самолюбие взыграло — махнул рукой с кастетом, скользящим ударом зацепив голову. Объятый бешенством, Максимов сцапал бандюгана за горло — хватило размаха пальцев, чтобы тот захрипел и задергался. И почему я не киллер? — промелькнула диковатая мысль. — Почему не убиваю? У всякого уважающего себя душегуба имеется перчатка с двумя металлическими лезвиями, вшитыми вдоль большого и указательного пальцев. Сжимаешь элементарно горло — и больше нет вопросов…

Он мог бы задушить эту мразь одним напрягом. Но надо ли? Уступишь соблазну — потом всю жизнь каяться. Схватил кашляющего братка за грудки и потащил к мусорным контейнерам, чьи узнаваемые квадраты освещала матовая лампа над подъездом. Дерьмо обязано плавать в канализации, а если трудно его туда загнать, сойдет и мусорка…

Подмога к неприятелю подскочила очень не вовремя. Хлопнули дверцы джипа, и новая нечисть полезла из табакерки. Сразу трое, мерзкий звук взводимого затвора, от которого пропадает всякое желание махать руками. Третьей, впрочем, оказалась женщина — большое успокоение. Максимов в сердцах отшвырнул созревшее для контейнера дерьмо — не дали завершить дело! — и сразу почувствовал, как улетает хмельная удаль из головы. Бандит споткнулся о бетонный наплыв, возвышающий помойку, и зарылся носом в картонную коробку.

— Что ж ты делаешь, падла? — посетовал новый претендент.

— Кончать его надо, — проворчал коллега. — Толку от этой ищейки все равно хрен…

Не самая лучшая мысль, сообразил сыщик. А толк — это смотря с какой стороны посмотреть…

— Отставить, идиоты! — рявкнула «клиентка», отталкивая клеврета и подходя вплотную. Глаза всесильной коммерсантки горели голубым пламенем. Максимов не нашелся, что сказать. Обычное «здрасьте» или пошлая шуточка не сошли бы за юмор, а выражать признательность за то, что не убили сразу, — бред собачий.

Такое ощущение, будто бы эта тигрица обнюхивала сыщика — уж больно выразительно водила носом. Он тоже машинально принюхался. Приятно пахнет, зараза! Изысканно и тонко. Но что-то примешано к запаху — ненужная субстанция, сводящая изящный букет к аромату какой-то пошлой «Красной Москвы». Не страх ли?

— Резвимся, Константин Андреевич? — зловеще вопросила г-жа Бурковец. — А дело, между прочим, стоит на месте. И время не спеша уходит…

— У вас серьезные проблемы, Мария Леонидовна? — учтиво спросил Максимов.

— А вам какое дело? — рыкнула атаманша. Компетентность сыщика по части имени-отчества ее немного покоробила.

— Признайтесь, Мария Леонидовна, что случилось десять лет назад? Или двенадцать? Или восемь? Почему жалкая рахитичная особа внушает ужас не только падшему запойному фотографу, но и упитанному коммерсанту и такой влиятельной независимой персоне, как вы?

— Послушайте, а для чего я вас наняла? — сменила тон женщина. Новые нотки в разговоре Максимову крайне не понравились. Холодная ненависть плеснула из глаз, заставив прикусить язык. — У вас осталось два дня, Константин Андреевич, — процедила женщина. — И ровно три ночи. Оцените наше благорасположение — мы не хватаем в заложники вашу дочь, не шантажируем прочими близкими, прощаем вам очередную дерзкую выходку — а все лишь потому, что считаем плодотворный труд занятием свободным и добровольным. Сорок тысяч долларов, Константин Андреевич. И последнее предупреждение — поменьше пить, побольше работать и стараться не водить нас за нос. Ваше поведение на последнем этаже известного дома под чердачной лестницей позволяет заподозрить вас в злонамеренности, но мы решили временно эту тему не развивать — к обоюдной, так сказать, выгоде. Понимаете намек?.. В машину, идиоты! — рявкнула женщина, оборачиваясь к побитым браткам. Те как раз со скрипом принимали вертикаль. — А ваше бытие, Константин Андреевич, с данного часа находится под пристальным вниманием, не обольщайтесь. Работайте. Неужели трудно понять, что, выполнив заказ, вы убьете сразу двух зайцев?

— Папахен… — свалилась ему на шею дышащая, как загнанный бегун, Маринка. — Я все видела с балкона… Ловко ты им врезал… Но я не слышала, что тебе эта тетка говорила… Очень серьезные неприятности, да, папахен?

— Серьезные, Мариш… — Максимов гладил по спине родное существо, ощущая, как отпускает напряжение и домашнее тепло приводит в норму. — Хотя и не совсем трагичные, обычная конфликтная ситуация на производстве… Подожди-ка, Мариш, дай крючок наброшу…

— Ты запираешься на все четырнадцать запоров, папахен, — проницательно заметила Маринка. — Не такая уж обычная ситуация. Обычно ты справляешься с двумя…

— А чем черт не шутит? — Отшучиваться не хотелось, он и не стал. — Давай проявим бдительность, Мариш, хуже нам не будет. Запираемся, к окошкам не подходим, на балконе не курим… И в школу завтра не пойдешь. Будешь валяться на диване и заниматься любимым делом — доставать языком кончик носа.

— Действительно, — задумалась Маринка. — Чего мне делать в этой противной школе? Все тройки за год уже выставили, уроки — сплошная формалистика… Заметано, пап. В храм знаний — ни ногой. Ты знаешь, что от тебя выхлоп невкусный? Нашел приключений на свою голову. Опять водку с импортной бормотухой мешал?

Тошнило, конечно, не по-детски. Народная медицина бессильна. Последнее испытанное средство — палец в рот, и вперед… Полночи ворочался, скрипя скелетом. Не пора ли менять страну проживания на более подходящую? Но где она — подходящая? В каждой стране — свои заборы непонимания и эвересты глупостей. В России — дураки и дороги, причем с дорогами еще можно справиться, в Америке — президент и всеобщая безграмотность (Сербию ищем в Африке, Украину в Австралии), во Франции — арабы и сексменьшинства (в старом добром Булонском лесу, по свидетельству одного знакомого, не осталось ни одной проститутки — геи под каждым кустом! Приличному мужчине появляться опасно). В Коста-Рике… Не пора ли, кстати, в Коста-Рику?

Традиционное отечественное свинство не могло не доканывать. Вранье, что человек привыкает. К чудовищной несправедливости привыкнуть невозможно. Почему он так болезненно реагирует на несправедливость? Пьяный гаишник развернулся поперек дороги. Повредил машину, сбил пешехода. Суд, разбор, судебные приставы. Реакция начальника ГУВД просто умиляет. «Служба судебных приставов пытается парализовать деятельность полиции. Развели бездельников — семьсот приставов в городе, и непонятно чем занимаются! В выплатах отказать!» Про уголовное дело лучше и не заикаться. Мог бы сразу добавить, что виновник аварии — троюродный брат жены, и сажать его в тюрьму — как-то не по-семейному. Нехорошо это. Огромная все-таки разница между человеком и чиновником!.. Скандал недавний с привлечением специалистов по правам человека. Тряхнули в кои-то веки цыганских баронов — и давно пора, город от наркоты задыхается, а эти нелюди особняков понастроили, как будто не в сибирском городе живут, а где-то в пригороде Лозанны. Интервью с функционеркой правозащитной организации «Ассоль» — визгливой дамой с чудовищным акцентом. Трясется от возмущения. Готова защищать кого угодно — цыган, чеченцев, азербайджанцев, папуасов — но только не русских! Патологическая ненависть у них ко всему имперскому. Оставьте в покое несчастных цыган! Забитая нация! Подумаешь, преступление — вязанка конопли, корзинка маковой соломки… И ружья у них с холостыми патронами (сама, что ли, проверяла?)… А сколько случаев, вообще не поддающихся учету, ни в каких СМИ не фигурирующих! Степан Кулек, беспробудный алкаш и наркоман широкого профиля, дважды судимый и однажды сидевший (тетка — судья из народных, но влияния не хватило — постарался племянничек), стряс в переулке с проходящей девочки серьги, кошелек и мобильник. Серьги девочка сама сняла и правильно сделала: Степана ломало со страшной силой — он бы эти серьги в ларек вместе с ушами приволок. В кошельке хватило на пол-литра. Попивая водку, как иные — пиво, Кулек пригребся к ларечнице и отдал обе серьги и мобильник за пятьсот (не из сушеного дерьма серьги были — из золота). Дошло, что мало, через полчаса, как водка кончилась. Вернулся Степа, начал требовать еще пятьсот. Ларечница, девушка ушлая, не первый год скупает, Кульку объяснила, куда идти со своими претензиями. Степан обиделся и на всю улицу повествовать начал, кто она такая и как протекает ее интимная жизнь. Девушка обиделась, подняла банку из-под «Нескафе», куда нужду справляла (до дома далеко, а в платный туалет платить замаешься), из ларька вышла и Кулька окатила. Степа расстроился, достал китайскую выкидуху и девушку прирезал. А поскольку орал он долго, жильцы из ближайших домов полицию успели вызвать. Та приехала и Степу повязала. Потом обследовала не спеша ларек, а по окончании — вызвала хозяина. Теперь тот ищет новую продавщицу, товар пропавший списал. А скупленное покойной не стали пэдээсники предъявлять операм, хотя и могли, если вдуматься, десятку-другому пострадавших награбленное вернуть. А смысл? Покойная, если и расскажет, у кого покупала, то не здесь. А вылезла история благодаря тому, что водила патруля, в силу некоторой порядочности, в шмоне не участвовал, а за бутылочкой признался соседям, с какой шпаной приходится работать…

И такая дребедень — до самого утра. А на рассвете ему привиделся падающий с крыши парень, и сон как рукой сняло. Формально не было убийства. Мужчина сам упал. Оттого и противно на душе. Полицию, надежно прикормленную госпожой Бурковец, не раскочегарить. Кто из жителей поселка даст нормальные показания? Кто запомнил номер джипа? Придурок, тычущий пальцем в беглянку?..

Четверг, 27 мая. Офис агентства «Профиль»

Когда сотрудники агентства все вместе, с шумом и прибаутками, завалились в офис, была одна минута десятого. Олежка комментировал бесподобную игру нашей сборной по футболу. Вернер размышлял, существует ли загробная половая жизнь. Екатерина восхищалась соседями, установившими на ребенка сигнализацию и значительно упростившими свою тяжелую жизнь. Взорам вошедших в кабинет предстала незабываемая картина. Начальник восседал за рабочим столом — монументальный, как скала. Во взоре — безразмерная тяжесть директора гигантского оборонительного предприятия. И такая же глубина ответственности. Голова набычена, пальцы постукивают по столу.

— Мы не опоздали, — быстро сказал Олежка.

— Неплохо смотришься, командир, — сглотнул Вернер.

— Сколько раз я говорила, что над головой руководителя должен висеть портрет! — воскликнула Екатерина. — Президента, генсека, Дзержинского, господа бога. Любимой свинки, наконец!.. Представляете, как бы выгодно они сейчас оттеняли друг друга! Давай закажем, Костик?

— А какой он из себя — господь бог? — озадачился Олежка.

— В этом деле главное не перегнуть, — мудро предостерег Вернер. — И не забыть, какая религия и строй у нас на данный момент господствующие. Отец реальную историю рассказывал. Он учился в 54-м в Иркутском университете имени Жданова (который, к слову, не подозревал о существовании такого города). Сообщают сверху: сняли Маленкова. Ректор звонит завхозше: «Беги ко мне, снимай Егора, вешай Хрущева!» — «Да там их полный запасник, — отвечает завхозша, — я ж не помню, как он выглядит…» — «А лысый такой», — вспоминает ректор. Ну, та, недолго думая, сдувает пыль, приносит, вешает. А люди ходят и удивляются, чего это у ректора Берия висит… Обошлось, правда, строгим выговором — добрым Никита был…

Максимов молчал. Каменная поза руководителя, похоже, народ не впечатлила. Понимал народ, что начальник хоть и злой, а в глубине души все равно добрый. Екатерина расположилась делать маникюр — из французской косметики, сваренной вьетнамцами в Кузбассе; Олежка втиснулся за компьютер.

— Между прочим, я выполнил твое задание, Константин Андреевич, — радостно сообщил Вернер.

— Какое? — сухо поинтересовался Максимов.

— Последнее, — удивился Вернер.

— О чем? — Максимов тут же пожалел о вопросе, поскольку вся компания отложила свои занятия и с неподдельным изумлением выставилась на начальника.

— Бывает, — почесал затылок Вернер. — Хотя и не скажу, что это как-то согласуется с поведением вменяемого человека. Дело было так, Константин Андреевич. Ты позвонил мне вчера домой в одиннадцатом часу вечера. Голосок у тебя был, прямо сказать… неважный. Но я не обратил внимания, поскольку ты отвлек меня… от одного важного мероприятия. А просил ты меня по моим полицейским каналам пробить труп, образовавшийся вчера же вечером на улице Пролетной — в поселке за оловокомбинатом. Парень свалился с крыши. Не припоминаешь?

— Закусывать надо, — пробормотала Екатерина.

Максимов погрузился в раздумья. В одиннадцатом часу вечера, осатанев от нервотрепки и тщетных поисков, раздавленный физическими упражнениями и фальшивой водкой, потребленной в «Плакучей иве», он трясся в маршрутном автобусе. Неужели позвонил Вернеру? А почему бы нет? Разумный и трезвый поступок. У Вернера устойчивые связи с одной суровой куколкой в погонах. Не с ней ли проводил он вчера свое важное «мероприятие»?

— Каковы же успехи? — хмуро спросил Максимов.

— Кому-то несказанно повезло, — подбоченился Вернер. — Для получения информации хватило одного телефонного звонка.

«С ней», — подумал Максимов.

— Погибший молодой человек — Березин Александр Иванович. Тридцать лет. Прописан по адресу: вторая Трикотажная улица, дом 16, квартира 294. Длинная «кишка» за клубом Чехова. Работал старшим программистом в компании «Промэкс». Компания занимается офисным оборудованием. С пятнадцатого числа г-н Березин числился в законном очередном отпуске, который по непонятным причинам передвинул с июля на май. Руководство не возражало. Покойный не женат, пользуется заслуженным авторитетом в коллективе. Парень, судя по всему, неплохой. Начальство расстроено.

Максимов подавленно помалкивал.

— А ты не хочешь рассказать, куда тебя носила нелегкая? — осторожно осведомилась Екатерина. — Последняя информация о твоих перемещениях датируется вчерашним утром — когда ты отправился в Центральный парк ловить автобус с рекламой «чистящей дряни». Дальнейшая связь с тобой оказалась затрудненной — на каком-то из этапов своей кропотливой сыщицкой деятельности ты выпал из сети.

Максимов решился. Рисковать головами сотрудников он предпочитал за реальные деньги, а не задаром.

— Слушайте меня внимательно, — процедил он. — И не вздумайте переспрашивать, а тем более прекословить.

— Ну, все, — вздохнула Екатерина. — Опять идти в горящую избу…

— Агентство закрывается на ключ, — повысил голос Максимов. — Ключ сдается на пульт, и о его существовании до понедельника забывают ВСЕ. Это вынужденная мера — ради вашей же безопасности. Сами куда-нибудь смойтесь. Разрешаю сидеть дома, но без нужды дверь не открывать. Связь по сотовым — условным сигналом. Все забыли условный сигнал?

— Ничто не забыто, — пробормотал Вернер. — Послушай, командир… а тебе не кажется, что в этом мире все должно соотноситься? Яркие звезды — к холодам, белое вино — к рыбе…

— А закрытое агентство — к уменьшению смертной статистики в нашем городе, — кивнул Максимов. — Ты отлично схватываешь, Вернер.

— И нет другого способа?.. — растерянно посмотрела на свежий маникюр Екатерина (для кого старалась?).

— Есть, — пожал плечами Максимов. — Продолжать сидеть. Можно дверь открыть пошире.

— Бурковец? — спросил догадливый Олежка.

— Вы отлично ловите, ребята, — начал раздражаться Максимов. — До субботы она с меня не слезет. Ухожу на дно. А в субботу произойдет нечто такое, что отмщение частному сыщику станет уже неактуально. В понедельник свидимся. Проваливайте.

Заспанная дочь с изумлением наблюдала, как отец запихивает в чемодан какие-то совершенно ей не нужные тряпки, бросает в пакет яблоки, отсчитывает от увесистой пачки мелкие купюры. Щедрый какой.

— Одевайся, — приказал Максимов. — Можешь зубы почистить.

— А мое мнение роли не играет? — на всякий случай уточнила Маринка.

— Ни малейшего. Едешь к бабушке в деревню на четыре дня. Там сейчас хорошо, травка зеленеет, коровы мычат, гуси крякают.

— Сам ты крякаешь, — подумав, сообщила Маринка. — А ты уверен, что дома было бы хуже?

— Дома лучше, — тяжело вздохнул Максимов. — Но опасно.

Он заказал по телефону такси, попросил водителя подняться (желательно с монтировкой), а затем сопроводить до машины. Визуально злодеи на джипах не просматривались (могли и без джипа подгрести), но за двойную плату он все же попросил шофера поплутать по городу и, лишь убедившись, что «хвоста» наверняка нет, приказал гнать на автовокзал…

— Ты уж поосторожнее, папахен, — обреченно молвила Маринка, влезая в автобус. Прилипла к окну, сплющила нос и смотрела на него, блестя слезинками, пока автобус не тронулся и не исчез за поворотом…

Тоска опять прилипла — беспросветная. Добравшись до дому, он почувствовал сверлящий спину взгляд. И жуткий страх за собственную шкуру. А почему бы нет? Родных и близких спровадил, можно о себе побояться. Не самый мудрый шаг — демонстративно показывать, что ты ничего не делаешь. Максимов предпочел не оборачиваться. Остановившись напротив подъезда, он вынул из кармана блокнот, карандаш, сделал вид, будто что-то вычеркивает. Постоял с глубокомысленным видом, созерцая голубое небо, с чистой душой вошел в подъезд и помчался на свой этаж…

Уровень в литровой бутылке «Русского размера» упорно не желал падать. Он выпил через не хочу три стопки, а четвертая не пошла. Никак. Пропускать четвертую и начинать сразу с пятой — не получалось. Крепко выругавшись, он закупорил сосуд, отнес в холодильник и развалился на диване. Но жестким оказался сегодня диван. Пружины давили. Совершенствуясь в практике сквернословия (один дома — красота), он отправился на кухню, заварил убойный кофе и сел размышлять. За два часа, проведенных в квартире, он ни разу не слышал, чтобы сработал телефон или позвонили в дверь. Молчал и сотовый. Но за окном, безусловно, присутствовал наблюдатель — он чувствовал (а шизофренией обзаводиться рановато). В этом было что-то странное. Одно из двух — либо Маша Бурковец обзавелась терпением, либо ее бойцы даром времени не теряют…

Случись в этот час через кухню пробежать горилле, Максимов бы не заметил. На третьей кружке израненное самолюбие отвесило хлесткую затрещину. Он собрал все необходимое — деньги, сотовый, документы — облачился в невзрачную одежду и выглянул на площадку. В окрестностях квартиры никого не было. Дефилировать у братвы на виду — это брать на себя дополнительную ответственность. Поэтому он спустился до первого этажа, минутку постоял, припоминая расположение окон, и постучался в обитую дерматином дверь.

Отворила старушка, которой он частенько помогал поднимать сумки (восемь ступеней — не замаешься).

— Костя? — обрадовалась пенсионерка. — А я-то думаю, кто мне холодильник отодвинет? Представляешь, пенсия лежала в конверте, за очками потянулась и уронила конверт за холодильник…

— Заметано, Тамара Леопольдовна, — кивнул Максимов. — У вас же окна на торец выходят?

— Туда, туда, — закивала старушка. — И веселые ребятки под окном растут — я их прямо с подоконника поливаю…

— И решеток нет?

— На мою-то пенсию, милый? — развела руками старушка. — Да и зачем мне эти окаянные решетки? Вдруг пожар? Как выпрыгивать буду? А ты чего спрашиваешь-то?

— Да из дома выйти хочу, — туманно объяснил Максимов. — А дверьми уже надоело. Ведите, Тамара Леопольдовна, к вашему заветному конверту…

Осторожно, стараясь не попрать распустившихся «веселых ребяток», он перелез на улицу, шмыгнул в кусты и оказался на боковой аллейке, обрамленной акацией. Листочки уже выглянули из почек, создавая неплохую маскировку. Перед домом на окрашенной в полную цветовую гамму лавочке сидел широкоплечий господин и считал пролетающих ворон. На обратной стороне дома (а вдруг Максимов с парашютом выпрыгнет?) обретался довольно похожий, лениво щурился на солнышке и мурлыкал песенку. Все верно: даже пень в весенний день… Вернув на место растревоженную листву, Максимов на цыпочках покинул двор и отправился на поиски быстроногого такси.

В три часа пополудни он выгрузился за оловокомбинатом и окольными путями, минуя сточные канавы, мусорные пустыри, приблизился к рабочему поселку. На улицу Пролетную (очень верно характеризующую жизненный уровень аборигенов) в этот день он вошел с обратной стороны. Нельзя сказать, что в этих клоаках чужак сошел бы за своего, но легкая небритость и потертые штаны придавали толику уверенности. Попыхивая сигаретой, Максимов дважды обошел нужное строение (затрепанный барбос на бетонной плите с любопытством вынюхивал пятно крови). Подошел к подъезду и попытался разговорить угрюмого алкаша, погруженного в летаргический сон. Но алкаш умел разговаривать только после пол-литра. Бежать в магазин, поить человека, ожидая нужной реакции, было хлопотно. Максимов поднялся на четвертый этаж, осмотрел фанерные двери, лестницу, наброшенную на люк и уже не предназначенную для подъема. Квартира шестнадцать заперта на ключ. На стук никто не отзывался. И это соответствовало лишь одному условию: появились хозяева, у которых Лида Запольская снимала жилье, и закрыли брошенную квартиру. Менты бы опечатали.

Искать хозяйку? А что она добавит к вышесказанному? Поведает, куда бежала Лида?

Для очистки совести он побарабанил в двери. В пятнадцатой квартире отдалось «горное» эхо. В тринадцатой отправили конкретно, и вряд ли стоило повторяться. Четырнадцатая скрипела тапками, выражаясь немного культурнее, но дверь открыть не пожелала — дураков здесь нет, пускать на порог незнакомцев не в русле традиций, ищите их в другом месте (в смысле, дураков), вчера вот хулиганы лестницы людей лишили… А о соседке напротив квартира ничего сказать не может — жила и жила себе, с людьми здоровалась, хулиганов обходила. На работе, наверное, работает, где ей еще быть?

Щель в сараях, куда провалилась беглянка, он запомнил отчетливо. Протиснулся, наблюдая за местными бабушками (а местные бабушки охотно наблюдали за ним), перебрался через разломанный штакетник и обнаружил себя в узком переулке. Грязь по самые уши, органика лепешками… Сожалея об отсутствии снегоступов, он стоически выдержал дорогу и попал в открытый дворик, перегороженный опорой электрического столба. Двери двух хибар, белье на раскоряченных штырях. Стайка детишек с необычным разрезом глаз носилась вокруг штырей, лапая рваные простыни чумазыми ладошками. Не китайцы, не вьетнамцы. Хотя чему тут удивляться? Челноки из Монголии привозят детей «посмотреть Россию» и оставляют на довольствии родни — смотреть дальше. От таких свидетелей информации не дождешься. А, по всем приметам, именно этой дорогой пробегала Лида Запольская…

— Здравствуйте! — кинулся Максимов ко второй двери, из которой образовался худощавый старец с трубкой.

— И вам не чахнуть, — хмыкнул курильщик. — Заблудились никак? Или бежите от кого?

— Да это не я бегу, дедушка, — кисло улыбнулся Максимов. — Вспомните, пожалуйста — женщина молодая намедни вечером не пробегала?

— А чего бы она тут бегала? — насторожился дед. — Не стадион, чай.

— Неприятности у нее, — вздохнул Максимов. — Сестра моя сводная. Не успел я ее перехватить. Видел, как рванула между сараями, побежал в обход и «уронил»…

— Чего ты уронил? — не понял дед, а сыщик с досадою сообразил, что не всякий пенсионер обязан знать, как на жаргоне сыскарей звучит: потерять объект.

— Чего я только не уронил, — отмахнулся Максимов. — Не видели, значит?

— Не видел. — Дедок старательно окутал себя и собеседника прогорклым дымом и сделал вторую затяжку.

— Экая же девичья память у вас, папа! — воскликнул кто-то в сенях. Появилась девица с распущенными волосами. На широких ладонях гугукал завернутый в простыню младенец. — Здравствуйте, — приветствовала пришельца девица. — Не слушайте вы его, не помнит этот дед ни черта. Он и вас-то через полчаса забудет…

— Ты не очень-то дерзи, Шурка, — закряхтел дедок, — а то вот щас сыму тапок…

— Да ну вас, — фыркнула девица. — Силенок-то на одну затяжку осталось. Таракана не прихлопните. Была вчера женщина, точно — я как раз пеленки Антошкины вешала… Не свались она в колдобину, пробежала бы мимо, а там как раз улица Турбинная. Свалилась, значит, она в колдобину, сидит и плачет. Лохматая такая, испачканная… Подошла я к ней — она совсем в слезы. Напали, дескать, негодяи, изнасиловать хотели, насилу убежала… Пойдем, говорю я ей, в дом, передохнешь. А она и спрашивает: а у вас, мол, выход запасной есть? А как же, говорю — аккурат в огород…

— И что? — нездорово возбудился Максимов.

— А ничего, — блеснула веснушками молодуха. — Посидела молчком, как могла, почистилась, водички попила и почапала — в огород. Еще спросила — а где тут, дескать, жилье можно снять?

Максимов напрягся.

— А вы?

— А у нас-то негде, — пожала плечами молодая мама. — Сами четверо на одних полатях спим. А у соседей вообще прорва… Гостиница тут недалеко в городе, говорю я ей, — «Орбита» называется. Остановок шесть на автобусе. Клоповник, но зато цены низкие.

— А вы откуда знаете? — удивился Максимов.

— Обижаете, мил человек, — обиделась девица. — Не век же я в этих трущобах живу. Общага у меня была на Плехановке, работа на «Северянке». Потом фабрику закрыли, из общежития вытурили, пришлось вот свекрушка любимого потеснить… А в гостинице «Орбита» у нас частенько командировочные селились — оттого и знаю. Я и парням, что час назад приходили, то же самое сказала…

— Стоп! — Куда-то в пятки с треском ухнуло сердце. — Каким еще парням?

— Ты чего, Валюха? — равнодушно затянулся дед. — Каким еще парням?

— Да вы хоть как не помните, папа… — Молодуха перехватила младенца и начала корчить ему рожицы. — Ух, ты, солнышко мое… Приходи-или тут недавно добренькие дя-яденьки, верно? Рассказали, что они из полиции, и все спрашивали, спрашивали… Один такой маленький, щупленький, говорить почти не умеет… А другой — разговорчивый, ласковый, под халат мне все заглядывал — на этого похож, как его… — девица вопросительно уставилась на Максимова. — На Дукалиса из «Ментов» — точно!..

«С чем вас и поздравляем», — холодея, подумал Максимов.

Не стоит описывать его отчаяние. Не маленький, не хлюпик, прекрасно понимал, что бывают и проигрыши. Эра невезения, заслужил. И не убиваться надо, а делать что-то. Другие не сделают. Оставалась, по крайней мере, слабая надежда, что беглянка не отправилась в гостиницу.

От невнятного бесцельного хождения, сильно смахивающего на тыканье мокрым носом в разные углы, он перешел к поиску «точечному». Не впервые. Три кита нормального уголовного дела: сбор информации, анализ информации, использование информации.

С сотового телефона, через «справочное» в мобильном Интернете, он дозвонился до гостиницы «Орбита». Время пока еще рабочее, но на диалог с представителями администрации можно было не рассчитывать. Отозвался хамоватый портье.

— Уголовный розыск, капитан Нахрапов, — сухо представился Максимов. — Скажи-ка мне, любезный, в каком номере проживает некая Запольская Лидия и проживает ли вообще. Худая высокая женщина с русыми волосами. Одета в серое. Да поживее давай.

Развязный тон подействовал. Портье удалился за книгой регистрации. Через три минуты выяснилось, что некая такая-то в гостинице «Орбита» не проживает, но на втором этаже, в номере 203 имеется некая Лидия Запашная, по экстерьеру — просто копия описанной женщины.

— И вселяясь, она, конечно, показала документ, заполнила карточку постояльца, — саркастически подметил Максимов. У портье хватило ума не врать открытым текстом. Понимая, что запросто отроет себе яму, он помялся и тихо сообщил, что понятия не имеет, поскольку вселялась упомянутая мадам в чужую смену, а произойди это при нем, он такого безобразия бы не допустил.

— Хорошо, мы разберемся, — пообещал Максимов. — Надеюсь, вы понимаете, что никто не должен знать об этом разговоре?

Портье рассыпался в уверениях.

Гостиница стала новой западней, и только умение ориентироваться в неприятностях спасло его от провала. В черных жутковатых очках, с папочкой «деловой» конфигурации (весь этот камуфляж он приобрел в каком-то ларьке, где «любой товар — по сто рублей»), он без проблем вошел в гостиницу. Портье беседовал с двумя субъектами. На вошедшего внимания не обратили. Многие тут шляются. Максимов также не стал интересоваться данной компанией, хотя, вглядись он внимательнее в лица посетителей, мог бы сделать выводы. Но он имел слишком занятой вид, чтобы рыскать глазами по каким-то субъектам. На втором этаже был недлинный коридор с традиционным фикусом. Счет номеров шел слева, от головы состава. Туда Максимов и свернул. Размеренной походкой двинулся вдоль обшарпанных стен. И вдруг почуял холодок в позвоночнике — в конце коридора, у второй от фикуса двери стояли люди… Правая сторона нечетная, предпоследняя дверь — 203-й номер!

На него уже таращились. Два хмурых мужика с сигаретами в зубах мялись у порога. Поворачивать нельзя — догонят. Как мгновенное кино, пронеслись двое у стойки портье, черная «десятка», чуть не въехавшая на крыльцо…

Опоздал?

Он не сбавил шага. Любое неверное движение могли расценить превратно (хотя и правильно). Твердой походкой он прошел мимо курильщиков — парни выставились на него, как будто он щеголял в фате и ластах — и постучал в 201-й номер. С тем же успехом он мог постучать в 202-й — напротив, но что бы это изменило?

Открыла женщина — усталая, за сорок. Посмотрела воспаленными глазами и ничего не поняла.

— Наконец-то, — опередил ее Максимов. — Ради бога, простите за опоздание. На заводе комиссия из столицы; акт приемки подписали, а работы еще по уши. Собираются ночью запускать линию — представляете, до чего дошли?.. Давайте по-быстрому рассмотрим наш договор, да побегу, некогда. Да и вы устали.

И не дожидаясь резонных возражений, шагнул в номер. Женщина машинально посторонилась. Он закрыл дверь. Прислонился и перевел дыхание. Вспотел он чего-то сегодня…

Женщина запахнула халат.

— Занятно, — сказала она. — Вы артист?

Она не выглядела испуганной. Просто в хлам усталой и немного удивленной. Ровно настолько, насколько позволяла усталость.

— Простите, — прошептал он. — Ради бога, простите. Но эти люди в коридоре… Не бойтесь, я вам ничего не сделаю. Постою пару минут и пойду.

— А я не боюсь, — женщина пожала плечами. Максимов снова обнаружил, что становится объектом пристального внимания. — У вас испарина на лбу. Вы взволнованы?

Он кивнул.

— Я знаю. Когда мы лжем, мы потеем. Не хотел встречаться с теми парнями, пришлось фантазировать. Вы не знаете, что там происходит?

— Не знаю, — женщина скромно пожала плечами. — Они заходили несколько минут назад. Показали милицейские удостоверения, попросили документы и поинтересовались, не слышала ли я чего.

— А вы не слышали?

— Нет. Я лежала у телевизора. У меня был трудный день.

— Вы в командировке?

Женщина приподняла правую бровь. Наверное, выражала недовольство незапланированным вторжением в свое «privacy».

— Простите, — спохватился Максимов. — Не мое дело. Я еще минутку постою?

Похоже, он ошибался. Приподнятая правая бровь означала не раздражение, а усиление интереса. Лицо женщины как бы вдруг помолодело. Волевой подбородок перестал казаться волевым, глаза — усталыми.

— Стойте, стойте, — улыбнулась она. — Вы неплохо приросли к моей двери. К сожалению, я в командировке. Сама выдаю себе задание, маршрут, командировочные.

— А по должности вы…

— Директор производственной фирмы по изготовлению красителей. Город Тайга, может, слышали?

— Даже бывал. У вас красивый вокзал. И городок спокойный, не суматошный. А скажите, у директоров производственных фирм вот так и принято — жить во второсортных гостиницах?

Женщина не обиделась.

— У меня небогатая фирма. Не воруем. Сами производим, сами сбываем. Я забыла вам сказать — я еще и снабженец.

— Ну, спасибо, что приютили, — Максимов улыбнулся самой доброй на свете улыбкой (какую позволил дрожащий рот). — Не буду отнимать ваше время, — и взялся за дверную ручку.

— Вы можете остаться, — грустно вымолвила женщина.

— Спасибо, — грустно вымолвил он. — Не хочу злоупотреблять. Вы когда уезжаете?

— Завтра.

Он вздохнул.

— А звать вас как?

— Альбина… Васильевна.

Он открыл дверь и громко сказал:

— Извините за вторжение, дорогая Альбина Васильевна. Отдыхайте. Думаю, по поводу красителей мы договоримся. Вот оплатим счета на кантователь и возьмем бухгалтерию за горло. Всего доброго.

Улыбнулся еще раз и вышел. Где он слышал это забавное слово: «кантователь»? Мельком глянув на угрюмо взирающих на него орлов (те еще не выкурили свои «последние сигареты»), сделал деловую физиономию и, помахивая папочкой, зашагал по коридору.

У входа стояла «Газель» «Скорой помощи». Или труповозка — он не различал. Санитары сгружали носилки. Длинноногая врачиха в белом халате командовала «спасательной» операцией. Потом возглавила шествие. Максимов посторонился. Пятеро в белых одеждах вразнобой проследовали в здание. От дамы пахло резким парфюмом. От санитаров карболкой. От медэкспертов с сальными лицами (или кто они такие?) — дармовым спиртом.

Обычное дело: кто-то вызвал полицию и «Скорую». Полиция приехала в самый раз, а «Скорая» — с большим опозданием (спасибо, что вообще приехала).

Он отошел к жилмассиву и стал наблюдать за развитием событий. Происходило что-то ужасное, но интуиция прозрачно намекала — не психуй. Жди. Почему не психовать?.. Прошло минут десять — процессия потянулась обратно. На этот раз дама замыкала шествие. Впереди тащились санитары — с носилками и телом. В дверях образовалась заминка — зацепились за косяк, и серая хламида, закрывающая мертвеца, сползла в сторону. Открылись кучерявые пепельные пряди, дрябловатая шея, нос с горбинкой…

Без сомнения, на носилках лежала женщина. Но не Запольская! Максимов расслабился. А в честь чего, собственно, она должна там лежать?

Оплошность ликвидировали. Печальный «кортеж» двинулся дальше. Бросили тело в машину, расселись с шуточками и укатили восвояси.

Буквально по пятам появились ребята в штатском. Тоже не стали тянуть резину (достаточно потянули) — загрузились в черную «десятку» и поехали вслед за медиками. Судя по всему, ни от первых, ни от вторых никого в здании не осталось.

Дело принимало откровенно неприятный оборот. Убили постороннюю женщину. Второй труп. На сцене появляется полиция, а ему даже переночевать негде…

Объясняться с правоохранительными структурами как-то, откровенно говоря, не хотелось. Утомительное это занятие. Пускай они там все подряд честные, чуткие, справедливые. Все равно не хотелось.

Начинало темнеть (не успел он оглянуться, как пролетело время). Движение со стороны Тюменской улицы затихало, образовался ветерок, дующий понизу и почти не волнующий макушки деревьев. Шанс найти пропавшую женщину становился каким-то призрачным.

Он не мог бесконечно предаваться своим печалям. Время требовало решительности. И логичных поступков. А самым логичным завершением сумасшедшего дня стала бы сумасшедшая ночь (одним приют, другим отрада), но кто бы ее организовал? Да и рано пока еще спать. Извиняйте, Альбина Васильевна…

Он затоптал окурок и отправился в обход гостиницы. За обшарпанной тыльной стороной здания обнаружился пустырь, помеченный вкруговую щуплыми кустиками, и двор, образованный двумя перпендикулярными хрущевками. Заурядный двор. Пенсионерки в ряд, клумбы у подъездов отгорожены фанерными щитами, стайка ребятишек, болтающаяся на «тарзанке». Делать, в принципе, нечего. Он сам кузнец своих трудностей — не ковать же их бесконечно! А может, домой пойти, к пустому холодильнику? — тоскливо думал Максимов, прогуливаясь по дорожке. — Объяснить ребятам, что на сегодня хватит, колбасы купить, сыру, селедку, подавать по вкусу к водке?

Он чувствовал себя, как обезглавленная рыба. Второй день занимается бесплатными физическими упражнениями, да еще с немалым риском.

— Болтаются тут всякие… — прошипела в спину агрессивная старушка. — Вчерась вон третью квартиру обобрали… Марь Павловна с дочкой прогуляться перед сном решили… А вернулись — квартира перевернута, денег нет, золото сперли — и хоть бы кто увидел супостатов…

— Ниче ты, Леха, сиганул! — восхищенно воскликнул какой-то шкет из обступивших «тарзанку». — Прям как та тетка из окна!

В голове беззвучно щелкнуло. Максимов поменял направление и подошел к компании.

— А ну-ка, шкет, чего ты сейчас говорил?

— А че?.. — заныл пацан, похожий на киношного Тома Сойера. — Уж и покачаться нельзя?

Остальные как-то притихли. Подросток, по-индейски сиганувший с доморощенной «тарзанки», поскреб затылок и на всякий случай спрятался у друзей за спинами.

— Да качайся хоть до осени, — строго сказал Максимов, — если мамка не против. Про какую тетку, прыгнувшую из окна, ты сейчас говорил?

— А двадцать рублей дашь? — осмелел пацан, подмечая косяком пути отхода. Остальные заулыбались. Им-то что?

— Держи, пират, — логичнее было бы дать пацану по шее, но Максимов решил не усложнять жизнь. Две монетки не деньги. Отсчитал, сколько надо, и сунул в загребущую длань.

— Быстро говори, пацан, времени нет.

— А чего тут говорить? — манерно скорчился вымогатель. — Мы на пустыре сидели… Вон там, — ткнул он пальцем в сторону гостиницы. — Сидели и сидели, за жизнь трепались… А потом вдруг — трах! — окно нараспашку, и шалава такая растрепанная лезет…

— Она еще сумку сбросила, — ковыряя в носу, вставил шпендик — от горшка два вершка. — Амир спереть хотел, да не успел…

— Ага, — согласился вымогатель, — Амиру не обломилось. Мы и моргнуть не успели — в натуре — а она на подоконник взгромоздилась, лапки свесила, а потом как-то раз! — и уже висит, за карниз держится, задницей тощей болтает… Мы сидим и думаем — неужто спрыгнет?

— Спрыгнула, — по-взрослому крякнул недоросток. — Красиво так — почти как Леха с «тарзанки»… Лодыжку, правда, подвернула. Заревела, поднялась кое-как, сумочку свою сцапала и захромала в кусты…

— А потом? — кипел от нетерпения Максимов.

— А потом испарилась, — развел руками счастливый обладатель червонца. — Не пойдем же мы за ней — на хрена нам это надо?.. А-а, вот еще, слушай, мужик, — вспомнил шкет. — Она уже смоталась, когда к окну какой-то дядька подвалил. Ох, и неприятная у него рожа… Черепок лысый, по бокам какие-то завитушки… Глянул вниз — сплюнул. А потом нас увидел, окно захлопнул.

— Когда это было, пацаны?

— А хрен бы помнил… — покорябал сопатку очевидец. — Может, час назад…

— Точно, час, — самый рослый из компании вскинул руку с часами, напоминающими хоккейную шайбу. — Маман в половине шестого домой приперлась, загнать меня хотела. А сейчас половина седьмого доходит — еще не загнала.

В отдельных местах туман прояснялся. Не желает мадам Бурковец лицезреть оппонентку живой. Прирезать — и вся проблема. Кого убил по оплошности киллер? Работницу гостиницы? Постоялицу из соседнего номера? Зашла поболтать или по другой срочной надобности? У порога стояла и на стук отворила? На киллере не написано, что он киллер. А в номере все серо, шторы задернуты, да и окна на север…

И снова его трясло от злости. Квазигриппозное какое-то состояние — то в жар, то в холод… Идти в полицию по-прежнему не хотелось. Защиты все равно не дождешься, Бурковец прижать не просто (кто сказал, что душегуб послан ею?), а напортачить можно проще простого. Он должен сам во всем разобраться, прежде чем тащить материалы в органы.

Фирма «Металлик», если память не подводила, трудилась до семи вечера. Может ли директор переработать? Сомнительно, что с этого направления он обретет знания, но что-то делать надо. В 18.55 Максимов вышел из такси, приобрел опасный для здоровья чизбургер и две минуты спустя уже сидел во дворе свежеиспеченного дома, наблюдая за зданием напротив. Окна новостройки блестели чистотой, рабочие в авральном порядке собирали мусор. С самосвала сгружали чернозем для будущих клумб. Целая сотня сотрудников ФСБ получит новые квартиры в специально построенном для чекистов доме. Можно порадоваться за наши образцово-показательные легендарные ведомства…

Анатолий Павлович Млечников вышел с работы в 19.10. Потеющий, неприятный тип в заношенном костюмчике. Сорочку не менял с последней памятной встречи. Вытер лоб носовым платком, подозрительно посмотрел по сторонам и побрел на стоянку, примыкающую к зданию. Долго копался в салоне малиновой «Приоры», выставив на обозрение лоснящийся зад — стряхивал крошки с сиденья. С горем пополам взгромоздился за руль, поехал. Максимов бросил в урну салфетку, дополняющую ядовитый бутерброд. В том, что взмахом руки он поймает машину (даже не одну), сомневаться не приходилось. Но вышло куда проще. Директор «Металлика» судорожными рывками вывел машину на проспект и подкатил к светофору, явно собираясь повернуть направо. Загорелся красный. «Приора» резко встала и заглохла. Упертый в спину «мерс» протестующе загудел — он явно надеялся проскочить. Максимов отправился ва-банк: эффектного явления могло не получиться, если двери заблокированы. Рискуя получить бампером по селезенке, он увернулся от увесистого «Крайслера» и подскочил к «Приоре». Активировать блокировку Млечников не догадался — не ожидал он такого нахальства. Максимов эффектно рухнул рядом с директором и захлопнул дверь.

— Сердечное здрасьте, Анатолий Павлович.

Директор подпрыгнул, едва не пробив крышу.

— Какого черта?.. — Млечников бросил руль.

— Мы уже встречались, — поспешил представиться Максимов. — Агентство «Профиль». Деликатные и не очень расследования. Вы наняли меня за две тысячи долларов — найти то, не знаю, что. Припоминаете?

— Черт… — исторг из желудка Млечников. — Да кто позволил вам сюда вторгаться?!

— Без нервов, — предостерег Максимов. — Уже зеленый, и вам сигналит в спину «мерс». Если вы сейчас же не тронетесь, прибегут злые горожане и разукрасят вашу машину вместе с владельцем. Поезжайте, Анатолий Павлович, поезжайте с богом…

Напуганный директор лихорадочно включил передачу, коряво вписался в поворот и метрах в ста от перекрестка въехал на обочину.

— Что вы хотите? — Его трясло со страшной силой. — Я отказываюсь вас нанимать, передумал, понимаете?.. А то, что было сказано тогда, в магазине… это… это…

— Всплеск эмоций, понимаю. Вам отсоветовала одна старинная приятельница. Ничего страшного, Анатолий Павлович, я явился к вам не как к клиенту. А всего лишь как к человеку, которому собираюсь начистить рыло…

Поспешное высказывание. Фигурант как-то незаметно отстегнул ремешок и собрался выкатиться из машины, но Максимов жесткой хваткой впился ему в плечо.

— Сидеть! Какой вы нервный фигурант, Анатолий Павлович. Вам еще никто не чистит рыло, а вы уже готовы расстаться с машиной. Сидите уж. Давайте говорить.

Дальнейших попыток намылить лыжи фигурант не предпринимал — сидел, вцепившись в баранку. Пальцы немели от напряжения. Указательный и средний изобразили фигуру, похожую на крестик.

— Полагаете явление сыщика страшной приметой? — мрачно расхохотался Максимов. — Успокойтесь, Анатолий Павлович. Страшная примета — это когда черный кот разобьет зеркало пустым ведром. Или труп обнаружат в салоне вашего же автомобиля — тоже чертовски нехорошая примета.

— Объясните, что вам нужно? — визгливо выкрикнул Млечников.

— А разве я не сказал? Поговорить. Время убить, не больше. Давайте по порядку. Имеется компания законопослушных и порядочных людей. Бурковец, Пантюшин, Млечников…

— Не знаю таких! — запротестовал фигурант.

— Даже последнего? — удивился Максимов. — Не смешите меня, Анатолий Павлович. Вы знаете, что врача во время лечения смешить нельзя? Он так надавит на клизму, что глаза выскочат. Итак, три российских гражданина. Каждый стоит на собственной социальной ступени. Нищий фотограф, прогорающий бизнесмен и преуспевающая барыжница. Десять лет назад все обстояло иначе — не было такого, знаете ли, расслоения. И деятельность вы проводили совместную, верно? И пресловутая Лида Запольская — если и не числилась в вашей компании, то находилась неподалеку. С той поры утекло немало воды. Кто-то разорился, кому-то напротив — Фортуна подмигнула, а Фемида проморгала. Запольская отсидела восемь лет. Я, собственно, имею к вам всего лишь два вопроса, Анатолий Павлович. За что сидела Лида? И что должно произойти в субботу?

— Ничего, — замотал головой Млечников. — Вы все неправильно понимаете…

— Я с вами скоро засну, — рассердился Максимов. — По-вашему, я слепой? Вы абсолютно не желаете, чтобы вам оказали посильную помощь!

Он желал оказания помощи — больше всего на свете запуганный Млечников желал оказания помощи, — однако установка, забитая в голову, не позволяла открыть запретную тему. И не скажет, — догадался Максимов. Нельзя сказать, что он ужасно расстроился. На это и рассчитывал. А время по-любому убивать пришлось бы.

— Глупенький вы, батенька, — посетовал сыщик. — Защищаете непонятно кого. Хорошо, давайте в последний раз. Будем говорить на тему?

— Да оставьте вы меня в покое! — Директор застучал ладошками по рулю. — Ничего не знаю, ничего я вам не скажу!..

— Зеленый вы какой-то, — наблюдательно подметил сыщик. — Не хотите говорить — не надо, разве я настаиваю? А теперь, если вас, конечно, не затруднит, заведите машину и доставьте меня к дому Пантюшина — и только не вздумайте вякать, что не знаете такого — зашибу! А еще я вам посоветую не сообщать мадам Бурковец о нашей беседе. Она, конечно, дама могущественная, но, поверьте, я тоже не один работаю. Зачем вам неприятности по всем фронтам?

Убогое наследие двадцатого века возвышалось пятью этажами над скоплением частных домишек. Криворукие тополя, уже готовые начать извержение пуха, разрытые с осени теплотрассы, карьер грохочет в трехстах метрах. Еще одно славное местечко, крайне нежелательное для проживания человека. Максимов поднялся на четвертый этаж, когда на пятом стукнула дверь и хрипловатый голос Пантюшина произнес:

— А ты не путаешь, Савельич?

— Да не, Коляша, — нетрезво вымолвил второй. — Люська точно салат с вечера резала… Я пулей — пробегусь к холодильнику, пока ее нет…

— Давай, жду, — пробурчал Пантюшин. — Три звонка.

Максимов вытянул шею. Над головой прошлепали тапки. Лязгнула соседняя дверь — собутыльник приступил к поиску закуси. Расстреливать надо таких, — сказал бы с чувством юморист. — Они не только пьют — они еще и едят!

По мелочам сегодня фартило. Максимов не спеша поднялся, нашел под тусклым плафоном обросший жиром звонок и трижды надавил.

— Молоток, Савельич, — одобрило нечесаное жалкое существо с дырами на коленях. — Быстро управился. — И осеклось, мгновенно обуянное кромешным ужасом.

— Закуски не принес, прошу пардона. — Максимов потеснил впавшего в ступор хозяина и захлопнул дверь. — Не помните меня, Николай Иванович? Пьете, наверное, много. Кошмары еще не лезут из розетки?

— Подождите, — пробормотало существо. — Мы с вами где-то уже встречались…

— И я того же мнения, — согласился сыщик. — Степан Палачев, благодарный родственник Лидии Запольской. Позвольте на огонек?

Выразительнее реакции придумать трудно. Пантюшина сломало, как хворостину. Скукоженное личико приобрело болотно-жабий цвет. Защищаясь измазанными химикалиями ладошками, он попятился, как от верной смерти, споткнулся о приступку, растворился в комнате.

Звонок издал тройную залихватскую трель. Закуска поспела. Максимов справился с заедающим замком, обозрел физиономию, не вызывающую иных рефлексов, кроме рвотных, кастрюлю под мышкой, и строго поинтересовался:

— В понятые рветесь, гражданин?

— Не-е, — замотал коноплей на голове собутыльник. — Не рвусь. Обознался, знаете ли. Темнота в подъезде…

— А вы лампочку вкрутите, — посоветовал сыщик. — Я проверю. И сидите дома. Вас еще навестят.

Захлопнув дверь, он надел на лицо непроницаемое выражение и отправился вершить палаческие дела. Комнатку не обновляли поди со времен строительства дома. На языке риелтеров данная убогость называется мягко: комната под самоотделку. Наиболее впечатляло отсутствие плинтусов, а также штора, напоминающая распятую и обветшалую летучую мышь. Любопытно, призадумался Максимов. Шторы, в принципе, можно пропить, но вот как пропить плинтуса?

Задрипанный фотограф благополучно терял сознание. Скрюченный между батареей и бледным подобием журнального столика, украшенным хвостом от селедки и початой литрушкой, он почти не подавал признаков жизни. Глазки закатывались весьма натурально.

— Да ладно вам, Николай Иванович, — буркнул Максимов. — Дышите глубже. Экзекуция отменяется. Не помните меня? Вы пришли в агентство «Профиль» с просьбой отыскать женщину, выпили стопочку, протрезвели и удалились. А по вашим следам ворвались характерные ребята, быстренько нарушили девственную чистоту наших помещений и удалились, кстати, тоже по-английски.

Не придумав, куда присесть, он скрестил руки на груди и брезгливо наблюдал за копошащимся под столиком существом.

— Зажигалка завалилась, — смущенно объяснил Пантюшин, выдвигаясь над столешницей. Предынфарктное состояние сменялось обычным хреновым. На корточках добравшись до стула, он взгромоздил костлявую задницу, дотянулся до бутылки, выхлебал грамм сто и стал, как водится, другим человеком.

— Не хочу я вас нанимать, — посмотрел с вызовом. — Отказываюсь от ваших услуг. Извините.

— Мужественное решение, — Максимов едва не рассмеялся. — Вот только поздно, господин Пантюшин. Работа уже кипит, сотрудники летают по городу. Хотите разорвать договор, дело ваше, платите неустойку. Не помните, как подписывали договор? Могу порекомендовать неплохого нарколога.

— Не понимаю, что вы хотите, — пробормотал Пантюшин.

— Хорошо, — прищурился Максимов. — Забудем про работу. Не волк. Вам знаком некто Млечников?

— Знаком, — пожал плечами Пантюшин, — Анатолий Павлович. Хороший, отзывчивый человек. А почему я должен перед вами отчитываться?

— Бурковец Мария Леонидовна?

— Знакома… — фотограф изобразил страдальческую гримасу. — Немного…

— Понятно, — кивнул Максимов. — Хорошая, отзывчивая женщина. Запольская Лидия…

Пантюшин подпрыгнул. Можно подумать, он рассчитывал услышать другую фамилию.

— Знакома, — констатировал Максимов. — А теперь, если не трудно, по порядку.

Услышать что-то принципиально новое он даже не рассчитывал. Открывались иные качества фигурантов. Необразованность и неадекватность. Последнее обусловливалось страхом, первое — плохой памятью о том, чему учили в школе. Отрицать очевидное Пантюшин не осмелился, но настойчиво пытался выяснить, какое до этого дело Максимову и почему он должен откровенничать. В итоге это быстро надоело. Максимов поменял положение рук и мягко приблизился.

— Если вы меня ударите, ничего не изменится, — съежился Пантюшин.

— Отчего же? Настроение изменится, — Максимов занес кулак.

— Не трогайте! — взвизгнул фотограф. И внезапно обмяк. — Впрочем, воля ваша, бейте. Мне уже не повредит…

Создавалось впечатление, что «ужасного» частного сыщика и последствий субботы он боится меньше, чем одной своей знакомой, обладающей яркой способностью выбивать душу. А возможно ли, что Бурковец каким-то образом подмаслила Пантюшина с Млечниковым? — образовалась в голове интересная идейка. Или молчание последних обусловлено исключительно страхом перед суровой «компаньонкой»?

Думай — не хочу. Когда Максимов, завершая последние штрихи к портретам фигурантов, вышел на улицу, темнота уже сгущалась. Группа юнцов оккупировала лавочку на дальней стороне подъездной дорожки, разминалась дешевым местным пивом. Подачек родителей на большее не хватит, а на работу пусть дураки ходят.

— Да он же чмошник! — визгливо уверял вульгарный женский голосок. — Вставить как следует не может! К батарее меня прижал, тыкал, тыкал, пыжился, потел — все мимо!.. Я уж говорю — сходи к пацанам, пусть объяснят — так и быть, подожду. Или приведи кого-нибудь толкового — Бармалея, например…

Компания дружно гоготала. Возможность обойти это сборище нехороших подростков, в принципе, имелась. Но Максимов не привык пасовать перед малолетками. И странное дело — в последнее время начал замечать за собой не свойственную ранее особенность: настучишь кому-нибудь по сусалам — и на душе радостно.

— А вот этот мужик ничего, — обнаружила вульгарная девица с сигаретным бычком под губой и ткнула пальцем в уверенно марширующего сыщика. Десяток надутых пивом оболтусов дружно поворотились.

— Не промажешь, мужик? — развязно поинтересовался рослый заводила.

— Не промажу, — уверил Максимов.

— А закурить дашь? — крикнули сразу двое.

— Не курю, — Максимов глубоко затянулся и на ходу сдул пепел.

Кто-то залихватски присвистнул.

— А че такой бурый? — осерчал заводила. — Сильный, что ли?

— Умный, — объяснил Максимов, сознательно притормаживая (все равно догонят). Проверил носком на прочность протянутый над бордюром брус — для подпорки символической ограды клумбы. Удерживалась трехметровая конструкция, разумеется, на соплях. Рывок — и в бой.

— Пацаны, а фраер-то грубит! — обнаружил очередной хулиган.

— А ну, стоять, инвалид хренов!..

— Да стою я, — улыбнулся Максимов, зажимая зубами недокуренную сигарету. Трое оторвались от компании и кинулись без пролога — оскорбленные поведением «клиента». Нет чтобы дома сидеть, мамика с папиком слушать, уроки делать для своих ПТУ (их теперь смешно величают колледжами да лицеями)… Рывок ноги — и грубый брус удобно разместился в руках. Силушку девать некуда. Отпадая от ржавых гвоздей, посыпались фанерные листы, какие-то гнилушки, прошлогодняя листва… Вой индейца-камикадзе — трухлявая громадина прочертила дугу и впечаталась в развернутый цепью строй! Не выдержав, подгнившее орудие сломалось с чавкающим хрустом. Заорала луженая глотка. Кому-то прилетело в лоб — свалив наповал. Другому отбило плечо — страдалец завертелся юлой, извергая в пространство ненормативные рулады. В руке остался увесистый обломок метра полтора. Орали все — и зрители, и потерпевшие. Обида за поруганную честь пьянила хуже пива. Рослый выхватил заточку — отлизанное лезвие отразило взошедшую луну. Девчонки сбоку — визжат от восторга. Дожидаться, пока полезут все, было не совсем разумно. Максимов зашвырнул обломок в самую гущу (двоим серьезно досталось), помчался по дорожке. За углом свернул в густую темень, побежал к гаражам. Дорожка вниз, бледный свет от горящих окон приблизительно очерчивал направление. Кусты впритирку к гаражам. Можно протиснуться (если плоский). Максимов низко согнулся, прикрыл глаза и полез в насыщенную экскрементами жуть…

Осталось продержаться день и две ночи — а потом прикинуться невидимкой, свесить лапки и сделаться зрителем. Таксист — бесподобный матерщинник — домчал его до левобережного центра в считаные минуты. По привычке ноги понесли к дому. На свороте в родной переулок он все же усомнился — не такое уж мудрое решение. Доказывай потом Марии Бурковец, что ты не зря провел день. Отступил в неосвещенную зону, воровато покрутил головой, перебежал проспект. Самое время найти вдовушку, у которой есть дополнительная подушка.

Приключения неслись за Максимовым, как пчелы за Винни-Пухом. Завизжала тормозами подержанная «Королла», под носом у которой он перебежал дорогу. Пронеслась боком, запрыгала на двух колесах. Бегущая следом новенькая «Шкода» шарахнулась от «Короллы», как от прокаженной, заехала на разделительную полосу, подпрыгнула, заглохла. Обе машины остановились, едва не треснувшись боками.

Виновником ДТП (в стыдливо пешем виде) Максимову еще становиться не доводилось. Немного растерянный, он отошел за угол. Из «Короллы» выскочила хорошо одетая дама, завертела головой, погрозила кулачком в сторону предполагаемого «негодяя». Из «Шкоды» вывалили двое, всплескивая руками, засеменили к капоту. Спасительный зазор между машинами вселил бодрости. Мужчины загалдели, как базарные бабы. Толстый и коротенький, с льняными завитушками на черепе, забавно прыгал. Приятель — рафинированный мальчик с осиной талией — ругался, как извозчик. Дама тоже не отставала. Но под натиском превосходящих сил быстро теряла позиции. Максимов, немного смущаясь, подошел поближе.

— Шалава ты несчастная! — топал ножками кучерявый. — Кто тебя учил так ездить, подлюка?! В жизнь не рассчитаешься!!!

— Дай ей жару, Вовочка, дай ей жару! — импульсивно подпрыгивал рафинадный мальчик. — Знаю я эту уродину! В «Амираме» трудится — мужчинам проходу не дает, змеюка подколодная!..

С «мужчинами» было просто и понятно. Одного пола ягоды. С женщиной — сложнее. Максимов подобрался совсем близко и обнаружил, что дама — никакая не уродина, а вполне достойное привлекательное создание. Унижаться и объяснять голубой братии, что вина ее в случившемся отсутствует напрочь, а спрашивать надо с какого-то придурка, прыгнувшего под колеса, дама не стала. Язык без кости — частил, как пулемет. Очень быстро она объяснила оппонентам, кто они такие, от каких членистоногих произошли и какие действия следует предпринять, чтобы их интимная жизнь стала ярче и разнообразнее. Голубых такие речи не устраивали. Кучерявый уже поплевывал на ладошки, партнер кошачьей поступью заходил сбоку, чтобы оттаскать обидчицу за волосы. Из проезжающих автомобилей выглядывали любопытные. Роль статиста порядком надоела. Обойдя застрявшую на обочине «Тойоту», он легонько сцапал мальчика за шиворот, отволок болтающего ножками в «Шкоду», пнул на заднее сиденье.

— И не вздумай вылезать, сладкий. Убью и не посмотрю, что ты такой симпати-ичный…

— В чем дело, гражданин? — взвился кучерявый.

— Не бузи, Вовочка… — Загрузить данного экземпляра в «Шкоду» оказалось посложнее, но Максимов справился. Не привык он пасовать перед трудностями. Отдуваясь, затолкал «противного» на водительское сиденье, провернул ключ зажигания и захлопнул дверцу. Счастливого пути.

— Безобразие! — вякнул на прощание униженный. Максимов помахал ладошкой — проваливай. Вовочка запыхтел от злобы. Ладошка оперативно трансформировалась в кулак, «Шкода» взвизгнула шинами и умчалась.

Девушка загибалась от хохота. Оригинальная смена настроения.

— А я вас знаю… — произнесла она между спазмами.

— Миллион извинений, дорогая Дарья Игоревна, — Максимов застенчиво потупился. — Явился невольным виновником несостоявшейся аварии. Зазевался.

— Понятно. — Хорошенькая путана из бара «Амирам» (попутно преподающая в музучилище) перестала смеяться. — Садитесь в машину. У вас на физиономии написано, что вам сегодня негде ночевать.

Этим умненьким «жрицам» только в СВР работать. Максимов забрался в салон и сразу почувствовал себя как дома. Дарья примостилась рядышком и резво тронулась с места.

— Считайте, прощены, — повернула она к сыщику смешливую мордашку. — Ваше имя не секрет?

— «Постоянный» — по-латински, — охотно представился Максимов. Или по-гречески?

— Интересный вы мужчина, Константин, — пробормотала девушка. — По вашей вине вчера уже погиб человек, а вам все неймется. Бродите, приключений ищете. Что-то случилось?

— Случилось многое, — согласился Максимов. — Вы не боитесь меня сегодня?

— Абсолютно. Вчера боялась, сегодня нет. Не хотите откровенничать? Вы знаете, между своими двумя основными занятиями я очень люблю выслушивать истории человеческих грехопадений.

Максимов крякнул.

— Ладно, не спешите, — передумала девушка. — Отдыхайте. Все равно потом как миленький расскажете. Мне всегда рассказывают.

— Я даже догадываюсь, где это случится… Далеко живете, Даша?

— Пара кварталов — уже почти приехали.

— А сколько стоят ваши услуги? — осторожно осведомился Максимов.

— Дорого, — рассмеялась путана. — Хлеб, чай, имеется душ… к сожалению, холодный — во всем доме отключили горячую воду. Приобретайте абонемент — выйдет дешевле.

— Я серьезно, Даша. Какой суммой открывается ваше сердце?

— Мое сердце неплохо открывается ключом от «Ягуара», — фыркнула путана. — Но у вас, Костя, не видно на лице следов обладания лакированным ландо… — девица с озорной ухмылкой покосилась на «попутчика». — Не волнуйтесь, Костя, сегодняшний день по гороскопу очень благоприятен для совершения хотя бы одного доброго поступка. Да и деньги меня сегодня не радуют… Тяжелый, наверное, случай?

— Прям-таки болезнь, — посочувствовал Максимов. — Если даже деньги вас не радуют, то не представляю, что способно обрадовать.

На пороге квартиры, отворив дверь, она прижала губы к его уху и жарко зашептала:

— Только не вздумай после всего, что будет, читать нотации по поводу места моего трудоустройства. Это МОЯ жизнь…

Он не стал читать нотации. Если женщине нравится работать преподавательницей по классу фортепиано, что же в этом неприличного?

Неприятных ощущений в эту долгую ночь он не отметил. «Ни за что не признаюсь коллегам, что провел ночь с путаной», — думал, засыпая, Максимов («Ага! — воскликнет злорадно Екатерина. — Я так и знала, что Максимов питает нездоровую страсть к проституткам!»). Дважды в течение ночи ему приходилось просыпаться, однако пробуждение не носило ярко негативный характер. Трудно спать тупым поленом, когда рядом лежит нагая хорошенькая женщина. Он уснул умиротворенный в третьем часу ночи, а проснулся в восемь — словно и не засыпал! — рванулся с подушки, подозревая, что пропустил все на свете.

— Не торопись… — пролепетала ему на ухо спящая женщина. — Мне сегодня на работу можно попозже…

— На которую? — пробормотал Максимов, стремительно засыпая. А потом, проснувшись от протяжного скрипа кровати, наблюдал из-под приспущенных век, как по зашторенной комнате, натыкаясь на пуфики, банкетки, мягкие игрушки, бродит обнаженная женщина. Где-то далеко включаются радио, душ, микроволновка — а спустя некоторое время из-под двери просачивается зовущий кофейный аромат. Давить подушку уже невыносимо…

Пятница, 28 мая. Далеко от агентства «Профиль»

Он сидел на кухне, очень кстати оборудованной радиотелефоном, потягивал вторую чашку густого, терпкого кофе и пытался дозвониться до справочного. Даша, облаченная в короткий халатик, обнимала его сзади за шею. С третьей попытки отозвалась оператор. Долго искала в бесконечном списке городских коммерческих предприятий компанию «Промэкс» и выдала сразу три номера: главного, не главного и «общественной» приемной. Действительно, подтвердила дежурно-траурным голосом секретарша, сегодня в три часа дня на Халецком кладбище состоятся похороны нашего сотрудника — всеобщего любимца и ценнейшего работника. Церемония за счет фирмы — разумеется.

Максимов поблагодарил и погладил худые пальчики, рисующие на его груди замысловатые узоры.

— Пойдешь на похороны? — спросила Даша.

— Обязан, — кивнул Максимов. — Во-первых, я очень любопытное существо. Если парень по фамилии Березин что-то значил для Запольской — а он, естественно, что-то значил — она появится. И Бурковец не последняя дура: непременно пришлет на похороны своих ребят — дабы ненавязчиво понаблюдали…

— О Бурковец гуляет недобрая молва… — задумчиво пробормотала Даша. — Конкурентов в Левобережье ей практически не осталось. Пропали куда-то конкуренты… Ты что-то чувствуешь к этой несчастной женщине?

— Только жалость, — Максимов покачал головой. — А если честно, необъяснимое чувство. Не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Она теперь одна, без сообщника. Наворотит сгоряча — угодит под нож. Или под пулю — что не менее досадно.

— Хочешь, дам тебе парик? — предложила Даша, тихо засмеявшись. — Нет, серьезно. Был один клиент с полгода назад — мерзкий, лысый старикашка. Чего я, говорит, буду перед тобой молодиться? Ты работница наемная, не прогонишь — а барахтаться будем, все равно парик свалится. А тут его по сотовому кто-то выцепил — замочили ценного зама по фирме. Старикашка и умчался без «головы». А назад, что характерно, не вернулся — тоже, видать, замочили. А парик теперь тигренок носит…

— Занимательная у тебя профессия, — с сожалением пробормотал Максимов. — О другой не думала?

— Очень даже думала, — улыбнулась Даша. — Но должен ведь кто-то обучать юных Коганов и Стравинских… У меня в английской гостиной, между прочим, имеется классное венское фортепиано. Пойдем, я тебе слабаю…

Над Халецким кладбищем висела ясная, пронзительно чистая лазурь. Кувыркались в небе стрижи. Шелестели молодые березки под напором ветерка. Не самое подходящее время года для ухода из жизни… В кудрявом парике, очках-хамелеонах и с облезлой тросточкой покойного Дашиного отца Максимов ощущал себя бездарным артистом. Он бродил по тесным переулкам кладбищенского города, посетил старые, захолустные «кварталы», где оградки проржавели, а на холмиках буйно колосились сорняки, заглянул в «новостройки», блестящие мрамором и свежей краской. Спугнул бабульку, собиравшую с могил вчерашние цветы — с последующей продажей у ворот кладбища. Постоял у надгробия с отчеканенным портретом молодой девушки и максималистской эпитафией: «Отомстим за тебя, Оленька». Когда по центральной аллее проехали четыре импортных автобуса с черной окантовкой — затрапезного вида («Предлагаем автобусы «Мерседесы» по цене отечественных…») и сомнительной вместимости, интуиция подсказала, что «объект» прибыл. Неумело опираясь на тросточку, Максимов начал смещаться.

Подъезжали частные машины, и в итоге набралась порядочная куча народа. Видимо, при жизни Саша Березин и впрямь был отличным парнем. Затеряться в толпе можно было элементарно, но Максимов не рисковал. Он стоял за могилами, укрытый стелой безвременно павшего от подлой пули барона, и пытался вникнуть в ситуацию. На коллегах и родственниках именно это и было написано: мы — коллеги и родственники. Безутешные женщины в черном (мама и сестра?), кучка хмурых лиц руководящего состава — поодаль черный «Фольксваген» и скучающий шофер; молодые мужчины, устанавливающие домовину рядом с могилой. Изобилие молодых женщин (фирма современная, перспективная…).

Определенные сомнения вызывало невзрачное лицо, болтающееся по обратную сторону могилы — физиономия каменная, фигура непримечательная, а про одежду и говорить нечего. Второй, похожий, прятался за автобусами, много курил и время от времени выходил из укрытия — на осмотр. В какой из легковушек располагается штаб неприятельского войска, оставалось только гадать.

Других людей, наблюдающих за людской массой, он не видел. Рыдания матери становились громче, жалобнее. Мать, в отличие от других, ярче чувствует момент, когда ее кровинушку будут закапывать в землю. Напряглись гробокопатели, лопаты, составленные «шалашиком», разошлись по рукам. Руководитель фирмы вытер пот со лба, извлек из борсетки сигарету…

В этот момент, когда внимание всех соглядатаев было приковано к процедуре погребения, из леска напротив показалась согбенная хромоножка в платочке. Опираясь на два костыля, проковыляла через могилы, смешалась с массой. Максимов видел, как она протискивалась к гробу, а потом слилась с толпой народа. Руководитель предприятия закончил речь. Крепкие мужчины взялись за растяжки. Гроб, качнувшись, отправился в последний путь. Максимов покинул приют цыганского барона и сместился на несколько могил. Завыли плакальщицы. Мать погибшего закрыла лицо ладонями, затряслась в конвульсиях. Снабженная полотенцами публика подошла к краю. Начальник предприятия зачерпнул ладошкой землю, бросил вниз. Подоспел заместитель — в точности повторяя движение шефа. Согбенная хромоножка как-то невзначай отделилась от толпы, опираясь на оба костыля, закондыляла прочь от места общей скорби. Толпа непроизвольно выстроилась в очередь. Соглядатаи вертели головами. Непривычно, итить ее… Позабыв про свою «хромоногость», Максимов припустил по дорожке между могилами. Но хромая уже была в двух шагах от леса — оглянувшись, втиснулась в глухой кустарник и пропала. Очнулся соглядатай — приложил к губам металлический предмет, что-то произнес. Наблюдательный, гад… Максимов врезался в колючий шиповник, отбежал подальше от опушки и помчался параллельно погосту. К месту, где сомнительная хромая ворвалась в лес, он подоспел одновременно с невзрачным типом. Жилистый мужик, оказавшийся на поверку не таким уж дохляком — лез, безжалостно топча кустарник. «Жаль, — расстроенно подумал сыщик. — А так хотелось сохранить инкогнито». Он бил безжалостно — первый удар кулаком, наотмашь, опрокинув врага в лежалый мох. Носком — в живот, и навострился уж бежать в глубину ельника, догонять свою беглянку. Но изменила удача сыщику, нарвался на приличного бойца. «Шпаги визг и вой картечи» — он сам не понял, что произошло: движение ногами, как будто ножницы разрезали бумагу, и сокрушительный удар в челюсть швырнул его на землю. Ярость пробудилась, когда он подбородком соприкоснулся с шершавым стволом березки. Сухостой подломился, оказавшись под телом. Откатившись, он швырнул ствол обеими руками, как гранату — резво вскочил, и пока противник закрывался руками, сбил его с ног, двинул под скулу. И пока тот не опомнился, презрев обжигающую боль в кулаке, двинул вторично, стиснул руки в замок и произвел «контрольный» — утяжеленный, отчего голова оппонента дернулась, как будто игрушечная, а сам оппонент, всплеснув руками, распластался под кустом. Провернувшись юлой, Максимов сориентировался, куда бежать, и помчался в глубину леса, расшвыривая ветви кустарника:

— Лида, не убегайте, я не сделаю вам ничего плохого!..

Но в лесу уже не было никого. А может, был, но не подавал признаков жизни. Бродить по чащобе, заглядывать под кустики? А погоня на хвосте? Бежит уже… Спохватившись, он рванулся в самую глушь.

В пять часов, угрюмый, злобный, раздосадованный, он выбрался из сельской местности и пешком отправился к цивилизации. Терпение лопалось. Он бродил окраинными улочками и пытался дозвониться до полиции. Капитан Завадский решительно делал вид, будто не знает ни Бурковец, ни Березина. Он страшно занят, преступность по району превышает прирост внешнего валового продукта, а то, что по сводкам и отчетностям она неуклонно стремится к нулю, пусть останется на совести начальников. Некогда ему. Шевелев был более снисходителен. Внимательно выслушал и обещал навести справки. Да, случилась нелепая смерть в рабочем поселке на улице такой-то. Парень оступился, загремел с крыши. Так зачем его туда понесло? Заявлений в полицию не поступало, очевидцев нет (ни хрена себе, нет…), дело квалифицировано как несчастный случай. Да, в гостинице «Орбита» обнаружен труп постоялицы (проживала в 204-м, а погибла в 203-м — напротив) — Ракитина Ирина Александровна. Реальное имя женщины из 203-го — под знаком тайны. Портье уволен. Возможность заведения уголовного дела на ровном месте — под вопросом. Бурковец Мария Леонидовна? Гм… Спору нет, имеется в природе, к сожалению, такая мадам, хорошо известна правоохранительным органам, но внешне у нее все в порядке — два десятка развлекательных заведений, кафе, клубы, рестораны… Малейший сигнал, и правовое пространство вблизи мадам заполняется злыми, готовыми к бою адвокатами. Подступиться будет сложно. Требуется веская причина. А то, что говорит Максимов — вовсе не причина, а всего лишь повод напиться. Он должен прекрасно понимать, что связать досадную смерть Березина и убийство некой Ракитиной с Марией Леонидовной Бурковец практически нереально.

Об опасности, висящей над ним лично, Максимов деликатно умолчал. Шевелев — не охранное бюро. Многозначительно пискнула батарейка. Лучший друг человека — сотовый телефон — тихо умирал. Даши дома не оказалось. Искать в «Амираме»? Уверять, что обязательно приобретет «абонемент»? Почему он чувствует ревность, представляя, как пьяные, похабные клиенты заведения тянут к ней свои потные ладошки? Не могла найти себе другую работу? А найди она себе другую работу, разве смог бы Максимов познакомиться с Дашей в «Амираме»?

Усталость неумолимо тянула к дому. Инстинкт млекопитающего — везде хорошо, а дома лучше. Посмотреть краем глаза, представить, как вставляешь ключик в замочную скважину… Звуки города помаленьку стихали. В соседнем дворе резвилась молодежь, проехала машина. Ментовская сирена просвистела по проспекту. Мимо… Он раздвинул кусты, перебежал компактную детскую площадку и пристроился за теремком. Отсюда подъезд почти не просматривается. Сколько их там? Трое, четверо? Злые как черти и наверняка снабженные самыми решительными инструкциями. Убивать пока не будут, изолируют, допросят, а уж потом… Куда он лезет? Беги подальше, заройся, отсидись последнюю ночь. Кулаки чесались — просто жуть. Он выбрался из-за теремка, перебежал пустое пространство и втиснулся в щель между гаражами. Отсюда дверь подъезда как на ладони. Но что-то вдруг загородило вид — бесцветное, непрозрачное тело.

— Зачем вы здесь, Костя? Нельзя вам домой. Там джип, а в джипе четверо…

Он схватил ее за руку, заработал плечами, вытянул себя из щели.

— Лида?.. Вы откуда?

— А я способная женщина. — Неуловимая фигурантка сухо усмехнулась. Она не делала попыток вырвать руку — а ведь Максимов причинял ей боль. — Слава богу, Костя, что я вас нашла… Пойдемте скорее отсюда. У вас есть место, где можно поговорить? Желательно наличие видео…

— Видео? — не понял Максимов. — Подождите, Лида, я с вами становлюсь полным кретином. Как вы меня нашли?

— Да пойдемте же, — она нетерпеливо тянула его прочь. — В этой стране, пока я сидела, свершилась полная компьютеризация — ваш адрес есть в любой компьютерной карте города, а интернет-кафе — на каждом углу… Пойдемте, не заставляйте разочароваться в вас…

Он не отпускал ее руку, боясь, что она исчезнет, принял непростое решение и потянул в черноту кустов, окружающих подстанцию. Кратчайший путь в соседний двор…

Такси поймать в этом городе проще, чем комара. Махнешь рукой вблизи проезжей части, и в следующее мгновение уже скрипят тормоза. Шофер попался не из болтунов — молчал, как партизан, исправно отрабатывая запрошенную сумму. Молчали все. Он чувствовал, как женщина дрожит. Сумочку сжимает, как будто в ней фамильные ценности. Неподвижный профиль в свете рябящих витрин, глаза застывшие, сверлят затылок водителя… Он вывел ее за квартал от нужного дома, повел дворами. Усадил на лавочку перед соседним зданием, а сам провел подробный «мониторинг», подмечая все нюансы и подробности. Чисто. Отслеживать возможные места «схрона» у мадам Бурковец нет ни сил, ни возможностей…

Лихорадка пятничного вечера на сотрудниках агентства, похоже, не сказывалась. Скрипнула предательская половица, и Олежка Лохматов надолго прилип к дверному глазку. Максимов постоял в анфас, повернулся в профиль, продемонстрировал, что он не один, и вполголоса приказал не выделываться. Олежка тяжело вздохнул и отворил дверь.

— Вот и умница, — буркнул Максимов. — Мы зайдем, ничего?

— Конечно, Константин Андреевич. — Олежка сглотнул и широко открытыми глазами уставился на бледную женщину. Она молчала. Молча вошла в прихожую, молча остановилась и вопросительно глянула на Максимова.

— Все в порядке, Олежка, — вздохнул Максимов. — Сходи, погуляй.

— Я понял, Константин Андреевич… — Олежка заметался по прихожей, встал как вкопанный. — А надолго?

— Надолго, — кивнул Максимов. — На вокзале заночуй. Или у девушки. В общем, где хочешь — хоть в бетономешалке.

— Сами ночуйте в бетономешалке, — обиделся Олежка. — Там бетон… сильно мешает.

От него не укрылось, как сухих губ женщины коснулась мимолетная улыбка. Он вошел на кухню, пропустил спутницу и уже не видел, как сотрудник с бесподобной гримасой Джима Керри загружается в ботинки…

Они сидели на ночной кухне — измотанные до предела, подавленные, сонные. Дозревал чайник со свежей заваркой — он подозревал, что разговор предстоит длинный, грохнул туда полпачки. Тусклое бра над столом превращало лицо женщины в замысловатую игру светотени. В зону мрака уходили морщинки, неестественная бледность. «Не включайте свет, Константин Андреевич, я вас очень прошу, не надо…»

— Голодны, Лида? — Как-то неуверенно выходили сегодня у него слова.

— Спасибо, Костя, — она решительно качнула головой. — Чаю выпью… если позволите. А от пищи воротит. Даже думать о еде не могу, лучше не просите…

— Хорошо, давайте выпьем чаю… Вы не знаете, кого убили в гостинице «Орбита»?

Она отрывисто сглотнула. Обрисовалась жилка на скуле.

— Все произошло так быстро… Я ума не приложу, как меня вычислили… Эта женщина жила напротив, наискосок, в 204-м номере… Я даже не помню, как она представилась… То ли Ира, то ли Инна… Проблемы с мужчиной… Проживает в этом городе, квартира, дети, муж… В гостинице свидания с молодым человеком, в которого она безумно влюблена… Молодой человек в этот день не явился. Ждала, спустилась за спиртным, хорошо натрескалась… Вошла в мой номер и предложила чисто по-бабьи продолжить… Мы проговорили-то не больше минуты, постучали в дверь, она метнулась открывать — думала, парень пришел, ищет ее по всей гостинице… А в коридоре полутьма, она свет не включала…

— Ошибочка вышла, — пробормотал Максимов. — Не продолжайте, все понятно. У некоторых людей имеется скверная привычка сначала бить, а потом здороваться.

— Он лысый, и глаза такие пустые… Избегайте этого парня, Костя…

— Хорошо… — Волна тошноты побежала по горлу. Он схватил заварочный чайник и сосредоточенно смотрел, как бордово-черная жидкость наполняет стакан. Последний раз Максимов баловался чифиром девятнадцать лет назад — в утомительном наряде на кухне. Бывалый зэк учил — неведомо как занесенный сторожем при армейском мясном холодильнике. Учил и похихикивал. Глаза на лоб забирались почти буквально.

— Меня зовут Лидия Алексеевна Запольская… — вяло произнесла женщина. — Тридцать четыре года. Не знаю, стоит ли вам повествовать о своей смешной жизни…

— Ночка длинная, — пожал плечами Максимов. — Чифирчику, Лидия Алексеевна? Чертовски радикальная, должен вам доложить, штучка.

— Я вижу по вашим глазам, — она улыбнулась.

Смешного в жизнеописании этой особы не было ничего. Оригинального, к сожалению, тоже. Отсидеть восемь лет за убийство мужа — так же тривиально, как родить сына. Кстати, сына при посильном участии мужа Кирилла она родила в тот год, когда в связи с убийственным материальным положением он был вынужден оставить работу в КБ и с головой окунуться в мутные воды бизнеса. Лида также оставила работу — со скрипом выбила декретный отпуск. Мужа любила без памяти — вся жизнь ради них обоих: улыбчивого Кирилла и златоглавого Артемки, перенявшего от отца бесподобную манеру улыбаться. Муж возил дешевые тряпки из печально знаменитой провинции Сычуань (где крестьяне в каждом доме чего-то мастерят для малообеспеченных русских), позже занялся поставками аппаратуры популярной марки «Фунай», открыл пару магазинчиков. Пережил полосу неудач и начал выбиваться в люди. Отпраздновав двухлетие сына, переехали в новую квартиру, обставились диковинной по тем временам мебелью, накупили аппаратуры. Пару раз посещали автомобильный рынок и возвращались весьма задумчивые («Помни, дорогой, выезжая из гаража, ты уже создаешь аварийную ситуацию», — шутила Лида). В этот судьбоносный июльский вечер Кирилл отправил супругу прогуляться с ребенком. Улыбнулся, как обычно, неотразимо. «Пройдись до «Монумента», дорогая. Блок «Житана» в погребке на Пархоменко купи — во всем городе пропал, только в этом погребке и остался»… Сам кого-то ждал. Были у Кирилла и партнеры, и конкуренты — бизнес только поднимался. Множество знакомых, друзья по институту. С кем-то из оных Кирилл и окунулся в коммерцию. Заботы мужа Лиду не касались — уверял, что все путем, лучше даже не бывает. А проблемы — мелочовка, решаются в течение получаса. Прекрасно зная о страсти мужа к «народным» французским сигаретам, Лида исправно выполнила поручение, обвезла коляску с Артемкой вокруг монумента павшим сибирякам, дошла до дома, поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом, втолкнула коляску… Мелькнула тень, сверкнула молния в голове, а дальше провал в памяти. Удар тупым предметом в основание черепа. Предмет предусмотрительно обмотали мягкой тканью. Очнулась — перед глазами круги, Артемка кричит благим матом, в руке… нож, а под рукой мертвый Кирилл в луже крови… Потеряла сознание — от такого не то что сознания — духа лишишься. В дверь уже милиция ломится, замок трещит, она пытается куда-то ползти с ножом в руке, но упирается в изумленные глаза Кирилла и очень просто сходит с ума… Нашатырь, тюрьма, вонючая камера, какие-то тетки на нарах — все в тумане. Вдумчивый адвокат с загадочным блеском в глазах. Все улики благополучно указывали на Лиду. Вернулась с прогулки, обнаружила чужое женское белье под подушкой (прокурор, стесняясь, демонстрировал какие-то кружева), накинулась на мужа. Кто-то из прохожих под окном якобы слышал: «Получай, гад, получай! А увижу твою шлюху — и ее прирежу!» (ну, подумаешь, шестой этаж — у наших граждан превосходный слух). Она не верила, что все это серьезно. Рвалась к Артемке, бредила мужем. Ласковый адвокат на часовых рандеву уговаривал ее признаться — дескать, чистосердечное признание… Ну, присудят года три за убийство в состоянии аффекта, по амнистии выйдешь. Сознание куда-то путалось, несколько раз ее водили в лазарет, ставили уколы. Однажды вовсе обуяли сомнения — а вдруг и правда самолично зарезала родного мужа? Как-то невзначай пришли к общему знаменателю. Адвокат попался грамотный — уверял, что все продумал, и даже денег с Лиды почти не возьмет. Взял с других. Десять лет колонии общего режима, да еще и с конфискацией (не положено по статье, но кто-то из судейских подсуетился)! Колотилась в решетку, обливаясь слезами — за что?! На кого Артемка останется? — сирота ведь Лида круглая, и у Кирилла, кроме тетки-шизофренички, никого на всем белом свете! Билась смертным боем за место под тучами — женские порядки в зоне страшнее мужских. В «ковырялки» не произвели — уж лучше смерть, чем участь пассивной лесби. Закоренелая зэчка по кличке Афродита — баба страшная, как оружейный плутоний — две недели проявляла к Лиде болезненный интерес, суля ласку и протекторат. По согласию не вышло — тогда накинулись всем «активом», заперев в прачечной. Двоих она отколошматила вырванной с мясом трубой (откуда ярость взялась?), а с красотки Афродиты чуть не сдернула скальп и не вырвала зубами ключицу. В жутком виде обнаружили Лиду ворвавшиеся в прачечную конвоирки — глаза безумные, рот в крови. Две недели в карцере — и годы неторопливой беспросветной жизни: нары, швейный цех, нары… Ни подруг, ни собеседниц. На четвертый год отсидки дошла до Лиды страшная весть: Артемка умер в интернате… Укол от гепатита, халатность медсестры, заражение крови… И снова год в густом тумане. Покончить с жизнью даже не пыталась — все равно ведь не жила. И неясное чувство подсказывало — не надо спешить с этим делом, всему свое время. Тянулись времена года, похожие на одно — серые, никакие. Превратилась в мышку, автоматически выполняющую работу. Никаких претензий, нареканий. Начальник лагеря вызвал в «гости», вином дешевым потчевал: дескать, женщина ты необычная, люблю необычное — ты не против? А мы прошение о помиловании в Верховный суд накатаем. Пожала плечами — как хочешь, катай. Только не мни сильно, отвыкла уж от этого. Приличным оказался главный вертухай — а может, судьба наконец повернулась к Лиде не задним местом. Восемь лет отсидки, и — осторожно, ворота открываются… Отпустили за примерное поведение. Вернулась в родной город (потому что больше некуда), денег немного привезла — заработанных в качестве швеи. Но тратить сбережения не стала, спрятала в кубышку, а сама устроилась вахтером на завод, попутно сняв квартиру в рабочем поселке. Со здоровьем худо стало — «тубиком», по счастью, не обзавелась, но — полный букет от невралгии до подозрения на сердечную недостаточность. Пару месяцев вела жизнь, ничем не отличимую от лагерной — работа, дом. Субботние посиделки с нижней соседкой и продавщицей из местного гастронома. А однажды потянуло по родным местам: крепилась, давала себе зарок не ходить по «старым адресам», но слишком уж невыносимой оказалась эта тяга. Оделась поприличнее, прическу сделала в ближайшей парикмахерской… Два часа ходила вокруг добротного кирпичного дома, где так радовались с Кириллом купленной квартире. А там за восемь лет многое изменилось: парк разбили, элитки, как грибы, выросли, ночной клуб сияет вывеской. Дом остался, правда, в неизменности. Поднялась на свой этаж, в квартиру вторгаться не решилась — там другие люди живут. Позвонила в квартиру напротив — тетя Маша там когда-то обитала, женщина одинокая, ни разу не рожавшая (жизнь так обернулась). Хорошие отношения в прошлом были, она и к Кириллу прилично относилась. Тетя Маша благополучно стала бабой Машей, но соседку узнала, обрадовалась, впустила. Раньше-то была болтунья, а теперь и вовсе не остановить. Тараторила без остановки, чаем напоила, винцо открыла, хранимое для торжественного случая. «Ах, ты, господи, — хлопнула себя по лбу баба Маша. — Вот склероз же старческий…» И рассказала следующую историю. Когда судебные исполнители дружной толпой притопали за имуществом, баба Маша (в ту пору еще тетя Маша) под ногами крутилась. Любопытно же. Такую гони не гони… А у Запольских цветов было видимо-невидимо — целые джунгли на солнечной стороне. Любила Лида это занятие. «Хоть цветочки, ироды, пощадите, не уносите», — причитала тетушка. «Ладно, бабка, забирай, — расщедрились судейские. — Возиться нам еще с этим зеленым дерьмом…» Соседка мигом мобилизовала отрока из двенадцатой квартиры — с ним и перетащила к себе самую красоту. Горшков пять. Или десять. Нефролепис у Лиды имелся красивый, весь такой развесистый, густой, сочный — загляденье. Листочки кожаные, свежестью сияют. Поливала его бабка любовно пару дней, а потом обнаружила что-то блестящее в листве. Раздвинула тугую зелень, ахнула и вырыла из земли… компактную видеокамеру «Сони» формата VHS («цифра» уже была, но не у всех). «Кирилл перед встречей зарыл», — оторопело догадалась Лида. Корпус находился в земле, обернутый полиэтиленом, а наружу торчал лишь глазок видоискателя да кнопка пуска. Боялся, выходит, Кирилл за встречу, подстраховаться решил на всякий случай; и жену с ребенком услал не просто так. А бабушка — ума палата, впору «неимущим» раздавать — сообразила, что штука денег стоит, потащила к нижнему соседу — с намерением загнать. Сосед как раз такими штуками увлекался. Посмотрел, похихикал. «Ты сколько дней, тетя Маша, это богатство поливала?» — Соседка честно и призналась. «Испортила вещь, — развел руками сосед. — Держи. На мусорку с ней сходи». Но выбрасывать такую хорошую, ладно сделанную вещь рука не поднялась у тети Маши. Отнесла она ее домой, сунула на самую дальнюю антресоль, да там штуковина восемь лет и провалялась…

А Лида отправилась к человеку, который ее когда-то любил. До такой степени любил, что и по сей день не женился. Замкнуло человека. Случается (кошмарная штука — любовь). Отворил дверь, побледнел страшно. В общем, обрадовался. Больше жалел, конечно. Но поклялся памятью живых и мертвых, что сделает для Лиды все возможное и не оставит одну. С его-то помощью и взломала Лида кассетоприемник, извлекла почти не пострадавшую ленту, вставила в адаптер…

А потом всю ночь рыдала в подушку, а Саша Березин активно ее жалел…

На втором часу исповеди, ни шатко ни валко, подобрались к самому главному. Женщина тяжело поднялась, подошла к холодильнику, на котором у Олежки громоздилась древняя видеодвойка, вставила кассету, извлеченную из сумочки. Перемотала фрагмент, включила воспроизведение и удалилась из кухни, закрыв дверь. Где-то в комнате скрипнули диванные пружины.

Максимов недоверчиво уставился на экран.

Листва душистого папоротника частично заслоняет обзор. Но в целом, терпимо. Видна красивая арка, прорезанная в стене, резные кашпо по углам. В комнате — четверо. Звук немного с хрипотцой:

— Че ты паришь нам мозги, сука?.. — Плотный увалень, стоящий у серванта с хрусталем, внезапно резко поворачивается, хватает за грудки растерянного парня. — Это наша партия, урод… Ты кинул нас, как малолеток, Кирюша… Из-за тебя мы теперь никто. Сутки на размышления, понял? По двадцать пять процентов на брата… Не вернешь денег — смотри, не пришлось бы пожалеть… — Толстяк толкает бедолагу на сервант, но парню удается устоять на ногах, он срывает с себя тяжелые клешни, плюет в морду:

— Пошли вы на… тунеядцы! Пристроились на шею, а теперь бабки трясете? А вы хоть палец о палец ударили, чтобы их добыть?

— Че ты гонишь, урод! — взлетает с подоконника жилистый паренек в оранжевой футболке. — А кто твои проблемы с Хакимом улаживал? Память отшибло?

— Двадцать пять на брата… — занудливо вещает увалень, вторично хватая парня за грудки. — Разумеешь нас, Кирюша? Двадцать пять на брата…

— И на сестру двадцать пять, — хихикает чернявая девица, выбираясь из комфортного кресла.

Парень понимает, что финальное внушение воспринимать он будет не умом, а теми местами, где очень больно. Он затравленно вертит головой, наблюдая, как подходят трое. «Не лезь, — скрипит зубами Максимов. — Терпи, и все обойдется». Но трудно изменить сюжет давно отыгранного кино. Гордость давит страх: лицо у парня перекошено, взлетает кулак, и увалень эффектно сгибается пополам. Но красота удара уже не играет роли.

— Гаси его!!! — визжит, брызжа слюной, девица. Бросается шакалья стая, начинается побоище. Уже не внести поправки и изменения. Жилистый задира выворачивает руку, по инерции выброшенную вперед. Деваха в прыжке бросается парню на шею, пытаясь свернуть голову. Он стряхивает ее с себя — деваха звонко рушится на пол.

— Убью, скотина! — Она уже вскакивает, но тут приходит в себя увалень, сбивает жертву с ног, падает на него сверху и начинает методично колотить головой об пол. Кирилл трепыхается. Жилистый и девица задорно пинают его по ребрам.

— А ну, попридержите его! — осеняет девицу. Уносится на кухню и спустя мгновение возвращается с широким кухонным ножом. Максимов отворачивается. Изрядный, как видно, куш достался этим ребятам — и адвоката подкупили, и ментов. Ежу понятно, не могла жена нанести мужу такие многочисленные увечья… Он уже не смотрит, как, сатанея от бешенства, девица наносит удар за ударом. Мат льется, как помои. Меняются ролями: «А теперь ты, толстый… А ну, Коляша, не сачкуй, давай работай…» Жертва вряд ли уже шевелится, а они все бьют… Последние слова, которые выдерживает Максимов: «А теперь, ребята, думаем, что с ним делать… Лидка где, блин? Киндера выгуливает?..»

В этой троице безо всякой экспертизы угадываются старые знакомые. Бурковец, Пантюшин, Млечников… Молодые, наглые. Их еще не мусолила жизнь, не ввергала в пучину банкротства или процветания — они пока еще не отпетые отморозки, но уже прилежно учатся…

Он со злостью выдернул кассету из магнитофона, швырнул на стол. А дальше?

А дальше полутемный коридор, комната, свободная от мебельных излишков. Собеседницу он нашел по светящимся глазам — сидящей на диване. Пристроился напротив — в кресло.

— Дальше будете слушать? — спросила она тихо.

— Буду, — пожал плечами Максимов. — Почему нет?

Исповедь продолжалась. Березин вызвался ей помочь. Сакральный вопрос не давал покоя: за что сидела?! За что Господь отнял у нее мужа, ребенка, лучшие годы жизни? — вспыхнул с новой силой. Не Господь отнял у нее самое дорогое (хотя где был — непонятно), отморозки отняли. Наказать их надо. Но Лида не убийца. Не умеет она убивать. И на роль графини Монте Кристо выдвигаться не готова. Да и что такое убийство? — раз, и нету человека. Разве это наказание? Каким местом он это почувствует? На том свете расскажут? Убийцы должны искупить по полной программе. Жить и горько сожалеть об этом. Но в эффективность правосудия она не верит (и правильно делает: видеозапись не бог весть какое доказательство. Абсурдно, но так). И вот Лида при помощи Березина начинает сбор информации. Во что превратились эти трое за восемь лет? Судьбы разные. Пантюшин разорился, перенес инсульт, жена ушла. Осталась серая личность с однокомнатной «хрущобой», нищим заработком фотографа и стремлением выпить всю водку на свете. Млечников — не единожды битый и прозревший, что крутизна — это не он, — вертится как может, бизнес не фонтан, но как-то умудряется сводить концы с концами. Машка — жестокая, решительная мафиози, подмявшая под себя районные кафе и рестораны. Носится на джипах, имеет ценные знакомства в депутатской среде (умеет подать себя «на балу»), содержит любовника в налоговом ведомстве…

И вот всем троим отправляются копии видеозаписи. Подчищенные, недвусмысленные. По завершении «фильма» измененный мужской голос диктует условия. С Пантюшина требуется тридцать тысяч долларов — примерная стоимость его «хрущобы» (а там — прямая дорога к бомжеванию). С Млечникова — двести тысяч, что в переводе означает явное разорение, продажа имущества и «полный аллес». С Марии Бурковец — два миллиона долларов. От такого удара она не оправится — ослабнет, конкуренты съедят. И торга не ожидается. Не на базаре. Деньги должны быть собраны в субботу 29 мая. В противном случае копии записи с надлежащими комментариями уйдут в полицию и прокуратуру. В случае с Млечниковым копию получит также его непосредственный конкурент, имеющий виды на его магазины и гадающий, как бы взять подешевле, а самого Млечникова куда-нибудь извести; а в случае с Бурковец — злейший враг, «солидный бизнесмен» из соседнего района некто Кувалдин (с погонялом ясно каким). Уж эти господа в случае бездействия органов с радостью сообразят, как распорядиться подарком, — а это самое ужасное для Марии и Млечникова.

Удар сильнее, чем по зубам. Вариантов нет. Некоторое время Лида наблюдала за фигурантами. Они встречались в парке у фонтана. Пантюшин на свидание приперся пьяный, Мария — злая, как собака, Млечников — потный, трясущийся. Пантюшин довел себя до истерики, плакал, жалобился, что все надоело, жизнь коню под хвост, даже водка с трудом лезет — спотыкаясь, ушел из парка, а Мария злобно таращилась ему вослед.

Отсюда и налет на агентство «Профиль». За Пантюшиным следил человек Марии (что у придурка на уме? А вдруг намерен сдаться?). Когда он с папочкой наперевес ввалился в агентство, пошел сигнал «в верха». Примчалась Бурковец с эскортом. Но Пантюшин уже сбежал проходными дворами. Искали видеокассету, оставленную Пантюшиным. Кто же знал, что этот урод сдаваться передумал, струсил, притащил никому не нужные фотографии и порол пьяную околесицу? Разобрались…

— Не лучший способ выяснения отношений вы избрали, Лида, — мягко пожурил Максимов. — Вас толкают лучшие чувства, но с точки зрения УК вы занимаетесь вымогательством.

— А что бы вы сделали на моем месте?

— При чем тут я? — поморщился Максимов. — Я пока еще мужчина…

— Вот видите, — собеседница бледно улыбнулась. — Вы убили бы их, как бешеных собак. А я пока не убийца. Да и деньги, можете поверить, мало волнуют. Они приносят несчастье — я давно убедилась. Не хочу убивать, не хочу их видеть в тюрьме… по крайней мере, пока не хочу. Пусть лишатся всего, а я посмотрю. Хотя знаете… — Она долго молчала, глядя светящимися глазами в пятно на обоях, и тихо заявила: — Пустые слова. Повторяю вам то, что говорила Саше Березину… Но после смерти Саши я уже не хочу ничего… Опустошение какое-то в душе, понимаете? Одного хочу — скорее все закончить.

Он прекрасно понимал эту женщину. Некоторые полагают, что в следующей жизни им повезет больше.

— Каким образом они должны доставить вам деньги?

— Какая разница?.. Завтра, в три часа дня, Пригородное шоссе… двадцатый километр… — она шептала еле-еле, и свет в глазах после каждого слова становился тусклее. — Все трое должны присутствовать, таково условие… Но встречу планировал Саша, он знал, как изъять деньги и выжить, без него я не смогу…

— Как он собирался это сделать?

— Не имею ни малейшего понятия… Он умел создавать запутанные ситуации… Звонил кому-то из коллег, просил вторую машину, обещая, что вернет деньгами по двухкратной стоимости… Я не знаю.

— Вы действительно уверены, что они привезут деньги?

— Почему же нет?

Достойная тема. Вариантов — неисчислимое множество. Мария может выдать Пантюшину тридцать тысяч, сделав из него пожизненную «шестерку» (вопрос — зачем это Марии?). Может ссудить Млечникову, закабалив его на всю оставшуюся. Может взять в долг сама (с ее-то возможностями?), а еще лучше — привезти фальшивые деньги! Мобилизует кадры, напрягутся, напечатают. Или купит в готовом виде по цене один к пяти. Не найдется в миллионном городе липового «лимона»? Много в них Лида понимает?

Но деньги, какие бы то ни было, на шоссе, скорее всего, доставят. Мария не знает, что у Лиды на уме, и понимает, что та не полная идиотка. Но вся местность вдоль и поперек ромашкового поля (или что там на 20-м километре?) будет усижена мимикрирующей под среду братвой с конкретными установками. Плана выжить у Лиды нет — Саша мертв. Максимов по безнадежным ситуациям не такой уж крупный спец. На что она рассчитывает?

— На что вы рассчитываете, Лида?

— Они доставят деньги, — закрыв глаза, произнесла женщина. — Или что-то на них похожее. Но я не уверена, что мне нужны деньги в этой жизни…

Она сидела неподвижно, смежив веки. Не самый яркий прожектор — луна в окне. Что она хочет? Зачем нашла его — парня, которому порядком осточертела эта история? Все решается, с его точки зрения, удивительно просто — одним звонком Шевелеву. Пора бы, кстати, его сделать. Максимов потянулся к настенному бра — с выключателем, снабженным крохотной релюшкой. Поворачиваешь колесико — и свет не вспыхивает, а начинает лишь тускло мерцать…

Лида продолжала сидеть, закрыв глаза. Дыхание спокойное, на лице какая-то кукольная умиротворенность. Выговорилась. Он испытывал к этой женщине необъяснимое щемящее чувство. Было в ней что-то редкое, обезоруживающее. Выпита до дна, пустая ходячая кубышка, ничем не связанная с данным миром. Зачем ей эта жизнь с оттенком тихого безумия? Зачем она живет?

Он вышел в прихожую, плотно притворив за собой дверь. Прислушался, снял трубку, набрал домашний номер Шевелева. Старый приятель и первейший антагонист наслаждался отходом ко сну и всех на свете сыщиков, а тем более Максимова, видел исключительно в белых тапках.

— Послушай, работник особого отдела, мне самому до тошноты не нравится эта история, — хмуро сказал Максимов, — но в убийстве, совершенном десять лет назад, гражданка Запольская никаким образом не виновна. Есть возможность хапнуть ценную промысловую рыбу. Таймень устроит?.. Тогда запоминай адрес: Пригородное шоссе, двадцатый километр. Три часа дня. Неплохо, если и меня прихватите.

На следующий звонок откликнулся Олежка Лохматов. Судя по сонному голосу и томно импровизирующему негритянскому вокалу, ночевал Олежка не под мостом (разве что под Бруклинским).

— Засыпаю, Константин Андреевич, — вяло отчитался Олежка. — Свято выполнив завет гостя… У вас там все в порядке? Квартира цела?

— Молодец, — похвалил Максимов. — Спи спокойно, дорогой товарищ.

— Вы кому звонили? — прошептала женщина, когда он бесшумно отворил дверь и вошел в комнату. Она сидела в прежней позе, закрыв глаза.

— Сотруднику, — вздрогнул Максимов. — Не волнуйтесь, Лида. Не для того я пережил кучу неприятностей, чтобы подарить вас бандитам. Слишком роскошный подарок. Спите…

Он почувствовал чудовищную усталость. Ноги сами взгромоздились на свободный край дивана. Он свернулся в неудобной позе, вяло размышляя: спать — не спать?..

Когда проснулся посреди ночи, женщина спала у него на плече. Не выдержала напряжения. Он обнял ее неуклюже, боясь разбудить, освободил затекшую ногу. Она вздохнула, пробурчала что-то непонятное.

Когда он проснулся во второй раз, она лежала у него на груди, обняв за шею. Он почувствовал себя крайне неловко, провел по волосам, рассыпанным у него на плече, коснулся затылка. Дискомфорт пропал. Он слышал, как стучит ее сердце…

Когда он проснулся в третий раз, женщина пропала…

Максимов подскочил, машинально глянув на часы. Утро в разгаре! Мерещилось, что где-то в прихожей хлопнула дверь. Он прыгнул в коридор — никого. Метнулся к окну, раздвинув тюлевые занавески, навел резкость… и к вящей радости увидел, как из дома выходит Лида!

Он засмотрелся, невольно потеряв секунды. Она смотрелась очень эффектно, невзирая на невзрачность одежд. Почему он раньше не замечал? Стройная, статная. Ветерок полощет длинные волосы, прижимая к телу блузку и красиво очерчивая великолепно сохранившуюся грудь… Она шагнула к краю тротуара, помешкала, глядя на проносящиеся машины, но, видимо, вспомнила о содержимом кошелька, повернулась и направилась в сторону остановки.

Он выбежал из подъезда в тот момент, когда к остановке подъезжала маршрутка. Особа в блеклых одеждах не мешкала. Отодвинула лезущего напролом джентльмена, исчезла в чреве «Газели». Свободных мест не осталось — джентльмен исчез на пару секунд и спрыгнул с подножки, весьма недовольный. Маршрутка отъехала. Вскинуть руку не проблема — серая «Карина» с бородатым «управляющим» проворно подрезала ползущую на дачу «Ниву» с диваном на багажнике и лихо встала на бордюре.

— Триста в городской черте! — с упреждением объявил водила. — Двести — до ближайшего поворота.

— А четыреста? — хмыкнул Максимов.

— Любые ваши желания, — уверил наглец. — В разумных, разумеется, пределах.

— Я запомню, — пообещал Максимов, прыгая на сиденье…

Лида вышла у гигантской городской барахолки. Окунулась в толпу, бродящую между палатками. Максимов чертыхнулся — не следить за ней надо, хватать за рукав и пороть, пороть, как сидорову козу. Толпа захлестнула, закружила в водовороте. Субботний день, туда его… Женщину несло куда-то вглубь, он активно работал локтями, стараясь не упустить ее из вида. Расстояние сокращалось, но тут она вошла в торговые ряды, где движение было перекрестным, и Максимов начал путаться. Он еще различал знакомые длинные волосы, прямую спину, пустые глаза — когда она водила по сторонам головой. Потом встречный поток отбросил его в развалы кожаных курток — пришлось прорываться по кромке железных прилавков, внося панику и смуту в ряды горожан, выбирающих товары. Он пробил головой экспозицию из живописно развешанных панталонов, свалил манекен — без рук, без ног, но в очень откровенном пляжном ансамбле; облапал тетку, бесстыже примеряющую бюстгальтер, сбил подставку с китайскими кроссовками — и вырвался на участок ряда, почему-то не заполненный двуногими. Лида! Двадцать метров! Она как раз подходила к небритому торговцу с южных окраин. Отвлекла на минуточку, что-то сказала. Кавказец в ужасе затряс головой. Она метнулась на другой ряд — где меланхолично покуривал, брезгливо созерцая озабоченную толпу, аналогичный тип. Она обратилась к нему с вопросом. Гордый сын Кавказа смерил взглядом просительницу, покачал головой. Лида двинулась дальше. Максимов ускорил шаг. Опять неудача! Проклятье какое-то! Толпа из перпендикулярного переулка — двое громко ржут, а глазенки так и рыщут по толпе, выискивая головотяпа. Но Лиду пока еще видно. Откуда взялся этот «гордый» кавказец, к которому она недавно обратилась? Юркий какой. Догнал. Воровато пошнырял глазищами, потянул за рукав — пошли. Втянул в узкий проулок между рядами. Максимов ринулся через толпу — наступил кому-то на ногу, кому-то съездил ненароком по загривку…

— Чего дерешься, гад?! — схватил его за грудки какой-то смельчак без диплома о высшем образовании. Максимов отмахнулся — не до тебя. У грубияна как назло под боком оказалась спутница, стерпеть не смог, пустился в преследование. Пришлось остановиться и методом втыка объяснить, что сегодня некогда. Завтра. Все завтра! Парень улетел в гору криво сшитых турецких штанов, а Максимов уже сворачивал в проулок. Никого. Пропала Лида со своим кавказцем. Скрипя от злости зубами, он помчался по узкому межрядью. Еще одно дитя не то степей, не то предгорий сидело на обломках прилавка, болтая ногами.

— Двое не проходили? — притормозил Максимов.

— Нэт, — конкретно заявило «дитя».

Выяснять, почему он врет и что за мафия у них тут такая, не было времени. Максимов побежал дальше, не заметив, что сидящий на «секе» подал кому-то знак. Высунулась нога, Максимов носом пробороздил изгаженный клочок асфальта. Хорошо продумано!.. Когда он встал на ноги, никого в проходе уже не было. Матерясь, он добежал до конца межрядья, посмотрел на кишащий муравейник, обтекающий палатки и ряды, со злостью сплюнул. Отыскать в этом столпотворении нужного человека — то же самое, что отыскать на пляже нужную песчинку…

Не прыгай выше головы, — твердил неустанно жизненный опыт. Кто-то долетался, кто-то дочирикался, а вот ты, Максимов, непременно допрыгаешься! И ради чего? Проникновение в частную жизнь, за которое тебе никто не заплатит!

Но ничего, случались в жизни ситуации, когда приходилось работать не за деньги. Он с трудом уговорил Шевелева подключить ОМОН. Ровно в половине третьего закованная в бронежилеты братия оседлала подступы к двадцатому километру Пригородного шоссе. И — ровным счетом ничего! Редкие машины проносятся по дороге. Неугомонные стрижи кувыркаются в небе под перистыми облачками. На дорожном столбе черным по белому нарисована цифра «20» — проезжую часть перебегает собака, поднимает ножку над столбом — и это единственное событие за полчаса в означенном ареале. Изменились условия ультиматума? Отбой по всем фронтам? Интуиция возмущена: ничего подобного — не на ту напали. Городская барахолка — не простой этап в жизни женщины, а этап решающий — можно даже сказать, определяющий…

— Надеюсь, ты понимаешь, что без оснований я не стану просить у тебя помощи? — кусая губы, говорит Максимов.

— Надеюсь, ты и сам понимаешь, что полиция в общении с частниками переходит на коммерческую основу, — огрызается Шевелев. — Ложный вызов ОМОНа — это тебе не вневедомственную погнать. Разочаровываешь ты меня, Максимов…

Он и сам в себе крепко разочарован. Последнее дело Максимова — оглушительная неудача, с этим надо смириться… В 14.55 непопулярное в народе шоссе практически пустеет. Проезжает ржавый рыжий «Москвич» с дребезжащими мостами. В 14.59 командир отряда ОМОНа приподнимается над травой и показывает увесистый задубелый кулак. В 15.02 Шевелев выходит из укрытия, досадливо машет рукой и закуривает. В 15.06 где-то в стороне раздается резкий хлопок. Взрыв! Сердце падает.

— Оба-на — «лимонка»… — уважительно замечает омоновец.

Громыхая боками, подъезжает «Газель» — перевозчик местного ОМОНа. Бойцы запрыгивают… Но беда уже свершилась. На 22-м километре — аккурат у верстового столба! Обманула Лида Максимова. Язык не повернулся в последний момент произнести правду. Словно знала, что он попробует пресечь эту глупую выходку. «Газель» пролетает две версты за полторы минуты. Место происшествия оцеплено. Следов — немерено. Живых — никого. Все, кто выжил, — разбежались…

Фильтр сигареты упрямо не желает поджигаться. Чадит, чернеет и дает убийственный вкус, который почему-то не замечается. Голова горит адским пламенем и работает в режиме видео, который можно промотать на шесть минут назад и увидеть отчетливую картинку того, что было… Два десятка людей с неоконченным средним образованием, но активно посещающих спортзал, прячутся в траве, за деревьями. На виду — как бы никого. В 15.02 у километрового столба тормозит ржавый рыжий «Москвич» с дребезжащими мостами. Из него выходит женщина, расплачивается с водителем. Она спокойна. Тонкие волосы рассыпаны по плечам. Сухие губы трогает бледная ироничная улыбка. Ей давно пора относиться к этой жизни с иронией. Бытует распространенное мнение, будто жизнь штука несерьезная. «Москвич», гремя железом, уезжает. Помахивая сумочкой, женщина подходит к километровому столбику, стоит, ждет. Потом как будто спохватывается, забирается в сумочку, извлекает сложенный целлофановый пакет, который в развернутом виде очень даже вместительный. Не на горбушке же она потащит два миллиона двести тридцать тысяч долларов… Из осинника, как горох, сыплется безмозглая братва. Женщину окружают, начинают грубо обыскивать. Двухметровый «пацан», закусив от усердия губу, шарит по ее груди, как по своей, ощупывает талию, лезет ниже, забирается в туфельки на платформе. Братва приличий не знает. Женщина не возражает, она даже посмеивается — щекотно. Второй «пацан» выворачивает сумочку, третий расправляет пустой пакет и тупо всовывает туда морду. Первый немного озадачен — обходит женщину вокруг, забирается жадными пальцами в волосы, отдергивает, пожимает плечами. Хорошо подумать и все понять, конечно, не позволяют размеры мозга.

— Мария Леонидовна, у нее нет ничего! — кричит бандит.

Из леска выкатывает джип, подъезжает к «группе товарищей». На переднем сиденье — рядом с бритоголовым водителем — Мария Бурковец. Волосы стянуты на затылке, да так туго, что на лбу ни морщинки. Скулы дрожат от волнения, глаза мерцают. На заднем сиденье — Млечников с Пантюшиным. Фотограф сморщен, словно недавно побывал в кислоте, ручонки трясутся. Млечников без устали промокает лоб, озирается по сторонам. Об атаке извне можно не беспокоиться — братва со стволами по всему периметру. А полиция начнет хамить — предупредят.

— Взять ее! — резко бросает Мария, выбираясь на подножку. — В машину!

Братва усердно хватает женщину. Женщина смеется. Мария замирает. Под натянутой кожей на лбу протекает интенсивный мыслительный процесс. Этот смех обескураживает. Всесильная атаманша понимает: здесь что-то не так. Схватишь ненавистную бабу — а что-то возьмет да произойдет. Она не дура. Умудренной криминальным прошлым особе и в голову не приходит, что ее банально берут на понт.

— Отставить, — морщится Бурковец. — Пшли вон.

Братки послушно задвигают конечности и спешат удалиться за дорогу. Мария спрыгивает с подножки. Вкрадчивой кошкой обходит шантажистку, замирает, пристально смотрит ей в глаза. Женщина перестает смеяться. Взгляды скрещиваются — разбиваются две волны ненависти.

— Ты сильно изменилась, — злорадно говорит Мария.

— Спасибо, — кивает женщина.

— Хорошо, — Бурковец начинает раздражаться. — Что ты хочешь?

— Деньги привезла?

— Какие деньги? Не помню.

— Хорошо, давай вспоминать. — Ей опять попала в рот смешинка — требуются усилия, чтобы выглядеть серьезной. Бурковец угрюма, внимательно следит за ее движениями.

— Убей ее, Машка, чего ты ждешь? — визжит Млечников, неуклюже выбираясь из джипа. С обратной стороны выскакивает трясущийся Пантюшин, тычет пальцем в бессильной ярости, но ничего не может сказать. Говорилку отрезало. Женщине смешно до колик, она хохочет. Мария злобно кусает губы. Хватит с нее, довольно, не будет она терпеть эти издевательства. Сжимая кулачки, делает шаг. Женщина отступает под нажимом фурии и подворачивает ногу. Чертов каблук! Отвыкла она от красивых женских штучек. Нагибается, чтобы растереть ахнувшую лодыжку, и забирает из-под столбика прикрытый дерном кусок металла! Он рифленый, с насечками, по форме напоминает лимон. Эта женщина была уже здесь — посетив барахолку, прибыла на такси, закопала приобретение. И выдернуть чеку не проблема — усатый кавказец показал, как это делается. Главное, чтобы ногти были не очень длинные. Сгибаешь усики, вытягиваешь, бросаешь…

Можно и не бросать — дело хозяйское. Покуда ненавистная троица теряется в догадках, она делает вырывающее движение и разжимает ладошку. Шаг вперед. Из четырех секунд, дарованных на размышления, две уже прошли. Самоубийца улыбается.

— Нельзя, нет!!! — подпрыгивает Пантюшин.

Млечников хватается за сердце. При чем здесь сердце? Мария зеленеет, хищно скалит зубы. Ну, подожди, зараза, ты у меня попрыгаешь… Она разумная баба, понимает, что ситуация — всерьез и надолго. Куда убежишь за две секунды?

Крики залегшей братвы сливаются с взрывом. Граната мощная — людей разбрасывает, джип ломается, и отголоски взрыва слышны на двадцатом километре…

ОМОН лихорадочно оцепляет место происшествия. Но братвы уже нет, убежала в поля на втором джипе. Их японская техника быстро бегает, не догонишь… Покосившийся столбик, раскуроченный внедорожник, четыре тела в живописных позах. Не волнуют Максимова посторонние трупы. Он садится на корточки рядом со «своим». Лицо у женщины почти не пострадало. Рукой машинально прикрылась? Тело изувечено, места живого не найдешь, одежда в клочья, руки лохмотьями, а лицо почти живое — светится счастьем, улыбка до ушей (немного же иным для счастья надо — лишь определиться в жизни), чудеса какие-то. Хоть здесь ее Господь не обидел, отвел осколки…

Он наклюкался, как потомственный алкоголик, а когда вежливый вышибала тонко намекнул, что пора бы и в постельку, не стал разносить заведение в клочья, на мгновение задумался и обрадованно хлопнул амбала по плечу:

— Гениально, дружище! Пора в постельку…

Выгреб в густую майскую грозу и, раздвигая руками хлещущие с неба потоки, побрел на поиски такси. Последняя купюра отворит двери…

До ближайшей постельки пришлось одолевать два района, раскопанную теплотрассу, компанию пугливых торчков под лестницей и бог ведает сколько этажей. В последнюю преграду он колотился практически тверезый, мокрый до нитки, без цветов, конфет и коньяка. Даша отворила, запахнув халат, скептически обозрела запоздалого гостя, уперла кулачки в бока.

— Явились, расписные…

— Неправда, — замотал головой Максимов. — Трезвее меня никого на свете просто не существует… А я как чувствовал, что ты сегодня дома. Отдыхаете, Дарья Игоревна?

— На дому подрабатываем… — неуверенно начала путана. — Не уверена, что сегодня…

Но Максимова все эти объяснения, отнекивания, натянутые отговорки волновали меньше, чем выборы где-нибудь в Гренландии. Он тактично, но решительно отстранил Дашу и прошел в комнату. На кровати корчился мужик под одеялом.

— Безобразие, — возмутился Максимов. — Стоит на полчаса уйти из дома…

— А ты кто такой? — возмутился мужик.

— Барабашка, — с достоинством представился сыщик. — Живу я здесь. А ну, фыр из моей кровати, засранец!

Отринув вздорную дипломатию, он выгрузил голого мужика из постели, пинками прогнал по прихожей и выставил за дверь. Затем, ворча, что должен без причины напрягать застарелый хондроз, ползал по полу, собирая одежду несчастливца. Швырнул на площадку.

— Это все? — строго спросил он у Даши, которая сидела на бельевой коробке и корчилась от беззвучного хохота.

— Ботинки… — прошептала Даша, показывая пальчиком на лакированные туфли, обосновавшиеся на обувной полке.

Башмаки отправились вдогонку за одеждой.

— Ты не слишком расстроилась, нет? — Максимов пристроился на корточках в углу прихожей, обхватил голову. Все на свете вдруг сделалось неважным, фальшивым, мелочным — кроме пронизывающей головной боли.

— Ерунда, — Даша смахнула с глазика слезинку. — Он уже заплатил… Если хочешь, можешь выйти, познакомиться — начальник таможенной службы нашего аэропорта. Культурный, вежливый человек. Не боишься неприятностей в обозримом будущем?

— Неприятности — это другое, — отмахнулся он. С кряхтением, будто старый валенок, поднялся. — Прости сердечно, Даша, я пойду, тяжело как-то сегодня, да и настроения что-то нет… Завтра загляну. Но смотри, — погрозил он пальчиком, — этого хмыря сюда не пускать, а то убью обоих из ревности.

— Великолепно, — восхитилась путана. — Ни себе, ни людям. Занимательный ты парень, Костя… Паршиво дело закончилось, да? — Она отклеила с губ улыбку и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Полнейшим позором, — самокритично ответил Максимов, потрепал ее по макушке и вышел за дверь. Человечек за порогом испуганно шатнулся. Он успел уже натянуть брюки, ботинки и майку задом наперед.

— Я пройду, таможня, ты ничего? — похлопал Максимов чиновника по плечу. — Даешь добро?

Он пешком спустился до первого этажа, вышел в ночь и рыдающий дождь, потащился неведомо куда — через теплотрассы и гопников под козырьками подъездов. Денег нет, душа наизнанку, но город не такой уж и большой, кварталов сорок — к утру он обязательно доберется до дому, где и поймет, что никуда не надо было уходить…

Content

Алексей Макеев
Трое обреченных

Понедельник, 24 мая. Офис агентства «Профиль»

Вторник, 25 мая. Офис агентства «Профиль»

Среда, 26 мая. Офис агентства «Профиль»

Четверг, 27 мая. Офис агентства «Профиль»

Пятница, 28 мая. Далеко от агентства «Профиль»