Лариса Райт

Неслучайная встреча

Бенефис

В квартиру набилось столько народа, что даже у людей с крепкими нервами могла бы развиться клаустрофобия. Между тем входная дверь все еще была открыта, и гости продолжали проскальзывать внутрь, выискивая свободные сантиметры пространства. Счастливчики из первых рядов уже успели разбиться на группы по интересам и негромко переговаривались, ожидая приглашения к столу. Между ними ухитрялись ловко лавировать три девушки, бережно пронося из кухни в комнату блюда с бужениной, копченым балыком и неизменным салатом оливье.

Из ниши у занавешенного зеркала долетали обрывки фраз:

– Она могла бы еще…

– Товарищи, а где собака?

– Говорят, собиралась и восемьдесят пять справлять.

– Забрали Дворецкие.

– Самим бы дожить.

– А кто у них там гуляет? Бабушка?

– Доживем!

– Нет, бабушка уже полгода как с инсультом слегла. Младшая дочь.

– Всего каких-то лет тридцать…

– Младшая? Да что вы? Одна с овчаркой? Сколько же ей?

– Еще повоюем.

– Уже девятнадцать. Да вон она. Нет, не эта! Вон та, с бужениной.

– Как летит время!

Чуть в стороне, привалившись к отжившему свой век комоду, дородная женщина с мясистым лицом и юркими хищными глазками шептала на ухо собеседнице:

– Ваши георгины были просто восхитительны. Они так шли ей… – Кружевной платочек неторопливо продефилировал из-за кружевной же манжеты к сухим векам.

– Низкорослые «Гэллери», – смущенно пояснила отхватившая комплимент щербатая дама и торопливо добавила: – Но они ничуть не уступали вашим розам.

– Ах, полно! – хищные глазки потупились всего на мгновение и тут же снова ринулись в бой: – Цветов вообще было много. И хорошо, что в основном красные. Они чудесно сочетались с полировкой. Как думаете?

– Согласна. Я только не разобрала, что за материал?

– Говорят, американский кедр.

– Да что вы? Откуда такие средства?

– Накопления, – убежденно сообщила владелица платка. – Частные уроки-то в свое время доход приносили, а она не тратила.

– А на что же жила тогда? – недоверчиво скривила губы щербатая.

– А может, кто из родственников раскошелился, – встрял в диалог бородатый мужчина в засаленном старомодном костюме.

– Увольте! – ничуть не тушуясь, оборвала его любительница георгин. – Эти за копейку удавятся. Мы же с ней двадцать лет дверь в дверь. Сколько народу хаживало, а никто ничего путного не приносил.

Кусочек батиста суетливо путешествовал по вспотевшему лбу.

– Боже! Какая духота! Как я все это выдержу! – чуть слышно бубнила его обладательница. Она поднесла кружева к носу, шумно высморкалась и вздохнула намного громче: – Горе-то какое!

Из прихожей донесся хлопок закрывшейся в конце концов двери, и тут же раздался чей-то зычный клич:

– К столу! К столу!

Еще минут десять потратили на распределение мест, обсуждение майонеза в салатах и фотографий на стенах. Наконец угомонились, утихли. Кто-то спохватился:

– Рюмку! Рюмку забыли!

За рюмкой побежали к дальним соседям, у ближних одолжили заранее. Наконец накрытую хлебом емкость водрузили в центр стола, выпили не чокаясь, тут же принялись разливать по второй, смущенно поглядывая друг на друга, молчаливо спрашивая, кому же следует начать. Кашлянув, приподнялся грузный мужчина, назвавшийся ректором какой-то аббревиатуры:

– О достоинствах нашей Симочки можно говорить долго…

И он был прав. «Достойна только та жизнь, которая прожита ради других людей», – сказал однажды Эйнштейн, а Серафима Сергеевна Новицкая повторяла эти слова чуть ли не каждый день, сколько ее помнили окружающие. Услышав эту фразу однажды от старшего мастера сборочного цеха, где работала двенадцатилетней пигалицей на спешно эвакуированном в Полевское машиностроительном заводе, она превратила ее в своеобразный факел, осветивший ее долгую жизнь.

Вернувшись в Москву незадолго до окончания войны, юная Сима, всматриваясь в голодные глаза измученных четырьмя годами горя людей, с удивлением обнаружила, что одно только общее ожидание победы уже наполняло лица одухотворенностью и лихорадочным счастливым сиянием. О! Если бы могла она заставить кого-либо испытывать столь живые эмоции! Как бы хотела она научиться растворяться в ближних, отдавая всю себя без остатка, не размениваясь по мелочам и не фальшивя! Какая волшебная палочка могла ей помочь в этом?

Ответ пришел с плаката, на котором восхитительная Серова самозабвенно ждала того, кто обещал вернуться. На хрупкие Симины плечи со всей мощью обрушилась великая сила искусства и погребла ее под собой на долгие семьдесят лет. Дарить себя другим стало своеобразным девизом ее жизни, которому она следовала неукоснительно и репетируя до изнеможения этюды под лестницей театрального училища с представленным к отчислению однокурсником, и наскоро расписываясь с ним в ЗАГСе, когда его все-таки отчислили, и разводясь, когда пришла пора отправляться согласно распределению в Пензенский драматический театр. Любая возможность присутствия на сцене даже в те первые годы работы, когда оно ограничивалось сакраментальным «Кушать подано», рассматривалась как прямое воплощение в жизнь установок великого физика.

Шли годы, монологи удлинялись, Пенза вместе с любовником-режиссером осталась в прошлом, откуда Сима забрала в настоящее лишь приобретенное от жизни в холодном бараке бесплодие. На горизонте забрезжил Питер, за которым все отчетливей просматривались огни Москвы. Возвращающиеся в столицу актеры старались попасть в тот театр, что погромогласнее, а она грезила о том, что вмещает больше всех посадочных мест. В театр с внушительным зрительным залом ее охотно взяли. Труппа испытывала недостаток в характерных возрастных актрисах, и хотя персонажи Новицкой чаще всего были малозначимы для пьесы, второстепенность ролей поначалу угнетала ее не слишком. А когда начала угнетать, оказалось, что возможностей для реализации ее талантов практически не осталось. Роли Раневской и Кабанихи никто отдавать не собирался (у столичных режиссеров давно уже имелись другие музы), а проходные фразы матери главной героини не находили отклика в зале. Времена, когда смех или всхлип зрителя, вызванные ее игрой, оправдывал достойность ее земного присутствия, прошли безвозвратно.

Попеняв на смысл своего ставшего бессмысленным существования, Серафима, к имени которой к тому времени уже прочно приклеилось отчество, окунулась в водоворот общественной жизни. И сделала это с той живой, неудержимой энергией, что свойственна преимущественно смотрящим вперед цельным натурам, сравнительно легко переживающим неудачи прошлого. Из-за кулис переместилась она в кабинеты парткомов, обкомов и других комитетов, распределяющих земные блага. Квартиры молодым театральным семьям, редкое лекарство для заболевшего зятя билетерши, гастрольные поездки для малоимущих актеров и даже копченая колбаса в заказах – все это прекрасно обеспечивало ее служение обществу. Дни рождения обожаемой Серафимы Сергеевны справляли в театре едва ли не с большим размахом, чем именины примадонн. А дифирамбы, которые расточали актеры ей самой, а не ее таланту, примиряли в такие минуты с отсутствием бенефисов.

Мягким нравом и добрым расположением Новицкой пользовались не только коллеги, но и многочисленные родственники, разбросанные к тому времени по земному шару. Видавший виды гостевой диванчик в ее хрущевке с двумя смежными комнатами не пустовал никогда, а случались и ночи, когда в четыре кухонных метра приходилось втискивать раскладушку, где посапывал маленький сынишка внучатого племянника из Канады или храпел, заглушая телевизор, шурин троюродной сестры Светы из Воронежа. Народ в тесной квартирке не переводился ни в бытность Серафимы актрисой, ни во времена ее хождения по инстанциям, ни с наступлением демократии, которая подкосила не только систему, но и уважаемое положение Новицкой.

Новые хозяева жизни желали видеть в своих кабинетах кого позначительнее или, на худой конец, помоложе. И хотя наличие связей все еще не потеряло силу, да и вряд ли когда-нибудь потеряет, ибо магическое словосочетание «Я от такого-то» призывало открывать вожделенные двери еще во времена Римской империи, но все же… Все же Серафима Сергеевна не могла не замечать, как изобилующая разнообразием доступность хлынула рекой. Каждый желающий мог теперь приобрести, что хотел, при наличии средств, а возможность обеспечивать такое приобретение неимущим у малоизвестной, постаревшей актрисы отобрали.

Однако не в характере Новицкой было списывать себя со счетов. Спокойная, а говоря прямо, скучная, лишенная деятельности старость, разбавленная приторными сериальными эмоциями и периодическими наездами родни, не входила в ее планы. Популярность актерской профессии с каждым годом лишь набирала обороты, тысячи молодых людей страдали во двориках Щепки и Щуки, десяткам посчастливилось там учиться, а известными становились лишь единицы. Серафима Сергеевна склонна была верить, что среди последних, одаренных природой и блатных, нередко встречаются и те, кто, имея завидное трудолюбие, стараются восполнить пробелы в таланте постоянной кропотливой работой. Обладающая отменной техникой речи и чистейшей артикуляцией, бывшая актриса бросилась помогать молодому поколению искоренять дефекты произношения. Группа энтузиастов, поверивших в способности бойкой старушки и посещающих ее скромную квартирку два раза в неделю ради хорового мычания «бы-пы и жи-ши», разрослась постепенно до каждодневной аудитории в одном из театральных вузов, выпущенного пособия «Основы дикции» и кучи новогодних открыток от благодарных учеников. Телефон в ее доме раскалялся от постоянного наплыва желающих заниматься. Из спальни то и дело доносилась раздражающая укоренившихся в гостиной родственников монотонная перекличка. «Интервьюер интервента интервьюировал», – декламировал один голос. «Инцидент с интендантом», – запинаясь, сообщал другой, а третий периодически выплевывал сплющенный набор согласных, пытаясь произнести заданное Серафимой «Константин констатировал».

Десять лет Новицкая успешно переколпаковывала колпаки, радовалась успеху студентов и пожинала плоды своего труда в виде хлеба с маслом, а иногда и с икрой, дорогих конфет и бессчетных поздравлений с днем рождения. Мимоходом она продолжала пристраивать в столичные университеты чьих-то пасынков, племянников и просто хороших знакомых. Не знающая устали Серафима тратила дни на поиски брайлевских книг для ослепшего мужа двоюродной сестры из Архангельска или хорошего нарколога для попивающего зятя женщины, у которой когда-то ее соседка снимала дачу («Милейшая, милейшая дама! И такое несчастье…»), а ночами, бывало, покачивала коляску с орущим младенцем, которого подарил одной молоденькой дурочке шурин Светы из Воронежа в одну из своих кухонных раскладушечных побывок. В общем, она продолжала вести достойную на ее да и на взгляд всех окружающих жизнь, а посему о достоинствах Серафимы Сергеевны Новицкой можно говорить бесконечно.

– …можно говорить долго, – повторил ректор аббревиатуры, – и вы все прекрасно знаете, каким замечательным человеком она была.

Присутствующие одобрительно закивали, заулыбались, заговорили хором, как нерадивые школьники:

– Путевку в санаторий для бабушки…

– В лагерь для Валерочки…

– Я теперь ведущая на центральном канале…

– Мой сын – студент консерватории…

Тишина долго не наступала, люди перебивали друг друга, боясь не успеть рассказать о благодеяниях, что совершила покойная именно для них. Наконец оратор смог продолжать:

– Что говорить, Симочка успела сделать столько добра…

– А сколько еще могла бы сделать… – горько покачала головой щербатая дама.

– Ужасная, ужасная трагедия, – вылез из-за манжеты кружевной платочек. – Так нелепо, что именно с ней…

– Да, – согласился ректор, – а когда это случилось?

– Кажется, года три назад, – предположил кто-то.

– Пять, – поправила младшая дочка Дворецких. – Джефу пять лет.

Щенка немецкой овчарки Серафима Сергеевна приобрела на птичьем рынке. Заводчик долго еще вспоминал странную бабушку, стоявшую в сторонке, а потом неожиданно подошедшую, молча показавшую на самого вертлявого из его питомцев, так же ни слова не говоря отдавшую деньги и торопливо унесшую свою покупку, не задав ни единого вопроса по уходу за собакой. Кажется, он даже сказал «ненормальная» или «сумасшедшая». Один черт.

Новицкая, однако, была тогда еще нормальней, чем прежде. Сложно сказать, что именно обусловило эту ее «нормальность» – вырезанное вместе со способностью говорить раковое горло или обрушившиеся на нее последствия операции. Из онкологического центра Серафима Сергеевна вышла посвежевшая, обновленная и все еще улыбающаяся. Не важно, что ее никто не встречал. Разве можно отвлекать людей от каждодневных забот: встреч детей из школы (у племянницы их трое, и вечно командированный муж в придачу), походов за продуктами (бедная сестричка Женечка, уж двадцать лет назад ушла от мужа, а все еще продолжает таскать ему еду), поездок на совещания к министру культуры (не к лицу ректору солидного учебного заведения отправляться туда на метро и присылать за ней служебный автомобиль) или съемок, – чудесных, приносящих немалый доход каждодневных съемок в ситкомах[1], на которых с утра до ночи горят ее ученики?

Новицкая улыбалась солнцу, небу, незнакомым прохожим, радуясь, что болезнь забрала у нее только речь и не лишила рук, ног или, не дай бог, мозгов, а значит, ничто не сможет помешать ей вести достойную жизнь. Не имело никакого значения, что к моменту ее выписки раскладушка навсегда перекочевала в кладовку, а диван-кровать в гостиной окончательно избавился от второго существительного в названии. Теперь тем, кто заглянет на огонек, не придется тесниться в спаленке-кабинете в плену у наглядных пособий с рычащими, шипящими и альвеолярными звуками. А еще из статьи расходов наконец-то можно вычеркнуть километровые счета за междугородние переговоры. Телефон больше не нужен. И замечательно! Она будет писать письма.

И она писала. Писала сестре в Архангельск, иронизируя, что, если когда-нибудь к слепому и немой в их семье добавится кто-нибудь глухой, они непременно станут жить вместе. Сестра предпочла не отвечать, усмотрев в этой невинной фразе завуалированное предложение забрать Новицкую к себе и намек на свою прогрессирующую тугоухость, о которой Серафима и понятия не имела. Писала Сима родне в Краснодар, Свердловск и Харьков, писала третьей жене покойного режиссера Пензенского драматического театра, писала бывшему мужу, все еще лицедействующему где-то в Израиле, и писала бывшим ученикам, интересуясь всем и каждым, отчаянно ожидая ответа. Ответы приходили в виде коротких отписок или, на худой конец, поздравительных телеграмм. И это понятно. Во-первых, актеры чрезвычайно занятые люди. Им ли до писанины! А во-вторых, говорят, люди теперь быстрее печатают, чем пишут, и если бы у Серафимы Сергеевны был компьютер, а в нем Интернет…

За всю свою жизнь Новицкая привыкла просить, просить для других, но не для себя. Свои мечты в сослагательном наклонении она излагала одной из своих любимиц – Аллочке Колокольниковой, которая несколько лет назад оставила сцену и укатила с мужем-программистом в Силиконовую долину. Девушка соглашалась с тем, что компьютер – дело хорошее, а вот аппарат со встроенной мембраной, способный отображать голос – еще лучше. «И если бы у Серафимы Сергеевны был такой, то определенно…» Но у Серафимы Сергеевны такого не было… Вместо современных чудес технического прогресса она приобрела другое чудо – собаку, от которой наконец-то почувствовала настоящее человеческое тепло и на благо которой снова могла служить.

Нет, нельзя сказать, чтобы люди о ней вовсе забыли. Приглашения на вечера встреч в институте или театральные контрамарки присылались с прежней регулярностью. Первое время она даже с удовольствием их принимала, надеясь пополнить дефицит общения. Конечно, с ней здоровались, сочувственно обнимали, провожали жалостливыми взглядами, но и только. Время на ожидание письменного ответа не выделял практически никто, а Новицкая устала слушать, она хотела говорить.

Впрочем, были и те, кто пытался найти для нее минутку. Поначалу заходила соседка, приносила румяные пирожки и безостановочно тараторила сплетню за сплетней. Мучного актриса не употребляла, да и судьба «Людки из соседнего подъезда» оставляла ее равнодушной. Не захотела она или не смогла скрыть своего безразличия к злословию, но общение с недурной, в общем-то, женщиной постепенно свелось лишь к дружелюбным кивкам при случайных встречах. Иногда кто-нибудь из родственников забегал убедиться в том, что «наша дорогая Симочка» еще жива, гордо водружал на стол копеечный торт и исчезал до седьмого пришествия. Собственно, окончательным доводом в пользу покупки щенка стала мысль, что собака не позволит трупу Серафимы Сергеевны беспомощно дожидаться минуты, когда кому-нибудь вновь придет в голову проверить ее земное существование.

И верный Джеф не подвел. Умерла Новицкая, как и положено натурам добросердечным, внезапно, во сне, и уже через полчаса соседи, обеспокоенные постоянным, надрывным воем овчарки, вызвали спасателей. Весть о кончине Серафимы Сергеевны разнеслась, как и все плохие новости, мгновенно. Художественный руководитель театра и ректор института не могли договориться о месте проведения панихиды, ученики дрались за место в почетном карауле, родня сожалела о невозможности распилить пса. Организацию похорон, не доложив об этом всезнающим сплетницам, взял на себя Союз театральных деятелей, предоставив в распоряжение «великой актрисы и несравненного педагога» и презентабельный катафалк, и гроб из южноамериканского кедра, и место на Ваганьковском.

На кладбище распрощаться с «обожаемой и безвременно ушедшей Симочкой» сразу не смогли, крышка дорогого ящика никак не хотела закрываться, будто заставляя присутствующих лучше запомнить безмятежное выражение лица покойной. Так и ехали потом к дому двумя автобусами, обсуждая эту «чудесную смерть».

В квартире продолжили обсуждать не менее чудесную жизнь. После третьей рюмки ректор впал в задумчивость и отпустил бразды правления застольем, которому – возбужденному и даже повеселевшему – правление это уже и не требовалось.

– Половина моего былого успеха – это ее заслуга, – лепетала нежным сопрано прилетевшая бизнес-классом американка Колокольникова, одетая в костюм от Версаче.

– Погромче, пожалуйста! – в который раз требовала тугоухая из Архангельска.

Шурин троюродной сестры Светы из Воронежа разбрасывал нашкодившие глаза между сидящим напротив уже семилетним мальцом и воинственным подбородком своей тяжелой на руку и крепкое словцо жены. Наконец махнул рукой и, не дожидаясь своей очереди, шумно опрокинул стопку, икнул и объявил, подхрюкнув:

– Душевная была женщина.

Брезгливо покосившись на представителя народных масс, художественный руководитель театра привстал, поправил кашне и высказал общее мнение актерской богемы:

– Все же нельзя не признать, что для Серафимы смерть – почти спасение. Такие цельные натуры, как она, с трудом переносят вынужденную бездеятельность.

– Да что вы такое говорите? – взвилась глуховатая, когда ей в третий раз повторили фразу. – По-вашему, инвалидам и жить не надо?! Вот мой муж, он – слепой, а…

– Без работы Симочке было очень туго, верно, – поспешила перебить пожилая женщина с опухшими веками и красными глазами. – И без общения, – с укором добавила она, обращаясь то ли ко всем присутствующим, то ли к себе одной. Она была подругой Новицкой, тоже из характерных, тоже из бывших. Последние лет десять страдала страшным артрозом, из дома выбиралась лишь на скамейку у подъезда, а вынужденные дальние поездки совершала на машине зятя. И если о визитах к врачу еще можно было как-то договориться, то заикнуться о необходимости проведать подругу она не могла. Она звонила, говорила: «Сим, приезжай», и через два часа Новицкая стояла на пороге. Однако встречи получались недолгие, Серафима быстро уставала писать, а потом как-то то ли она не позвонила, то ли Сима не приехала. Сейчас разве вспомнишь?.. Да и не важно уже.

– Если бы хоть кто-то нашел для нее занятие, – добавила она, вновь расстроившись, зашмыгав носом, задергав тройным подбородком.

Щербатая соседка Новицкой тут же зашептала облаченной в кружева даме:

– Вы не поверите, но мне казалось, она будто работала в последнее время. Мы, правда, кивали друг другу, и только. А как еще прикажете с немой-то? Но я же слышу, у нее дверь в одно и то же время каждый день и вечером хлопает. Мне ни к чему, конечно, но в глазок-то вижу, сумки какие-то носит тяжелые. Ну, не удержалась я, что ж такого? Спросила: «Куда, мол, ходишь-то, Сима?» А она мне пишет: «На работу». Я обалдела, естественно, но виду не подала. Зачем обижать человека? Поинтересовалась, что за кирпичи она в пакетах все время таскает, а она пишет: «Учебники это. Язык я учу». И ушла. А я так и села. Ну, какой, скажите на милость, язык?

– Английский. Сейчас без него никуда, – откликнулась с набитым ртом собеседница. – Попробуйте балык. Свежайший.

– Но…

– Да-да. И рыбу! Берите рыбу, – встрепенулась одна из девушек, занимавшихся оформлением стола.

– Сейчас бы тети Симиной фаршированной рыбки, – мечтательно протянула московская племянница и одновременно мать-героиня. – Я сколько ни пробовала повторить, никогда не удавалось.

– Она и мне в свое время рецепт давала, – забыла о своем изумлении соседка.

Разговоры о кулинарных талантах покойной стали неинтересны театральным, да и водка почти закончилась. Начали потихоньку расходиться. Не спешили лишь самые близкие да ректор с худруком, записавшие себя в их число. Хотела уйти соседка, да передумала: уж очень интересно узнать, что за странная пара, промолчавшая весь вечер, осталась сидеть неподалеку. Она-то сразу причислила их к актерской среде, все же родственники хоть как-то, но общались между собой. Однако побрели к метро гардеробщики и билетеры, разъехались по съемочным площадкам бывшие ученики, водитель увез в Шереметьево Аллочку Колокольникову, удалились, церемонно попрощавшись, преподаватели вуза, а эти продолжали сидеть, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды, которыми стреляла в них то младшая дочка Дворецких, то прожившая несколько лет в кухне Серафимы мамаша семилетнего мальчика. Было все же очевидно, что неизвестная пара чувствует себя не в своей тарелке. Пожилой мужчина со следами оспы на лице ерзал на табуретке и старался спрятать под стол залатанные локти твидового пиджака. Его жена (соседка решила, что это определенно жена, уж очень бесцеремонно льнула к нему эта простоволосая тетка) исподтишка рассматривала комнату, оставшуюся в буфете посуду, цветы на подоконнике. Щербатая даже заметила, как та осторожно пощупала белоснежную накрахмаленную скатерть, улыбнулась слегка, будто забывшись, но, споткнувшись о пытливые глаза московской племянницы, тут же смутилась, потупилась и схватилась за потертый рукав мужчины, будто искала укрытия.

Подали чай с тортом. Ректор возмущенно отказался, а худрук затребовал себе два куска. Соседка Новицкой признавала только домашнюю выпечку, оттого и жалоба ее простоволосой незнакомке прозвучала, как искренний крик души, а не как найденный наконец повод завязать разговор:

– Ох, не сообразила я пирожков-то напечь. Сейчас бы кушали за Симочкино успокоение свеженьких. Все лучше, чем травиться кремом из маргарина.

Женщина как-то неловко отпрянула и снова схватилась за спасительный рукав. Муж накрыл ее руку широкой ладонью и вежливо кивнул соседке.

– Все-таки удивительный человек Серафима, – ничуть не тушуясь, продолжала дама. Ее собеседница, обладательница кружевного платочка, оказалась продавцом программок и отбыла вместе с театральными, а выдержать информационный вакуум дольше пятнадцати минут соседка Новицкой оказалась не в состоянии.

Ответом вновь послужил легкий кивок.

– Столько цветов (я вот собственноручно выращенные георгины принесла), да это и понятно. Какая актриса без цветов? Но народу… Такое количество народу самого разного. А вы с Симой близко знакомы были?

Женщина еще сильнее прижалась к мужу, тот приобнял ее за плечи и вновь утвердительно склонил голову.

– Ой, правда? А я и не видела вас никогда. Ну да к Серафиме раньше столько людей шастало, всех разве упомнишь? Как же вы с ней познакомились? – Она затаила дыхание и вожделенно ждала ответа, заглядывая мужчине в глаза почти любовно, но…

Худрук поперхнулся тортом, натужно закашлялся, вылил чай на скатерть и на брюки, обжегся, выругался, стукнул ладонями по столу и объявил хорошо поставленным голосом:

– Я хотел бы обсудить с вами, милейшие, дело, не терпящее отлагательства.

– Мы бы хотели, – качнув головой, вставил заплетающимся языком ректор.

– Да, мы бы хотели, – с готовностью поправился худрук, обводя взглядом мгновенно притихших, изумленных людей. – Речь пойдет о квартире Серафимы Сергеевны.

Недоуменный, еле слышный гул мгновенно перерос в возмущенный ропот. Раскладушечный из Воронежа выразил всеобщее мнение:

– А че тут обсуждать-то?

– Вот именно, нечего, – с готовностью согласилась московская племянница. – У меня трое детей, и тетя Сима всегда говорила…

– Что это она тебе говорила, интересно? – неожиданно завопила сухонькая старушка в черном платочке. – Двоюродная сестра по всему ближе какой-то племянницы. Да еще по первому мужу, с которым она и развелась-то полвека назад.

– Но трое детей!

– Полвека назад!

– Позвольте, но мы же взяли собаку! – очнулся кто-то из Дворецких.

– А мы вообще инвалиды! – торжественно провозгласили архангельские.

Забыв о своем интересе к незнакомцам, соседка Новицкой быстро стреляла глазами по говорящим, стараясь не упустить ни одного слова из этой схватки. Завтра будет отличная возможность потрясти воображение Нины Павловны из пятьдесят второй квартиры.

– Да я здесь три года прожила. Серафима вон Кольку в колыбельке качала, – вступила в перепалку мамаша ребенка, пихнув сына для всеобщего обозрения. Шурин тети Светы тут же втянул голову в плечи.

– Да когда это было? Съехала и носа не казала!

– Точно, – не выдержав, поддакнула кому-то соседка.

– А сама, что ли, казала, лахудра крашеная?!

– Ах ты! Да, я тебе!

– Дамы! Дамы! – схватился за сердце ректор.

– Успокойтесь! – гаркнул худрук, и воцарилась тишина. – Я не зря начал этот разговор. Каждый из вас смог сейчас убедиться, что оставшуюся после Серафимы Сергеевны, так сказать, жилплощадь полюбовно разделить не удастся. Прямых наследников, как я понял, у нее нет, а вот непрямых, – он скривился, – ну, вы сами видите… – Он сделал многозначительную паузу и продолжал, не забывая вкладывать в интонацию весь пафос, на который был способен. – И есть у нас, – худрук оглянулся на ректора, – в связи с этим к вам предложение – предложение продолжить традицию Серафимы Сергеевны. Мы уверены, что эта благороднейшая, добросердечнейшая женщина осталась бы довольна и, я не побоюсь этого слова, даже польщена, да-да польщена, если бы ее квартира досталась самому близкому для нее существу, – на этот раз пауза держалась едва ли не минуту и, наконец: – Досталась театру…

– Как театру?

– Почему театру?

– Этого еще не хватало!

– Да скажите еще, что вы тут Серафимин музей откроете!

– Совсем охамели!

– Я те ща покажу театру, твою мать!

– Я лишь прошу вас подумать, – взметнул худрук правую руку, – ради святой памяти вашей родственницы, и поступить так, как хотела бы она. Я уверен, она была бы счастлива, что даже после своей, так сказать, смерти все еще способна творить добро. Здесь могла бы жить молодая актерская семья, или, напротив, эти метры могли бы осчастливить достойнейших людей: билетеров или гардеробщиков. Вы даже не представляете, какая мизерная у них зарплата!

– Матерям-героиням, что ли, больше платят?

– Да, я вообще на одну пенсию живу, козел!

– Товарищи! Товарищи! Давайте же говорить спокойно!

Соседка едва не потирала руки от удовольствия. «Нина Павловна обзавидуется!» Вдруг рядом с ней что-то зашевелилось, задергалось. Пара незнакомцев, о которых она и думать забыла, поднялась со своих мест и собиралась бесшумно исчезнуть.

– Это правильно, – неожиданно указал на них со своего стула ректор. – Незаинтересованным здесь делать нечего.

– Точно.

– Да кто это, вообще, такие?

– Посторонние пусть уходят!

Несколько недовольных взглядов впились в соседку Новицкой. Ей ничего не оставалось, как удалиться вслед за парой, так некстати обнаружившей свое присутствие и помешавшей до конца насладиться скандалом.

– Ну, до свидания, – все же попрощалась она с ними на лестнице разочарованным голосом.

На сей раз любопытной достались сразу два вежливых кивка.

Едва за ней захлопнулась дверь, женщина повернулась к мужу и взволнованно заговорила:

– Надо было им сказать!

– Успеется…

– Мы должны были остаться.

– Зачем? Там все же родственники.

– Но это наша квартира!

– Симочкина!

– Да, Симочкина. Но она ведь ее нам оставила. Надо было показать завещание.

– Успеется…

– Да что ты заладил: «Успеется, успеется!»

– Не волнуйся, пожалуйста, все будет хорошо!

– Хорошо уже не будет никогда, потому что Симы нет!

– Да, это точно. Помнишь, как она к нам в клуб в первый раз пришла?

– Конечно. Два года назад в декабре. Схватила тебя за рукав и бумажку сует.

– Ага. А там «хочу говорить» написано.

– Какие же она нам спектакли ставила!

– Особенно «Вишневый сад» хорош. И кто теперь Раневскую сыграет?

– А мне больше детские утренники нравились. Помнишь, как она с ребятишками пела? И «Облака», и «Голубой вагон», и про мамонтенка.

– Малыши ее очень любили.

– Да ее все наши любили.

– А ведь она ни слова не могла сказать, когда пришла.

– А быстро как научилась!

– Да уж. Потом без умолку тараторила. Говорила, что даже с Джефом так общается.

– Кстати, ты понял, где он?

– Нет. Наверное, забрал кто-нибудь…

– Как думаешь, отдадут нам?

– А на кой им собака? – покосился на квартиру мужчина.

Оттуда все еще доносились возбужденные голоса:

– Да идите вы с вашими предложениями!

– А мы и пойдем. Только в суд.

– Да любой суд…

– Здоровая всем нужна была, а о больной никто и не вспомнил!

– Будто вы вспоминали! Выкинули с работы на раз!

– А что мы должны были делать?

– Вот и мы делали, что могли.

Женщина на лестнице перехватила взгляд мужа и передернула острыми плечами:

– Боже! Что-то будет, когда они узнают?!

– Будет долгожданный бенефис актрисы Новицкой. Ладно. Вызывай лифт. Поехали.

Странная пара зашла в кабину, а за соседской дверью щербатая дама удовлетворенно отошла от глазка. Все это время она с удивлением наблюдала, как мужчина и женщина на лестнице показывали что-то друг другу руками, не произнося ни слова. Жадно хватая их жесты, она старалась не упустить ни слова из этого молчаливого диалога.

– Ну, надо же! Глухонемые! – покачала женщина головой и, довольная, погрозила пальчиком воображаемому кружевному платочку: – Английский! Что за глупость! Английский!

Коллекционер

– Скукотища, – уныло сообщил Константин морю, и ему показалось, что магнолии под балконом одобрительно закивали своими дурманящими цветами. Он вернулся в номер и полоснул взглядом по спящей добыче, силясь вспомнить, как же ее зовут. И почему только они вечно выдумывают какие-то громоздкие псевдонимы, будто несколько затейливых слогов в собственном имени могут придать значимости? В последнее время Жозефины, Джульетты и Ариадны… (Ах да, Ариадна!) встречались на его пути гораздо чаще Зин, Юль и Ань. И что интересно, их жеманные улыбки и неприкрытое желание нравиться раздражали его. Куда подевались загадочность, девичья стыдливость и мягкое кокетство? Современные девицы, выпрыгивающие из собственных трусиков чуть ли не раньше, чем кавалер обратит на них взор, отнимали сомнения в исходе игры, лишали победителя наслаждения, а главное, забирали у него самое ценное: чувство полного удовлетворения от блестяще разыгранной партии.

Он растянулся рядом со своим вчерашним приобретением, попытался снова заснуть, но тоскливые мысли о потраченном впустую отпуске назойливо вертелись в курчавой голове со следами уже наметившихся залысин. Никогда еще Коктебель не обходился с ним так жестоко. За пятнадцать лет ежегодных визитов каждая поездка в конце концов вознаграждала приятными воспоминаниями об очередном разбитом сердце. Да, ему было о чем рассказать и чем похвастаться. Он считал себя большим знатоком женской психологии, способным расположить к себе любую даму. Чем недостижимее казалась цель, тем больший интерес он испытывал.

Он и сам не смог бы однозначно ответить, что интересует его больше: процесс или результат. Наслаждение, которое он получал в постели с очередной жертвой, в полной мере соответствовало удовольствию от выбора мишени, разработки плана и той блестящей актерской игры, которой требовало приведение этого плана в действие. Режиссуре своих любовных похождений он предавался самозабвенно, считал себя мастером эпизода, не упускающим ни единой хоть сколько-нибудь значимой детали для ловкого опутывания сетями наивных дурочек. Опыт подсказывал, что для большинства особей хватит обыденного давления на жалость, ибо основная масса этих длинноногих, фигуристых организмов обожает опрокидывать на обиженных судьбой ушаты нерастраченной нежности. Однако слезливые истории о потерянной любви, смертельной болезни и непролазном одиночестве, безотказно действующие на загорающих дамочек, претили ему своей предсказуемостью. К тому же он охотился за признанием, в собственных глазах был героем, а герой, уж конечно, достоин чего-то гораздо большего, чем сочувствие. Археолог, приехавший прямиком из египетской экспедиции, завоевал восхищение студентки исторического факультета; педиатр, не позволяющий детям тоннами поглощать мороженое, – восторг у матери-одиночки. Он вдохновенно перевоплощался в самые разные личности и с удовольствием проживал их жизни.

А что теперь? Куда катится мир? Женщины готовы идти за кем угодно, посулившим им желаемые земные блага. Мечты, конечно, у всех разные, но достаточно одного взгляда, чтобы понять, грезит она о шести сотках в Подмосковье или об английском газоне на французской Ривьере. Первые согласились бы пойти за ним на край света после парочки дежурных комплиментов, вторым хватало взятой в аренду машины с водителем, ужина в дорогом ресторане и постоянных «деловых» переговоров по телефону с воображаемыми собеседниками.

Константин трезво оценивал возможное отношение к его поведению. Без сомнения, многие назвали бы его обыкновенным бабником, причем наихудшим представителем этой породы. Но если бы это было так, его бы нимало не расстроила наметившаяся тенденция к всеобщей женской доступности, а он грустил и даже страдал. Сам он себя считал коллекционером и жаждал пополнения своих богатств раритетными экземплярами, охота за которыми доставляла истинное наслаждение. Теперь же процесс ухаживания занимал… Сколько же он занимал? В среднем от двух часов до двух дней. Года три назад была, правда, одна мадам, которую он умасливал неделю, но и тогда не удалось ощутить восторга от пойманной в сети добычи. Как раз в тот момент, когда он размышлял, какая из его придумок заставила-таки ее пойти на попятный, женщина смущенно проворковала ему в подмышку, что «ребенок будет у бабушки еще два дня, и поэтому…». И поэтому все сразу встало на свои места: подняться к нему в номер все это время мешало не отсутствие желания, а наличие в крови обыкновенного материнского долга.

Проклятая демографическая ситуация, заставляющая женщин радоваться контакту с любым, даже самым убогим самцом, вызывала в нем все большее беспокойство. Глядишь, в следующий приезд и вовсе не придется предпринимать каких-либо шагов: женщины сами будут знакомиться, спрашивать телефон и номер комнаты, записываться на прием, а то и очередь живую организуют прямо на пляже.

От собственных мыслей Константин брезгливо поежился и, поддавшись внезапному порыву, обнял сокровище с именем Ариадна просто из благодарности, что она продержала его на расстоянии чуть дольше суток. Клубок конечностей под его рукой томно пошевелился:

– Сколько времени? – тянет лениво, не открывая глаз.

– Десять.

– Хах! – Одеяло накрывает мужчину с головой. Девушка метушится по комнате, пытаясь одновременно пригладить взлохмаченные кудри и натянуть мятую юбку.

– Завтрак, я так понимаю, предлагать не стоит, – Константин безразлично наблюдает за суетой.

Ариадна (уже причесанная и одетая) высовывается из ванной с одним подведенным глазом и зубной щеткой во рту.

– Ш ума шошел! Я ше прошила будильник поштавить. Ешли апашдаю, меня ф пять минут уфолят.

– Обойдется.

Ариадна шумно сплевывает и отвечает, не выходя (рисует другой глаз):

– У меня через полчаса запись.

– Возьми денег на такси.

– Ой, спасибочки! – шумно налетает, тормошит, тискает. Потом отпускает, будто даже и нехотя. Складывает, уже не спеша, косметику в необъятную сумку, продолжая безостановочно трещать:

– Сегодня не день, а сплошная запара. Ща окраска, потом химия. И когда они перестанут травить свои волосы? Знаешь, говорят, в Москве появилась какая-то новая технология: щадящая биозавивка. Скоро и до нас доберется, и тогда волосы… Ты меня не слушаешь?

– Угу.

– Что угу?

– Волосы.

– Вот я и говорю, волосы перестанут портиться, но тебе это неинтересно.

Да нет, отчего же. Это охренительно, супермегаинтересно. Как только чудеса биозавивки докатятся до Харькова, он побежит и сделает себе «мелкий бес».

– Что ты? Я внимательно слушаю.

– Потом после химии придет стричься Буянов.

– …

– Я говорю, Буянов стричься придет!

– Ну, подстриги его там как-то…

– Ты чего? – таращит глаза в недоумении.

– Чего?

– Не знаешь, кто такой Буянов?

– А кто?

– Он же Матвея играл в «Таинственных страстях».

«В каких еще «страстях»? Что еще за Буянов?»

– Ах, ну да. Прости, я запамятовал. Конечно, тот самый Буянов из «Страстей».

– Теперь понимаешь? Я буду стричь Буянова!

– Как же тебе повезло.

Иронии девушка не замечает, продолжает тараторить:

– Вечером уже потише. Кажется, мелирование. Еще коррекция челки. Ах да, еще в обед, как всегда. Ты опять не слушаешь?

– Я весь внимание.

– Представляешь, каждый день одна деваха в два часа приходит на укладку. Я уже который день пообедать не могу нормально. Вообще!

Уставилась на него и ждет реакции. Ну что тут скажешь?!

– Офигеть! – он всплескивает руками и закатывает глаза, проставляя себе «отлично» за актерское мастерство.

– Причем клиентка эта странная такая, уже три недели здесь, и все одна да одна. Ни подруг, ни (Ариадна перешла на шепот) мужиков. – Последнее она произнесла с таким возмущением, как будто это вопиющее святотатство.

– Так-так… Очень захватывающе… – Константин отворачивается, чтобы скрыть искры неподдельной заинтересованности, которые, он был уверен, вспыхнули в его глазах.

– Так вот: вопрос, зачем укладываться, если все вечера сидишь сиднем в своем номере!

– А с чего ты взяла, что она не выходит?

– Она мне сама сказала.

– Ну-ну! И ты поверила? – он разочарованно усмехнулся.

– Дурак ты! – беззлобно бросила Ариадна. – Я же парикмахер!

– И что?

– Зачем врать парикмахеру?

– А почему бы и нет?

– Запомни: женщина может солгать психоаналитику и даже (голос снова понизился до шепота) гинекологу, но парикмахеру или маникюрше – никогда! Если говорит клиентка, что проводит вечера в номере за компьютером, значит, так оно и есть!

– Может, у нее интернет-роман?

– Слушай! Я как-то не подумала. Наверняка! Чем еще можно заниматься столько времени перед экраном!

– Работать…

– Ой, я тебя умоляю, – весело просвистела девушка и выскочила за дверь. Через секунду просунула голову обратно: – Чуть не забыла! Я сегодня до семи. Будет желание, заходи. Гостиничный комплекс «Черномор».

Гостиничный комплекс «Черномор» производил впечатление. Еще в такси, глядя на современные пирамидальные строения из стекла и металла, утопающие в зелени и струях причудливых фонтанов, Константин почувствовал, как забилось сердце. Женщину, позволяющую себе больше трех недель жить в этой роскоши, не должно волновать состояние его кошелька. Здесь пахло настоящим, захватывающим приключением с неизвестным концом.

Продемонстрировав портье кончик зажатой в кулаке купюры, он любезно попросил показать ему карточку постоялицы, что «сидит сейчас во-о-о-н в том кресле салона красоты». Информация не заставила себя ждать: Людмила Черняева, 28 лет, домашний адрес: Москва. «Ого! Москва! Тем лучше! Зачем москвичке харьковчанин?» Дата отъезда: 25 мая. Итак, они уезжают в один день, и на все про все у него осталась неделя. В прежние времена он бы запаниковал, что этого срока может не хватить, но теперь знал, что и семь дней – вполне достаточно для обольщения. Константин разместился в лобби-баре и стал терпеливо ждать. Минут через пятнадцать Людмила Черняева поднялась, тряхнула длинными светлыми волосами, распрощалась с Ариадной и вышла из салона. Девушка, ни на кого не глядя, направилась прямиком к лифтам. Шла она, погруженная в свои мысли, явно нисколько не заботясь о том, чтобы произвести впечатление. Константин задумчиво рассматривал объект и чувствовал, как радость от удачно выбранной жертвы захватывает его все сильнее. Он позволил себе настолько увлечься эмоциями, что едва не упустил даму. Она уже нажала кнопку, когда он возник за ее спиной и изумленно воскликнул:

– Людмила?

Девушка обернулась, смерила его вопросительным взглядом, нахмурилась и достаточно резко произнесла:

– Простите?

– О… Это вы меня простите, – Константин расплылся в извиняющейся улыбке. – Вы так похожи на одну мою знакомую. Но только со спины. Оказывается, у вас такое же имя. Ну, надо же! Но вы гораздо привлекательнее и…

Женщина брезгливо поморщилась, прервала его тираду коротким:

– Вы обознались, – и отвернулась.

– Да. Я, в общем-то, конечно. С кем не бывает… – Константин разыгрывал смущение перед напряженной, он чувствовал, спиной девушки. – Но, может быть, это не случайно. И нам стоит познакомиться…

Людмила не удосужилась обернуться. Она вошла в лифт и отчеканила зеркальному отражению Константина в кабине:

– Мое имя вы знаете, а ваше меня не интересует.

Двери захлопнулись, и мужчина не смог отказать себе в удовольствии радостно потереть руки. Его игра началась.

Котята, как он и предполагал, обнаружились в кустах на задворках ресторана. Везде, даже в самых фешенебельных местах, нет-нет, да и найдется какая-нибудь приблудная тварь, осевшая на изобилующей просроченными деликатесами помойке. Вот и здесь несколько измазанных усатых мордочек лишь настороженно покосились на неизвестного и продолжили с сосредоточенным наслаждением копошиться в объедках. Нетерпеливое шевеление в зарослях выдавало ожидающий своей очереди молодняк. Константин молниеносно схватил самого худого заморыша, у которого не было сил отпрыгнуть от несущей опасность человеческой руки, и сунул добычу за пазуху.

– Не боись! Зуб даю, тебя сегодня покормят.

Через три минуты котенок выводил надсадные рулады у номера москвички Людмилы, внимая жалобным советам странного человека: «Погромче, кысынька! Старайся, пацан!» Еще через две дверь осторожно приоткрылась. Девушка взглянула на котенка вполне миролюбиво, но, увидев мужчину, нахмурилась, заледенела:

– Что вы здесь делаете?

– Я или он? Или мы?

– Что делает он, я прекрасно вижу, точнее слышу: потерялся и орет. А вот ваше нахождение у моей двери остается совершенно непонятным.

– Да я, собственно, тоже потерялся, – Константин старался говорить как можно беспечнее, доказывая абсолютную случайность своего появления. – В вашей шикарной гостинице совершенно невозможно найти то, что ищешь, – он виновато улыбнулся и замолчал. Сейчас она спросит: «А что вы ищете?» – «Номер 4120, – ответит он, – друг здесь останавливался. Договорились, что на вокзал его провожу. Я жду-жду внизу, а его все нет. Решил подняться и заплутал». – «Вам надо на пятый этаж, а это четвертый», – смягчится она. «Спасибо», – сердечно поблагодарит он и нажмет в кармане кнопку мобильного, чтобы тот издал какой-нибудь писк. Торопливо вытащит телефон, бросит в молчащую трубку несколько расстроенных фраз типа: «Да ты что? Неужели? Как жаль! Ну, может быть, как-нибудь в другой раз». Потом объяснит все еще рассматривающей котенка женщине, что друг вынужден был уехать раньше, и теперь у него образовалась целая куча свободного времени, которую он намерен потратить на спасение от голода несчастной крохи. Не хочет ли она присоединиться? Может, покараулит котенка, а он пока сбегает за молоком? Что? Она возьмет малыша к себе в номер? А удобно ли это? Никаких проблем? Ну, тогда отлично! Он постучится, когда вернется, он мигом. Ах, как она добра! Ах-ах-ах!

– Ищите где-нибудь в другом месте, – неожиданно надула губки Людмила, – и этого, – она легонько задела котенка носком белоснежного тапочка с меховым помпоном, – с собой заберите. У меня на них аллергия.

Константин остался за дверью с голодным котенком и нарастающим недоумением. «А она тебе вообще-то нужна?» – спрашивает внутренний голос. – Наглая, жестокая баба!» – «Нет-нет-нет, – тут же одергивает он себя. – Только не проигрыш!»

Мужчина мучительно старался придумать хоть какой-то мало-мальски разумный повод постучаться в номер. Котенок начал мяукать.

– Да заткнись ты! – вяло отмахнулся Константин.

Котенок не унимается, скребется в дверь.

– Погоди-ка, – изумился мужчина. – Да ты, балбес, не дурак вовсе! Давай-давай! Продолжай! Громче! – Он на цыпочках отошел за угол, не переставая подбадривать котенка.

Еще несколько минут жалобных кошачьих причитаний, и раздосадованная Людмила впустила подкидыша. Быстрая пробежка до магазина позволила Константину окончательно вернуть уверенность в своих силах и в необходимости продолжать игру. Он смущенно улыбнулся стоящей на пороге хозяйке и нарочито растерянно пролепетал:

– Извините, ради бога! Я подумал… Может быть… Я вот колбасы, а котенок…

– Он здесь.

Котенок сосредоточенно копошился у кровати, выдергивая нити из шерстяного пледа.

– Забирайте и проваливайте. Мне некогда.

Женщина забралась в центр раскиданных по покрывалу стопок исписанных бумаг, положила на колени ноутбук и потеряла к гостю всякий интерес.

– Что-то пишете?

Молчание.

– Роман? Повесть?

Молчание.

– Первый раз вижу, чтобы девушки на юге с таким усердием занимались интеллектуальным трудом.

– Думаю, что девушки, которых вы имеете обыкновение видеть, не занимаются интеллектуальным трудом ни на юге, ни на севере, ни где-либо в другом месте.

«Ну, хватит! Это уж слишком! Что она себе позволяет? А сама-то. Подумаешь, блондинка с уложенной шевелюрой! Ноги могли бы быть подлиннее, сиськи побольше, а язык покороче. Тогда не пришлось бы сидеть одной в четырех стенах. Да пошла она…»

– Я переводчик, – девушка неожиданно оторвала взгляд от бумаг, посмотрела на мужчину вполне дружелюбно и пожаловалась, позволив себе вздохнуть: – Сроки поджимают.

Константин тут же смягчился, забыв о гневе, и устремился в атаку:

– Надо позволять себе отдыхать. Общаться с людьми. Мне кажется, это определенное обогащение словарного запаса. Полезно для переводчика.

– Переводчику вполне достаточно читать хорошую литературу. Лексикон современников в большинстве случаев весьма ограничен.

Выхода нет. Придется опускаться до примитивных уговоров.

– Людмила! Я уже три недели торчу на этом долб… доморощенном курорте и просто не знаю, куда девать себя от скуки. Разве я о многом прошу? Скрасьте всего лишь мой ужин на пару часов, и…

– Завтра в 19.00 внизу. Повеселимся, – она недвусмысленно распахнула дверь и, пресекая любые попытки рассыпаться в благодарности, сунула ему в руки котенка: – Выйдете из гостиницы со стороны бассейнов, пройдете по мосту через ручей, свернете налево, обогнете тренажерный зал и увидите арку во внутренний двор. Там помойка, где столуются два кота и три кошки. Это сын серой с белой грудкой, которую персонал зовет Анфисой. У нее еще пять котят, которых она держит в кустах справа от баков. Верните туда то, что взяли, и извинитесь перед матерью!

– При чем тут… – Константин невинно вскинул брови, но его бесцеремонно подтолкнули к выходу, за спиной щелкнул замок. – И с чего она только взяла? Как догадалась? И как теперь оценить свои действия? Это успех или провал? – обратился мужчина к отпрыску Анфисы. – Хотя разве можно назвать провалом пол-литра молока и двести граммов ливерной?

Он в нерешительности остановился у кустов шиповника. Кошка скалит зубы, выгибается, готовясь защитить оставшееся потомство. Мужчина показал ей котенка, пытаясь успокоить. Анфиса сделала мощный прыжок, Константин еле успел спасти брюки и грубо заматерился, замахиваясь на животное.

– Вернуть часто бывает гораздо труднее, чем взять, – брезгливо сообщила ему Людмила из распахнутого окна четвертого этажа.

Грохнула захлопнутая рама.

– Сука! – процедил Константин, избавляясь наконец от котенка.

Вечером он позволил себе расслабиться: никакой охоты, никаких женщин. Легкий ужин, бокал вина и крепкий сон. Проснулся бодрым и отдохнувшим, но настроение тут же испортилось. Вечером необходимо продвинуться, произвести впечатление, а у него – никакого, даже самого захудалого плана.

Конечно, всегда есть запасной вариант, но использовать его ой как не хочется. Он и прибегал-то к нему всего два раза, но чувствовал себя потом абсолютным подонком, обещал себе остановиться и несколько месяцев даже верил в то, что так и поступит. Но время… Время, если не бесследно стирало из памяти ощущения содеянного гадства, то существенно обеляло Константина в собственных глазах. Наглое вранье казалось всего лишь невинной шуткой, горячие обещания – страстным бредом, а влюбленные женщины – наивными дурами, виноватыми во всем целиком и полностью, потому что нельзя, просто противопоказано существовать в современном мире таким открытым, доверчивым особам. А он, Константин, – просто подарок судьбы, посланный им свыше для усвоения жизненных уроков. Если бы он знал, что одна такая «дура» после занятий с учителем два года пролежала в психушке, а вторая в сентябре поведет в первый класс его сына, он бы, возможно, пересмотрел свои взгляды. Но это Господь всеведущ, а посланцы его не так всемогущи.

Константин провел день в унылых, пустых раздумьях. К назначенному времени пазл картины предстоящего свидания так и не сложился в его голове окончательно, хотя тактика все же была избрана. В ход он решил пустить обычное оружие – демонстрацию своей исключительности, однако способ необходимо избрать иной. Барышню, позволяющую себе четвертую неделю прятаться в номере самого шикарного отеля, не поразишь ни водителем, ни дорогим рестораном, ни разговорами о мнимых контрактах. Она сомневается в его интеллекте. Что ж, она его получит. К 19.00 он мог бы провести экскурсию по Коктебелю с закрытыми глазами, рассказывая без запинки содержание двух путеводителей. Он отказался от пиджака и галстука, вместо дежурных роз приобрел у местных бабушек скромный «полевой» букетик, вызубрил несколько строк из Волошина и пару четверостиший Цветаевой и расположился в холле «Черномора», то и дело посматривая на лифт и повторяя, как аутотренинг:

– …Наступит свой черед, наступит свой черед. Траля-ля-ля. Как драгоценным винам…

Людмила разговаривала по телефону, когда подошла к его креслу, когда они вышли на улицу, пока ехали в такси мимо дюжины достопримечательностей, информацию о которых он готов был обрушить на женщину, усомнившуюся в его эрудиции. Отвернувшись и барабаня длинными ногтями по стеклу, она беспрестанно повторяла невидимому собеседнику одни и те же вопросы: «Да ну? А ты что? А он? Правда? А ты что? Да ну? А он?» В ресторане, прикрыв трубку ладошкой, скороговоркой пробормотала официанту заказ и продолжила «дакать» и «нукать» с таким видом, будто ничего важнее этого диалога в жизни не существовало.

Константин старался ничем не выдать своего бешенства. Миловидная женщина пригласила его танцевать, но он лишь вяло отмахнулся, даже не взглянув на нее и продолжая свербить глазами свою так неожиданно болтливую спутницу. Людмила закончила разговор, когда официант подносил им десерт.

– Валерий, – требовательно обратилась она к молодому человеку, всмотревшись в бейджик на белоснежной сорочке, – вы проводите вечер в ресторане, звучит приятная мелодия, дама ангажирует вас на танец. Что вы делаете?

– Танцую.

– Молодец! Душка! А вас что, не учили хорошим манерам? – повернулась она к Константину.

– А вас? – не выдержал он.

– Конечно, нет, – не думая и секунды. – В мои планы никогда не входило ухаживать за женщинами и проявлять свои лучшие качества.

– Значит, по-вашему, ухаживать за вами и при этом танцевать с другой – это проявление лучших качеств?

– А вы за мной ухаживаете?

– Пытаюсь, – буркнул Константин и, не утруждая себя в дальнейшей любезности, жестом попросил у официанта счет.

Всю дорогу до гостиницы он молчал, забыв о намерении развлекать Людмилу умными разговорами. Весь сегодняшний опыт доказывал, что пора прекратить попытки сблизиться с этой женщиной. Она ему не по зубам, и точка. Он ей не интересен. Как это не интересен? Почему не интересен? Всем, выходит, интересен, а ей нет? Ну уж дудки. Это мы еще посмотрим, краля московская, кто кого.

– Пойдешь со мной завтра на море? – чуть грубовато спросил он у дверей «Черномора», небрежно переходя на «ты» и не делая ни малейшей попытки проводить девушку до номера.

– С тобой хоть на край света, – неожиданно заявила она, отвернувшись, чтобы не выдать секундную растерянность.

Следующий день сложился гораздо удачнее и намного привычнее для Константина: пляж, солнце, разговоры на интересующие даму темы. Зря он волновался. Цитировать Волошина не пришлось. Легкость бытия не обошла стороной и эту претендующую на заумность блондинку: весна в Париже, модные нынче бикини и цены на газировку в баре гостиницы. Из всей этой невинной болтовни мужчина успел почерпнуть кое-какую полезную информацию: объект одинок, бездетен, любим и опекаем богатыми родителями.

После катания на банане, легкого обеденного салата и пятичасового мороженого Константин отправился в свой отель переодеваться к вечернему моциону в театр. Москвичи штурмуют шезлонги на первой линии моря, а население курортных городов – места в партере на гастролях столичных трупп. Константин приобрел с утра два билета и очень надеялся, что удовольствие, полученное Людмилой от просмотра какого-то нашумевшего в Москве спектакля, воздастся ему сполна. Он был почти счастлив, если бы не одно «но». За весь день девушка так и не задала ему ни одного личного вопроса. Либо она поразительно, невообразимо нелюбопытна для женщины, либо являет собой воплощение культуры, хотя вчерашний день полностью исключил это предположение, либо, что, к сожалению, очевиднее всего, его персона ее пока нимало не интересует. А время, время работало против него. Оставались жалкие четыре дня. Ладно, посмотрим, куда он продвинется сегодня. Она хотела пищи для ума? Что ж, пожалуйста: удачно получилось с билетами.

Лучше бы он их никогда не покупал! В гробу он видал всю эту сентиментальную интеллигенцию. Нет, он, конечно, привык, что женщины плачут по поводу и без. Причем поводом может послужить все, что угодно: от противного прыща на носу до смерти бабушки главного героя в индийском фильме. Но то, что девушка способна залиться слезами из-за того, что кто-то решил избавиться от гектара ненужной, очевидно отжившей свое растительности, – этого Константин представить не мог. «Берите! Классика. Чехов». Послал бы он сейчас куда подальше и кассиршу с ее Чеховым, и самого Чехова с его садом.

«Ах, как вы угадали? О, это мой любимый писатель! Его лучшая пьеса! Какая драма, какая проникновенная мысль, какая сила искусства. Эти приглушенные удары топора. Я всякий раз плачу». И она действительно плакала, не отказывая себе в удовольствии от души всхлипнуть и громогласно высморкаться так, что на них оборачивались и шикали со всех сторон. Людмила ничего вокруг не замечала, отрывая от сцены покрасневшие глаза лишь для того, чтобы размазать по щекам остатки туши. А Константин ежесекундно извинялся, ловя осуждающие взгляды. Ловил он их и на улице, и ему казалось, что каждый встречный ненавидит его за то, что он – мерзавец и негодяй – довел девушку до такого состояния. Хотя на самом деле довел он ее снова только до гостиницы и убрался восвояси, ни капли не сожалея, что его не пригласили и дальше выслушивать скорбные стенания о безвозвратно потерянном прошлом Раневской, которая к тому же оказалась тезкой его пассии, а это, по словам Людмилы, еще больше роднило ее с героиней и побуждало сочувствовать ей, несмотря на все очевидные недостатки «этой никчемной, в сущности, женщины».

О боже! И с чего только бабы решили, что их повышенная чувствительность и ранимость – это именно те качества, что привлекают мужчин? Почему слабость – это обязательно слезы и сопли? Милые дамы, ничто не вызывает у мужчины большего желания бежать от вас со всех ног, чем непрекращающиеся рыдания в три ручья. И дело вовсе не в том, что вы из волооких принцесс превращаетесь в узкоглазых, опухших, уродливых теток, а в том, что мужчина ощущает на себе груз непомерной вины за то, что с вами происходит, и жаждет сбросить его как можно скорее. Он ищет выход и находит самый простой и совершенно очевидный. Он уйдет, а с ним уйдут и все ваши проблемы. И вы – его драгоценная, обожаемая и любимая – наконец-то перестанете плакать. Константин был разъярен, подавлен и одновременно счастлив оттого, что может позволить себе отступить. Дамочка оказалась совершенно неуравновешенной. Такая вполне может иметь склонность к суициду. Что же ему потом, мучиться, ночами не спать: жива или в окно сиганула? То же мне, Анна Каренина!

В своей решимости Константин спал как убитый. Но утро встретило его сомнениями. Оставалось три дня, делать совершенно нечего, а в дневник за весь отпуск он не занес ни одного имени, которое стоило бы запомнить. Он вышел из гостиницы и, сам того не замечая, побрел к «Черномору». Опомнился у входа. «Что ж, была не была». Поднялся, постучал в номер. Открыла. Сама любезность. Головку склонила, глазки потупила, извините, мол, за вчерашнее.

– Константин, я надеюсь, вы простите мою впечатлительность.

«Ох, и действительно извинения. Ну, стоило и хотя бы за этим прийти».

– Ну что вы! О чем вы говорите.

– Нет, право, я была ужасна.

– Вовсе нет!

– И, честно говоря, не думала, что увижу вас снова.

– Как вы могли подумать такое!

– Да нет, будь я на вашем месте, я бы обязательно…

– Да отчего же!

– Нет, несомненно…

– Да прекратите, наконец!

– Я просто неисправима!

– Вот тут вы правы!

– А может, на «ты»?

– Ах, да мы уже давно перешли. А может, кофе или сок?

– Или сок.

Нет, все-таки с театром удачно получилось. Чувство вины – огромнейшая движущая сила. До поры до времени, конечно. Но пока человек собирается сглаживать образовавшиеся в отношениях с вами острые углы, вы – хозяин положения. Людмила (хотя мысленно он уже называл ее Людочкой) старалась изо всех сил заслужить прощение: ни грубости, ни жеманства, ни высокомерия. Проста в одежде (белые льняные бермуды, желтый хлопковый топ) и легка в общении: непринужденный смех, не слишком подробный, но все же рассказ о работе: переводит какой-то французский любовный роман для второсортного издательства не из-за заработка, а языковой практики ради. О семье особо не распространялась, лишь упомянула вскользь о том, что в офисе отца у нее один сплошной английский, да болтать на нем приходится лишь о вагонах, контейнерах и партиях цветных металлов. После этого, правда, Константин снова спросил себя, не стоит ли притормозить от греха подальше, пока железный король не нашел его и не переплавил во что-нибудь менее ценное, но сидящая напротив добыча улыбалась так покорно, что интуиции было предложено заткнуться и как можно скорее.

После сока он предложил перейти к более крепким напиткам и, на свой страх и риск, съездить на экскурсию с дегустацией вин:

– Крымские вина – они, знаешь ли… – и тут, кстати, вспомнил: – Как же там у Цветаевой?

– Драгоценные?

«Уф, не зря учил!»

– Точно. Ты тоже помнишь это? Я еще Волошина обожаю…

Да, с театром он определенно не промахнулся. В такси, когда утомленная просветительскими речами и бессчетными стаканами полусладкого и полусухого девушка прикорнула на его плече, Константин поспешил поздравить себя с победой, и правильно сделал. У отеля последовало приглашение в номер. Вот и славненько. Три дня по нынешним временам – это уже очень достойно, это тебе не три часа – поулыбалась, поломалась – отдалась. Здесь ключик надо было подбирать, да маслицем этот ключик смазывать.

– Проходи, – Людочка распахивает дверь, Константин галантно пропускает.

Нет, зря он сомневался. Зад фактурный. Отличный зад. Сиськи, правда, не его размера. Но опять же, если сзади…

– Вот с этого места, пожалуйста, – Людмила протянула ему книгу, указывая аккуратным пальчиком на абзац в центре страницы.

– Что?

– Ты разве не понял? Диктуй с этого места.

– Зачем?

– О господи! – Людмила раздраженно кинула книгу на кровать. – Я же тебе в лифте сказала: мне нужно занести кое-что в компьютер. Сейчас придет издатель. У меня не готовы материалы. Я тебя помочь прошу! А ты!

«Издатель… Какой издатель? Сейчас придет? А как же? Черт! Опять он все прослушал!»

– Что диктовать-то?

– Вот этот абзац.

– «Истероидный тип личности…» Что это за фигня?

– Не отвлекайся, пожалуйста!

– Извини. «…Формируется, как правило, из-за частых стрессовых ситуаций в семье, в результате резкой смены настроения у одного или обоих родителей…» Зачем тебе это надо?

– Так. Для перевода.

Константин надиктовывает «чухню» битых двадцать минут.

– Все. Дальше не надо. Спасибо. А теперь извини. Надо как-то в себя прийти. Я непозволительно много выпила, а ко мне сейчас придут.

– Издатель? – он не может скрыть раздражения.

– Ага. Важная деловая встреча. – Как ни в чем не бывало, но ему кажется, что она издевается.

Делать нечего. Приходится отступать. «Издатель к ней придет. Как же! Ариадна, блин, самомнения не занимать: «Парикмахерам не врут, парикмахерам не врут! Нашлись тут душеприказчики! Цирюльники – они и есть цирюльники! Ладно, посмотрим, что за птица залетит в это гнездышко».

Мужчина занял выжидательную позицию в холле этажа. Время послеобеденное, отель словно вымер: ни скрипучих тележек горничных, ни шума воды в ванных комнатах, ни движения лифтов. Минут через пятнадцать механизм одного оживает. Востроносенькая, миниатюрная, довольно молодая женщина волочит за руку такую же востроносенькую девочку лет десяти с ободранными коленками и хлюпающим носом.

– Быстрей же, Лара! Опаздываем.

Они робко стучат в номер Людмилы.

«Это что еще за цирк? Издатель тащит на переговоры ребенка? Бред какой-то».

Константин приложил ухо к двери. «Эх, раньше проблем с информацией не возникало. Замочные скважины были широкие. И услышишь все, что надо. И увидишь, что не надо. А теперь, кроме щели для пластиковой карты, никакого просвета! И как тут разобраться, что к чему?!»

Из-за двери доносился монотонный, перемежающийся всхлипыванием монолог старшей гостьи. Слов не разобрать. Людмила изредка вставляла короткие фразы, их удавалось различить:

– Так. Очень хорошо. Да? А она? Правда? Да ну? А ты что сказала (это, видимо, к девочке)? А потом? Да ну? Продолжай. Замечательно.

Действительно, замечательно. Лучше не придумаешь! Избавиться от него, сославшись на встречу с издателем, чтобы посочувствовать проблемам подружки, – это просто великолепно!

Константин спустился в бар и два часа караулил у телефона, когда «публикаторы» уберутся восвояси. Фронт работ свободен, и он набрал номер Людмилы:

– Еще совсем не поздно. Я подумал, может быть, вечером…

– Я хочу спать! – Она бросила трубку. Ни здрасте, ни до свидания! Зараза!

Все. Он испробовал все методы. Ну или практически все. Если бы позволяло время, он бы с удовольствием прибегнул к беспроигрышному игнорированию. «Чем меньше женщину мы любим…» Пушкина можно признать гением из-за одной этой фразы, которую Константин не раз проверял на деле. Вот ухаживаешь ты, ухаживаешь: и цветочки носишь, и в ресторанах кормишь, и ручки-ножки гладишь, а она ни в какую. Ничего страшного. Пропади на несколько дней и появись, как ни в чем не бывало. И все. Она уже другая: и смотрит заинтересованно, и прижаться норовит, и упустить тебя боится. Эх, ему бы еще дня два-три, и она бы сама приползла. Но времени нет. Придется брать быка за рога. Конечно, к последнему способу прибегать не хочется. Уже два раза срывался и мучился потом. Ладно, чего уж там. Бог троицу любит.

Костюм, галстук, букет, шампанское, конфеты (пускай жрет!) – жених.

– Выходи за меня!

Заспанные круглые глаза Людмилы мгновенно превратились в злые, колючие щелочки.

– Позарился на папочкины денежки? А я все придумала, идиот! Нет у меня никаких богатеньких родителей, и цветными металлами я не торгую.

«Ну да! Ну да! Уж не на гонорары ли от переводов вы здесь проживаете? Действительно за идиота держит. Эх, встреться мы лет пятнадцать назад, я бы весьма заинтересовался твоим батей. А теперь, сама – идиотка, он меня совершенно не… как говорится».

– И слава богу! Не думаю, что такие родители позволили бы нам быть вместе.

Глаза приобрели нормальные размеры, но искорки недоверия все еще нет-нет, да и вспыхивают.

– Ты серьезно, что ли, я не пойму?

– Серьезнее не бывает.

Все случилось. Он победил. Он ликовал. Он торжествовал. Цель все же, без сомнения, оправдывает средства.

Они стоят на перроне. Московский поезд тронется через десять минут. Мила тихонько всхлипывает, уткнувшись в шею Константина. Он дышит цветочным ароматом шампуня и думает, что максимум через полчаса из его памяти начнет стираться не только запах, но даже оттенок волос этой женщины.

– Ты ведь скоро приедешь?

– Да, дорогая!

– Как только закончишь дела?

– Да. Мы же договорились, помнишь? Мы ведь женимся.

– Ты только звони, ладно?

– Конечно, я же записал номер.

– И я тебе буду звонить.

– Звони хоть каждый день, милая. У тебя же все есть: и телефон, и адрес.

«Так что давай-давай. Звони, приезжай, даже пиши, если хочешь, «на деревню дедушке».

– Мне пора.

Последние суетливые объятия, скомканный поцелуй, окрик с подножки:

– Звони скорее!

– Буду звонить каждый час.

Константин подождал, пока поезд отползет достаточно далеко. На платформу Людмила не спрыгнула, стоп-кран не дернула, хотя он жутко боялся, что она сделает это. Уж слишком бурной оказалась лавина ее чувств. Странно, что такая эмоциональная дамочка – в постели просто вяленая рыба какая-то. Как ни старался расшевелить, так и не сумел. Так что пусть катит в свою Москву к папочке-олигарху, не жалко.

Мужчина спустился на привокзальную площадь и зашел в дверь с вывеской «Куплю б/у телефоны», предварительно вынув и выкинув в урну сим-карту. Можно, конечно, поискать ту девочку, с которой познакомился в первый вечер и на которую зарегистрировал номер, сделать ей подарок. Ладно, обойдется. Он и так провел с ней от нечего делать целых три дня.

– Спасибо. Возвращаю, – Константин протянул трубку парнишке-продавцу.

– Да не за что. Пригодился?

– А то! Спасибо за помощь!

– Отчего не помочь хорошему человеку.

Родной мобильный требовательно запищал в джинсовом кармане.

– Да? – мужчина по давней привычке втянул голову в плечи, будто его застукали на месте преступления.

– Ты в аэропорту? – требовательно спросила жена.

– Уже еду, дорогая.

– Смотри, не опоздай на самолет!

– Лечу!

И Константин действительно вылетел к стоянке такси и помчался в аэропорт. Злить жену не хотелось. Она ревнива и мстительна. Стоит ей что-то заподозрить, и он в ту же секунду вылетит из семейного гнездышка. Они женаты семнадцать лет. Он – актер харьковского драматического театра, вечно на вторых ролях во втором составе. И она – наследница фабрик, заводов, журналов и пароходов. Всю семейную жизнь он обязан оправдывать одобренный ее родителями мезальянс, потому жизнь эта состояла из бесконечных отчетов о том, где был и когда пришел. Все это его, впрочем, устраивало. Особенно после того, как найденный через театральных знакомых чудо-врач в присутствии жены диагностировал у него вегето-сосудистую дистонию и предписал врачевать ее исключительно майским крымским воздухом ежегодно и не менее месяца. Дети в мае еще ходили в детский сад, теперь учились в школе, жена смотрела за ними, а Константин усердно лечился. Возвращался всегда бодрым и отдохнувшим. Так было всегда, так будет и сейчас. Он спешил на такси в аэропорт и улыбался.

Плакала Людмила недолго. Лук, который украдкой подносила к глазам, выкинула еще до того, как проводник закрыл вагон. Дождалась, когда открыли туалет, поправила макияж, зашла в купе. Накрасилась не зря: в попутчиках моложавая дама и двое мужчин чуть за сорок. Вечер обещал быть интересным. И действительно: много смеялись, болтали о пустяках, играли в буриме и ближе к ночи даже выпили коньячку, но расслабиться и уснуть все равно не получилось. Женщина все-таки нервничала. Нет, звонка она не ждала. Да и куда бы он мог позвонить, если, называя номер, Людмила «ошиблась» в трех цифрах. К тому же она доверяла своей интуиции. И все же, все же промучилась всю ночь, спрашивая себя снова и снова: «А что, если я не права?» В конце концов, шестое чувство может подвести каждого, даже такого опытного игрока, как она. Ведь она была уверена, что он сбежит из ресторана, а если не из ресторана, то из театра, ну а уж если не из театра, то после визита «издателя» – наверняка. Она дала ему шанс, и не один, но он не воспользовался ни первым, ни вторым и ни третьим. А значит, либо это действительно ценный экземпляр, который заслуженно заплатит за полученное удовольствие, либо, что гораздо хуже, он действительно проникся к Людмиле неподдельными чувствами, и тогда уже ей самой придется платить по счетам.

К утру женщина поняла, что не сможет побороть искушения выяснить правду немедленно. Быстро набрала цифры, прослушала механическое сообщение: «Номер в сети не зарегистрирован» – и с облегчением рассмеялась. Все еще сжимая в руке мобильный, она вышла в тамбур. Вереницей проносились деревья, избы, полустанки. Такой же нескончаемой, не оставляющей и следа в памяти вереницей проносились, видимо, и женщины в жизни Константина. «Вот так: посадил в поезд, поцеловал, сменил сим-карту и забыл навсегда. Что ж, губная помада и лифчик помогут тебе вспомнить меня, когда жена найдет их на дне твоего чемодана. А если будешь недоумевать, откуда все это взялось? Не беда. Мое имя в твоем дневнике (ну и глупость держать его в тумбочке и даже не прятать!), которое я жирно обвела прошлой ночью красным фломастером, быстренько освежит твою память». Поезд снизил скорость. «Да, придется тебе, дружок, притормозить». Телефон защекотал ладонь.

– Да? Как все прошло? Да ну? А он? Правда? А ты что? А он? А ты? Правильно! А он? – она долго слушала, нахмурив брови. – Это естественно. Обычное поведение человека, погруженного в личностный кризис. Что? Помочь – вряд ли. Ты просто не мешай. Он разберется. Этого я не знаю. Может, через месяц, а может, и через год. Что? Конечно, звони. Какие благодарности? Это же моя работа.

– Как съездили, Людмила Петровна? – водитель мужа легко подхватил чемоданы и засеменил по перрону, то и дело оборачиваясь и по-собачьи преданно заглядывая в глаза. Годился он Людмиле Петровне в отцы, и деланое подобострастие его казалось особенно жалким. – «Сам»-то приехать не смог, – сочувственно добавил он, отводя глаза в сторону, и понимающе вздохнул: – Дела…

Она неопределенно пожала плечами. Все как всегда. Дела банкира, баллотирующегося в губернаторы, не имели к ней ни малейшего отношения. Таких людей, вечно занятых изготовлением денег из воздуха, именовали трудоголиками. В ее градации приматов он давно уже прочно занимал место в графе «равнодушные». Впрочем, справедливости ради надо отметить, что и у нее его подвиги и свершения давно уже не вызывали каких-либо эмоций. Она не пыталась переделать его распорядок дня, он не запоминал ее планов. Ее не волновал индекс Доу Джонса, на него навевали сон идеи бихевиаризма. Его окружали нормальные, здоровые люди, увлеченные карьерным ростом и нацеленные на результат. Ее – они же – несчастные и больные, зацикленные на годовых бонусах, освободившихся портфелях и собственных комплексах. Перед ним они сидели в креслах в отутюженных костюмах, сверкая западными белоснежными улыбками, перед ней так же по-западному лежали на кушетке, ослабив тугой узел на галстуке. Он не интересовался личностью, она выскабливала интимность. Он подчинялся указам ЦБ, она писала диссертацию на кафедре ЦКБ. У него были две постоянные любовницы для поддержания тонуса, у нее – случайные связи, именуемые сбором материала. Она готовила ему кофе по утрам, он приносил ей заказанные секретаршей цветы. Счастливая семья.

– Отдохнули-то, говорю, хорошо? – повторил свой вопрос шофер, услужливо распахивая перед ней дверь автомобиля.

Дипломированный психолог задержала взгляд на рекламном щите в центре привокзальной площади. Известная певица приглашала москвичей и гостей столицы в магазин одежды. «Новые коллекции…» – прочитала она и улыбнулась. Теперь она знала, как назовет новый тип курортника в своей научной работе. Людмила нырнула в недра пахнущей достатком машины и уже оттуда лениво промурлыкала:

– Скукотища…

Китайская ваза

Когда мне было восемь лет, я разбила вазу. Старинную, из тончайшего китайского фарфора мамину любимую вазу. И в первый раз решила прикинуться невиновной. Стараясь не встречаться с мамой глазами, я показала на закрытую дверь в детскую и пробормотала:

– Это Лиля. Она случайно.

Лиля старше меня на шесть лет. И в тот момент, когда я грохнула произведение искусства, она рыдала за стеной о своей потерянной жизни. Мама, к моему удивлению, только покосилась на закрытую дверь и молча подмела осколки. У Лили был переходный возраст, и к ней лучше не приставать. Так из-за несносного характера старшей сестры мое вранье осталось безнаказанным.

В следующий раз я попробовала доказать свою невиновность, когда принесла в дневнике первую тройку по математике. Не то чтобы меня сильно ругали. Может, даже и не собирались. Но на всякий случай я выпалила:

– Не понимаю, за что. Я только один пример не решила. У Тони то же самое, но ей четыре поставили. Просто математик меня не любит.

Мама сказала:

– Бывает.

А я, даже перестав впоследствии делать домашние задания по алгебре и плохо разбираясь в предмете, сама поверила в то, что причина моих троек кроется в незаслуженной нелюбви ко мне несправедливого учителя.

На выпускной я хотела сделать завивку, но у парикмахера, которому позвонила за целых два дня, не нашлось свободного времени. И что они себе думают в этих парикмахерских? Вокруг столько женщин, желающих стать красивыми, а в день они способны обслужить десяток-другой клиенток, не больше!

Вступительные в первый раз я провалила, потому что учебник, с которого тайно списывала, шлепнулся в проход. Ну зачем производители делают такие скользкие обложки?! Из-за того что книга не способна удержаться на коленях, пришлось потерять целый год на подготовительных курсах, а родителям – кучу нервов и несколько хрустящих конвертов.

На пятом курсе меня собирались послать на стажировку в Америку. На собеседовании щеголь в отутюженном костюме восхищался моими знаниями английского и, кажется, пытался кокетничать. А чем еще я должна была объяснить его доверительный полушепот и игриво заданный вопрос:

– А что вы будете делать, если кто-то из студентов в Беркли проникнется к вам симпатией и предложит остаться в Калифорнии?

– Не задумываясь, выйду замуж за любимого, – тут же выпалила я и, приблизив к американскому костюму свое лицо, так же доверительно прошептала: – Хотя, между нами, лучше бы это сразу оказался профессор.

И чем, вы думаете, закончился этот совершенно безобидный флирт? Отказом в получении визы! Теперь из-за воспылавшего чувствами ревнивца в Америку я попаду только после свадьбы. В общем, нескоро.

А чего стоит неделя, которую я проработала в дизайнерском бюро?! Во-первых, находилось оно бог знает где, почти в Красногорске. И если учесть, что жила я тогда в Бирюлеве… Короче, вы меня понимаете. Конечно, все пять дней моей скоропостижно скончавшейся работы я опаздывала. А разве можно нормально рассчитать время, если едешь на другой конец города в час пик? Очередь на маршрутку, давка в метро и снова очередь на маршрутку. Правда, если быть уж совсем честной, пару раз я проезжала нужную остановку, потому что не могла оторваться от светской хроники. Я фанат глянцевых журналов, но я совершенно ни при чем, что как раз на той злополучной неделе Джулия Робертс наконец вышла замуж, и все издания как один печатали снимки счастливой невесты.

О чем это я? Ах да! О дизайнерском бюро. То еще было местечко, скажу я вам: цоколь, вход со двора. Вывеска? Какая там вывеска? Так, табличка у двери: «Студия Антуана Крола». Конечно, я заблудилась. Неудивительно. Даже если бы девушка из кадрового агентства повторила мне десять раз, а не два, как она это сделала, про вход со двора и табличку, любой бы на моем месте направился к стеклянным дверям со стороны улицы, над которыми плясали разноцветные буквы самодовольной надписи «Лучший дизайн». И скажите мне, вы смогли бы скрыть свое разочарование, если бы через пять минут после пребывания в мраморно-золотом великолепии светлых залов оказались выдворены в затхлую каморку, заставленную каталогами, и обнаружили, что дизайнер Антуан Крол – всего-навсего Антон Крольчихин, с которым вы когда-то вместе посещали кружок изо и даже пару раз ходили в кино и который сейчас вас просто-напросто не узнал. Вот и я не смогла. Вылетевшая фраза «Я думала, вы… а вы…», которую я произнесла то ли из-за нерадивой девицы из агентства, то ли из-за конкурентов Антуана, разместивших над своим порогом столь кричащую вывеску, то ли из-за самого Крольчихина, окинувшего меня безразличным взором, стала первым шагом к закату моей карьеры в этой сомнительной фирме.

В мои обязанности вменялась переписка с зарубежными партнерами, которые, будучи зомбированными респектабельным видом г-на Крола на международных выставках, согласились поставлять ему под заказ свою продукцию. На второй день работы я должна была отправить заказ на фабрику плитки. Исправно переписала цвета и количество, щелкнула мышкой и вернулась на сайт знакомств. Через пару часов итальянский менеджер попросил указать артикулы нужной нам плитки. Эти необходимые итальянцам комбинации из шести цифр Антуан хранил записанными на малюсеньких кусочках расколотой плитки, которые демонстрировал клиентам в качестве образцов. Но это я узнала потом. А вначале эти цветные квадратики, треугольнички и непонятно что еще показались мне просто грудой сложенного в углу мусора, от которого я – инициативный, трудолюбивый сотрудник – поспешила избавиться. Образцы товара перекочевали на свалку, шеф, из-за неаккуратности которого они там оказались, мирно беседовал в кабинете с клиентом, а я торопливо листала каталоги в поисках выхода. В тот раз мне удалось выручить начальника. Я пообещала себе не обращать внимания на царивший в студии беспорядок, и это почти удалось. Я всего лишь два раза вылила недопитый кофе Антуана, один раз опрокинула мольберт и раз пять продиктовала клиентам неверный адрес, но лишь потому, что всюду были разбросаны визитки со старыми координатами студии, которые я механически зачитывала в телефонную трубку. В общем, к пятому дню пребывания в студии я была окончательно измотана, и отсутствие начальника на рабочем месте меня определенно обрадовало. Он приехал в середине дня и молча положил передо мной свой заграничный паспорт. Я изумленно посмотрела на него. Антуан раскрыл его на странице со свежеполученной визой и ткнул в даты.

– И что? – не поняла я.

Все так же в зловещем молчании он бросил мне факс от испанской компании с приглашением посетить их стенд на выставке, которая пройдет в Валенсии с такого-то по такое-то. Я переводила взгляд с факса на визу и обратно. Понадобилось некоторое время, чтобы осознать: даты не совпадают.

– Когда я писала заявку в агентство на оформление визы, ты несколько раз повторил из кабинета «с 25-го по 30-е». Что я должна была написать?

– Я разговаривал по телефону. Меня плохо слышали. И я говорил о том, что с 25-го по 30-е буду в Москве. А написать ты должна была то, что написано в факсе, – отрезал Антуан и удалился открывать дверь прибывшему клиенту.

Через пять минут Крольчихин распахнул дверь кабинета и рявкнул:

– Лена, принеси образцы плитки. Те маленькие. Они в углу лежат.

В общем, из-за грубости и халатности начальника я схватила сумочку и поспешила удалиться, даже не намекнув на выходное пособие.

Думаю, вы уже прекрасно поняли, что во всех этих злоключениях нет ни капли моей вины. Кстати, злоключений у меня не так уж много.

Во-первых, мне все время попадаются странные карандаши. Их невозможно заточить. Каждый раз заточенной оказывается лишь одна половина грифеля, а при попытке освободить от стружки вторую половину стержень неумолимо ломается. Я бы не называла это злоключением. Если бы я работала чертежником или дизайнером, как Антуан Крол, тогда, конечно, это было бы проблемой. А так, какой смысл писать на фабрику, что они производят дерьмовые карандаши, если я пользуюсь их продукцией раз в полгода?

Лиля, правда, карандаши точить умеет. Я видела, как она мастерски превратила цветные палочки в набор карандашей для своего сынули. Но у меня есть подозрение, что этот навык проник в ее тело вслед за грудным молоком, как жизненно необходимый для воспитания ребенка. Возможно, с появлением собственного младенца я тоже начну покупать правильные карандаши. Я надеюсь. Поэтому возмущенные месседжи руководству фабрик зреют пока только в сознании.

Во-вторых…

– Разрешите?

Склонившийся надо мной тип в солнечных очках определенно хочет сесть рядом, а моя сумка заняла добрую половину соседнего сиденья. Естественно! Разве могла она удержаться на коленях при такой тряске?! Я думаю, что водителей троллейбусов специально учат срываться с места, когда два-три пассажира все еще стоят за турникетом и жаждут попасть в салон. А тормозят эти асы дорог исключительно в самый последний момент, с визгом проскакивая остановки.

– Пожалуйста, – я беру сумку, и солнечные очки, едва не плюхнувшись мне на колени, кокетливо говорят:

– Спасибо.

Я сдержанно киваю и даже бросаю быстрый изучающий взгляд. Вполне ничего. Я бы даже сказала: выше среднего. Ботинки чистые, брюки со стрелками, пальто не содержит видимых следов перхоти, а безымянный палец – обручального кольца. Жаль, нельзя рассмотреть глаз.

– Не подскажете, далеко до «Академика Янгеля»?

Я собираюсь повернуться, взмахнуть ресницами и ответить, но бабушка напротив опережает:

– Пятая остановка.

И мой сосед обращается уже непосредственно к ней:

– А не знаете, где там…

Правильно. Бабушки всегда все знают, а молоденькие женщины витают в облаках. Дерзай, незнакомец с оценкой выше среднего! Лучшего справочного бюро тебе не найти. Я равнодушно отворачиваюсь и пристально рассматриваю через стекло проплывающую мимо рекламу кофе.

Кофе, кстати, и есть мое второе злоключение. Кофе всегда оказывается где угодно: на плите, на блузке, на столе, но только не в моей чашке. Можно по пальцам пересчитать те дни, когда удалось выпить его без всяких происшествий. Такое ощущение, что люди специально выжидают момент, когда я собираюсь насладиться этим напитком, чтобы отвлечь меня. Нина, Таня, Валя и еще целая куча народа специально набирают мой номер, как будто на расстоянии чувствуют, что вода в турке начинает закипать. А начальник стремительно вылетает из кабинета именно в тот момент, когда его секретная видеокамера показывает: «Внимание! Лена взяла полную чашку и осторожно проносит ее над своей белоснежной кофточкой».

– Девушка!

Я вздрагиваю. Если бы в этот момент я пила кофе, то с бежевым плащом определенно пришлось бы проститься.

– Телефон!

Наверное, у меня слишком отсутствующий вид, потому что сосед приподнимает очки и обращается ко мне уже как к умалишенной:

– У вас телефон звонит.

Точно. Интересно, сколько времени пассажиры раздражаются от зажигательного «Bambaleo», разрывающего мою сумочку?

– Да, – рявкаю я в трубку.

– Елена!

– Буду через десять минут, Ирина Эдуардовна, – елейно щебечу я.

Это звонит мое третье злоключение: жена начальника. Пять лет назад она безуспешно попыталась сделать так, чтобы мои ноги перестали быть лицом компании. Этого ей не удалось, зато удалось другое: лицом компании по-прежнему являются мои ноги, а не мои мозги. Стареющая кикимора решила, что раз я так необходима в приемной ее мужа, то буду находиться там как можно дольше, хотя девочки, занимающие это место до меня, оказывались кто в отделе маркетинга, кто у рекламщиков уже через год работы. Когда я пытаюсь намекнуть шефу, что неплохо бы подыскать мне замену, он неизменно отвечает, что два моих иностранных нужнее всего именно на месте секретаря. «И потом, Леночка, – любит повторять он, – Ирина Эдуардовна без вас просто не справится!» Ирина Эдуардовна – не просто его жена, она еще и наш коммерческий директор, закидывающий меня корреспонденцией с отчетами, обзорами и предложениями, которые надо переводить для партнеров. Думаю, начальник прав. Его драгоценной женушке пришлось бы изрядно побеспокоиться, реши я покинуть свое насиженное кресло. Неизвестно, кто может прийти на смену. Вдруг кто-то помоложе и посимпатичнее, кто-то, кто будет бросать томные взгляды в сторону ее мужа, а не торчать, как я, день-деньской у компьютера.

Так что, как видите, из-за прихоти и необузданной ревности старой тетки к возможным конкуренткам я в свои тридцать, с высшим образованием и двумя языками все еще продолжаю (и это после пяти лет в одной организации!) работать секретарем. Скажете, можно попытаться поменять работу? Некоторые мои друзья (бывшие) тоже так считают. Я страшно обижаюсь! А где, скажите, пожалуйста, гарантии, что на новом месте не найдется еще одна жаба, подобная Ирине Эдуардовне? Нет уж, увольте. Эта хотя бы своя: родная и предсказуемая.

Я отключаю мобильник. Выслушаю претензии попозже. Не оправдываться же здесь перед всем троллейбусом.

– Симпатичный.

– Что? – не понимаю я. Может, это сосед о себе? Вполне даже очень возможно. Теперь, без солнечных очков, я бы поставила ему, пожалуй, все пять с минусом. Минус, конечно, за езду в троллейбусе. Глаза синие, умные, без нарочитого нахальства, но самоуверенные. Хотя взгляд немного растерян, брови приподняты, а лоб на мгновение превращается в шкурку шарпея. Это, наверное, оттого, что я ужасно непонятливая.

– Телефон у вас симпатичный, – объясняет он. Ой, и голос приятный. Низкий такой, с хрипотцой, как же я раньше не заметила! – Дадите?

– Что? – опять спрашиваю я, потом до меня доходит: ему надо позвонить, и я протягиваю мужчине трубку: – Пожалуйста.

– Нет-нет. У меня есть, – хлопает себя по карману. – Номер дадите?

– Какой?

Сосед хмурится и вновь превращается в смешную собачку. Да, от тридцати до сорока все мимические морщины уже проложили свои тропинки. Он, увы, не исключение.

– Свой. Свой номер телефона.

– Зачем? – оторопело говорю я, чем повергаю мужчину в крайнюю степень смущения. Бедняга. Он ведь не знает, что четвертое мое злоключение – общение с кавалерами. Точнее, их общение со мной. Я настолько привыкла, что мне все время попадаются не те, а те, что попадаются, надолго не задерживаются, что уже не могу распознать обычную заинтересованность мужчины.

Первым моим воздыхателем был Рафик. С ним мы расстались из-за «Запорожца». Нам было по семнадцать, он приглашал меня в кафе, кино, на танцы, а в один прекрасный день пригласил на заднее сиденье папиного «Запорожца». Дело было зимой, и Рафик завел драндулет, чтобы мы не замерзли. И вот тогда, когда дело близилось к кульминации, моя нога, болтавшаяся между передними сиденьями, включила эту штуковину, которая почему-то называется коробкой передач, хотя ничего общего с телевизором не имеет, и «Запорожец» покатился.

– Кажется, машина едет, – страстно прошептала я своему кавалеру. Разгоряченный Рафик не сразу обработал информацию, а когда наконец уловил смысл моего вдохновенного шепота, дернулся вверх и сильно ударился головой о крышу машины. В общем, звук следующего удара «Запорожца» о дерево он уже не слышал. Больше мы не встречались, а все из-за того, что он дернулся слишком сильно и отключился именно в тот момент, когда надо было как-то остановить эту чертову железяку.

Вторым серьезным мероприятием, на которое я успела возложить большие надежды по совместному проживанию, стал Артур. С ним все расстроилось из-за мимозы. Был мой день рождения. Двадцать лет. Я пришла из парикмахерской, страшно гордая своим внешним видом: каре на ножке, тонирование, вечерний макияж. Уже в прихожей мама начала подавать какие-то таинственные сигналы, глупо улыбаться и косить глаза в сторону моей комнаты. Я поспешила в свою обитель: на полу, на стенах, на потолке, – всюду были орхидеи, а посреди всего этого великолепия стоял Артур и протягивал мне маленькую бархатную коробочку. Я открыла, затаив дыхание. Там лежали сережки. Красивые, даже, кажется, с бриллиантами. Но сережки!

– Ну, как? – спросил романтик-Артур.

– Нормально, – проронила я. – Хотя, знаешь, мимоза мне нравится больше.

И Артур исчез из моей жизни. А все из-за того, что осенью не продают мимозу. Хотя нет, кое-что он все-таки оставил: сережки, которые я так и не носила. Они, признаться, тоже были не ахти.

Третье мое мрачное воспоминание – Андрей. С ним мы познакомились на работе, а сейчас, если встречаемся в столовой, стараемся быстрее разойтись по разным углам. Мы терпеть друг друга не можем. А все из-за… Да, в общем, какая разница?

Конечно, между этими тремя персонажами были и другие. Но все больше эпизодические, не претендующие на главную роль в моей судьбе. Да и сейчас время от времени кто-то возникает на горизонте, но по каким-то, уж поверьте, совершенно не зависящим от меня причинам, исчезает так же внезапно.

Сегодняшнее знакомство грозило закончиться, так и не начавшись. Троллейбус уже подруливал к моей остановке. Я быстро нацарапала выуженной из сумки ручкой десять цифр и буквально выпала из сомкнувшихся за спиной дверей.

Звонок раздался примерно через полчаса. Я уже закончила переводить два из пяти заказанных Ириной Эдуардовной посланий и вознамерилась сделать перерыв, как вдруг: «Bamboleo»!

– Алле…

– Э-э-э. Алле. Здравствуйте.

Да-да, тот самый приятный хриплый баритон. Еще через пару «э-э-э» мы выясняем имена друг друга и договариваемся поужинать.

– Да, прямо сегодня. Что вы? Что вы? Я совершенно свободна. То есть, конечно, еще десять минут назад я была страшна занята. Да-да, были планы на вечер. – Ага. Покормить кошку и посмотреть новости. – Но только что неожиданно отменились. Что? Да, вам повезло. Да, до встречи.

Остаток дня я думаю только о предстоящем свидании. Сажаю нелепые ошибки в письмах и, кажется, даже заметив, все равно нажимаю клавишу «отправить». Глупо улыбаюсь замечаниям крашеной выдры, хотя обычно на два ее слова у меня находится десять. Соглашаюсь сделать ксерокс с принесенных шефу на подпись листов с вариантами рекламных слоганов, а раньше всегда небрежно предлагала менеджерам справиться своими силами. Короче, я сама любезность. Готова даже перевыполнить план, хотя после нескольких лет безуспешных прыжков выше головы уже потеряла всякий интерес к проявлению инициативы.

– Это какая реклама? – спрашиваю я, кивая на лениво выползающие листы.

– BFL, – важно отвечает менеджер. Ну, конечно! Откуда нам, секретарям, знать, что это такое?!

– Сама вижу, что не AFL, – пренебрежительно говорю я, не обращая внимания на его изумленно подскочившие брови. – Что рекламируем?

– Одежду. Какая, по-твоему, должна быть одежда? – О! Он уже признал во мне профпиарщика и даже готов выслушать совет.

– Чистой, – категорично говорю я, приказывая себе этим прилагательным забыть о кофе. Сегодня моя одежда должна остаться безукоризненной.

Я поминутно выглядываю в окно. Если пойдет дождь, то с мечтой о безупречной внешности придется проститься. Непогода всенепременно превращает левое голенище моих белых «Carnabi» в отвратительное скопление темных брызг. Сегодня везет. Есть надежда добраться к месту встречи незапятнанной и, главное, – вовремя. Моя эксплуататорша отбыла в неизвестном направлении пару часов назад, а шеф никогда не задерживает. Я не отрываю взгляда от стены: стрелка на ходиках приближается к семи. Снова и снова прокручиваю в мечтах сцены грядущего свидания: цветы, шампанское, свечи, – в общем, обычная ерунда, разрывающая мозг наивных романтических барышень. И хотя я уже не раз убеждалась, что варианты с примитивным Макдаком или заштатной пивнушкой встречаются гораздо чаще, упрямо продолжаю рисовать в голове галантного кавалера. Вот он учтиво отодвигает стул, вот взмахивает белоснежной салфеткой и смущается, когда, раскладывая ее, дотрагивается до моих коленей, вот заказывает вино, отпивает глоток и небрежно кивает официанту в знак одобрения. Вот нежно смотрит на меня и ласково улыбается в усы. Стоп! Какие усы? Сегодня у нас очки. Усы были в прошлый раз. Значит, он смотрит на меня через очки…Тьфу! Очки-то солнечные. Короче, какая разница! Он просто смотрит на меня и…

И уже пятнадцать минут восьмого! Черт! Черт! Черт! Через четверть часа у меня свидание, которому я посвятила целый день, а я все еще сижу, как пришпиленная, у компьютера и пялюсь на проклятые ходики. Меня просто загипнотизировали бегающие по кругу стрелки, и теперь уже бежать придется самой.

Через пару кварталов сбавляю темп. Не хватало еще явиться запыхавшейся! Пусть и не воображает, что я торопилась.

– Елена!

Еще десять раз черт! Кавалер за моей спиной и, конечно, видел, как я неслась галопом несколько секунд назад.

– Я уже минут пять бегу за вами! Но вы так спешите!

– Я не спешу, э-э-э…

– Вадим.

Кажется, поверил, что я не запомнила его имя. Один – один.

– Я не спешу, Вадим. Я бегаю. Я совсем забыла, что на сегодняшний вечер была запланирована пробежка, и так как мне показалось невежливым отменять нашу встречу в последний момент, решила потренироваться сейчас, понятно?

– Вполне. – Ну да, ему вполне понятно, что девица, которую он зачем-то пригласил поужинать, – законченная идиотка.

– Это вам.

Я сдержанно киваю:

– Спасибо.

Беру букет роз, улыбаюсь. Дальше все развивается по моему сценарию: вполне приличный ресторан, хорошее меню, свечи, небрежные кивки официанту, томные взгляды, переход на «ты». Я улыбаюсь. Я уже готова писать следующую сцену и даже играть ее. Я томно вздыхаю, вникая в тяготы жизни банковского клерка, качаю головой, закидываю ногу на ногу и… О, нет! Ресторан не такой уж и приличный! Где это видано, чтобы в приличных ресторанах столы рассыпались прямо на глазах?! Из нашего, например, торчит щепка. И из-за этой малюсенькой щепочки на моих колготках теперь красуется длиннющая стрелка. Я замираю и распахиваю глаза от ужаса.

– Что с тобой?

– Все… Все в порядке!

Боже мой! Все просто ужасно! Как я теперь встану? Колготки – мое пятое злоключение. Они всегда, всегда рвутся в самый неподходящий момент, а запасные, как назло, оказываются в другой сумочке. Деревянные стулья, длинные ногти, витиеватые кольца – мои злейшие враги. Теперь я буду ненавидеть этот стол, этот ресторан, этот вечер до конца жизни! Я в компании приятного, образованного, симпатичного, уже почти влюбленного. И я в рваных колготках!

– Лена, ты меня слушаешь?

– Да-да!

Кажется, мне надо в туалет. Нет, только не это! Не сейчас! Как же встать? Загородить ногу сумочкой? И пинать ее коленкой через весь ресторан? Взять с собой салфетку? Нет. Их принято оставлять на стуле.

– Ты со мной согласна?

– Да-да.

Так как же все-таки встать? А может, быстро повернутся к нему задом? Туалет ведь у входа. Я быстренько развернусь и пойду, как ни в чем не бывало. А обратно? Пятясь как рак?

– Ты ничего не ешь!

– Да-да.

– С тобой точно все нормально?

– Да. Нет. То есть, конечно, да.

– Попросить счет?

– Нет. Да. Как хочешь.

Он расплачивается.

– Пойдем?

Я нервно сглатываю и выдавливаю:

– Я, пожалуй, еще посижу.

Мужчина, с которым я мысленно уже успела прожить лет сорок, уходит. Он уходит, а я остаюсь воровато оглядываться и поджидать момента, когда ни один глаз не будет скошен в мою сторону и я смогу наконец подняться. Он ушел, не спросив, когда мы увидимся снова. Конечно, у него есть номер моего телефона, но что-то подсказывает мне, что он вряд ли захочет снова набрать его. А мы ведь могли быть счастливы вместе, нарожать кучу детишек и умереть в один день. Подумать только, мое счастье разбилось из-за двух сшитых по шву кусков нейлона! Жизнь разбилась из-за колготок!

А ваза, кстати, тогда разбилась из-за табуретки. У табуретки, на которую я взгромоздилась, чтобы достать со шкафа запрятанный туда родителями кулек с конфетами, отвалилась ножка. Естественно, я упала. Падая, задела рукой вазу, и она шмякнулась на пол вслед за мной. Видите, все из-за табуретки, точнее, из-за ее ножки, или из-за конфет, убранных так высоко, или из-за мамы (это ведь она убрала конфеты!). Короче, я здесь совершенно ни при чем!

Самый лучший день

Телефон зазвонил еще до того, как она успела почистить зубы. И хотя с ее больными ногами сделать это было довольно трудно, Галина Николаевна с довольной улыбкой на лице почти выбежала из ванной. Она так вчера и загадала: если первый звонок раздастся до завтрака, то ежегодный сюрприз и замечательное настроение ей гарантированы. И вот: пожалуйста.

– Алло? – прокричала она, запыхавшись. – Алло?

В трубке не раздавалось ни звука. Галина Николаевна еще несколько секунд пыталась установить контакт с невидимым собеседником, но никто так и не отозвался. Она постояла какое-то время рядом с аппаратом, надеясь, что перезвонят, но не случилось. Галина Николаевна не стала расстраиваться. Она ведь загадала именно звонок, а не поздравления, так что можно считать, что день начался так, как надо.

День рождения Галина Николаевна Торжкова любила всегда. Рассуждения о том, что этот праздник хорош только в детстве, вызывали у нее искреннее недоумение. Конечно, она понимала и принимала тот факт, что по прошествии лет уже не с таким восторгом и упоением ждет подарков, с каким предвкушала их получение маленькая Галочка. Но, тем не менее, относилась к тем неисправимым оптимистам, которые способны не только глубокомысленно рассуждать о том, что в каждом возрасте есть свои достоинства, но и искренне в это верить.

Возможно, это связано с тем, что первый день рождения, который помнила Галина Николаевна, был скорее грустным, чем веселым. Они с мамой тогда находились в эвакуации и дней за десять до Галочкиного пятилетия получили похоронку на отца. Мама плакала. Галочка тоже, но больше из солидарности, чем от горя. Шел сорок четвертый год, и папу девочка помнила только по фотографиям, поэтому и не могла почувствовать ужаса постигшей ее утраты. Кроме того, без отцов за три года, что они жили в Уфе, остались почти все знакомые ребята, поэтому теперь Галочка ощущала сопричастность к общей беде, и от этого казалась самой себе даже лучше, чем прежде.

– Прости, Галчонок, – сказала мама в тот день с утра, – я хотела устроить тебе сюрприз: позвать ребят, сварить мамалыгу, но просто не могу сейчас, понимаешь?

Галочка кивнула, разглядывая нахмуренное мамино лицо, ввалившиеся от недосыпа и вечной усталости глазницы, бледные осунувшиеся щеки и скорбно сжатые губы. Галочка не расстроилась: ребята и без того были не редкими гостями в их восьмиметровой комнатушке, а мамалыга давно уже не казалась лакомством. Вот если бы мама пообещала еще раз принести те удивительные сушеные абрикосы, которые диковинно пахли кисло-сладким и странно звались курагой, а потом не принесла бы, тогда Галочка бы обиделась и даже, наверное, похныкала. Уж очень вкусным лакомством показалась скудная оранжевая горстка, которую мама вложила ей в ладошку полгода назад, сказав:

– Жуй, Галчонок. Ташкентская. Угостили меня.

Галочка все ждала, что маму угостят еще раз, но больше такой радости не случалось: приходилось довольствоваться мерзлой картошкой, тоненькими кусочками хлеба и остатками кускового сахара, ну и все той же мамалыгой. Так что Галочка не расстроилась. Ну что за сюрприз: ребята и помидорная каша? Есть – есть, а нет – так и не надо. Главное: мама что-то говорила про подарок. Тогда еще, до похоронки, все подмигивала и загадочно поддразнивала:

– Что у меня для тебя есть…

И Галочка все пыталась отыскать: заглядывала в шкаф, под кровать, в скособоченный буфет, но не находила ничего хоть сколько-то похожего на заветное слово «подарок». Воображение рисовало дивные картинки: мама ставит перед ней велосипед, как у Витьки Рыжова. Конечно, у Витьки был здесь комиссованный батя, и хоть вернулся тот с фронта без левой руки, но все же одной правой велосипедик сыну справил. Месяц ковырялся с какими-то железяками и деревяшками, молча выслушивал упреки жены в том, что «зима придет – топить нечем будет», терпел ехидство соседей, которые, не стесняясь, крутили пальцем у виска и перешептывались удивленно: «И ради чего старается?» А потом стоял посреди двора, смотрел, как его восьмилетний сынишка выделывает круги на собранной игрушке и смеется в голос, и все повторял:

– Ради счастья, ради счастья.

И хотелось Галочке такого же счастья. Пусть не велосипед. Она и кататься-то на нем не умеет. Конечно, Витька ей не дает, но даже если бы и дал, она не стала бы пробовать: боязно. А вот куклу, как у Наташки Пыжовой, она бы хотела. У куклы, которую Наташка любовно называла Настенькой, потеряны правая рука и левый глаз, но эти недостатки не делали ее менее привлекательной для Галочки, у которой кукол не было вовсе. Девочка оказалась в эвакуации двухлетней малышкой, и были у нее из игрушек только мячик и старенький зайка с оторванным ухом, поэтому Настенька казалась ей необыкновенной красавицей, которую можно водить за уцелевшую руку, кормить воображаемой едой и даже класть спать: единственный глаз закрывался. Вот и рисовало Галочке воображение, что загадочно улыбающаяся и подмигивающая мама припрятала для нее что-то совершенно необыкновенное и прекрасное. И никакая мамалыга, никакие гости ей не нужны. Она просто хотела получить наконец вожделенный подарок. Но мама не торопилась отдавать его. Она, казалось, вовсе забыла о присутствии Галочки. Все сидела на кровати, держала Галочкину руку и медленно раскачивалась из стороны в сторону, механически повторяя:

– Не могу, понимаешь? Не могу…

– Мам, а подарок? – напомнила девочка.

– Что? – Мама взглянула куда-то сквозь Галочку и вдруг очнулась: по губам даже скользнула легкая тень улыбки: – Ах да! Ну, конечно! Как я могла забыть? – Она вскочила с постели и распахнула дверцы шкафа, зашуршала какими-то вещами на верхней полке, вытащила что-то из-под них, обернулась к дочери и торжественно произнесла:

– Это тебе.

Галочка с любопытством разглядывала кусочек непонятной соломки, повязанный цветными тряпочками. Потом спросила:

– Это веничек? Смешной. – Девочка отложила подарок в сторону. – А что еще у тебя есть?

Теперь по лицу матери пробежала туча. Она взяла непонятный предмет в руки, снова повертела им перед глазами Галочки.

– Разве ты не видишь? Это же куколка.

– Куколка? – Подбородок Галочки обиженно задрожал. Куколка была у Наташки, а этот странный предмет с торчащими в стороны соломенными ручками, соломенным телом, одетым в полинявший лоскуток, и соломенной же головой, покрытой еще одной выцветшей тряпочкой и не имевшей ни намека хотя бы на один, пусть даже и не закрывающийся глаз, – он напоминал, напоминал: – Э-э-то ве-е-еничек, – протянула девочка, сообразившая, что других подарков не предвидится, и расплакалась в голос. Мама обняла ее, притянула к себе, стала целовать в макушку, и Галочка чувствовала, как на ее пробор капают горячие мамины слезы. Мама крепко держала ее и успевала между всхлипами и поцелуями быстро-быстро говорить:

– Я тебе обещаю, Галчонок, у тебя будут самые лучшие в мире куклы, слышишь? И день рождения станет самым лучшим днем в году. И всегда таким будет. Ты только верь, Галчонок! Верь мне, слышишь? Ты веришь мне? Веришь?

И Галочка сама не заметила, как она уже весело улыбалась и тоже крепко обнимала маму, и кивала ей в ответ, и говорила, смешно и специально картавя:

– Велю, велю.

И мама не обманула. Следующий день рождения они уже отмечали в Москве. Вернулись всего за несколько дней до события, и так случилось, что Галочкин праздник превратился в общую эйфорию от встречи после долгой разлуки. Вокруг было столько новых для девочки, но сразу же близких и родных лиц, которые улыбались одно шире другого, заливисто хохотали и произносили речи то в честь именинницы, то в ознаменование грядущей великой победы, что Галочка как-то сразу поверила: этот день – день ее рождения – и правда, самый-самый лучший в году. И теперь – она в этом уверена – так будет всегда.

Так и вышло. Школьницей Галочка предвкушала свое появление в классе с вплетенными в косы нарядными белыми лентами и мешком шоколадных батончиков в руках. Она знала, что ее вызовут на середину, станут ставить в пример и говорить, что сегодня «всем выпала честь поздравить умницу и красавицу», а она будет заливаться краской и смущаться, а потом пойдет по рядам, останавливаясь перед ребятами и протягивая мешочек с батончиками. И каждый одноклассник возьмет, и зашуршит оберткой, и искренне пробурчит довольное «спасибо», а Вовка Лопата (Лопаткин потому что) обязательно спросит:

– А можно два?

И тогда она улыбнется, кивнет, покраснеет еще пуще и еле слышно ответит:

– Тебе можно.

Галина Николаевна тяжело встала с кресла, в которое уселась с книгой после того, как завершила утренний туалет, и склонилась над тумбочкой. Через мгновение она выудила оттуда прозрачный целлофановый пакет, наполненный соевыми батончиками, и с наслаждением понюхала находку. Да, нынешние малыши вряд ли оценят такое угощение. Им подавай шоколадные яйца и мармеладных мишек, но ее соседки наверняка порадуются этому вкусу из детства. Ведь у каждой из них были и косы, и ленты, и свой Вовка Лопаткин, и мешок батончиков.

Галина Николаевна оставила конфеты на тумбочке, чтобы не забыть попозже пройти по этажу и всех порадовать. Она любила доставлять людям удовольствие, а уж в ее день рождения должно быть хорошо и счастливо абсолютно всем на земном шаре. Студенткой Галочка обожала собирать подруг и, выслушав ворох поздравлений и приняв груду подарков, сообщать загадочным голосом:

– А сейчас мы отправимся…

И тут же град вопросов. Будто это не она – Галочка, а вокруг нее целая стая неугомонных галчат:

– Куда? Куда?

– На ВДНХ?

– В Сокольники?

– В «Иллюзион», да?

– Ну, не томи же, Галка, говори!

И Галка приобретала чрезвычайно гордый собой вид и торжественно объявляла маршрут. Она никогда не повторялась: то водила всех на карусели, то на экскурсию в Политехнический музей, то приглашала на концерт собственного дяди, который замечательно играл на аккордеоне и так душевно пел «В городском саду играет…», что даже самые робкие и стеснительные девушки не могли устоять на месте: обнимали друг друга и кружились в вальсе, восторгаясь мелодией, голосом и именинницей, так замечательно все организовавшей.

А потом Галочка познакомилась с Митей. Галина Николаевна снова опустилась в кресло. В последнее время это стало ее любимым времяпрепровождением – сидеть в мягком, уютном кресле и думать, и вспоминать. А какие должны быть воспоминания в самый лучший день? Конечно же, самые лучшие. Галина Николаевна взглянула на портрет мужа, что стоял на подвесной полке. Ее любимый портрет. Митю тогда отправляли на конференцию в ГДР, и для визы понадобилась фотография, а Галя, когда увидела результат, настояла на том, чтобы увеличить снимок. И правильно сделала. Теперь имела возможность каждую минуту убеждаться в том, каким интересным мужчиной был ее муж. Портрет сделали в пору расцвета профессора Торжкова.

Полный сил (ну, разве сорок пять – это возраст для мужчины?) и желаний (хотя желания не покидали его ни в шестьдесят, ни в шестьдесят пять), одетый в клетчатый пиджак и лукавую улыбку, он смотрел со снимка из-под очков с тем еле заметным прищуром, который выдает в человеке личность проницательную и неординарную. Впрочем, если бы он не был таковым, Галя никогда не стала бы связывать с ним свою жизнь. Митя всегда оказывался на высоте и полностью соответствовал ее стремлениям получить от жизни только все самое лучшее. Во-первых, в отличие от большинства молодых людей в их компании, он был сыном интеллигентных родителей: разбирался в поэзии и морщился при виде торчащих у девушки из-под платья резинок от чулок. Во-вторых, говорил не о красивых Галочкиных глазках, а о том, что через год у них будет холодильник, через два – телевизор, а потом, непременно, машина. И не какой-нибудь «Запорожец», а самая настоящая «Волга», потому что он – Дмитрий Торжков – не собирается всю жизнь бегать в аспирантах. Он намерен делать научные открытия, получать звания, премии и почивать на лаврах. Почивать Галочка тоже хотела, поэтому предложение руки и сердца приняла тут же, не раздумывая. Была, правда, одна мыслишка, немного портившая предвкушение грядущего замужества. Девушка никак не могла перестать спрашивать себя: «Почему я?» При всей своей претензии на исключительность Галочка не была слепой дурехой и прекрасно понимала, что Митя мог осчастливить кого-то и покрасивее, и поумнее, и побогаче. Все-таки у него родители: мама – актриса, папа – ученый, а она что, без роду, без племени. Нет, конечно, мама у Галочки замечательная и даже образованная. Только за образование инженера не бог весть сколько платят, поэтому мама работает простой лаборанткой, чтобы оставалось время на хорошую халтуру: шитье и вязание.

– Руки всегда прокормят, а голова не везде сгодится, – наставляла она Галочку, но девушка только разглядывала исколотые иголками подушечки маминых пальцев, ее ссутулившиеся от постоянного сидения за машинкой плечи и понимала, что какая-то все же должна быть ошибка в такой философии. Нет, она знала, что мама это не по собственной воле себе устроила, все для нее – для Галочки. Ради ее каруселей, качелей, музеев и танцулек, только ради этого. Вот сейчас доделаем пальто для Гликерии Константиновны – и справим Галочке платьишко, свяжем пуловер для Татьяны – директора универмага, и будут у Галочки туфельки. Вот и все мечты. А так чтобы мечтать о машине, разве это возможно? Возможно только о швейной, да и то не о новой, а о подержанной, но все же поновее, чем та, что стучит сейчас. В общем, туфли у Гали имелись, и платья, но серьезным приданым и не пахло. Так что в Митином окружении такой союз должны были именовать не иначе, как мезальянсом. И тогда девушка никак не могла объяснить его выбор. Было приятно все объяснять нахлынувшими чувствами, и она позволила себе делать это, подобно великому множеству юных, романтичных особ.

Теперь же Галина Николаевна понимала. Даже в двадцать пять лет ее муж был настолько умен и дальновиден, что выбрал в супруги идеальную спутницу. Именно такую, которая всегда будет ценить и принимать его исключительность и превосходство. И Галина Николаевна ценила. Уже через десять лет после замужества, когда почти все их друзья продолжали мыкаться по коммуналкам, они жили в отдельной квартире, а муж-профессор баловал ее роскошными туалетами, привезенными не откуда-нибудь, а из самой заграницы. Митя был самым умным: он много читал, знал наизусть великое множество стихов и мог ответить практически на любой вопрос. Митя был напористым: коллеги предпочитали соглашаться с его мнением и не идти наперекор воле профессора. Митя был самым веселым: он умел показывать фокусы, рассказывать анекдоты и играть (нет, не на аккордеоне, который пренебрежительно именовал «народным достоянием»), а на самом настоящем рояле, который занимал половину их не очень маленькой гостиной. Митя был самым-самым, и ценила его не только Галина Николаевна, но и другие бойкие и робкие, молодые и не слишком, красивые, симпатичные и просто страшилы, а Митя… Митя был самым отзывчивым. И эту сторону его широкой, неординарной натуры Галина принимала: скандалов не устраивала, расследований не проводила. В конце концов, она сама мечтала об исключительном муже, наличию которого могла бы позавидовать любая женщина.

– Как ты терпишь? – частенько спрашивали ее подруги, докладывая об очередном увлечении ее благоверного и видя лишь пустое равнодушие в глазах Галины.

А она искренне недоумевала. В ее понимании несчастными были именно они со своими верными до мозга костей инженерами, учителями, строителями, никому не нужными и не интересными, кроме своих неухоженных и замученных бедностью жен. Нет, Митя – орел, а орлу нужен полет, и он инстинктивно женился именно на той орлице, которая легко позволит ему расправлять крылья и парить на длинном поводке. И за эту покладистость и смиренность испытывал он к жене глубокую благодарность и настоящую признательность и делал все от него зависящее, чтобы дать ей то, что на самом деле составляло ее счастье: красивую одежду, дорогие украшения, отдых на море и, конечно, тот самый лучший день, который считала она для себя таким важным и таким замечательным. Именно муж отучил Галину Николаевну от привычки устраивать в этот день сюрпризы родным и близким.

– Это твой день рождения, – говорил он напутственно. – Мы должны для тебя стараться, а не наоборот.

И в своих стараниях профессор Торжков преуспевал, каждый год превосходя самого себя. То вел ее в оперу, то снимал номер в шикарной гостинице, то поражал где-то раздобытым автографом Лучано Паваротти, а однажды подарил щенка. Маленькая смешная такса, которую назвали Белка, прожила с ними тринадцать лет, и все эти годы Галина Николаевна сообщала каждому новому гостю, что «эта прелесть» – сюрприз мужа к очередному дню ее рождения.

Пора было выбираться из кресла. Воспоминания воспоминаниями, но нельзя дать им полностью завладеть твоим существом. Все-таки сегодняшний самый лучший день никто пока не отменял. Галина Николаевна села за стол и взглянула на тарелку. Многим каша показалась бы совсем неподходящим блюдом для праздничного меню, но когда вместо зубов протезы, к тому же не слишком удачные и слегка натирающие, то тут уж не до кулинарных изысков. К тому же каша была гречневая, молочная, сладкая, с лежащими рядом на блюдце кусочками сыра. Из тарелки поднимались пар и совершенно дивный аромат, не имеющий ничего общего с тем омерзительным запахом уфимской мамалыги, который и сейчас помнила Галина Николаевна. Женщина с аппетитом поела и взглянула на часы. Скоро напомнят о себе дети. Дети… Они всегда были ее самым ценным капиталом, ее несомненной гордостью, ее счастьем.

Старшего, названного в честь отца Дмитрием, Галина Николаевна сразу и безоговорочно признала настоящим гением, который догонит и перегонит отца во всех ипостасях. Так и случилось. Дмитрий Дмитриевич стал известным ученым, достижения которого были разбросаны по всему миру, так же как его бывшие жены и дети, которых ввиду своей известности перевести в ранг бывших он возможности не имел. Конечно, Галину Николаевну не могло не беспокоить столь вольное отношение к семейным ценностям, которыми она сама так дорожила, да и хотелось, конечно, хотя бы познакомиться с внуками – некоторым из них уже впору иметь своих детей. Иногда она даже сокрушалась в разговорах с сыном, говорила:

– Хоть бы повидаться с кем, сыночек, познакомиться…

– Мам, как ты себе это представляешь? Мне позвонить, спросить: «Дорогая, не хочешь ли ты в благодарность за алименты, которые я исправно высылаю, выслать на пару недель в Россию нашего ребенка»?

– Почему бы и нет? На пару недель ведь. Не на всю же жизнь.

– Мам! – Дмитрий Дмитриевич театрально хватался за голову, и Галине Николаевне стразу становилось стыдно: темная она, необразованная, каких-то очевидных вещей не понимает. А каких, так и не знает. Но Митенька всегда умел объяснять: – Да для них даже пару дней в нашей стране – это смертельный ужас. У нас же медведи, холод и алкаши.

– Сынок, это раньше было. Теперь уже все не так. И потом, раз эти женщины связывали с тобой свою жизнь, они же должны иметь представление…

– Ничего они не должны и представления никакого не имеют, и детьми своими рисковать не будут. Нет, ты не думай, они ограничивать их ни в чем не ограничивают. Да и я часто говорю детям «You have granny at Moscow»[2], так что подрастут – сами приедут.

– Может быть, тогда мне съездить туда?

– Мам, ну, ты чудная, ей-богу! Куда ехать-то? К кому? К тому, кто ни бельмеса по-русски. И что за общение у вас получится?

– Так я разговорник куплю. Договоримся как-нибудь.

– Мам, как-нибудь – это в дешевых романах, а в жизни черновиков не бывает, здесь сразу набело, так что тут думать надо, а не горячку пороть.

И Галина Николаевна осекалась, спохватывалась, корила себя. Ну, что это она, в самом деле, так Митю нервирует. Он все-таки ученый, у него степени, звания, заслуги, связи, а она просто мама, ничего не смыслящая и ни в чем не разбирающаяся. Ему, конечно, виднее, как надо жить и как строить общение с потомством. В конце концов, когда-нибудь он встретит ту, возле которой захочет задержаться. И тогда уже наступит волшебное время Галины Николаевны, и она станет помогать, и советовать, и руководить жизнью молодых. Нет, насчет руководить – это она погорячилась, конечно. Вмешиваться она, ясное дело, не будет. Назойливостью можно любую семью превратить в брак, но если попросят, то она с радостью, с превеликим удовольствием.

И попросили. Восемь лет назад Митя наконец остепенился и из лекционной поездки по университетам Сибири вернулся с невестой. Галина Николаевна была счастлива, даже позволила себе попенять сыну:

– А ехать-то как не хотел. Все говорил: «Лучше бы в Амстердам опять послали, лучше бы в Амстердам». Разве таких в Амстердаме встретишь? – И она с нескрываемой радостью рассматривала молодую, румяную, крепко сбитую здоровую сибирячку. – Краса, да и только. А детки какие будут: загляденье!

Внучок и правда вышел симпатичным, бойким и ладным. А самое главное, его отдали в безраздельное пользование Галине Николаевне. Папа – человек занятой, а мама – девушка молодая и амбициозная, приехавшая в Москву не пеленки стирать, а карьеру делать. И воспитанием Мити Третьего занималась бабушка, которая нисколько этим не огорчалась. Бывало, конечно, ворчала, что родители не уделяют ребенку внимания и думают только о себе, но вскоре и ворчать стало не на кого: сыну предложили постоянную работу в американском университете, а невестка с энтузиазмом восприняла известие о возможности продолжить строительство карьеры за границей.

– Митяя оставим пока, – без тени вопросительной интонации сообщил сын, – а то поиски няни затянуться могут, кто с ним сидеть станет?

– Не торопитесь, не торопитесь. Обживитесь пока, потом и вызовете нас.

Вызвали. Но не их, а только Митеньку.

– Мам, – Дмитрий Дмитриевич за голову не хватался и голос не повышал, говорил тоном вкрадчивым, но настойчивым: – Если ты поехать хочешь, так поедем. Только сама подумай, что ты там делать-то будешь?

– Так ведь то же, что здесь: за Митенькой смотреть.

– Мамочка, это ему сейчас шесть, а потом восемь исполнится, и двенадцать. Мам, он же в школу в сентябре пойдет, его целый день дома не будет. А ты что делать станешь?

– Ну… – У Галины Николаевны был готов целый список из возможных ответов. И готовить, и убирать, и книги читать, и телевизор смотреть, и с соседями общаться, и…

– Убирает у нас Жози, готовит Дора, – опережая ее мысли, сказал сын.

– Это кто? Собаки?

– Мам! – Здесь Дмитрию Дмитриевичу в пору было бы схватиться за голову, но он только расхохотался. – Ну, как тебе ехать, а? Тебя бы в Америке лет на десять за такие слова упекли по обвинению в расизме. Это афроамериканки, которые нам помогают.

И снова Галине Николаевне становилось за себя стыдно и как-то даже удивительно. И как это у нее – такой клуши – мог получиться такой умный сын? Прав ведь Митенька, во всем прав, нечего ей делать в этой Америке. Он же объяснил: все говорят по-английски, телевидение тоже местное, и тарелку они ставить не собираются, чтобы у ребенка формировалась устойчивая языковая среда. А медицина? Что бы она делала сейчас в этой Америке со всеми своими болячками? Там ведь уход бешеных денег стоит. Нет, она, конечно, старая дура, а Митенька – он тогда правильно сделал, что мать не взял.

Галина Николаевна взглянула на часы. Ходики показывали десять утра. Значит, звонка от старшего сына ждать еще несколько часов. Все-таки с Нью-Йорком восемь часов разницы во времени. В самом «большом яблоке»[3] Галине Николаевне побывать довелось лет пятнадцать назад. Тогда еще был жив муж. Он-то и позвал ее прокатиться по Америке (он с курсом лекций, она – с горящими глазами). Они объездили почти все штаты. Были и в Калифорнии, и во Флориде, и в Северной Каролине, и в Дакоте. Разве что до Аляски не добрались. Но на Аляску Галине Николаевне и не хотелось, а вот увидеть Лос-Анджелес, Вашингтон, Нью-Йорк она мечтала давно. Каждый из этих особенных городов оставил у нее неизгладимое впечатление. Столица Калифорнии показалась ей городом скорее бесов, чем ангелов: бешеный ритм, вспышки фотоаппаратов, толпы людей и жизнь, подчиненная марке «Голливуд». Вашингтон, напротив, поразил упорядоченностью и респектабельностью, которую трудно ожидать от столицы. А Нью-Йорк просто очень понравился. Чем-то напомнил он родную Москву: с разным настроением, с неправильными формами, со спешащими куда-то людьми. Тогда она подумала, что этот город, пожалуй, смог бы стать ей родным, но теперь упоминание о Нью-Йорке не вызывало ничего, кроме неприязни.

Дверь комнаты распахнулась, и в проеме показались ведро и швабра, а вслед за ними возникла и массивная фигура уборщицы Катюши. Катюша, конечно, не намного моложе Галины Николаевны, да и походит и внешностью, и манерой поведения скорее на Катьку, но такова уж привычка именинницы – всех величать уменьшительно-ласкательными именами. Катькой она бы даже кошку не назвала, а уж человека, каждый день в три погибели драящего ее обитель, тем более.

– Здравствуй, Катюша, – сказала Галина Николаевна и, допив уже остывший чай, прошаркала к кровати, прилегла: так уборщице будет удобнее, никто под ногами не путается.

– И вам не хворать, – охотно отозвалась женщина в свойственной ей грубоватой манере.

– Хворать? Скажешь тоже! У меня же радость сегодня.

– Какая еще? – искренне изумилась уборщица. Ну конечно, какие могут быть радости у тех, кто, с ее точки зрения, давно уже забыл умереть?

– День рождения.

– И что хорошего? – Катюша даже перестала тереть пол, оперлась на швабру и стала разглядывать Галину Николаевну, будто какое-то ископаемое.

– Ну, так праздник же, – попыталась именинница оправдаться.

– Праздник? – Уборщица огляделась с недоверием, пытаясь отыскать в комнате следы этого самого праздника, которому так радовалась хозяйка.

– Праздник, праздник, – раздалось из-за двери легкое и знакомое хихиканье, и Галина Николаевна торопливо села на кровати. Не хватало еще, чтобы Милочка увидела ее лежащей! Милочка почти вбежала в комнату и засеменила к хозяйке обниматься и целоваться, не обращая внимания на явное неудовольствие Катюши, на лице которой было четко выведено: «Ходют тут всякие!»

Всякой Милочка, конечно, не была. Она была родной, дорогой, любимой и очень несчастной подругой Галины Николаевны. Как-то так получилось, что всю несчастную Милочкину жизнь Галя нарисовала и себе, и ей лет пятьдесят назад во время знакомства с женихом подруги. С тех пор и по сей день испытывала она по отношению к Милочке острую, щемящую жалость и все время думала, как могла бы сложиться ее судьба, не выйди она тогда за этого неудачника – машиниста. Нет, парнем Сереня был неплохим и жену любил – это бесспорно, но условий для строительства обеспеченной ячейки общества предложить не мог никаких. Жил он в коммуналке с братом и старенькой мамой. Туда-то дурочка Милочка и переехала после свадьбы, хотя Галя ей говорила, что не уходят из отдельной кооперативной квартиры в общую государственную. У Милочкиных родителей все-таки была какая-никакая, но собственная двушка. Правда, в двушке этой жили еще бабушка и младшая сестра, но Галина все равно настаивала:

– Уйдешь – считай, пропала квартира. Потом дойдет до наследства, сестрица тебе скажет: знать тебя не знаю, ты тут сто лет не живешь.

– Не скажет, – только и отмахнулась Милочка.

Сестра и не сказала. Честно потом предлагала Милочке квартиру делить, а Милочка, недолго думая, отказалась.

– С ума сошла! – задохнулась тогда от возмущения Галина Николаевна. Сама она в то время пыталась выписать из комнаты умершей матери дядю (того самого, с аккордеоном). – Это же твои кровные метры.

– А Наташка – моя кровная сестра, – беззлобно откликалась Милочка, – а ее дети – мои племянники. Ты хочешь, чтобы я ее с тремя детьми в однушку загнала?

– А тебе самой не надоело в однушке ютиться? Так бы у тебя две комнаты было.

– У меня две, у нее одна.

– Так справедливо же! У вас метры есть.

– У нее детей трое, а у нас только Таня.

Ну, что тут скажешь? Галина Николаевна и не говорила ничего. Жалела только свою непутевую Милочку, вынужденную влачить существование в заботах о стареющей свекрови и вечно болеющей дочери, в то время как муж водил поезда по необъятным просторам Союза. У самой Галины Николаевны таких проблем не было. Родители мужа жили с его младшей сестрой, и вся ее забота о стариках сводилась к редким заходам в гости и беседах о болячках и политике. Дети у Галины получились крепкие и здоровые, а муж покорял мировые просторы, из которых привозил не дыни с помидорами, а живые деньги.

– Пойдем, – Галя звонила Милочке, – в универмаге немецкие туфли выкинули, качество – обалдеть. Пойдем, померишь. – Милочка, конечно, отнекивалась, но перечить Галине было сложно, поэтому подруга все же шла, что-то недовольно бормоча про мамино давление и Танин запущенный русский.

– Это ты у меня запущенная! – сердилась Галина Николаевна. – Такие туфли, а ты брать не хочешь.

– Так дорогие ведь, Галочка!

– Отдашь, когда сможешь. Мне же не жалко, разве не знаешь?

– Да знаю. Только куда мне в них? Огород, что ли, копать?

Галя вздыхала и соглашалась, и снова жалела подругу: носить шикарные туфли на каблуках той действительно некуда. Ладно бы муж, возвращаясь из рейса, устраивал ей променады по музеям и выставкам. Так нет же: он запихивал семью в «Запорожец» и два часа тряс по раздолбанной дороге до омерзительных шести соток с покореженной кухней – сараем, рукомойником, прибитым к дереву, и выгребной ямой вместо унитаза. Там, среди всей этой прелести, он строил дом, а Милочка с остервенением что-то сажала, корчевала и окучивала.

– Что за удовольствие? – кривилась Галочка.

– Подожди, – улыбался Сереня. – Вот отстроим террасу, балкончик, обои поклеим, газ дадут, свет – вот жизнь будет.

– И огурчики, огурчики, – вступала Милочка с какой-то дурацкой, мечтательной улыбкой, из-за которой к горлу Галины Николаевны подступала та самая щемящая жалость.

– В Москве давно есть обои, газ и свет. И огурцы, кстати, тоже продают в магазинах.

– Так то в магазинах, – тянула Милочка, – а то свои, с грядочки. – Она продолжала улыбаться, а Галина морщилась, глядя на неухоженные руки подруги, на ее заусенчатые пальцы и грязные ногти с забившейся под них землей, и решительно возражала:

– За магазинными кверху задницей торчать не надо.

Теперь уже морщилась Милочка. Ей отчего-то претила манера подруги называть вещи своими именами. Она предпочитала витать в облаках и настаивать на своем:

– Подожди делать выводы. Ты еще к нам в гости не наездишься. Не хочешь грядок – лежи в гамаке. А детишкам-то какое раздолье: с утра до вечера пропадают где-то, носятся, только пятки сверкают.

Пятки действительно сверкали. Только не розовые, гладенькие, мягкие, приятно пахнущие кремом, которым Галочка ежевечерне смазывала детские ножки после ванны, а грязные, жесткие и сбитые о камни и прутья. Галина тогда, как увидела, во что превратились ножки ее пятилетней Маринки, так и думать забыла о следующих визитах. Хорошо еще старшего тогда с собой не взяла, отправила по знакомству в достойный лагерь для детей руководства страны. Там и море, и витамины, и режим, и пригляд необходимый. Чуть что – сразу звонок матери. А на даче этой Милочка не то что за чужими детьми смотреть не успевает – даже за своей Танюшкой не глядит. С утра сунет ломоть хлеба и говорит только:

– Пообедать прийти не забудь.

Девчонка, конечно, прокричит:

– Ладно.

Только об обеде вспомнит часам к четырем, а то и позже. А что с нее взять, с семилетней? Ей первым делом игра, а остальное побоку. А так и до гастрита недалеко. Так что, как Милочка ни просила оставить Маришку погостить, Галя не смогла себе позволить еще раз пережить тот ужас, что испытала при виде грязных, израненных ног. Отговорилась тогда купленной путевкой в санаторий. Хотя почему отговорилась? Путевку действительно купили и поехали с Маришкой поближе к Мите-младшему. С утра ходили на тот же пляж, где купались ребята из лагеря, и Галина Николаевна с наслаждением наблюдала за тем, как ее дети копошатся в песке, пачкаются и тут же смывают с себя грязь морской водой. Такой отдых был ей по душе, а главное, обладал неоспоримыми преимуществами, о которых она и докладывала подруге с нескрываемым назиданием:

– На твоих шести сотках витамином Д не запасешься, да и соли морской не получишь. Ребенка закалять надо, хоть на несколько недель на море вывозить, а не жаловаться на то, что он постоянно болеет.

Таня у Милочки болела если не постоянно, то очень часто. Милочка не вылезала с больничных и все время боялась столкнуться либо с выговором, либо (кошмарный ужас при профессии мужа!) с приказом об увольнении. Поэтому, в конце концов, вняла уговорам подруги и, забыв на время о посевах и поливах, отправилась с ней в Крым за иммунитетом для дочери. Дочь жертву матери не оценила: в первый же день покрылась кошмарными волдырями, обнаружив аллергию на солнце, во второй отравилась абрикосами (хотя Галина Николаевна предполагала, что не самими фруктами, а их количеством), а через неделю и вовсе запросилась домой, заявив, что хочет «гонять на велике и играть в казаков, а не жариться полдня на пляже в компании скучного Митьки». Милочка тогда сконфузилась, начала извиняться, а Галочка лишь отмахнулась, мол: «Не бери в голову!», хотя сама все же выводы сделала. Решила, что не будет из Танюшки толка, раз умный, начитанный мальчик кажется ей скучным. Привыкла на своей даче с шалупонью якшаться, вот и претят ей серьезные кавалеры.

Другое дело Галочкина Маришка: смотрит старшему брату в рот, уже с детства понимает, что главный капитал мужчины – мозги. Мозги никогда не позволят протянуть ноги, а помогут крепко на них стоять. Так что и выбирать для жизни нужно вот таких крепкостоящих, а не тех, кто ловчее всех лазает по деревьям да громче бренчит на гитаре. И снова жизнь доказала Галине Николаевне ее правоту и проницательность. Танюшка теперь замужем за каким-то сомнительным типом, зарабатывающим на жизнь извозом, который, если и может что-то сделать для тещи, так разве что вкрутить лампочку, купленную на ее же деньги. А на чьи же? Лишних у бомбилы нет. Ему на свои водительские еще жену кормить и малышей-близнецов. Милочка, глупышка, тогда обрадовалась, узнав о количестве будущих внуков, но Галина быстро ее пыл остудила:

– Как растить-то будете? С двумя обалдуями Танюшка не скоро на работу вернется.

– Так она и не собирается. Хочет сама воспитывать.

С таким подходом Галина Николаевна, конечно, была согласна, но считала, что к любым решениям надо подходить с умом. У нее вот имелись все условия для парникового домашнего существования, а Таня, оставаясь дома, что сможет предложить детям, кроме собственного присутствия? Штопаную одежду и тушенку на ужин? Много ли сможешь себе позволить на зарплату шофера и пенсию матери? Муж Милочки к тому времени уже лет пять как умер. Все мотался из рейса в рейс, здоровьем не занимался, вот и схлопотал сразу рак четвертой стадии, сгорел за несколько месяцев. Милочка тогда осталась глубоко беременной вторым ребенком и жутко боялась, что стресс повлияет на малыша. Галина вообще не могла понять, как в такой ситуации можно решиться сохранить беременность, и уповала лишь на то, что случится какое-то чудо. Чудо, с ее точки зрения, и случилось: младенец родился мертвым. И Галина Николаевна, утешая рыдающую на ее груди Милочку, шепчущую какой-то бред о «Сережиной кровиночке», испытывала лишь огромное облегчение, радуясь тому, что жизнь наконец решила повернуться к подруге лицом. Но, оказалось, рано радовалась. Спустя пять лет новый удар: бредовое замужество Танюшки и напасть хуже некуда – близнецы. Еще и работу новоиспеченная многодетная мамаша решила оставить.

– А жить-то на что? – Не отставала Галина Николаевна от подруги.

– Да проживем как-нибудь, – беззаботно отбрыкивалась Милочка.

– Вот именно, что как-нибудь, – недовольно фыркала в ответ Галина.

– Главное, чтобы здоровенькие были, а остальное приложится.

В то, что приложится, Милочка свято верила, а Галочка предпочитала не ставить эту веру под сомнение. Ну, хочется глупышке витать в облаках – пускай себе витает. Разочарование, конечно, не за горами, но если она хочет хвастаться фотографиями внучат и не замечать, что на этих снимках у них стоптанные ботинки, короткие штанишки и полинявшие футболки – это ее право.

Вот и сегодня Милочка первым делом достала из сумки фотографии, протянула Галине Николаевне с гордым видом. Та водрузила на нос очки и повертела перед глазами снимок двенадцатилетнего мальчугана со скрипкой в руках, спросила:

– Это который?

– Вовочка, – с готовностью отозвалась Милочка. – Это он после конкурса. Диплом третьей степени, – гордо добавила она.

– Ну да, ну да, – никаких эмоций по поводу третьей степени Галина Николаевна не испытывала. Вот если бы Гран-при, то да, а так – диплом и диплом, ничего выдающегося. Она взяла следующую протянутую фотографию, где ватага мальчишек гоняла по полю мяч. Милочка ткнула пальчиком в спину одного из ребят, сказала хвастливо:

– Петечка.

– Он защитник или нападающий?

– То так, то так. Он же мини-футболом занимается и пока во втором составе играет.

– А… – Галина Николаевна понимающе кивнула, хотя на самом деле понимала только одно: мини-формат ее давным-давно не интересует.

– Ну, а твои-то как? – живо поинтересовалась Милочка.

– Да по-прежнему, нормально все, – сухо отрапортовала Галина Николаевна. Ну, не хвастаться же перед несчастной Милочкой успехами своих детей. Они-то, в отличие от Танюшки, всегда были настроены на то, что как-нибудь не годится. Все должно быть на высшем уровне, и только так. И вот, пожалуйста: Митя – в Америке, Марина – в Канаде. Маришка, правда, в отличие от старшего брата иностранка со стажем. Она сразу знала, чего хочет. Можно сказать, с младых ногтей к жучкам и паучкам приглядывалась: лапки в микроскоп рассматривала, крылышки изучала. И доизучалась: биофак МГУ, международный грант и место в канадской лаборатории. В Канаде, конечно, нашелся и канадец. И не какой-то там просто хороший человек с высшим образованием, вынужденный крутить баранку ради пропитания, а вполне себе бизнесмен с большим домом и не менее большим счетом. Маринку на руках носит, пылинки с нее сдувает. Это Галина Николаевна сразу заметила, как только с ним познакомилась.

– Очаровательный молодой человек, очаровательный, – все время повторяла она мужу, любуясь будущим зятем, хотя был канадец не так уж молод (на пятнадцать лет старше Маришки) и не очень уж очарователен: улыбался вежливо, а говорил-то ведь непонятно. Но на невесту смотрел с обожанием, и это подкупало.

– И родители у него вроде приличные, – оценил знакомство будущий тесть.

– Да, очень милые старички, – откликнулась Галина Николаевна, которой канадцы показались чрезвычайно любезными из-за своего желания оплатить свадьбу и подарить влюбленным медовый месяц на Маврикии.

– Ты права, староваты. Внуками заниматься не смогут. Придется нам подсобить, – принял тогда муж решение, которому не суждено было сбыться. Сам он поспешил умереть гораздо раньше канадских старичков и своей внезапной кончиной даже не смог оторвать Маришку от какой-то очень важной крысы, что должна была принести приплод в ближайшие несколько суток.

– Мам, ты же понимаешь, что папе я всегда успею отдать последний долг. Какая теперь разница, в морге или на кладбище? – расстроенно плакала Маришка в трубку. – А долг перед наукой я перенести не могу. Это ведь дело всей моей жизни.

Галина Николаевна решение дочери не осуждала. Дело всей жизни определенно должно быть гораздо важнее смерти. Оно и было важнее всего на свете. Времени для визита в Москву Марина не нашла до сих пор, как не нашла и времени, чтобы посвятить себя собственной беременности. Ее по-прежнему интересовал исключительно крысиный приплод. Она носилась с докладами о своих особях по всей Америке и Европе, а Галина Николаевна даже не решилась напроситься к ней в гости. Как-то не хотелось вместо дочери лицезреть зятя и его старичков, пусть и очаровательных людей, но все же чужих. Она, конечно, надеялась, что Маришка должна одуматься. Все-таки биологические часы тикают, и когда-нибудь она решится. А решившись, вспомнит о матери. Это сыночки пляшут под чужую дудку: то вручают дите на воспитание, то отнимают, а доченьки – они в этих вопросах все одно за мамкину юбку держатся.

– А Егорушка-то как? – спросила Милочка.

– Егорушка! – Морщинистые щеки Галины Николаевны зарумянились, к глазам подступили слезы радости. Вот уж, действительно, материнская гордость не знает предела. Она открыла тумбочку и вытащила небольшую обувную коробку, любовно ее погладила, потом осторожно приподняла крышку: – Смотри, недавно прислал.

Милочка вытянула шею, заглянула, протянула разочарованно:

– Камни? А на кой они тебе?

– Камни? – раздраженно передразнила Галина Николаевна. – Много ты понимаешь! Это же самое дорогое, что у него есть. Он же, можно сказать, от сердца свои находки отрывает, а матери посылает, чтобы она видела, какой талант у нее вырос.

– Лучше бы он сам приехал да дал на себя посмотреть, или хоть карточку прислал.

Галина Николаевна задохнулась от возмущения. Мгновенно превратилась в нахохлившуюся наседку, готовую разорвать тигра за нападение на свое потомство, но тут, на счастье Милочки, зазвонил телефон, и сердце Галины Николаевны забилось в радостном предвкушении: самый лучший день начинал себя оправдывать. Она схватила трубку, громко закричала:

– Алло!

Ожидания сбылись. С другого конца земного шара до нее донеслось:

– Грэни, хай!

– Митенька, малыш мой, здравствуй, детка, как ты? Как дела? Как учеба?

– Гуд. Вери гуд.

– Гуд… – дрожащие губы расплылись в улыбке.

– А в остальном как? Чем занимаешься?

– Теннис.

– Играешь в теннис? Это прекрасно. Замечательно. Ну, расскажи мне что-нибудь.

– Хэппи бездэй, грэни.

– Спасибо, милый, спасибо. Ты знаешь, я все вспоминаю, как мы с тобой во дворе гуляли. Ты тогда с горки падал, помнишь, а я тебя поймала. И ты тогда сказал, что самый лучший день – это не твой день рождения, а мой, потому что, если бы я не родилась, ты бы разбился. Трогательно, правда? А еще ты мне потом рябину нарисовал и сказал, что на каждый праздник рисовать будешь, и…

– Алло, мам?

– Митя, ты? А где же Митенька?

– Да он убежал давно во двор. Я смотрю: трубка лежит и твоим голосом бормочет. Ты что-то важное говорила?

– Нет-нет, сынок. Пустое все, ерунда. Как дела твои?

– Да по-прежнему. Понимаешь ведь, тут не до праздной жизни: работаем, крутимся.

– Приехать не собираетесь?

– Мам, ну куда сейчас? Середина года, Митька учится. Может, в июле. Хотя остановиться ведь негде, придется гостиницу брать, а в Москве, сама знаешь, какие цены.

Галина Николаевна знала. Она подумала о том, что не надо было продавать квартиру, но что сделано – то сделано. Раз дети так решили, значит, это правильно.

– Но вы все-таки подумайте…

– Подумаем.

Сердце радостно застучало: «Подумают!»

– Ладно, мам, мне на работу собираться…

Галина Николаевна взглянула на стоящий на тумбочке будильник. Три часа дня. Значит, в Нью-Йорке семь утра, и они только что встали. Вот так вот. Проснулись – и сразу бабке звонить, ну, не молодцы ли?

– Конечно, сыночек, собирайся.

– С днем рождения тебя, мам!

– Спасибо, родной.

– Ну, пока. Я позвоню.

– Пока. Привет… – Она не успела выговорить имя невестки – Митя уже повесил трубку. Галина Николаевна обернулась к Милочке, сказала с гордостью: – Митя!

Милочка сдержанно кивнула.

– Приедет летом, – не удержалась от бахвальства Галина Николаевна.

И снова сдержанный кивок в ответ. Эх, не умеет Милочка радоваться за подругу. То словам Митеньки не верит, то Егорушку ругает. Это все от зависти, оттого, что у нее самой одна только Танюха непутевая вышла, а у Галины Николаевны деток трое, и все, как один, талантливы, успешны и востребованы.

– Давай обедать, – примирительно сказала Галина Николаевна.

– Ой, пирожки! – всплеснула руками Милочка и принялась вытаскивать из внушительного пакета судочки, не переставая щебетать: – Вот я, старая дура – и про пироги забыла, и про подарок. Вчера ведь пекла – думала, век помнить буду. Тесто, представляешь, три часа подходило. А потом мои как начали таскать, я еле уследила, чтобы хоть что-то осталось.

– Ишачишь на них! – Именинница почти равнодушно следила за тем, как быстро тумбочка заполняется разноцветными кастрюльками, и слушала, как Милочка с довольством и придыханием объявляет: «Мясо, капуста, творог, варенье».

– Ой! Еще вот пустышки забыла. Я же помню, ты такие любишь с корочкой.

– Куда мне сейчас с протезами корки жевать? Да и вредно все это. Мучное, сладкое – так и до диабета недалеко.

– У тебя сахар? Что, повышенный, да? – тут же забеспокоилась Милочка. – А врачи что говорят? Знаешь, с этим шутить нельзя. И, вообще, тут нужен хороший специалист. Этот… Ну, как его там – индо… андо…

– Эндокринолог.

– Точно. Если хочешь, я могу найти отличного доктора.

– Ты? – Хозяйка не смогла сдержать скептической улыбки.

– Ой, я тебе не рассказывала. Валерик полгода назад подвез одного человека бесплатно. Тот, представляешь, в машину сел, а бумажник, оказывается, на работе оставил. Ну, извинялся там, все дела. Потом говорил: приезжайте завтра ко мне на работу, деньги отдам, но Валерик отказался: чего бензин тратить из-за копеек. А тот так удивился, что оставил свою визитку и велел обязательно звонить по необходимости. Вот!

– И что?

– А! Ну да, я же главного не сказала. Он знаешь кем оказался? – Милочка даже перестала раскладывать пирожки по тарелкам и замерла в торжественной паузе.

– Кем? – Галине Николаевне порядком надоела эта таинственность. Хотелось попробовать замечательных подружкиных пирожков, посмотреть любимый сериал и дождаться очередного сюрприза от дня рождения.

– Главным врачом в каком-то навороченном медицинском центре. Там и педиатрия на уровне, и все специалисты. Он, представляешь, близнецам на целый год страховку подарил и мне устроил консультацию у невропатолога, а то я что-то сплю плохо. Так что, если тебе понадобится, я уж обращусь, не постесняюсь. Все-таки здоровьем не шутят. А там, я думаю, эти… ну…

– Эндокринологи.

– Ага. Тоже на уровне. Так что ты только скажи, я с радостью. Молодец Валерик, правда?

– Это врач – молодец. А Валерка-то что?

– Ну, как же! Если бы он деньги свои потребовал, не было бы ничего, – искренне объяснила Милочка.

– Бессребреник! – заключила Галина Николаевна. – Должно же было повезти хоть когда-то. Не знаешь, до этого он многих за спасибо возил?

– Ой, Галь, ну, что ты вечно ехидничаешь! Не все же деньгами меряется.

– А я сейчас и не о деньгах вовсе.

– А о чем?

Ну, вот опять. Как ответить, казалось бы, на простой вопрос? Сказать Милочке правду, что количество денег прямо пропорционально количеству мозгов? Так она обидится. Хотя на правду, конечно, обижаться глупо. Что было бы, например, если бы Митя, Маришка, Егорка мотались по свету за бесплатно? Да давно бы все ноги с голоду протянули. А Валерке что? У него вон жена пособие получает по уходу за детьми и теща – копеечную пенсию. Ему вознаграждение ни к чему, он и просто так поишачить может. Ну, не дурак ли? Вот Егорушка – другое дело. Тоже мог бы не напрягаться – сидеть в каком-нибудь научном институте да теорией заниматься. Но он не из таких, штаны просиживать ни за что не станет. Он готов с утра до ночи пахать не покладая рук. За это и получает как надо, и матери гостинцы шлет. Это он только в последний раз камешки, а так ведь и платок присылал пуховый, и носочки теплые. Они, конечно, маловаты были. Ноги-то уже не те: распухли, отяжелели, вот и не смогла подарок натянуть. А один-то раз Егорушка и вовсе деньжат прислал. Да и сколько! Галина Николаевна, как конверт открыла, аж прослезилась. Жаль, конечно, что ни строчечки не написал в конверте-то, но и на том, как говорится, спасибо. Да что там спасибо?! Спасибище!

Новая трель телефона спасла хозяйку от поисков ответа Милочке. Она еще ничего не услышала в трубке, но уже улыбалась: материнское сердце не обманешь.

– Мам! Это ты, мам? Слышно плохо.

– Я, я, Егорушка! Я это. Как ты, сынок?

– Да в порядке. Мам, я тебя поздравляю, слышишь?

– Спасибо, милый.

– Здоровья желаю, счастья, радости.

– Так ты звонишь – уже радость.

– Звоню вот.

– А когда приедешь, сынок? Когда отпуск?

– Отпуск? Мам, так был уже отпуск месяц назад.

– Да? А что же…

– Так мы же с Катюхой в Италию ездили. Я тебе оттуда камушки и прислал.

– Камушки?

– Ну да! Там же окаменелая лава Везувия, минералы разные, да целый пакет был. Ты что, не получала?

– Получала, сынок, получала. Я просто решила, что это сибирские.

– Ну, ты даешь, мать! Здесь же у меня самоцветы. Я, по-твоему, совсем рехнулся их посылать? Я что тут корячусь, чтобы добро разбазаривать?! Нет, у меня план: до поры до времени все в кубышку, а потом здравствуй, шикарная жизнь!

– Это хорошо, Егорушка. Это правильно! – Галина Николаевна вся расцвела от гордости за сына. Вот не обделил же Бог человека мозгами. Умеет он, как надо, судьбой распоряжаться. У такого ни одна копеечка не пропадет, все будет отмерено, все рассчитано, все слажено.

– Мам, ладно, бежать надо. Ты там держись давай.

– Держусь, сынок, держусь.

– Ну, пока.

– Пока, сыночек. Ой! Егор! Егорушка!

– Да-да, алло?

– Чуть не забыла! Спасибо-то тебе сказать за носки и за деньги.

– Чего?

– Ну, спасибо тебе, говорю. Носочки такие красивые и шерсть замечательная. Только деньги-то, сынок, такая сумма. Спасибо тебе, конечно, но уж это слишком.

– Какие деньги, мам? Не понимаю, о чем ты.

– Так ты прислал ведь месяца два назад.

Трубка ошарашенно молчала несколько секунд, потом злобно произнесла:

– Вот Катька – зараза! Она же мне говорила, что тебе носки купила. Все говорила: давай деньги пошлем, давай деньги пошлем, а потом притихла. Вот зараза!

– Почему зараза-то, сынок?

Теперь трубка замолчала смущенно и поспешила оправдаться:

– Ну, я это, в смысле, что не сказала. Взяла без спросу. Ну, куда это годится?

Это, конечно, никуда не годилось. Егорушка, значит, зарабатывает, а Катя распоряжается. Такое положение вещей не привело в восторг Галину Николаевну, но все же она не могла не почувствовать, как где-то глубоко внутри зарождается нечто, похожее на нежность к этой далекой, незнакомой девушке. Она попрощалась с сыном и глубоко задумалась, машинально поглощая разложенные на столе пирожки.

– Вкусно? – подобострастно спрашивала Милочка. Отношение к стряпне задевало ее самые трепетные чувства. Но Галина Николаевна лишь кивала в ответ, даже не различая, капусту сейчас жует или творог. Она все еще размышляла о характере своего ненаглядного Егорушки.

Надо признать, отношения с людьми никогда не являлись сильной стороной младшего сына. Он с рождения был слишком требовательным, довольно упрямым и излишне прямолинейным. Галина Николаевна всегда знала, что благодаря этим качествам он многого в жизни добьется, и горячо возражала тем, кто смел называть требовательность эгоизмом, упрямство – твердолобостью, а прямолинейность – глупостью. И жизнь показала, что она была права, а не учителя, попортившие ей немало крови на родительских собраниях, награждая Егорушку весьма неприятными эпитетами. Нет, она всегда верила в то, что ее мальчик дружит с головой. Другой бы на его месте получил диплом и ходил спокойно на службу, ни о чем не волнуясь. Вечерами являлся бы под мамино крылышко: мама накормит, мама постирает, мама пожалеет. Но Егорка не из таких слабаков. Он, как отец умер, сразу почувствовал себя старшим в отношениях с матерью – ответственным, способным принять решение. И принял ведь. Повременить, конечно, пришлось: институт окончить и с родственниками договориться. Хорошо, хоть Митя с Маришкой его поддержали, не стали противиться. Хотя, если бы не это решение, может, они и приезжали бы чаще, было бы куда приезжать. А теперь нет квартиры. Продали. И библиотеку отцову, и мебель антикварную, и коллекцию дорогих сигар. Ну, ничего. Зато и у Егорушки получились подъемные на переезд, и Митя с Маришкой не в накладе (пусть этот ее канадец знает, что и она тоже не без роду, не без племени, а очень даже в цене), да и сама Галина Николаевна не шикует, конечно, но и не бедствует. Нет, правильно Егорка рассудил: иногда недвижимость тянет назад непосильным грузом, а надо идти вперед. Только вперед.

Вот уехал он, и сразу все сладилось. Здесь-то никак у него девушки не задерживались, и все казались Галине Николаевне какими-то испорченными, недалекими, недостойными. Правда, справедливости ради надо признать, что они чаще, не успев показаться, уже исчезали с горизонта. Галина Николаевна даже начала переживать из-за непостоянства Егорушки, все жалела, что муж так рано ушел и не смог стать советчиком в этом вопросе. Все-таки им, мужчинам, виднее: целый зоопарк мартышек или одна на всю жизнь. Но с одной у Егора никак не выходило, а вдали от дома почти сразу и вышло. Все-таки, наверное, тяжело ему, бедному. Привык ведь к заботе, к ласке, а остался один, без мамы, и сразу к одной-единственной женщине потянулся. Галина Николаевна его, правда, оставлять не хотела, собиралась с ним ехать. Как-то казалось ей это само собой разумеющимся: Митя – в Америке, Марина – в Канаде. Если и Егорка уедет, то ей-то что же в Москве делать? Нечего. Да и жить ведь негде. Но Егорушка – молодец – и тут успокоил, сказал:

– Найдем, где жить. Не вопрос. Ты теперь невеста богатая, угол отыщем. А со мной ехать, мам, что за радость? Я целыми днями на работе.

– Так тебя и здесь сутками не бывает. Не привыкать.

– Тут хотя бы тетя Мила есть, еще знакомые всякие. Потом в Москве все-таки культурная жизнь насыщенная. Театры, концерты, выставки.

Это был хороший аргумент. Светскую жизнь Галина Николаевна любила. Театры и музеи они с мужем посещали часто, любили путешествовать, вдохновенно слушали экскурсоводов и жадно интересовались всем новым и неизвестным. Но как-то так получилось, что после смерти мужа женщина погрузилась в другие заботы: рос Митя самый младший, которого надо было водить в цирки и зоопарки, а не на экспозиции импрессионистов, пылилась большая квартира, из которой пришлось попросить домработницу (теперь она стала не по средствам), да и остальные хозяйственные заботы занимали все время. Галина Николаевна даже и не помнила, когда в последний раз была в театре и что именно смотрела. Такого с ней давно не случалось, и как только сын напомнил, она тут же ощутила ностальгию по былому времени и так отчаянно, будто ушедшую молодость, захотела его вернуть, что согласилась остаться в Москве, больше не сопротивляясь и ни о чем не задумываясь.

Сначала она действительно намеревалась вести светскую жизнь. Правда, хотелось компании, и Галина Николаевна честно пыталась ее себе организовать:

– Милочка, ты слышала, в Пушкинском Модильяни? Надо идти, дорогая. Это событие!

Но для Милочки событием были режущиеся зубы близнецов и планы освоения нового рецепта из женского журнала.

Галина Николаевна пробовала тормошить и других знакомых:

– Я слышала, в «Современнике» новая постановка.

– Ой, Галка, у меня дома, что ни день, то премьера, – откликалась одна подруга. – Дети треплют нервы, внуки веревки вьют. Извини, но мне не до «Современника», классика жанра съела с потрохами.

– Какие театры?! – возмущалась другая, все еще работающая в каком-то министерстве энергичная дама. – У меня с утра планерка, потом прием и совещание, днем я должна забрать Дениску из школы и помочь ему с математикой. Он что-то отстает, а родителям не до этого. Представляешь, удумали репетитора нанимать при живой бабушке? Ну, а вечером вернется с работы муж, и начнется «подай – принеси», так что до театра я, наверное, доползу в другой жизни.

Галине Николаевне ожидание следующей жизни показалось бесперспективной тратой времени, и она отправлялась одна на премьеры, показы и выставки. Сходила раз, другой, третий, а потом потеряла интерес к этим бессмысленным раутам. Оказалось, что впечатление ярко и красочно лишь тогда, когда есть возможность его с кем-то разделить. Одной было как-то тоскливо смеяться над шутками комедийных актеров, сочувствовать трагичной истории и любоваться дивными полотнами известных художников. Ушел вкус, исчезло настроение, куда-то спряталась радость. Дни стали скучными, серыми, похожими один на другой. И только он (самый лучший) все еще казался каким-то особенным, каким-то новым и отличным от других. День рождения не мог пройти без сюрприза, и именинница все еще надеялась на явление неизвестного чуда. И дождалась: дверь комнаты распахнулась, и в проем торжественно вплыла корзина цветов.

– Ставь и топай отсюда! – громко руководила действиями юноши, несшего корзину, уборщица Катя. – Не следи давай! Не намоешься тут на вас посетителей! – Она строго взглянула на Милочку, и та тут же втянула голову в плечи.

Галина Николаевна, напротив, встала и будто бы выросла на две головы, словно кто-то невидимый прикрепил к ее сгорбленной спине крылья и помог воспарить к потолку от счастья.

Курьер поставил цветы на пол и мгновенно испарился, провожаемый испепеляющим взглядом уборщицы: на полу красовались грязные, мокрые следы.

– От кого это? – Голова Милочки вернулась в прежнее состояние и даже вытянулась немного по направлению к розам.

– Да, – с энтузиазмом подхватила Катя, уперев руки в крутые бедра, – вы у нас, оказывается, Пугачева, а мы и не знали. Поклонники, видать, шлют.

– Скажешь тоже, поклонники, – по-девичьи зарделась Галина Николаевна, и Милочка совсем по-юношески прыснула в кулачок. – От дочери это, – пояснила именинница, прочитав прикрепленную к корзине карточку.

– Что пишет? – оживилась Милочка.

– А бес его знает. Какие-то «бэст вишез».

– Это наилучшие пожелания, значит, – деловито откликнулась Катя. – Мне внучок на Восьмое марта открытку подарил, сам писал, по-ихнему, по-иностранному. Он у меня по английскому одни пятерки получает. И в кого только такой головастый?

– Наилучшие пожелания, – с удовольствием повторила Галина Николаевна несколько раз, словно пыталась таким образом сделать из общих слов конкретные.

– Наилучшие, – поспешила на помощь Милочка, – значит самые прекрасные.

– Конечно, – снисходительно согласилась именинница. – Все-таки дочка, она и есть дочка. Она-то всегда о матери побеспокоится.

– Верно говоришь, – подхватила Милочка, – вот я иногда думаю: был бы вместо Танюшки сын…

Галина Николаевна слушать рассуждения подруги о несуществующем потомстве не стала. И так понятно, что в Милочкином случае сын был бы более удачным вариантом. Уж парень наверняка хоть на какую-то работу да приткнулся бы, а не сидел бы дома, прикрываясь детьми и повесив на мать все домашние хлопоты. Да и жениться бы, скорее всего, не спешил. Это у Танюхи вон в одном месте чесалось, она и побежала, а сынок бы, как все мужики, в ЗАГС не торопился. Работал бы да гулял в меру, да и матери небось помогал, а не жилы из нее тянул. Так что жила бы сейчас Милочка в свое удовольствие и в гости к подруге почаще приезжала, и на выставки с ней ходила, и в театры. Вот Галина Николаевна может себе позволить такую роскошь распоряжаться своим временем. Уж она и по музеям, и по премьерам порхала только так, если бы ноги ходили. Уж ее-то детки постарались, чтобы мать не надрывалась и горя не знала: от всех забот освободили, житье-бытье обеспечили – настоящие сокровища, всем бы таких. Нет, что ни говори, а Галине Николаевне есть чем гордиться. Она и гордилась, но на душе почему-то было тяжело и муторно.

– …и сидела бы я одна в квартире никому не нужная и всеми забытая, – радостно закончила Милочка и осеклась, наткнувшись на мрачный взгляд именинницы.

– Обедать давай, остынет все, – кивнула Галина Николаевна на стол, на который Катя уже давно поставила две тарелки с жиденьким, сизым борщом.

– Фу! Гадость какая! – всплеснула руками Милочка. На казенных харчах, конечно, можно сидеть, но не в день рождения. Она снова нырнула в необъятный пакет, и через секунду на столе уже дымилась перелитая из термоса в чистые тарелки уха, а на блюде ждали своей очереди еще теплые, заботливо упакованные в фольгу мясные котлеты и картофельные драники.

Поели, чокнувшись для порядка гранеными стаканами с киселем, который Милочка, конечно же, обругала, пообещав в следующий раз принести «настоящий кисель, чтобы не пить помои». Посмотрели телевизор: очередную серию нескончаемой мыльной оперы. Галина Николаевна увлеченно старалась ввести подругу в курс событий, но та лишь отмахивалась:

– Да на кой мне? Некогда ведь смотреть. Пока все дела переделаешь – еле до кровати доползаешь, а там уж лишь бы глаза закрыть.

– Неужели ни одного не смотришь? – ужасалась именинница, сочувственно разглядывая подругу, а та лишь смеялась в ответ:

– Вот те крест! У нас телевизор надежно оккупирован. Днем мальчишки мультики смотрят, а вечером у Валерочки футбол.

– У Валерочки, – не сдержавшись, передразнила Галина Николаевна.

– Так а что же? – смутилась Милочка. – Он ведь за день устает за баранкой, а придет – мальчишки проходу не дают: «Папа то, папа се». А когда угомонятся, ему и отдохнуть ведь хочется.

– А тебе? – бросилась хозяйка в атаку, но гостья сдаваться не собиралась:

– Мне? Мне, Галочка, футбол совсем не хочется смотреть, – и Милочка по-детски прыснула в кулачок, то ли радуясь собственной шутке, то ли представив себя в роли неистовой болельщицы.

– Полдник, – зычно известила за дверью Катя.

– Иду-иду, – откликнулась Галина Николаевна, взяла с тумбочки пакет с батончиками и медленно прошаркала к двери. У выхода обернулась к Милочке: – Я сейчас.

– Иди, угощай, – заговорщицки подмигнула подруга. – Ты уже придумала, какой кавалер должен оценить твою щедрость?

– Да ну тебя! – отмахнулась именинница, зардевшись. – Какие тут кавалеры? Одно старичье.

В пансионате, который нашли для нее дети два года назад, публика действительно была не слишком презентабельная. Конечно, совсем уж опустившихся не встречалось: все-таки заведение не государственное – платное, а за непотребных, как правило, платить некому. Самим-то пропащим разве придет в голову избавиться от квартиры, а деньгами со счета за постой и еду расплачиваться? Галина Николаевна вот не пропащая вовсе, а ей и то не пришло. Спасибо, дети надоумили, посоветовали, как полученной суммой распорядиться. Так что Галине Николаевне есть чем гордиться: и на старости лет она никому ничем не обязана, имеет для жизни все необходимое: четырехразовое питание, медицинский уход, личный душ, телефон и телевизор, и даже может себе позволить устраивать людям сюрпризы и поднимать настроение.

Галина Николаевна прошла по этажу, заглядывая во все комнаты и принимая поздравления. Вернулась не с пустыми руками: одна соседка преподнесла ей пару носков, другая – бусы из бисера, а один симпатичный старичок (Арсений Иваныч) – книгу со стихами Тредьяковского.

– Какие внимательные люди! – восхитилась Милочка.

– Ничего, – равнодушно согласилась именинница, бросив носки в шкаф, бусы в тумбочку, а книгу – на полку. Разве могли эти безделушки сравниться с корзиной цветов? Вот Маришка – это да, это внимание. А это что? Так, обычная вежливость. Галина Николаевна беспокойно взглянула на часы. Время близилось к шести вечера, значит, в Ванкувере почти семь утра, значит, наилучшим пожеланиям уже пора бы превратиться в нечто более выразительное.

И тут же, отвечая тревожным мыслям хозяйки комнаты, телефон зазвонил в третий раз за день.

– Мариша? – Именинница расплылась в довольной улыбке. Гостья тоже заулыбалась. – Конечно, золотко мое, конечно, получила. Спасибо тебе, детка! Спасибо! Только по-английски все. Ах, не понимают иначе? Ну, понятно, понятно. Главное, цветы, конечно. Розы шикарные, просто загляденье. Тетя Мила передает тебе привет. Что? Включить на громкую связь? Мил, где тут громкая? – Женщина беспомощно обернулась к подруге.

– Кажется, эта. – Милочка нажала на кнопку, и в комнате зазвучал деловой и слегка недовольный голос, говорящий с не сильным, но уже довольно ощутимым акцентом:

– Нашли? Ну, слава богу! Тетя Милочка, вы там за мамой хорошо смотрите?

– Ей и без меня есть, за кем смотреть, – пробурчала Галина Николаевна, но в глазах зажглись веселые искорки: Маришка переживает, Маришка беспокоится.

– Смотрю, смотрю, – отозвалась Милочка. – Только, Мариночка, ты бы сама как-нибудь прилетела на маму взглянуть.

– Да я хотела, теть Мил, только теперь, наверное, не скоро получится. – Голос дочери звучал скорее загадочно, чем расстроенно, но Галина Николаевна все равно всполошилась:

– Что? Что случилось? Ты заболела? У тебя неприятности? Проблемы с Джефом?

– Да все с ним в порядке, мам. И со мной тоже. Просто мне рожать через два месяца, так что полеты, да еще на дальние расстояния, временно исключены.

– Рожать? Ну, слава богу! – Именинница продемонстрировала подруге широкую улыбку и поднятый вверх большой палец правой руки. Милочка умильно промокнула платочком глаза. – Я уже заждалась, Мариша. А кто, кто у нас будет? Как назовем? А что врачи говорят? Все в порядке, да? А что же, что же ты не сказала? Специально молчала, да? Хотела мне подарок такой сделать? Вот моя умница, мое золото! Я же всегда вам говорила, что лучше дня рождения не бывает ничего на свете. Ты мне теперь веришь? Ну, разве я могла мечтать о таком сюрпризе? А он вот, пожалуйста, прилетел. Ну, подарок так подарок! Всем подаркам подарок. Спасибо тебе, моя хорошая.

– Да не за что, мамуль. Ты давай, будь здорова, лекарства там принимай все, не болей.

– Конечно, не буду. Мне же теперь нельзя. Разве можно болеть, когда такие новости. Мне же теперь лететь. Ты только скажи, когда лучше: сразу до родов или немного погодя?

– …

– Алло! Мариша! Мариш, ты меня слышишь?

– Да… да… я… мам, а куда ты лететь собралась?

– Как куда? К тебе, конечно! Куда же еще?! Ты же не думала, что мама тебя бросит в такой ситуации, а? В чужой стране, с грудным ребенком. Нет, мама на то и мама, чтобы подставить плечо. И ты ничего, пожалуйста, не говори по поводу моих ног, они еще хоть куда, я еще за внуком побегаю или за внучкой. Мариш, а кто будет-то?

– Вроде девочка.

– Ну, за внучкой, значит. Мариш, у вас там, я слышала, дети в каких-то конвертах спят, ни одеял у них нет, ни подушек. Мариш, ты в эту чушь не верь, ладно? Ничего ребенок не запутается и не задушится. Вы вон выросли без проблем и в нормальных кроватях спали. Так что ты не переживай: я привезу и подушечку, и одеяльце, и тетрадочку еще с бабушкиными рецептами. Девочке нужно здоровое питание. Все эти баночки модные – полная ерунда. Ты маму слушай! Мама знает, что говорит. Так, что еще я должна привезти?

– Ничего.

– Ладно, значит, только одеяло с подушкой. Ты мне вызов послала уже? Если нет, то авиапочтой надо, а то я и опоздать могу. Хотя подожди, у нас же здесь наверняка факс есть. Ну, конечно, в администрации-то должен быть. Я завтра узнаю, ладно? Или прямо сейчас сбегаю, а ты перезвони, ладно?

– Не надо, мам.

– Почему? Ты уже послала, да? А давно?

– Мам… – теперь в голосе дочери явно звучали скука и какая-то досада. – Я ничего не посылала.

– А что же? Почему? Ты хочешь со всем сама справиться, да? Это, конечно, похвально, доченька. Но не надо отказываться от помощи. Любая сгодится. Я знаю, что такое маленькие дети. Поверь, это очень тяжело.

– Я верю, мама. Именно поэтому считаю, что приезжать не надо. Зачем мне в нагрузку к младенцу еще один беспомощный человек?

– Беспомощный? Да, я понимаю. Дело в английском, наверное, да? Конечно, родители Джефа будут, с этой точки зрения, лучшими помощниками. Но, знаешь, я могла бы разговаривать с девочкой по-русски, и она бы сразу учила два языка.

– Ну, при чем здесь родители Джефа, мам? Они вообще не имеют к этому никакого отношения. Да и живут далеко.

– Далеко? Вы же жили в соседних районах.

– Мама, они давно продали дом и перебрались в пансионат вроде твоего, в двухстах километрах от Ванкувера.

– В пансионат? Но зачем? Их же двое.

– Какая разница! Они так решили. Это рентабельно и выгодно. Хорошая экономия средств. Кроме того, здесь так принято, понимаешь?

– Не очень. Но тогда тем более тебе нужна помощница.

– Мамуль, – дочь изменила тон на более вкрадчивый и теперь разговаривала с матерью, как с душевнобольной, – я не спорю. Помощница нужна. И мы даже уже нашли подходящую кандидатуру. Ну, ты сама посуди, с кем будет лучше ребенку: с немощным, больным человеком, прости за прямоту, или с энергичным профессионалом с медицинским и педагогическим образованием?

– У няни два образования? – Эта новость не могла не восхитить Галину Николаевну.

– Да, она профессиональный фельдшер и воспитатель.

– Но все-таки не родная бабушка.

– Мамочка, бабушки должны жить своей жизнью, а не жизнью своих детей. Ты должна быть свободной, а не привязанной к детским какашкам. Для этого есть специалист.

– Если бабушка хочет помочь, почему бы и нет?

– Мамочка, это не принято. – Это был железный аргумент. Галина Николаевна никогда не позволяла себе идти против установленных традиций и правил. В конце концов, это же замечательно, когда человек волен распоряжаться своей жизнью, ни от кого не зависеть и заниматься, чем душе угодно. – Ни к чему тебе надрываться, – продолжала увещевать дочь. – Мы подрастем, и сами приедем. Ты должна оставаться бабушкой, а не прислугой.

Именинница сама не заметила, как испортившееся было настроение опять поднялось. Нет, все-таки замечательные у нее дети. Совсем о себе не думают, все только о ней да о ней. Всем бы таких. Она тепло попрощалась с дочерью, взяв с той клятвенное обещание звонить почаще, и победоносно взглянула на подругу. Интересно, какую песню теперь запоет Милочка, которую ее эксплуататоры того и гляди скоро в гроб вгонят? А Милочка будто только и ждала, когда ей наконец предоставят слово. Взглянула на часы, ойкнула, подхватилась и засобиралась, торопливо складывая свои судочки обратно в пакет, и затараторила:

– Засиделась я, Галочка. Совсем про время позабыла. Меня же Валерочка уже ждет, наверное. Я ведь ему говорила, что сама доберусь. А он заартачился. «Сюда, – говорит, – привез и обратно доставлю. Нечего вам, мама, тяжести лишний раз таскать». Он еще хотел, чтобы мы на обратном пути в мебельный заехали. Собирается сконструировать мальчишкам кровать двухъярусную, и надо модель приглядеть. Так они с Танюшкой вбили себе в голову, что обязательно нужно узнать мое мнение. Ну, ничего без меня сделать не могут, ты представляешь?

Галина Николаевна сочувственно кивнула. Вот бестолочи! Не повезло Милочке, так не повезло.

– Ну, вроде ничего не забыла, – гостья деловито оглядела помещение. – Пойду, значит, модель выбирать.

– Давай.

– Молодежь еще шкаф решила увеличить, и полки хотят какие-то. В общем, дел невпроворот.

– А что это вдруг ремонт затеяли? Вроде не собирались.

– Вот я, Галка, дура так дура. Целый день просидела, а главного не сказала. Танюха-то у меня почти на сносях.

Хозяйка от ужаса закрыла рот рукой и чуть не перекрестилась. Только этого не хватало. Еще один ребенок, когда двоих содержать не на что. И о чем только люди думают?

– В общем, – как ни в чем не бывало, продолжала стрекотать Милочка, – у нас сейчас начнется настоящий сумасшедший дом. И так не слишком спокойно было, а теперь и вовсе житья не будет. Так что, когда к тебе выберусь, и не знаю. Мальчишек, конечно, теперь в детский сад определим, но он-то тоже не круглосуточный, забирать часов в пять надо. А еще на всех приготовь, постирай, погладь. Валерочке-то сейчас еще больше ишачить придется. Но ничего, мы как-нибудь справимся. А еще знаешь что Танюша предложила? Как малышу годик исполнится, так частный детский сад откроем. Небольшой, конечно. Но деток трех-четырех возьмем. Как выживу, не знаю, но выживу обязательно. Кто им, кроме меня, плюшек на полдник испечет? Ладно, я побежала.

– Заездили тебя совсем. – Галина Николаевна крепко обняла подругу.

– Точно, – вздохнула та в ответ. – Ну, не всем же так везет, как тебе. – Милочка чмокнула именинницу в щеку и исчезла за дверью.

Хозяйка сидела на кровати, слушала, как, удаляясь по коридору, весело грохочут судочки в пакетах, и тихо плакала. Ей было очень, очень жалко… вот только она никак не могла понять, кого именно.

Неслучайная встреча

– Ну, пока! – Машка крепко обняла Тасю, быстро клюнула в щеку, громко шмыгнула носом и пошла прочь, не оглядываясь, чтобы скрыть градом бегущие слезы. Машка не любила долго прощаться.

Тася с тоской смотрела на удаляющуюся слишком прямую спину подруги. Казалось, что чем дольше она будет видеть веселые желто-красные полоски Машкиного свитера, тем дольше останется с ней. Точнее даже не обязательно с ней, а просто в этом другом мире, в который Тася успела влюбиться всего за неделю. Она разглядывала все вокруг восхищенными глазами и не уставала восторгаться пейзажем, домами и просто людьми, что-то быстро лопочущими на непонятном языке и не перестающими улыбаться.

– Смешная ты, Таська, – беззлобно подтрунивала Маша. – Ну что здесь особенного? Город как город. В Испании есть и поинтереснее, и покрасивее. Я бы поняла, если бы ты от Барселоны балдела или от Севильи в обморок падала. А тут… Ну, Аликанте и Аликанте.

– Мо-о-о-ре… – восхищенно тянула Тася, словно смакуя волшебное слово.

– Так в Барсе тоже море.

– Ну, там я еще не была.

– Так поехали. Я же предлагаю.

– Далеко, – возражала Тася.

– Да я помню, что тебя в машине тошнит. Есть же и другой транспорт. Часа четыре на поезде, и мы там.

– Не хочу. – Тасе было так хорошо, так спокойно и так счастливо впервые за долгое время, что лишними передвижениями она боялась спугнуть это прекрасное состояние.

– Я бы на твоем месте… – не отставала Машка.

– По-моему, ты на своем месте неплохо смотришься, – Тася не желала продолжать пустых споров. – Пойдем лучше на пляж.

На пляже было ветрено и пустынно, но солнечно. Большинство ресторанов закрыты – не сезон. На скамейке посередине набережной обычно сидела пожилая пара испанцев, с которыми подруги вежливо здоровались кивком головы, а те радостно махали в ответ, будто старым добрым знакомым. Машка сразу забиралась на топчан, доставала из сумки плед, укутывалась с головой и проваливалась в недолгий, но крепкий сон, каждый раз удивляясь при этом:

– Когда же я перестану спать?

– Родишь – перестанешь, – успокаивала Тася подругу.

Она помнила, что, когда была беременна, тоже все время хотела закрыть глаза. Приходила на занятия, слушала сбивчивые ответы студентов и боролась с то и дело накатывающей истомой, которая делала голову кирпичной, а веки свинцовыми. Тасе казалось, что вся аудитория видит состояние преподавателя. Становилось стыдно, она вскакивала, начинала ходить и забрасывать отвечающего каверзными вопросами, чтобы только не дать повод студентам судачить о том, что доцент вышла из строя и потеряла репутацию стервы с железным характером. Но это было давно. Теперь мирно посапывала Машка, а Тася подходила к самой кромке воды, садилась на еще прохладный песок и смотрела вдаль, не думая ни о чем и мечтая только об одном: продлить это состояние совершенного умиротворения. Но уже минут через пятнадцать с топчана раздавалось звонкое:

– Кофе!

Брели к открытой кафешке. Там, сидя за столиком, Тася вертела в руках маленькую чашку эспрессо, Маша тянула из трубочки апельсиновый сок. Обе молчали. Это только в первые сутки после Тасиного приезда они трещали, как заведенные, и все не могли наговориться. Машка жадно впитывала информацию и забрасывала Тасю бесконечными «А как там этот?», «А как там тот?». А Тася с удовольствием выкладывала все, что знала и о близких друзьях, и о приятелях, и о просто знакомых, до которых Машке не должно было быть никакого дела, но все-таки было, потому что безобидное женское любопытство верховодило всей ее сущностью. И Тася не имела ничего против его удовлетворения. Лучше рассказывать о других, чем о себе.

О себе-то и нечего. Но Машка, конечно, не из тех, кто не задает лишних вопросов. Особо в душу она не лезла, но из Тасиных осторожных ответов определенные выводы сделала, заключив, что интересной Тасину жизнь назвать никак нельзя, а только серой, скучной и бесцельной. И, естественно, принялась уговаривать жизнь эту поменять, «перестать наконец прятать голову в песок и предпринять решительный шаг». Решительным шагом Машка считала переезд под крылышко к ней и к ее мужу-испанцу, которому, в отличие от жены, по здравым размышлениям Таси, такая перспектива не могла казаться заманчивой. Машка же считала эту идею превосходной и не уставала дополнять ее все новыми и новыми красками, рисуя Тасе заманчивые перспективы. Особенно ее разбирало как раз после пляжного сна и апельсинового сока. Она громко стучала по столу пустым стаканом, призывая официанта подойти и выслушать ее новые пожелания (мороженого, пирожного, шоколадки, другого сока, домашнего пирога или всего этого вместе и сразу), при этом не сводила глаз с Таси, все еще смакующей свой эспрессо, и предлагала ей очередной «шикарный» аргумент в пользу переезда.

– Я тебе говорила, что у Энрике приятель – профессор университета?

– Какого?

– Технического, но не в том дело…

– Как раз в этом. Зачем испанскому техническому университету специалист по немецкой словесности?

– Да у него наверняка полно знакомых во всяких других подобных заведениях. А там таких специалистов, как ты, днем с огнем не сыщешь. Ты сама подумай: ты ж почти доктор наук.

– Почти, Маш, не считается.

– Очень даже считается. Тут в твоем возрасте только-только до PhD дорастают. А немецкий сейчас, между прочим, очень ценится. Технический язык, в бизнесе популярен. Ну, что я тебе рассказываю? Сама ведь знаешь.

– Это я знаю, – соглашалась Тася. – Ты лучше скажи, как я его преподавать буду?

– Как? Как в Москве, так и здесь.

– Ты думаешь? – И Тася начинала безудержно хохотать.

Машка тут же понимала свою промашку, но бросалась в новое наступление.

– Подумаешь, не знаешь испанского! Да ты его с полпинка выучишь. Ты же языковой гений. И не спорь со мной.

Тася и не спорила. Она и сама знала, что при желании смогла бы осилить любой язык. Природная склонность – что есть, то есть.

– Вот видишь! – победно торжествовала Машка.

Тася отодвигала пустую чашку и качала головой:

– Нет, Маш, чтобы начинать что-то новое, надо избавиться от всего старого. А я так не могу.

– Да что тебя там держит-то? – Это Машка спрашивала уже в сто первый раз, а Тася так же покорно отвечала одно и то же:

– Студенты, аспиранты, мама.

– Дурацкие отговорки! Студенты и аспиранты без тебя не пропадут, уж это точно. Дадут им замену, и дипломы свои они защитят прекрасно. А маму с собой возьмешь, и все дела.

– Да не поедет она! Разве ты не понимаешь? Что ей тут делать? Поговорить не с кем, русская газета – раз в неделю. И потом, дача…

– Вот про дачу ты лучше молчи. Я это ваше дачное сумасшествие никогда не понимала. Ты из-за посадок и поливов даже не могла в человеческое время приехать. Чтобы лето, чтобы жарко, чтобы, как все нормальные люди. Нет. Пляж под пледом, на ногах кроссовки и никакого купальника.

– Зато спокойно.

– Ага. А море первый раз в жизни видишь.

– В третий.

– В восемь и в тринадцать лет не считается. Ты уже в три раза больше живешь.

Машка говорила правду. В этом году им обеим должно стукнуть сорок. И если одна из них ждала ребенка и собиралась писать новую жизненную страницу, то другая не ждала уже ничего.

– Пойдем, пройдемся, – предлагала Тася.

Шли вдоль набережной к машине, смотрели на чаек и посмеивались над появившимися на пляже парочками подростков, ищущих уединения на абсолютно голом и хорошо просматриваемом пространстве. Садились в Машкин красный «Seat», и водитель, уже подпирающая руль животом, спрашивала:

– Прошвырнемся?

Тася кивала с энтузиазмом. «Прошвырнуться» означало припарковать машину в центре и пробежать по открывшимся после сиесты магазинам, заглядывая и в маленькие лавочки, и в переполненную взбесившимися от весенних скидок покупателями «Zara», и в величавый, исполненный необъяснимого достоинства «Cort Ingles»[4]. Тасе больше всего нравилось разглядывать витрины. Украшенные к Пасхе, они пестрели шоколадными яйцами в цветных обертках, зайцами самых разных размеров и форм и причудливыми фигурками непонятного назначения, которые Машка почему-то именовала старцами, хотя изображали они и детей, и мужчин среднего возраста, и даже женщин. Тасе больше всего нравились девочки в длинных керамических юбочках с накинутыми на голову мантильями и сложенными ручками на расшитом цветами переднике. Одну такую фигурку она даже купила, не удержавшись, а потом корила себя за потраченные гроши, на которые можно было приобрести что-нибудь полезное.

Если бы Тася могла, она бы так и перемещалась от витрины к витрине, не заходя внутрь магазинов, а лишь довольствуясь эстетическим наслаждением. Но Машка тащила к вешалкам и ценникам, впадая в неукротимый охотничий азарт. К Тасиному облегчению, сейчас он распространялся в основном на товары для беременных и новорожденных, но иногда Машка все же вспоминала о подруге и загоняла ее в примерочную, таская туда груды одежды и заставляя мерить каждую вещь и непременно в разных вариантах. Под таким давлением Тасе пришлось согласиться на джинсы и пару футболок, но от всего остального она решительно отказывалась.

– Зачем мне это дурацкое платье?

– Оно не дурацкое, оно красивое. Посмотри, как фигуру подчеркивает!

– Мои тощие кости?

– Твою изящную худобу. Красивое платье, – настаивала Маша.

– А хоть бы и красивое, куда мне ходить в нем?

– Было бы платье, остальное приложится.

– Нет. Я так не могу. Понадобится – куплю платье, а так нет. Давай лучше кофты посмотрим теплые, для мамы.

Машка с готовностью тащила ворох кофт, расхваливая каждую:

– Ты только глянь: чистый кашемир. А рисунок какой!

– Какой?

– Геометрический! Это же писк моды.

– Да? Боюсь, писка мама не переживет.

– Ладно. Тогда эту. Ангора… с чем, с чем, с чем? – Машка искала этикетку и вчитывалась в надпись. – Ага, с верблюжьей шерстью. Ну, этак и зимовать на вашей даче можно. Не кофта, а печка.

– Правда? – загоралась Тася, хватала кофту: – Дай посмотреть! – Сама проверяла этикету, видела цену и отбрасывала кофту, будто могла обжечься: – Нет, ты знаешь, мне как-то не очень.

– «Не очень?!» С ума сошла, что ли? Да это всем кофтам кофта.

– Да нет, Маш, – Тася начинала шептать, будто кто-то из окружающих мог понять русскую речь, – кофта хорошая, дорогая только.

– Для такого состава нормальная, – пожимала плечами Машка.

– Не знаю, как для состава, а для меня… – Тася разводила руками.

– Вот! – победоносно объявляла подруга. – О чем я и говорю! Переезжать тебе надо! Ну, что у тебя там за жизнь, если ты даже кофту приличную купить не можешь ни матери, ни себе. А у нас преподаватели в отдельных домах живут и на машинах ездят, а не в хрущевках без лифта и мусоропровода. И вместо дачи, кстати, квартиры на море имеют. И нечего говорить про шашлык и грядки. Мясо тут тоже вкусное, а овощи в магазинах продаются. «Посев, полив», – передразнила она Тасю, – просто летом цены на авиабилеты вырастают, вот ты и приехала сейчас. И не ври мне про дачу!

Тася и не собиралась. Она не любила ссориться. Возвращала одежду изумленной продавщице, которая не привыкла к русским, уходящим без покупок, и просила:

– Пойдем домой.

– Пойдем, – соглашалась Машка с почти презрительной интонацией и добавляла сокрушенно: – С тобой каши не сваришь.

Про кашу Тася не знала, а вот паэлью с ней можно было приготовить просто восхитительную. Даже Энрике признал в русской гостье достойную ученицу и говорил жене: Тасина паэлья ничем не отличается от той, что готовят испанцы. Машка только хихикала, ничуть не обижаясь. Она терпеть не могла готовить и только советовала мужу:

– Пользуйся моментом, пока она здесь, – намекая на то, что после Тасиного отъезда ему снова придется надеть хозяйский фартук. Однажды Маша даже предложила в шутку: – Слушай, подруга, я тебе работу нашла, пока язык учить будешь.

– Где?

– Да недалеко. На кухне моей. И заплачу хорошо. Уж побольше, чем тебя в родном университете балуют.

– Юмористка, ты Маш!

– Ну, шутки шутками, а я бы на твоем месте подумала.

– Подумаю, – пообещала Тася, раскладывая по тарелкам дивно пахнущую горячую тортилью.

По вечерам сидели на балконе с бутылкой вина. Тася привезла из Москвы домино, и теперь научившийся играть Энрике требовал ежевечерних партий. Машка следила за их баталиями и что-то нежно лопотала по-испански, а муж улыбался и гладил ее по большому животу. Проиграв несколько туров, он обычно извинялся и на плохом русском желал спокойной ночи. Машка оставалась сидеть, но Тася не могла не чувствовать исходящее от подруги беспокойство: та начинала ерзать, предлагать какие-то мало занимательные темы для разговора или отвечать невпопад на вполне обычные замечания. Тогда Тася с улыбкой предлагала:

– Иди спать.

– А ты не обидишься? – смущалась Машка от неумения скрыть свое желание отправиться к мужу.

– Нет. – Тася и сама с нетерпением ждала момента, когда сможет остаться одна, открыть чемодан и в очередной раз насладиться видом приобретенных сокровищ. Их было не так много, всего пять: три учебника и два диска. Если бы Машка вышла замуж за немца, то в отношении пособий Тасе повезло бы больше. Из Германии она наверняка вернулась бы с полным чемоданом материалов, но и найденное в Испании очень и очень впечатляло: великолепный сборник упражнений ко всем грамматическим темам, биографии известных немецких писателей, композиторов, художников и других замечательных личностей, книга с заданиями для работы в Интернете и диски по истории и архитектуре целых десяти крупных городов Германии. На самом деле Тасе ужасно хотелось посмотреть их немедленно, но включать ночью проигрыватель в гостиной было неудобно: она боялась потревожить хозяев, а днем не хотелось отнимать время от общения с подругой. В общем, лежавшие в чемодане трофеи были тем неоспоримым плюсом, который делал близившийся день возвращения в Москву не таким горьким.

Но все же этот день наступил. И как Машка ни уговаривала задержаться, Тася не могла: мама, дача, работа, студенты, обязательства… Тася была человеком ответственным. Машка взяла с нее клятвенное обещание приехать через год. Тася пообещала: не расстраивать же подругу, да еще когда та на сносях? Хотя сама понимала: обещание вряд ли выполнимое. Маму мучила катаракта, и надо было копить деньги на операцию, на даче нужно поставить новый парник (у старого уже начали трескаться стекла), квартплата растет, зарплата падает, и хотя в следующем учебном году Тася предполагала и набрать больше учеников, и защитить, наконец, докторскую, что обещало некоторую прибавку к жалованью, рассчитывать на очередную поездку в Испанию она, как ни хотела, не могла. Поэтому теперь, провожая взглядом полосатую Машкину спину и утиную походку, Тася прощалась надолго. Ей тоже хотелось плакать, но слез не было. То ли она менее сентиментальна, то ли просто не беременна, то ли подсознание согревала мысль об уже отправленных в багаж книгах и дисках.

А поплакать, возможно, и стоило. Машка была вторым после мамы самым близким Тасе человеком. Они родились и росли в одном подъезде. Машкины родители если не дружили, то поддерживали приятельские отношения с Тасиной мамой, которая растила дочку одна, а к самой Тасе относились, как к родной. И Тася платила им тем же, и когда несколько лет назад они ушли один за другим, искренне горевала и рыдала вместе с подругой. Они все делали вместе: играли, гуляли, учились сначала в одном классе, потом в одном институте. Только группы были разные: Тася выбрала немецкий язык, а Машка по фамилии Циммерман заявила, что «скорее сдохнет, чем станет учить язык проклятых фашистов». Тася спорила, доказывала, что немецкий – это язык Гете и Шиллера, но в Машке звучал голос родственников, замученных в концлагерях, и она предпочла испанскую группу.

Время показало, что она не ошиблась. Сначала ее взяли на перспективную работу в «Росатом», потом «товарищи» из Венесуэлы решили открыть в Москве ресторан и позвали ее управляющей. Авантюристка Машка согласилась и вытянула очередной счастливый билет. Поставив на ноги один ресторан, она принялась за другой, в котором шеф-поваром работал ее будущий муж. С его кулинарными способностями и ее организаторскими они быстро пришли к выводу: необходимо срочного переехать на родину Энрике, чтобы попробовать собственные силы на поприще ресторанного бизнеса. Проба оказалась успешной. Их ресторан в Аликанте процветал, а завтрашний день сулил одни лишь радости жизни.

Тася же вместо карьеры переводчика сразу выбрала науку. Хотелось делать открытия и выдвигать теории, а не спорить о контрактах и сделках. Она не была ни синим чулком, ни книжным червем, но все же монографии и статьи предпочитала любой развлекательной литературе. Тася не имела ничего против сильного пола, просто не встречались достойные кандидаты. Был, правда, один молодой человек в институте, который казался интересным. Возможно, она даже была в него влюблена. Но дальше девичьих грез дело тогда не пошло. На этого юношу – симпатичного, умного, красноречивого – заглядывались многие, не исключая первую красавицу курса, которая и сказала Тасе прямым текстом:

– Подойдешь – убью!

Тася не то чтобы испугалась, но подходить не стала. А когда подошел он и пригласил в кино, от неожиданности отказалась. Второго приглашения так и не дождалась. Наверное, он не привык к отказам, а может быть, считал излишним докучать обычной девушке, когда к его ногам готовы пасть мадонны. В общем, та история закончилась, так и не начавшись. Хотя современные психологи не торопились бы ставить в ней жирную точку, если бы узнали, что всех новых знакомых мужского пола Тася продолжала сравнивать с тем молодым человеком. Сама Тася ничего сверхъестественного в этом не видела. Просто хотелось снова ощутить уже почти забытое чувство влюбленности, что заставляет сердце биться быстрее. А еще очень хотелось снова встретить идеального мужчину: чтобы и умный, и симпатичный, и добрый, и щедрый, и с чувством юмора, но, как известно, с возрастом характеры у всех портятся, а претензии растут.

И Тася не была исключением. Пять лет назад она решила не ждать больше суженого и завести ребенка просто для себя и для мамы, которая мечтала стать бабушкой. Но не сложилось: малыш умер, прожив в Тасе всего шесть месяцев вместо девяти. Пройти этот путь снова она так и не решилась: боялась новых страданий, берегла себя. Хотя теперь, глядя вслед Машкиной утиной походке, чувствовала, как внутри зашевелилось, защекотало, зашептало тихонько обнадеживающее «А может быть…»

Машкин свитер исчез из поля зрения, и Тася отправилась на паспортный контроль.

– Ничего не бойся! – напутствовала ее еще десять минут назад подруга. – Все, как в Москве, только в обратном порядке: сначала личный досмотр (обувь, ремни, часы и браслеты – долой), а уж потом погранцы. Ну, и напоследок рай для туриста под названьем duty free. Не будь скрягой, купи маме турон[5].

– Куплю, – ответила Тася. – И турон куплю, и хамон[6].

Преодолев все контроли, она отправилась выполнять обещание. Приобрела несколько упаковок и того, и другого, села у выхода на посадку, достала из сумочки сборник новелл Томаса Манна и углубилась в чтение. Она успела прочитать только две, когда объявили посадку, и перед стойкой сразу же выстроилась небольшая очередь. Тася скользнула взглядом по пассажирам и почувствовала, как к лицу прилила краска. Где-то в середине очереди стоял он. Даже спустя столько лет она без труда узнала тот самый профиль, что не давал спокойно спать. Взглянула еще раз. Да, точно он.

Более неудачного места и времени для случайной встречи нельзя и придумать. Конечно, Тася не относилась к женщинам, легко разгуливающим по аэропортам в спортивных костюмах, но туфли на каблуках и короткую юбку в поездку как-то надеть не подумала. Правда, даже если бы и подумала, все равно не надела бы. У нее их не было. То есть туфли, конечно, имелись. Но не на каблуках. Ну, может, и на каблуках, только на совсем малюсеньких, потому что Тася была не только худая, но и высокая, и роста своего немного стеснялась. Юбки она носила, но не короткие. На работе не позволял щеголять голыми коленками статус, а в других местах – сами коленки, которые Тася считала слишком острыми, а потому некрасивыми. Но сейчас она жалела, что не согласилась на Машкины уговоры и не купила себе платье. Оно было вполне подходящим: средней длины, повседневное, но элегантное, – в таком не стыдно предстать и перед английской королевой, не то что перед давним знакомым.

Хотя и платье ее, наверное, не спасло бы. Ну что дает приличная одежда, если на лице и на голове бардак? Нет, Тася не считала себя уродом. Выглядела она вполне прилично и даже моложе своих лет, но косметикой пользовалась редко, поэтому отдавала себе отчет в том, что на ее уже совсем не юном лице вряд ли кто-то станет задерживать пристальное внимание. Сооружением из волос красивых локонов она тоже не занималась, да и нет у нее необходимого ресурса для создания привлекательной гривы: волосы тонкие и слабые. И хотя она пыталась использовать какие-то средства, делала питательные маски и все время что-то втирала в кожу головы, достаточного эффекта не наступало. Если Тася с проблемой не справлялась, она предпочитала о ней забывать. А лучший способ забыть о своих волосах – убрать их в хвост, создав видимость прически. Это она и делала и обычно, и всегда, и сегодня.

И сейчас со своим худеньким хвостиком на затылке, с отсутствием помады на губах или хотя бы в сумочке, обутая в стоптанные, но очень удобные кроссовки, одетая в простую майку и джинсы, она с ужасом смотрела на знакомого человека и лихорадочно строила планы, как избежать неминуемой встречи. «Сейчас всех пропустить, сесть в следующий автобус, а в самолете продвигаться к своему месту, прикрыв лицо. Да, так и сделаю». Тася поспешно закрылась книжкой и стала исподтишка наблюдать за садившимися в автобус людьми. Она думала о том, почему случайные встречи всегда происходят в самый неподходящий момент.

Можно несколько лет не встречать симпатичного соседа и столкнуться с ним именно в то мгновение, когда спешишь к зубному, а твое лицо украшает огромный флюс. Или можно долгое время не вспоминать о неприятном человеке, а потом вдруг неожиданно вспомнить и непременно подумать о том, насколько не хочется его встретить. Подумал? Значит, встретишь обязательно. И, конечно же, именно в тот момент, когда будешь выглядеть самым неприглядным образом. Да что рассуждать о случайных столкновениях, если даже после организованных встреч люди не могут скрыть разочарования. Сколько раз Тася ловила себя на мысли о том, что расфуфыренные девчонки-одноклассницы давно уже смахивают на старых теток, мальчишки становятся потрепанными и плешивыми, и каждый очередной вечер встречи доставляет все больше огорчений, напоминая каждому о возрасте.

Тася вздохнула и направилась к подошедшему автобусу. Вся прелесть Испании неожиданно исчезла, хотелось поскорее оказаться в собственной квартире рядом с мамой, где никто не станет ее рассматривать и составлять о ней мнения. Но предстояло еще преодолеть полосу препятствий из прохода по самолету. Кивнув стюардессам, Тася загородила глаза кистью руки и быстро пошла вперед, мысленно отсчитывая ряды кресел: «Одиннадцать, пятнадцать, семнадцать. Вот и мое – девятнадцатое. Слава богу! Теперь сесть и не вставать до самой Москвы. С туалетом, правда, может выйти осечка, но будем надеяться, что он не понадобится». Она плюхнулась в кресло, выдохнув с облегчением, и тут же услышала рядом радостное:

– Анастасия? – Знакомый профиль сидел в соседнем кресле, только теперь прямо на Тасю смотрел незабываемый фас.

«Лучше не придумаешь! Сказать «Вы ошиблись»? Ну, это уже ни в какие ворота не лезет». Тася рассердилась на себя за беспомощность и не слишком вежливо буркнула:

– Привет. Егор, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– Здорово, слушай, такая встреча.

«И что он нашел хорошего?»

– А ты совсем не изменилась!

«Льстец!»

– Да… ты тоже выглядишь молодцом. – «А вот это чистая правда. Как должен выглядеть симпатичный двадцатилетний мальчик в возрасте сорока лет? Исключительно интересным мужчиной, и никак иначе». Именно такой мужчина сейчас и сидел рядом с Тасей, не сводя с нее восторженных глаз и забрасывая вопросами:

– Ты где? Как? Я слышал, осталась в институте, не жалеешь? А на какой кафедре? А вообще, как дела?

«Господи, что еще ты обо мне слышал? Старая дева без семьи и детей, с мамой и дачей (и та и другая – старые развалины)?»

– Нормальные дела, как у всех, – уклончиво ответила Тася, неопределенно пожав плечами.

Самолет тем временем вырулил на взлетную полосу и включил двигатели на полную мощь. Заревели турбины, и Тася вжалась в кресло, закусив нижнюю губу.

– Боишься летать? – Егор протянул ей леденец. – Бери. Успокаивает.

– Ничего я не боюсь! – огрызнулась Тася, но конфету взяла. – Мне летать – не привыкать, – непонятно зачем соврала она.

– Правда? Я вот тоже летаю часто, но к моменту разгона все равно никак привыкнуть не могу. Самолет бежит, а у меня перед глазами вся жизнь прокручивается.

– Да? – Тася невольно заинтересовалась. Именно эти ощущения испытала она неделю назад, когда первый раз в жизни оказалась пассажиром самолета. Ей бы радоваться, что она наконец вступила в ряды воздушных путешественников, а хотелось вскочить и выбежать из салона. Она на поезде-то ездила всего два раза в жизни на море, а на самолете летать не доводилось (некуда было и незачем). Это Машка рассекала по свету быстрокрылым стрижом и не понимала отговорок и страхов подруги, поэтому и обернулась водой, и принялась точить камень Тасиного упрямства, и добилась-таки своего. Тася села в самолет, но вместо того, чтобы предвкушать счастливую встречу с подругой, представляла картинки из прошлого, видела себя и Машку маленькими, юными, молодыми и отчаянно боялась того, что больше они не увидятся никогда. Потом, когда самолет набрал высоту и страхи отступили, она списала свою панику на синдром первого раза, а теперь с удивлением услышала, что и бывалые «летчики» страдают подобными приступами.

– Слушай, – Егор явно решил разговорами заставить видения исчезнуть, – а в Испанию тебя каким ветром занесло? Ты вроде немецкий учила.

– По работе. Здесь выставка была. – «Ну вот, опять вранье. А что еще мне сказать? Объявить о Машкином счастье? Чтобы потом рассказывать о своей скучной жизни? И как он отреагирует? Пожалеет? Посочувствует? Порадуется, что не ввязался тогда в отношения с неудачницей? Нет уж! Дудки! Пусть лучше пожалеет о том, что оказался бесхарактерным и не стал добиваться такой шикарной женщины». Тася почему-то совершенно забыла о переживаниях по поводу простой одежды и отсутствия косметики. Откуда-то взялись уверенность и решимость пустить пыль в глаза и выдать желаемое за действительное, поэтому она и продолжила вдохновенно сочинять: – Меня от компании послали, как ведущего специалиста.

– Так ты ушла из института?

– Ушла? Скажешь тоже! Кто ж меня отпустит? Там мои лекции – хит сезона который год подряд. Но ведь одними лекциями только на хлеб заработать можно, а на масло уже не хватает, так что приходится крутиться. – Тася говорила и видела Машку с ее настойчивым возмущением: «И что ты вцепилась в свой институт? Нет, удобная, конечно, работа два-три дня в неделю, но и оплата ведь соответствующая. Тась, ну, не хочешь ты уезжать из России, бог с тобой, но от института-то оторвись, оглянись вокруг! Ну, хочешь, я позвоню, поговорю – тебя с радостью возьмут на подработки. Не хочешь в фирму, давай по посольствам пошерстим, по представительствам». Тася и эту Машкину горячность пропускала мимо ушей. У нее были другие задачи. Она никак не могла объяснить подруге, что пахота на нескольких работах никак не вяжется с вдумчивым научным исследованием, посещением библиотек и поисками доказательств новой теории возникновения ряда фразеологизмов в немецком языке. По Машкиному мнению, все эти «научные бредни» – всего лишь витание в облаках, а «современная женщина обязана идти в ногу со временем и крепко стоять на ногах». И Тасе вдруг так отчаянно захотелось, чтобы хоть кто-то поверил в то, что под ее ногами твердая почва, что она продолжала как ни в чем не бывало наматывать клубок лжи: – Я подрабатываю в крупной компании. Переговоры, контракты, сделки, выставки вот, – она снисходительно улыбнулась собеседнику, приглашая его проявить понимание. Егор заметно оживился:

– Что ж я сразу не сообразил! Ты на какой выставке была?

– Э-э-э… – Тася слышала о неделях моды, регулярно вытаскивала из почтового ящика приглашения на выставку меха, видела рекламу автомобильных салонов, но все остальные профессиональные выставки были ей незнакомы. В голове вертелись слова «книжная ярмарка», но Тася строго-настрого запретила им слетать с языка.

– Я просто сам только что из Валенсии, летал на FIM[7]. Столько нового, удивительно просто, на что способно человеческое воображение. Так ты тоже оттуда?

– Нет, – Тася на секунду задумалась над смыслом незнакомой аббревиатуры, – я из другого места.

– Да? Из какого?

«Черт! Вот уж действительно ложь до добра не доведет».

– Из не такого интересного, как твое, – придумала она хороший ответ и попала в точку.

– Да, ты знаешь, мебель – это действительно интересно.

«Значит, мебель. Это хорошо. По крайней мере, стул от дивана я отличить смогу. Значит, светская беседа может продолжаться».

Егор между тем продолжал говорить:

– Я уже лет десять раза три в год на подобных выставках бываю и никогда не возвращаюсь разочарованным. Конкуренция в этом бизнесе очень высокая. Отсюда и прогресс, и постоянные инновации. Вот смотри, что я тебе покажу, – он вытащил из-под впереди стоящего кресла сумку для ноутбука, а из нее – ворох буклетов, и протянул один Тасе. – Как ты думаешь, что это?

Тася повертела в руках картинку с изображением чего-то круглого, белого и довольно большого.

– Кровать? – предположила она, поскольку ничего другого более или менее подходящего в голову не лезло.

Егор расхохотался:

– Мне такое покажи, я бы тоже так подумал, но не все так просто. Для кровати конструкция маловата, ты не находишь?

Тася почувствовала, что краснеет.

– Переверни буклет и посмотри на изделие в разрезе.

Тася выполнила задание и почувствовала, как от удивления открывается рот: белая часть «кровати» была откинута, а внутри красовались полочки и стеллажи, сплошь уставленные обувью.

– Обалдеть! – выдохнула она.

– Я тоже так думаю. Это многофункциональный стол.

– Стол?

– Ну да. Хочешь – журнальный, хочешь – обеденный. Высота регулируется, и внутреннее устройство тоже. Хочешь – одежду храни, хочешь – обувь, хочешь – книги или фотоальбомы. В общем, полет фантазии приветствуется. Один только минус.

– Какой?

– Квартира для такой штуковины нужна большая, а лучше – целый дом. Но через пару лет, как только свое жилище до ума доведу, обязательно обзаведусь таким столиком. Хотя не удивлюсь, если за это время еще что-нибудь похлеще придумают.

– Да, – Тася все еще вертела в руках буклет. – Занятная вещица.

– Нравится? Если хочешь, я могу послать запрос на фабрику и договориться о поставке.

– Спасибо.

– Спасибо «да» или спасибо «нет»? – Он смотрел на Тасю без всякого ехидства, улыбался искренне, с одобрением любого ее решения.

– Спасибо, у меня уже есть гардеробная.

– Правда? Какая?

«Черт! Черт! Черт!»

– Э-э-э… раздвижная.

– Раздвижная?

У Таси перед глазами плясали деревянные ящики, как у героини старой хорошей голливудской комедии, которая пригласила на свою шикарную яхту плотника сделать шкаф для обуви, а потом потеряла память, и ее единственным видением из прошлого остались двигающиеся шкафы[8].

– Ну, знаешь, кнопочки нажимаешь – ящики двигаются, полки выезжают. В общем, удобно.

– Понятно. Так ты чем занимаешься?

Скудный запас бранных слов в Тасином лексиконе иссяк.

– Я читаю лекции…

– Это я понял. А выставка-то какая была?

– Атомной промышленности, – брякнула Тася первое, что пришло в голову, вспомнив о Машке и о ее работе в «Росатоме».

– Чего? – В и без того внимательных глазах Егора уважение заплескалось с удвоенной силой. Тасе даже показалось, что теперь в его взгляде появилось поклонение и даже щепотка безотчетного страха.

– Атомной промышленности, – повторила она уже гораздо увереннее и увидела, как на нее с опаской покосилась соседка через проход.

– Я и не предполагал, что в Испании проводятся такие выставки. Я думал, кроме строительства и сельского хозяйства испанцам ни до чего нет дела.

– Ну, знаешь ли, до собственной стратегической безопасности, полагаю, есть дело большинству государств, – заявила Тася со знанием дела.

– Конечно, ты права. Просто так неожиданно. А что экспонируют в подобных салонах?

Тася напрягла память, пытаясь воспроизвести в ней хоть какие-то Машкины рассказы, но напрасно. Она никогда не интересовалась деталями работы подруги, а та особо и не распространялась. Все-таки контракты на вооружение – секретная вещь, а владеть государственными тайнами Тасе было совершенно ни к чему. Пришлось опять выкручиваться на ходу:

– Оружие, достижения всякие, модели, макеты, ну и настоящие машины.

– И ты во всем этом разбираешься?

– Ну, не во всем, – Тася скромно опустила глаза и выдавила чуть слышно: – Но во многом.

– Какая ты молодец!

– Но знаешь, если честно, я собираюсь оттуда уходить, – придумала она причину прекращения разговоров об атомной промышленности и вооружении. – Все-таки все эти проблемы – совершенно не женское дело.

– Согласен. А куда пойдешь?

– Ой, я еще не решила. – «Наконец-то хотя бы полуправда».

– Знаешь, у меня ведь несколько магазинов в Москве. Я мебель вожу и сантехнику, но из Италии, так что тебе никак не могу быть интересен…

Тася отметила, что он сказал именно так: не она ему не нужна с ее немецким, а он ей не может быть интересен.

– …но у меня полно знакомых в этой сфере. Наверняка есть достойные тебя предложения с немецким. Все-таки дизайн – более спокойная отрасль, чем атомная энергетика.

– Согласна.

– Так что, поспрашивать знакомых?

– Можно… Хотя, ты знаешь, на самом деле у меня уже есть деловое предложение, которое я сейчас обдумываю.

– Секретное?

– Да нет. Коллеги из вооружения – немцы – затеяли открыть в Москве пивной ресторан: рулька, колбаски, ребрышки. В общем, зовут туда на хорошую должность. – «Спасибо тебе, Машка, за твой бесценный опыт».

– Интересная смена деятельности.

– Думаешь, соглашаться?

– Не знаю. С лекциями по языкознанию, конечно, не вяжется.

«Это я и сама знаю, спасибо».

– Мясо или рыба? – прозвучал над ними услужливый голос стюардессы.

– А рульки у вас нет или ребрышек? – поинтересовался Егор с чрезвычайно серьезным видом. Стюардесса взглянула на него, как на шизофреника, даже не улыбнувшись, и сердито ответила:

– Нет.

– Ну, раз так, мне только кофе.

– А вам? – Теперь девушка смотрела на Тасю сердитым взглядом, словно та была виновата в привередливости своего соседа.

– Спасибо, я не голодна.

И телега с едой поехала дальше.

– Но, с другой стороны, талантливый человек талантлив во всем, – продолжил Егор разговор, а Тасе не сразу удалось ухватить упущенную нить:

– Что? Ты о чем?

– О том, что ты справишься с рестораном.

«Интересно, откуда такая уверенность? А, ну да, я же разбираюсь в оружии, в машинах, в атомной промышленности. Тушеной капусте меня точно не одолеть».

– А где ресторан будет?

– Где-то в центре, пока не решили точно.

– Место – определяющий фактор проходимости. Вот у меня в двух магазинах аншлаг, а от третьего одни убытки, подумываю о закрытии.

– А как ты вообще их открыл?

Насколько Тася помнила, Егор получил такой же диплом, как она, с той только разницей, что именовался преподавателем итальянского языка, а не испанского.

– Ну, второе образование экономическое, и МВА я окончил, но, если честно, первоначальным капиталом тесть снабдил, так что хвастаться особо нечем.

– Правильно распорядиться деньгами тоже надо уметь, – Тася ответила механически, думая о другом.

– Ну, спасибо, успокоила. Всегда знал, Настюша, что ты хороший человек.

Тася поняла, что сейчас ее щеки станут пунцовыми, и быстро вскочила с кресла, торопливо сказав:

– Я сейчас.

В туалете долго брызгала холодной водой на лицо, размышляя над устройством мира. Кому-то, как Машке, надо было рыть землю носом, чтобы добиться успеха, кому-то, как Егору, повезло с удачной женитьбой, а кто-то, как Тася, ни землю рыть не умел, ни на грабли везения никак наступить не мог. Тася не испытывала зависти, она была из тех, кто считал, что каждому свое, но все-таки маленький червячок в подсознании начал терзать ее вопросом, отчего же это самое «свое» у каждого такое разное. Одним – дом в Испании, собственный ресторан и солнце триста дней в году, другим – салоны мебели, выставки, контракты, богатый тесть, красавица-жена и наверняка несколько чудесных ребятишек. Если средства позволяют, отчего не завести детский сад? Ну, а третьим – архивы, бумаги, старенькая мама, еще более старенькая квартира, дача без удобств и мертворожденные дети. И где справедливость бытия? Раздались нервный стук в дверь и громкий голос стюардессы:

– Девушка, с вами все в порядке?

Тася поспешно выскочила из укрытия. Не хватало еще, чтобы Егор услышал этот окрик и бросился к ней на помощь. К счастью, обошлось. Мужчина сидел на своем месте, углубившись в чтение. Тася бросила украдкой взгляд на обложку – Сесилия Ахерн. Брови немедленно поползли вверх от изумления. Нет, романы этой ирландской писательницы Тася ни в коем случае макулатурой не считала. В них был и стиль, и глубина мысли, но то, что мужчина может читать такие книги, не просто поражало, а повергало в шок. Даже тактичная Тася не смогла удержаться от вопроса:

– Интересно?

– Не очень, – Егор вздохнул и закрыл роман с видимым облегчением, явно обрадовавшись возвращению соседки и возможности продолжить разговор.

– Зачем же читаешь? – Эта тема показалась Тасе абсолютно безопасной. Уж в чем в чем, а в литературе она дока.

– Дочка увлеклась в последнее время. А я должен быть в курсе, что за литературу она читает.

Тася ощутила болезненный укол зависти к девочке, у которой такой замечательный папа. У самой Таси не было никакого. И еще она почувствовала легкую гордость за себя, точнее, за свою проницательность. Не зря Егор так ей понравился много лет назад. Вот обнаружилось и еще одно достоинство, о котором она и предполагать не могла. Он – отличный отец. В общем, Тасе не в чем себя укорить. Она умела выбирать достойных мужчин. Жаль только, они так редко встречались на ее пути. К тому же оказывались женатыми, а еще и с дочками, читающими Сесилию Ахерн.

– И что скажешь? – Тася решила не отходить от безопасной книжной темы.

– Ну, предосудительного тут я ничего не нашел. Сплошная любовь-морковь, конечно, но, с другой стороны, чем еще должна зачитываться четырнадцатилетняя девочка?

«Ого. Такая большая!»

– Девочкам в любом возрасте нравятся романтические истории, – сказала Тася. Теперь разговор начал доставлять ей удовольствие. Конечно, слышать о семейном счастье Егора не так уж и приятно, но возможность наконец не врать, а спокойно выражать собственные мысли, покрывала все неприятности.

– Наверное, ты права, но я предпочитаю старые добрые сказки.

– До сих пор читаешь сказки?

– Сыну.

«Ну вот, еще и сын объявился. Просто здорово. А с женой он, наверное, изучает книгу о вкусной и здоровой пище».

– Большой сын?

– Семь. В сентябре в школу пойдет. А у тебя есть дети?

– Нет. – Тася помрачнела лишь на секунду, потом заставила себя улыбнуться со всей беспечностью, на какую была способна, и добавила: – Пока нет.

Егор молчал. Больше ничего не спрашивал: умен был и тактичен. Тася снова почувствовала порыв необъяснимой гордости. Наконец он спросил, как бы между прочим:

– А муж есть?

«Ну вот, приехали!»

Признаться в отсутствии мужа было выше Тасиных душевных сил.

– Почти. Скоро свадьба.

– Да? Поздравляю. – Поздравления почему-то звучали безрадостно. – И кто счастливчик?

– Так, один немец.

– Атомщик?

– Нет, повар. – Схема Машкиной жизни продолжала выручать. – Будет шеф-поваром в будущем ресторане, а потом мы, наверное, махнем в Германию и откроем там что-нибудь приличное из русской кухни.

– Отличный план. – Настроение Егора изменилось. Казалось, он потерял интерес к разговору, а Тася не настаивала на продолжении. Ее тошнило от собственного вранья.

Остаток пути они почти не разговаривали. Перекинулись парой фраз об общих знакомых, обсудили погоду и финансовый кризис, посмеялись над политической ситуацией в России, все больше напоминающей далекую юность с пионерскими галстуками и комсомольскими значками, и уткнулись каждый в свою книгу. Егор пытался не уснуть над романом Ахерн, Тася просто перелистывала страницы Манна, мечтая лишь об одном: выйти быстрее из самолета и исчезнуть из поля зрения однокурсника на следующие пятнадцать лет. По крайней мере, к тому времени он уже позабудет все, что Тася сейчас насочиняла. А нет? Так всегда можно выпутаться: вернуться в институт, с мужем развестись, детей не родить.

Из самолета Тася вышла, почти полностью успокоившись. Еще минут пятнадцать, и они окончательно расстанутся, а встреча с попутчиком останется лишь воспоминанием. И, кстати, воспоминанием приятным. Ведь именно в этом разговоре желаемое неожиданно стало действительным.

Егор помог Тасе снять с транспортера чемодан, крякнул, удивившись весу:

– Тяжелый.

– Там книги. – «Еще подумает, что шмотки. И с чего это мне так важно, о чем он подумает? Не все ли равно?» – Ну, пока.

Тася протянула руку, изобразив доброжелательную улыбку, хотя ей совсем не хотелось смеяться. Кто-то противный, поселившийся внутри зудел в самую душу: «Он сейчас уйдет, и, возможно, ты его никогда не увидишь».

А Тася не желала поддаваться этому внутреннему голосу, и огрызалась, и спорила с ним: «Ну и пусть уходит. Я прекрасно обходилась без него все эти годы». – «А все-таки тебе жаль расставаться».

– «При чем тут жалость?! У него жена и двое детей!» – «А ты ему нравилась еще в институте, и сейчас он, кажется, очень даже не прочь…»

Тася все еще стояла с протянутой рукой и натужной улыбкой.

– Тебя подвезти? – Егор все еще держал ручку ее чемодана.

«Соглашайся! Немедленно, соглашайся!» – завопило вредное существо. «Вот еще! – отбрила его Тася. – Зачем мне еще час мучений и дурацкого вранья?» – «А не надо было начинать».

Новых укоров совести Тася слышать не хотела и ответила на приглашение вежливо, но твердо:

– Спасибо, нет.

– Почему? Мне будет приятно, – Егор улыбался так обезоруживающе, а проклятое существо так неистово подначивало согласиться, что Тася почувствовала: без веского повода она просто не сможет побороть себя и найти причину для отказа. Она огляделась по сторонам, будто надеясь на чью-то буквально потустороннюю помощь, и неожиданно нашлась:

– А меня встречают.

– Встречают?

– Да. – Тася посмотрела наверх, где за стеклом второго этажа нового терминала «Шереметьево» были видны встречающие, уверенно показала на симпатичного блондина с шикарным букетом, помахала ему рукой и на голубом глазу заявила:

– Это мой Ханс. Я его просила не приезжать, но… Что тут сделаешь? Любовь. – Она выразительно пожала плечами. – Ой, прости. Раз он приехал, то мне надо привести себя в порядок. Давай тут попрощаемся, ладно?

– Ладно. – Егор не скрывал расстройства, но аргументов против немца с цветами у него не нашлось.

Они пожали друг другу руки, и Тася отправилась «пудрить носик».

Егор поднялся на лифте к переходу, ведущему на парковку. Прежде чем пройти к машине, он в последний раз обернулся, пытаясь высмотреть Тасю в толпе людей, но не увидел. Должно быть, она все еще прихорашивалась для своего жениха. Зато жених стоял на прежнем месте и чуть не подпрыгивал от нетерпения. Егор почувствовал нечто похожее на зависть к этому незнакомому человеку. «Что ж, сам виноват, – сказал он себе. – Надо было брать быка за рога еще в институте, добиваться, а не довольствоваться сухим отказом. А теперь поезд ушел. Теперь у нее иностранный бойфренд, почти в кармане собственный ресторан, и, конечно, ей нет никакого дела до старого однокурсника с его скучными мебельными магазинами и двумя детьми. Иди давай, – подогнал себя Егор, – тебя ждут дети».

То, что детям нужна мать, ему говорили давно. Он и сам это понимал. В конце концов, после смерти жены прошло уже три года, и жизнь продолжается. Но он хотел найти не просто мать, а хорошую мать. А такие не попадались. Встречались все больше те, что метили в жены. Таких он чувствовал сразу: охотничий блеск в глазах, разговоры о коллекциях и тенденциях, претензия на окультуренность, которая читалась во внешнем облике, а во внутреннем зияла пустота. А еще Егору хотелось, чтобы екнуло сердце. Он сам над собой посмеивался: «Старый болван! Сорок лет, а хочешь эмоций, как в двадцать». Посмеивался, а хотеть продолжал. И дождался. А толку? Сердце екнуло, а отклика нет: немец, ресторан и совершенно другая дорога, никак с его – Егора – дорогой не пересекающаяся.

Мужчина наконец дошел до машины. Новый внедорожник «Ауди» приветственно мигнул фарами, завелся с пол-оборота и покатил хозяина домой.

Тася из-за пряток в туалете опоздала на аэроэкспресс, следующий ждать не захотела и долго тряслась в душном автобусе до метро. Домой еле доползла, совершенно измученная, и на мамину тираду: «Ну, где ты ходишь?! Машутка уже обзвонилась, как ты добралась?» – еле-еле пробормотала:

– Извини, я забыла мобильный включить.

– Ладно, давай-ка быстренько в душ и рассказывай.

В ванной Тася тщательно вымывала из себя и грязь путешествия, и усталость, и отвратительное вранье, которое все не давало покоя и не позволяло почему-то даже взглянуть на себя в зеркало. В конце концов набралась мужества и решительно сказала себе: «Проехали».

Спустя пятнадцать минут, окончательно освободившись от воспоминаний о лжи, Тася уселась за стол. Она рассказывала маме об Испании, о Машке и о ее жизни. Мама слушала с улыбкой и соглашалась, и говорила:

– Молодец, Машутка! Все-таки каждый человек – кузнец своего счастья.

– Да, – соглашалась Тася, – конечно.

И только противное существо внутри тихонько шептало: «Или несчастья…»

Такая нормальная жизнь

Зажмурилась я, кажется, еще во сне, но через полсекунды моя правая нога уже оказалась в тапке, а перекошенное от обиды лицо склонилось к будильнику.

– Что ж ты не протрезвонила, противная железяка?! – Я схватила часы и потрясла их со всей силы. Ходики исправно шли и язвительно показывали десять часов утра. Впрочем, время понятно и без стрелок: за окном вовсю сияет зимнее солнце, и именно его лучи заставили меня сощуриться и вскочить с кровати.

Я должна была проснуться, как обычно, четыре часа назад. Мой утренний распорядок обычно незыблем: контрастный душ, сигарета в форточку, кофе на бегу. Хотелось бы минут десять посидеть спокойно перед телевизором и послушать советы о том, какую колбасу лучше покупать и какой ремонт обойдется дешевле. Но некогда: эти самые драгоценные минуты я разрываюсь между коридором и кухней, пытаясь одновременно собрать сумочку, накрасить глаза и не упустить момент, когда в закипевшее на плите молоко надо засыпать овсяные хлопья. У мужа – гастрит, у сына – институт: обоим нужен полноценный, диетический завтрак. Обычно он их ждет и даже не успевает до конца остынуть. Но иногда молоко убегает, и это для меня отличный сигнал неудачного дня. Неудачного хотя бы потому, что, когда я, уставшая и злая, доплетусь наконец вечером до дома, купив в магазине первую попавшуюся колбасу и очередную не вписывающуюся в интерьер скатерть, то обнаружу, что перед тем как провалиться на диван, опустив гудящие ноги в тазик с теплой водой, еще предстоит оттереть с конфорок засохшее молоко. Хорошо, что обычно метания между зеркалом и плитой венчаются успехом. Если нужен пример одной попы на двух стульях, то это ко мне. Я – лучшее опровержение поговорки о невозможности данного действия. Но, честно говоря, и у меня порой случаются осечки. Вот вчера, например, молоко убежало и…

Рука выпустила будильник, он закатился под кровать и там, судя по громкому треску, разлетелся на части. Но злоключения часов меня не интересовали, потому что я вспомнила о последствиях вчерашнего неудачного утра. Меня уволили. Уволили! И именно поэтому часы не зазвонили. Не зазвонили, так как я их не завела. Точно, я же вчера похвасталась мужу, пытаясь сохранить браваду: «Наконец-то можно поспать подольше». И он даже откликнулся, хотя глаз от газеты не оторвал (как можно!):

– Спи, Тата, ты – заслужила!

Тата – это я. На самом деле я не Наташа и даже не Таня. Меня зовут Катя, но нашей маленькой дочери никак не давались звуки «к» и «м», и она нежно звала меня Татой. Так что последние лет двадцать пять все домашние забыли о моем настоящем имени, да и я иногда, услышав официальное Екатерина Алексеевна, сначала недоуменно оборачиваюсь и начинаю крутить головой, стараясь понять, к кому же обращается зовущий. Хотя теперь Екатериной Алексеевной меня называть некому, с работы выгнали, точнее, отправили на заслуженный отдых.

Я влезла под кровать и выгребла из-под нее остатки будильника вместе с клубками пыли, криво улыбнулась своему отражению в зеркале на двери шкафа и отправилась за совком и щеткой. Отдых я, бесспорно, заслужила – с этим не поспоришь, но отдыхать все-таки хотелось какой-то определенный, строго оговоренный срок, а не так, чтобы сразу и навсегда, даже не подготовившись и не подумав. Нет, вру, конечно, я думала. Думала о том, что вот когда-нибудь выйду на пенсию, буду делать огуречные маски каждый день, а не только перед походом в гости раз в полгода, еще стану вытирать пыль не только с нижних полок шкафов, но и с верхних, и, конечно же, перечитаю всю классику школьной программы, чтобы наконец оценить глубину философии Федора Михайловича и Льва Николаевича. Но это должно было случиться когда-нибудь, а не вчера.

Вчера я выскочила из кабинета начальника, кипя от злости и с трудом сдерживая слезы. Хотя в душе была с ним согласна: кого еще сокращать, как не меня. «У Лидочки большой потенциал», – заявил он. Да, с потенциалом у Лидочки все в порядке, а еще – с искрящейся молодостью, длинными ногами, ямочками на щечках и румянцем (естественным, а не моим от Кристиан Диор). Впрочем, отсутствием образования и ума она тоже не страдала, так что, будь я на месте начальника отдела, ни за что не стала бы избавляться от такого сотрудника. «Володя… Ну, ты сама понимаешь». Я понимала. Володя удобен и незаменим. «Наш пострел везде поспел» – это про него. Володя в небольшом отделе культуры такой же небольшой районной газеты был человеком особенным. Во-первых, он легко совмещал в себе функции фотографа, корреспондента, дизайнера, а при необходимости и водителя, получая за все это одну зарплату и при этом оставаясь этой зарплатой довольным. Кроме того, Володя умел находить тему – прекрасное качество для штатного журналиста: не ждать, когда на тебя упадет задание, а самому придумывать и выискивать интересный материал и приносить его начальству на блюдечке. Нет, и с этой стороны я не могла к шефу придраться: сократить Володю мог бы только умалишенный. «Ну, а Петра Сергеевича все-таки жалко», – обрушил на меня начальник свой последний, но не менее весомый аргумент. Петр Сергеевич, как и я, отнюдь не молод, да и работает не слишком усердно, но, в отличие от меня, единственный кормилец троих детей, один из которых к тому же инвалид. Не знаю, какое чудо заставило его жену – приятную скромную женщину, к тому же еще довольно молодую, не только выйти замуж за такого мужчину (двадцать лет на одном месте и никакой прибавки, кроме веса), но еще и трижды родить от него. Но факт остается фактом – ни я сама, ни мой начальник ни за что не решились бы оставить голодными его малолетних отпрысков.

В общем, как ни крути, а уходить из отдела приходилось мне – пусть не самому ценному, но самому преданному газете сотруднику. Володя еще максимум пару лет поишачит, а потом наконец поймет, что его таланту не развернуться в масштабе районной периодики, а Лидочка с такими внешними данными, скорее всего, променяет работу на декретный отпуск и того раньше. Петр Сергеевич, конечно, останется и сделает все возможное для того, чтобы отдел культуры увяз в пресных репортажах с детских утренников и статьях о благотворительных акциях каких-нибудь фондов. Что ж, меня теперь это не должно волновать. Но волнует, поскольку десять лет из жизни не выкинешь. И хотя работа никогда не занимала в моей жизни первого места, наплевательски я к ней все же не относилась. Конечно, выходя из кабинета начальника, я прекрасно понимала, что ничего ужасного не случилось (руки-ноги целы, голова на месте, а на кусок хлеба с маслом, да еще и с икрой, в нашей семье последние лет сто зарабатывал муж). Все же чувство собственной никчемности захватило меня на пороге кабинета начальника вместе со злостью и желающими непременно пролиться слезами.

– Все нормально? – недоуменно взглянула на меня проходившая мимо журналистка отдела криминальной хроники. Я сжала губы покрепче, дабы у этого отдела не появилось нового сногсшибательного материала, потому что в эту секунду мне захотелось изо всех сил влепить ни в чем не повинной девушке оглушительную пощечину. Ненавижу это идиотское, ничего не выражающее слово. Разве по моему перевернутому лицу не видно, что ничего нормального в моей жизни в данный момент нет и в ближайшее время не предвидится? Я вообще не понимаю, почему люди вставляют это дурацкое «нормально» куда ни попадя. Этакий западный манер: на душе скребет целый кошачий оркестр, но веселись и кричи на весь мир: «Все о’кей!»

Я как раз вытряхивала из совка остатки будильника в мусорное ведро, когда за спиной услышала все то же ненавистное мне, но на этот раз удивленно вопросительное:

– Норм-ма-а-ально?

– Доброе утро, сынок. – Я нарочно ничего не добавила, давая моему двадцатилетнему отпрыску шанс изъясниться более детально и задать интересующий его вопрос по-человечески. В самом деле, не так уж сложно потратить немного времени, чтобы вылепить из слов нечто вроде: «Привет, мам, а почему ты дома?» или «Ой! А что случилось?», ну или хотя бы: «Не ожидал тебя встретить». Конечно, он не ожидал. Ведь вчера (точнее, уже сегодня) явился, когда родители видели десятый сон. Последние несколько лет мы просто соседствуем. Нет, отношения у нас хорошие, по нынешним временам даже более чем. Пашка всегда предупреждает, куда и с кем идет, иногда советуется в выборе костюма, а бывает, и докладывает, не сводя глаз с экрана планшетника, о своих победах на любовном фронте. Но все это как-то на бегу, мимоходом, без разговоров по душам и совместного досуга. Я, впрочем, честно пыталась:

– Привезли Пикассо, сходим в выходные?

– Мам, я уже три недели назад там был. Машке пропуска организовали, она всю группу без очереди провела. Кстати, в выходные ловить нечего: очередь часа на четыре.

Я так и не решилась тратить столько времени на высокое искусство, как, впрочем, и на то, чтобы спросить, почему Паша: а) не предложил нам с отцом тоже сходить и б) хотя бы не рассказал о том, что был на выставке. Нет, вместо этого я предприняла новые попытки к сближению:

– Солдуновы зовут на дачу: солнышко, шашлычок, в баскетбол поиграем…

– Не-е-е, мам, я уже вырос из этих игр.

Что ж, если он вырос, то мы с мужем, видимо, снова впали в детство. Мы всегда за единение с природой под хорошую закуску и умеренные возлияния. Пашке же на закуску пока сгодится любой фастфуд, а «выпивон», по его собственным словам, «на то и выпивон, чтобы забыть об умеренности».

– Какие планы на вечер? – Этот вопрос я задаю регулярно, и когда слышу в ответ: «Особо никаких», реагирую живо, как собака, получившая команду «Фас!»

– Посмотрим кино? Папа принес «Железную леди» с Мерил Стрип. Или приготовим паэлью? А может, сыграем в скрабл?

– «Железная леди» – скукотища, паэлью мы недавно ели, а в скрабл ты всегда выигрываешь.

Трудно не согласиться. Смотреть фильм о жизни Маргарет Тэтчер молодежи неинтересно, да и следить за тем, как на экране надувает губки Скарлетт Йохансон или демонстрирует татуировки Анджелина Джоли, куда приятнее, чем наблюдать за великолепной игрой Мэрил Стрип. Паэлью я действительно готовлю довольно часто, просто потому что люблю и рис, и шафран, и овощи, и морепродукты, а сочетание всего этого в одном блюде буквально доводит меня до гастрономического экстаза. И в скрабл я всегда набираю больше всех очков, что естественно для журналиста, привыкшего работать со словами. Даже муж иногда обижается и говорит, что играть со мной совершенно неинтересно. А я втайне ликую и упиваюсь победой: хоть что-то в этой жизни мне удается лучше, чем ему.

В общем, мои предложения ребенка не привлекают, и я всякий раз расстраиваюсь:

– Что же делать?

Тут надо отдать Пашке должное: он не пожимает плечами и не отмахивается небрежно, мол, решай сама, а деловито предлагает:

– Давай скачаем «Паранормальное явление». Чуваки говорят: клевое кино – неделю спать не будем, все вспоминать.

– Такое смешное?

Сын хохочет тем особенным смехом, когда собеседник тут же понимает, что попал впросак.

– Смешное. Так что, качаю?

– Не надо. – Я и так сплю через день, точнее, через ночь, а через день из-за этого чувствую себя вяленой рыбой. Посему мысль о недельном отсутствии сна кажется малопривлекательной, и я со вздохом добавляю: – Ты лучше сам посмотри.

– Ладненько. У вас своя свадьба, у меня своя. – Обычно после этих слов Пашка или убегает куда-то, или удаляется в виртуальный мир, или хватается за мобильник, который будто ждет этого момента, чтобы громко проорать: «Еду в Магадан». А я, стараясь перекричать звезду Интернета, жалобно ною:

– Извини, сынок. – И вот тут сынок как раз небрежно отмахивается, выражая этим следующую мысль: «Да не парься, старуха! Все нормально». Если бы не телефон, компьютер или срочные дела, он бы так и сказал, оставив меня злиться и рассуждать о том, что «нормально» – это вовсе не та характеристика, которой я хотела бы описывать отношения в семье. Они должны быть хорошими, а могут быть плохими. А нормальными они быть не должны. Потому что «нормально» – это ничего, ноль без палочки. А семья, состоящая из одних нолей, – не семья. А мне несемья не нужна. Я, кстати, уже все это Паше объясняла, и не один раз, поэтому он по возможности старается меня не нервировать этим словечком, но, увидев в будний день и не в самое раннее утро мать на кухне и в пижаме, конечно, удержаться не смог.

Я так и стояла, сжимая в одной руке уже пустой совок, а в другой щетку, и выжидательно смотрела на сына.

– А-а! – Паша вдруг развеселился и хлопнул себя по лбу: – У тебя выходной. Извини, забыл.

Здравая мысль. Я бы тоже на его месте высказала именно это предположение. Конечно, моим библиотечным (домашним) днем вот уже лет пять была среда, а сегодня в календаре значилась пятница, но какой двадцатилетний юноша стал бы заострять внимание на таких мелочах, хотя…

– Постой, сегодня же пятница.

Ну да, конечно, как я могла упустить: если бы он знал, что сегодня среда, то отбыл бы, как миленький, в институт в обычное время. И тут я сообразила:

– Ты что, только по средам в институт ходишь?

Пауза была не больше секунды, но все же была:

– Мам, ну ты скажешь тоже!

– Ты не ответил, – я наконец выпустила из рук совок и щетку и взглянула на сына более внимательно. Он прятал глаза и явно обдумывал возможные пути к отступлению.

Конечно, многие бы решили, что не пристало требовать отчет о времяпрепровождении у великовозрастного отпрыска. Но я считаю, что заплаченные за его обучение средства вполне оправдывают подобное требование. Еще не хватало за свои же деньги краснеть перед преподавателями и умолять, чтобы его оставили на факультете. Нет, я не придумываю. Просто уже приходилось решать эту проблему. Я так много времени и сил потратила на то, чтобы объяснить сынуле, что школа – это неизбежность, с которой надо смириться, а в институте все будет по-другому, что даже не подумала о том, что мои слова несмышленое чадо воспримет в самом что ни на есть прямом смысле.

Именно об этом говорили его изумленные и даже возмущенные глаза, когда на первом курсе он рассказывал о том, что обнаружил свою фамилию в списке представленных к отчислению. Тогда наши «библиотечные» дни совпадали, и я не имела ни малейшего представления о том, как часто Паша посещает учебное заведение. Оказалось, крайне редко. А когда меня обуял праведный гнев и я высказала все, что думаю по этому поводу, он на полном серьезе и даже с обидой в голосе заявил, что я, дескать, ему лично обещала, что, как только он переступит порог школы, все изменится. Конечно, обещала. Но я имела в виду, что в институте он будет изучать именно то, что ему интересно, и поэтому нежелание посещать казенные учреждения исчезнет без следа. А он, очевидно, сделал собственные выводы, мало совпадающие с реальным положением вещей: решил, что с той минуты, как его фамилия оказалась в списке студентов, путь к получению диплома будет пролагать исключительно бумажник отца, который каждый семестр должен теперь худеть на внушительную сумму.

Из-за этого, мягко говоря, «заблуждения» нам, точнее мне, пришлось изрядно потрепать нервы, валяясь в ногах сначала у одного декана, потом у другого и, наконец, у ректора учебного заведения, добиваясь поблажки для заплутавшего в трех соснах юнца. В конце концов, ученые умы согласились перевести его на другой факультет, но, конечно же, с потерей года. Что ж, выгодная сделка: они получили возможность пополнить бюджет института и запустить целый блок рекламных статей в районной газете (каких трудов стоило мне уговорить редактора пропустить данный неоплаченный материал – отдельный разговор). Я же снова обрела спокойный сон. Но, как теперь оказалось, ненадолго.

Я, скорее механически, чем по необходимости, посмотрела на висевший на стене календарь. Он выглядел совершенно нелепо между акварельным изображением белых ромашек и красивой, современной, подсвеченной неоновым светом полкой с коллекцией бутылок дорогого вина. Каждая новая страница календаря изображала очередную извернувшуюся в злобных планах змею и вызывала у меня чувство неизменной тошноты.

– Гадость! – Я так и сказала мужу то, что думаю по поводу подарка его матери на Новый год.

– Да нормально, Тат, – откликнулся мой благоверный, слезая со стула и складывая дрель в футляр. – А куда его еще вешать?

«Никуда» вертелось на языке, но так и не сорвалось, и я решила смириться с появлением этого ужаса на моей кухне только в качестве портфолио изображений дражайшей свекрови. Нет, она милейшая женщина: всегда улыбается и рассказывает всему свету о бешеной любви ко мне. Особенно обожает делать это при больших сборищах родных и друзей.

– У Таточки такое дивное платье. Ей очень идет, не правда ли? Помню, у меня лет тридцать назад был халатик такой расцветки. Я в нем еще в роддоме лежала, когда Настюшу рожала (это моя золовка), а потом так его там и оставила. Павел Валерьянович (мой гипотетический свекор, с которым мне не довелось познакомиться по причине его раннего ухода из жизни) говорил, что «это колхоз». А по-моему, очень даже веселенький рисунок.

– Татуля, салат – просто объедение! Что в нем?

– Копченая утка, пармезан, орехи и ягодный джем.

– Убийственное сочетание! – произносится с такой интонацией, что все сидящие за накрытым по случаю моего дня рождения столом двадцать гостей дружно откладывают вилки и впиваются взглядом в Серафиму Сергеевну (так зовут мою свекровь). Она же невозмутимо продолжает: – Копчености – холестерин и верная смерть сосудов, сыр – огромное количество жиров и соединений натрия, орехи – тяжелая печень, а джем – сахарный диабет.

Надо ли говорить о том, что салат так и остается сиротливо лежать на большинстве тарелок, а подобные выступления Серафимы Сергеевны повторяются каждый раз в течение тридцати лет по поводу любого приготовленного мною блюда. Она – врач-гастроэнтеролог, и по ее глубоко укоренившемуся мнению, кушать можно только овсянку на воде, печеные яблоки и отварную рыбу. Свекровь всем советует такую диету и предлагает посмотреть на свой «изумительный» цвет лица. Я всегда молчу или даже согласно киваю, хотя могла бы сказать, что изумительный цвет – заслуга румян, а хваленая диета сделала из Серафимы Сергеевны вовсе не стройную пожилую женщину, а сушеную воблу. Хотя, возможно, ее желудок, кишечник и печень при этом действительно совершенно здоровы.

Еще мать моего мужа обожает вести длинные беседы по телефону. Кстати, в отличие от многих пожилых людей, она не ждет, когда вы сами позвоните, и не обижается, если вы этого не делаете, за что я испытываю к ней уважение и даже благодарность. Но, с другой стороны, своими ежевечерними душеспасительными беседами она способна у любого человека отбить желание с ней общаться. Настя – ее дочь – с матерью не церемонится. Я сама слышала, как она неоднократно прерывала Серафиму Сергеевну на полуслове, говорила: «Ладно, все, мне некогда» и бросала трубку, проводя указательным пальцем по шее и собирая за затылком воображаемый узелок и веревку, демонстрируя желание повеситься. Я ежевечерне испытываю подобное желание, однако, не обладая Настасьиными полномочиями, не могу себе позволить прекратить разговор. Иногда надоедает слушать о чужих злоключениях (родственниках вовсе мне незнакомых подруг и коллег Серафимы Сергеевны) и я, забываясь, принимаюсь жаловаться на жизнь.

– Знаете, Павлик (мой муж, названный, конечно же, в честь своего отца, не признающего расцветку в цветочек) еще не пришел.

– Что ты говоришь? Бедняжка, он так много работает!

– Да, – соглашаюсь я всякий раз, не в состоянии признаться в том, что «так много» он работает последние пару лет несколько раз в неделю. И за это время его видели «на работе» два раза в театре и один раз в кино в компании коллег женского пола и весьма юного возраста. Я, конечно, страдаю, но, поскольку коллеги все время разные, предпочитаю хранить молчание и «ничего не замечать». – А мне завтра вставать рано. Я ведь по утрам работаю.

– Знаешь, Тата, кто рано встает, тому Бог подает, а вот заставлять мозг работать больше положенного – никуда не годится. Это может закончиться ранним инфарктом.

Скорее всего, Павлик в этот момент работает совсем другим органом. Хотя, по убеждению врачей, такое поведение тоже не избавляет его от риска сердечных патологий.

– Серафима Сергеевна, я без него не засыпаю. Жду все время, когда домофон пропиликает. Получается, ложусь в два, встаю в шесть…

– Да, Павлуша говорил, что ты варишь им кашу. Но на молоке, Тата?! Я же говорила тебе: «Только на воде».

В общем, добиться от свекрови сочувствия и солидарности практически в любом вопросе невозможно. Так что на календарь я посмотрела машинально. В конце концов, при всех своих переживаниях я в состоянии помнить, что на дворе февраль. Я с вызовом посмотрела на сына и спросила тоном, не предполагающим ухода от конкретного вопроса:

– Сколько хвостов?

– Пять, – ответил он, тут же плеснув во взгляд заискивание и осознание вины.

– Пойдешь в армию.

– Мам!

– Я сказала: пойдешь в армию! Я больше пальцем о палец не ударю.

Я гордо вскинула голову, если, конечно, женщина с растрепанными волосами и в пижаме может выглядеть гордо, и вышла из кухни, больше не удостоив сына ни словом.

В спальне лениво покопалась в шкафу, больше для того, чтобы успокоить бешено колотившееся сердце и вопивший от возмущения мозг. «Гуляльные» джинсы и свитер, предназначенные для прогулок с собакой, валялись на обычном месте. Обычно по утрам нашего ирландского сеттера Корка (так называется один из ирландских городов, в котором я никогда не была и вряд ли буду) выводит муж. Но не стоит даже сомневаться в том, что сегодня и навсегда он пренебрег этой своей обязанностью. Я же теперь совершенно свободна, могу и с собакой погулять. Это, конечно, справедливо, если не брать в расчет то, что Корка мы завели, поскольку муж собирался натаскать его на уток и вообще стать заправским охотником, и умолял купить настоящего пса. Охотником Павлик не стал ни заправским, ни каким-либо другим, потому что так и не смог сделать ни одного выстрела. Это меня совсем не расстраивало, но собаку, призванную бегать по лесам и полям, а не маяться в городской квартире, было жалко. Павлик, конечно, чувствовал свою вину и обещал взять все заботы о Корке на себя, и по мере возможности даже держал слово. Но он ведь живой человек: у него случались командировки и болезни, и тогда мне приходилось, выводя собаку из подъезда, мучительно размышлять, спустить сеттера с поводка и потом полчаса бегать по округе в поисках паршивца или все же стараться его удержать, тщетно борясь с перспективой быть поваленной и протасканной по грязи. А в последнее время, учитывая позднюю «работу» мужа, мне его становилось жалко (не Павлика, конечно, а Корка), и я по собственной воле выводила собаку по вечерам. Так часто, что муж, вернувшись домой и узнав, что сеттер еще не гулял, даже начал удивляться.

То, что Корк сегодня остался без утренней прогулки, было очевидно. Пес вертелся возле меня возбужденной юлой и не давал надеть колготы.

– Сейчас, Корюш. – Я кое-как натянула одежду и пошла в коридор. Проходя мимо комнаты сына, заметила, что он разбирает груду учебников. Хотела сказать, что в армии они не понадобятся, но сдержалась. Чертыхаясь и почему-то все время попадая не в тот рукав, стала надевать куртку. Сын высунул из комнаты голову, протянул виноватым голосом:

– М-а-а-ам?

– У? – Я наконец справилась с задачей и теперь рывком застегивала молнию на сапогах – они были слишком узкими, но единственными на плоской подошве, и в них я не рисковала сломать конечности или, того хуже, позвоночник при падении, когда Корк дернет поводок.

– Ты не переживай, ладно? Я, это, выучу все. Сдам, в общем. Нормально все будет.

– Ага. – Я хлопнула дверью, оставив при себе размышления о том, что со скрипом натянутые трояки, поставленные из жалости или из желания сохранить нерадивого студента ради финансового благополучия института, нельзя считать нормальными. Не стала я говорить и о том, что на хорошей работе задерживаются те, кто этого заслуживает, а не те, кого все время продвигают обеспеченные родители. Так что перспективы сына мне нормальными не казались.

Через полчаса, как и предполагала, я стояла возле подъезда с пустым поводком в руках и вертела головой по сторонам, тщетно стараясь разглядеть хоть где-то вдалеке приближающееся рыжее пятно. Корка я отпустила уже двадцать минут назад, после того как меня два раз уронили, три раза дернули, столько же раз поставили мне на плечи грязные лапы и один раз провезли прямо по центру лужи. С меня капала грязная вода, зубы стучали от холода, а еще было стыдно, потому что, как назло, дверь подъезда постоянно открывалась, и очередной вежливый сосед здоровался, рассматривая меня со смесью сочувствия и брезгливости. Рыжая бестия возникла на горизонте минуты через три. Еще через десять секунд пес стоял передо мной, радостно свесив язык и виляя хвостом.

– Как тебе не стыдно! – взвилась я, не в силах сдержать гнева, и потрясла поводком перед радостно улыбающейся мордой.

Собака взглянула на меня с плохо скрываемым недоумением, весь ее чрезвычайно довольный вид говорил лишь одно: да ладно, Тата, не парься, все нормально.

– Не нормально, – процедила я, пристегнув карабин и потянув Корка к двери.

Сын встретил меня у двери полностью одетым:

– Я в институт, – сообщил он и, заметив мой внешний вид, протянул (ну, что он мог протянуть?): – Норм-а-а-ально.

– Нет, не нормально, не нормально! – взвилась я уже в полный голос, но никто не пожелал слышать крик моей истерзанной души. Сын ретировался на лестницу, а Корк с чувством выполненного долга отправился оставлять следы грязных лап на паркете. Кричать стало бессмысленно, можно было только поплакать, что я от души и сделала, забравшись в теплую ванну и пролежав там, наверное, минут сорок, пока снова не почувствовала озноб.

Я вылезла, тщательно вытерлась новым махровым полотенцем (даже специально сбегала за ним через всю квартиру, хотя в ванной висело несколько чистых), намазалась кремами, высушила и уложила волосы. Потом, немного поразмыслив, нарисовала на лице яркий вечерний макияж, переоделась в спортивный костюм и отправилась в кладовку за пылесосом. Пора уничтожить следы преступления наглой собаки. Конечно, я знаю, что нормальные люди совершили бы все эти действия в обратном порядке. Сначала уборка – потом марафет, но сейчас во мне говорил дух противоречия со всем, так или иначе связанным с нормальностью.

Через три часа в квартире не осталось ни одного не отдраенного сантиметра, и я с чувством выполненного долга плюхнулась на диван и начала праздно размышлять, какому занятию посвятить оставшиеся полдня. Не прошло и трех минут, как в голове прочно укоренилась следующая мысль: я могу легко придумать себе дело на сегодня или даже на завтра, да, пожалуй, и на всю неделю способна составить плотное расписание дел, которые до сего момента откладывались в долгий ящик. Но что будет через месяц, через два, через полгода, когда я перемою окна, перестираю шторы, посещу всех подруг и составлю мнение обо всех театральных премьерах? Тоска прилегла рядом и тесно прижалась ко мне. Так мы и лежали в крепком объятии до тех пор, пока я не нащупала пульт от телевизора и не нажала кнопку.

На первом канале стилисты преображали мою копию (не внешнюю, конечно, – статусную). По подиуму грузно шагала домохозяйка и кокетливо улыбалась своему новому отражению. Я вскользь подумала, что посещением салонов красоты можно, наверное, убить еще месяц-два безработного существования, и переключила канал. На втором шел выпуск новостей и транслировался репортаж с очередного митинга. Я тут же решила, что могу вступить в ряды какой-нибудь партии и на общественных началах продвигать в массы ее идеи. Мысль утопическая, но смешная. Утопическая потому, что меня с моим маленьким ростом и тихим голосом было бы не видно и не слышно ни с одной трибуны. А мягкий, застенчивый характер даже и не позволил бы туда залезть. Так что от продвижения идей пришлось здесь же, на диване, и отказаться. Я снова щелкнула пультом, секунду посмотрела на уверенные гребки пловцов, что соревновались в скорости на спортивном канале, и вскочила. Как меня сразу не осенило? Я должна, в конце концов, заняться спортом! Я же так давно этого хотела. Кстати, хотела я всего и сразу: бассейн, ушу, восточные танцы, йогу или гимнастику с мелодичным и завораживающим названием пилатес. Но максимум, до чего я продвинулась в своих желаниях – это разглядывание объявлений на двери подъезда. Теперь появился реальный шанс воплотить мечты в жизнь.

Я так воодушевилась этой идеей, что тут же включила компьютер и потратила час на изучение предложений от всех районных танцевальных клубов, спортивных учреждений и досуговых центров. Выбрав несколько, на мой взгляд, наиболее подходящих, начала обзвон. Разочарование не заставило себя ждать. Где-то группы новичков были полностью укомплектованы, где-то предлагали только вечернее время занятий, где-то просили перезвонить в сентябре, а где-то снимали трубку и здоровались таким зверским голосом, что отпугивали всякое желание продолжать разговор.

Решив, что с поднятием жизненного тонуса и подтягиванием мышц вряд ли что-нибудь получится в ближайшее время, я вспомнила, что кроме своих рабочих функций, которые оказались не у дел, и материнских, в которых я, судя по всему, потерпела фиаско, я еще вполне способна выполнять функцию бабушки. Не могу сказать, что эта мысль вызвала прилив вдохновения, но все же любое занятие представлялось сейчас лучше ничегонеделания. Мне необходимо чувствовать себя полезной и нужной, если не самой себе, то хотя бы кому-то! Я снова схватила телефонную трубку и позвонила дочери, сжав на всякий случай кулачки и загадав, чтобы она сняла трубку.

Наташа – тоже журналист. Но мне до нее, как до луны. Во-первых, она работает на телевидении, во-вторых, на центральном канале, а в-третьих, снимает не малюсенькие, проплаченные богатым дядей репортажики, называемые джинсой, а настоящие проблемные фильмы, которым вполне может позавидовать любой репортер. В прошлом году ее работа даже номинировалась на ТЭФИ, и мы все очень переживали, но не случилось. Я расстроилась, а дочь только рукой махнула, отшутилась: «Все впереди». Конечно, она права. Ей всего тридцать два. Для настоящего журналиста – салага. Так что лучше продолжать мечтать, чем получить все и успокоиться. И она продолжала: фонтанировала идеями, все время с кем-то о чем-то договаривалась, куда-то спешила и где-то пропадала. Так что поймать ее на телефоне (если учесть, что она видит, кто звонит), задача практически невыполнимая. Но сегодня мне повезло:

– Алле? – В Наташкином голосе не наблюдалось повышенной резкости и раздражительности. Значит, она более или менее свободна.

– Привет.

– Мама? – Интересно, а кто, она предполагала, будет ей звонить с нашего домашнего телефона. – Ты дома?

– Да. Я… В общем, ты знаешь, я хотела узнать… э-э-э, как дела?

– Нормально. – Перевожу: это означает «Короче, зачем звонишь?» – Обычная реакция занятого человека, с которым обмениваешься новостями пару раз в неделю по вечерам и который никак не ожидает услышать твой голос посреди рабочего дня с праздным желанием поболтать. Я включила деловую женщину:

– Я просто хотела сказать, что могу посидеть с Аленкой, если надо. Ну… там завтра или послезавтра.

– Ма-ам? – В Наташкином голосе послышалось очевидное недоверие. – Что с тобой?

«Ну вот, приехали. Выражаешь желание провести время с внучкой, а у тебя спрашивают, не сошла ли ты с ума».

– Просто у меня появилось свободное время, и я вспомнила, что вы с Антоном (это мой зять) хотели…

– Три года назад.

– Что?

– Мы три года назад хотели, чтобы ты ушла с работы.

– Да, я знаю. Но я сейчас ушла. То есть меня ушли. В общем, меня уволили.

– А-а-а. И теперь ты хочешь, чтобы я уволила Аленкину няню? – В этом вся моя дочь: ни ахов, ни вздохов, ни жалостливых слов. Все сухо, четко и прямо по делу. Если честно, у меня нет ни малейшего желания хотеть увольнения Аленкиной няни. Я вовсе не собиралась ездить к ним каждый день, как на работу, и с утра до вечера заниматься ребенком. Об этом-то я и заявила три года назад, когда Наташка, едва оправившись после родов, вознамерилась возвращаться к своим передачам. Я сказала, что у меня тоже еще жизнь не закончилась, что я имею право на свои желания, и что я, кстати, тоже работаю. Здесь моя дочь, конечно, фыркнула. Мне было обидно, но я понимала, что на ее месте фыркнул бы кто угодно. В общем, уговаривать меня тогда не стали, обиделись, конечно, но ребенку нашли няню, которая и учит дитя уму-разуму. А я – бабушка-праздник, которая приезжает раз в неделю или две, читает стишки, рассказывает сказки, рисует забавные картинки и никогда не ругает. Поэтому ребенок во мне души не чает и всегда ждет наших встреч. А приходила бы я каждый день – вот была бы мука для нас обеих. Нет, няня хороша на своем месте, и я на ее роль нисколечко не претендую, в чем и поспешила заверить дочь:

– Я просто имела в виду, что если в какой-то день или вечер вам понадобится… Ну там, в театр сходить, в ресторан или еще куда, то я готова.

– Спасибо, – довольно сухо откликнулась дочь. Ее можно понять: я, конечно, соглашалась отпускать их и раньше, и отпускала, но никогда не отказывала себе в удовольствии поныть, что тоже устала после работы, что ехать к ним приходится к черту на куличики и что ребенок – это большая ответственность. – Может быть, если родится второй, то тогда ты поможешь? – неожиданно спросила Наташка, и я оживилась:

– А как с этим дела?

– Нормально. – Теперь ее тон стал делано равнодушным. Делано потому, что сразу после того, как появилась Аленка, врачи посоветовали Наташе не тянуть с рождением второго ребенка. И последние два года они с Антоном честно пытались не тянуть, но ничего не получалось. Вряд ли это можно называть нормальным ходом событий, но, если Наташке нравится так изъясняться, она ни за что не станет считаться с чужим мнением, пусть даже это мнение собственной матери.

– Как твой новый фильм? – Я спросила просто для того, чтобы не заканчивать разговор на печальной ноте, но никакого иного ответа не дождалась. Из трубки снова прозвучало:

– Нормально. – Это означало: все, как всегда – бюджет ограничен, информация засекречена, но материал сногсшибателен, и на выходе нас ждет очередная сенсация и Наташка, упивающаяся своей гениальностью.

– А у Антона с работой без изменений?

– Да нормально все, мам. – Голос дочери стал раздражительным: явный намек на то, что я лезу не в свое дело. В принципе, она права: работа зятя не должна меня волновать. Но волнует, точнее, не работа, а ее отсутствие. Нет, Антон не бездельник. Он оператор, и хороший оператор, и вовсе без работы, конечно, не сидит. Напротив, трудится каждый день, а иногда и даже больше жены, но снимает в основном ту самую джинсу, которая не бывает ни интересной, ни перспективной. Все это было бы не так трагично, если бы Антон не мечтал о большем. А он мечтает. А когда рядом жена, этого большего уже давно добившаяся, далеко не каждый мужчина сможет радоваться за нее без тени зависти. И вообще, семейная жизнь хороша тогда, когда рулевой – мужчина. Ведь недаром женщина на корабле – плохая примета, а если эта женщина еще и капитан, жди беды. Правда, на моем семейном корабле капитаном на финансовом и успешном фронте всегда был муж, но это не помешало и нашему судну натолкнуться на рифы. Однако мы прожили вместе больше тридцати лет, а Наташин брак медленно, но верно близился к кризисному седьмому году. И почему-то мне казалось, что кризис неминуем. Но дочь права: это не мое дело. Моим оно станет, когда она прибежит поплакаться в жилетку и станет причитать, что была дурой и не слушала моих советов: поменьше выпячиваться и хвастаться своими достижениями и побольше хвалить любимого мужа. Хотя Наташка у нас сильная. Она, может, и не заплачет. Погорюет, конечно, а потом скажет: «Нормально все», перешагнет через Антона и пойдет дальше прямой дорогой к заветной статуэтке. Кстати, учитывая сложившуюся ситуацию, их проблема с пополнением семейства, с моей точки зрения, могла бы и затянуться на годик-другой. Все-таки двух детей Наташке одной тянуть будет сложно. Нет, конечно, есть няня, да и я помогу. Но больше рассчитывать не на кого. Мама у Антона умерла лет десять назад, а папа…

– Как дела у Алексея Георгиевича? – поинтересовалась я, вспомнив о Наташкином свекре.

– Нормально. – Другого ответа я и не ожидала, но это как раз тот случай, когда подобная характеристика подходит как нельзя лучше. Самому шестьдесят, жене – двадцать пять, а сыну – два: нормальнее не бывает. В общем, из папы Антона энергия била ключом, и ключ этот нафонтанировал ему такое количество проблем, что брать под свою опеку еще и Наташу с детьми у него не было и не могло быть ни времени, ни средств, ни желания.

– Ладно, тебе, наверное, надо идти. – Еще одного «нормально» я бы не перенесла.

– Да, пора, – легко согласилась дочь.

– Ладно, пока.

– Мам!

– А?

– Ты не грусти, ладно?

– А что мне делать?

– Ну… раз у тебя теперь есть время, сходите сами с папой куда-нибудь там – в кино, в ресторан или еще куда, – передразнила меня Наташка и, хмыкнув, повесила трубку.

Мысль, как ни странно, показалась мне довольно занятной. У нас ведь сто лет не было никакого романтического свидания. Отсюда все эти задержки на работе и внеплановые совещания. Ну, конечно, надо создать атмосферу, и все вернется на круги своя. Я отбросила и театр, и кино, и ресторан. Это пусть он оставит для пускания пыли в глаза длинноногих ланей, а мой удел – дом, в котором должно быть уютно, вкусно, спокойно и тепло. Уютно и вкусно у нас всегда, а с теплотой в последнее время, естественно, наблюдались проблемы. Я превратилась из жены в соратника по партии, а так хотелось снова стать любимой женщиной. Откладывать дело в долгий ящик я не стала и позвонила мужу:

– Па-а-аш? – Я вложила в голос все оставшиеся запасы нерастраченного кокетства.

– Ну! – Резкий, отрывистый отзыв свидетельствовал о том, что муж чрезвычайно занят и не намерен долго выслушивать мое нытье. Я заторопилась:

– Пашенька, я просто хотела, чтобы ты пришел пораньше. У меня тут кое-какой сюрприз. – Трубка раздраженно молчала. – Конечно, если ты не можешь… – протянула я, не преминув добавить слезу в голос.

– В восемь буду, – мрачно буркнул муж и отсоединился прежде, чем я успела сообразить, хорошо ли то, что он согласился, или все-таки не очень.

Долго мучить себя сомнениями я не стала, сделала выбор в пользу первого и стала лихорадочно собираться в магазин, пытаясь соорудить в голове беспроигрышное меню из по крайней мере трех наивкуснейших блюд. Когда бежала к магазину, уже знала, что буду готовить салат «Гавайское наслаждение» с крабами и ананасом, на горячее – кролика по-французски (тушенный в пряностях с черносливом, ванилью и корицей), а на десерт подам клубнику в тонкой пленке из застывшего горького шоколада. Я, кажется, даже причмокивала от выделившейся слюны, что, конечно, ни капельки не удивительно: поесть я при всей своей абсолютной незанятости как-то забыла. Но увиденная через секунду сцена лишила меня аппетита начисто. У входа в магазин стояла моя прилично одетая, прекрасно выглядящая и ни в чем не нуждающаяся мама и жалобным голосом просила, выставляя вперед собранную в горсть правую ладонь:

– Подайте, люди добрые, Христа ради.

– Мама?! – закричала я, не подумав о последствиях, и тут же заметила, как несколько прохожих бросили на меня презрительные взгляды и укоризненно покачали головами. Я перешла на шепот: – Что ты делаешь?

– Работаю, – спокойно ответила она, ничуть не смутившись.

– Работаешь? Но мы же, я же… Мамочка, разве мы плохо тебе помогаем? – Мне всегда казалось, что более чем достаточно: Павлик не только не отказывался покупать теще продукты в лучших магазинах и оплачивать визиты к каким угодно врачам, но и ежегодно спонсировал ее выезды к морю. Наверное, таким образом он сглаживал свое чувство вины передо мной, впрочем, в данном случае не так важна причина, сколько следствие.

– Твоя мама, – говорил он, – милейшая старушка, и мне приятно ей помогать.

И вот эта милейшая старушка, которая на зависть всем людям ее возраста как сыр в масле катается, стоит без зазрения совести с протянутой рукой, с вызовом смотрит мне в глаза и утверждает, что она работает. Я задохнулась от возмущения:

– Ты соображаешь, что ты делаешь?!

– А что я такого делаю? – Она тоже перешла на возмущенное шипение. – Я хочу иметь независимые финансы. Имею право.

– Ты бы хоть знакомых постеснялась, на другой конец города поехала, что ли.

– Никакая работа не стыдная, и стесняться тут нечего, – гордо заявила моя мать. – Думаешь, это легко – стоять тут по несколько часов в любую погоду?

– По несколько часов? В любую погоду? Ты… ты давно этим занимаешься?

– Второй год.

Второй год. Второй год все соседи лицезреют мою маму, просящую милостыню. Боже, что же они обо мне думали?! И почему я не послушала Павлика, когда он предлагал переехать еще лет пятнадцать назад? Нет, я предпочла остаться к мамочке поближе, жить с ней в соседних домах, и вот благодарность за дочернюю привязанность.

– Кстати, – невозмутимо продолжала моя «нищая», – ты же теперь без работы, – этой новостью с ней я поделилась еще вчера, – а Павлик – сегодня есть, а завтра нет, так что я не могу рисковать и не думать о завтрашнем дне.

– На что ты намекаешь?

– Только на то, что в жизни необходимо быть реалистом и иметь твердую почву под ногами.

– Это ты называешь «твердой почвой»? – Я качнула головой в сторону зажатых в ее кулачке монеток.

– Копейка рубль бережет, – важно изрекла моя еще вчера нормальная мать и добавила так спокойно, будто я уличила ее не в попрошайничестве, а в милой болтовне с подружкой:

– Ладно, иди, куда шла. Не мешай.

Конечно, после такой встречи настроение резко упало, покупки я совершила без должного вдохновения и романтический ужин приготовила механически, пересолив салат, недотушив кролика и зачем-то насыпав в растопленный шоколад перца. Ближе к восьми часам я все же опомнилась и, запретив себе думать о чем-либо еще, не относящемся к предстоящему свиданию, поправила макияж и втиснулась в вечернее платье. Почему-то казалось, что муж должен непременно явиться с цветами, наговорить кучу комплиментов и, восторгаясь моим внешним видом и кулинарными способностями, увлечь меня в пучину страсти. Сцены любви мерещились мне в гостиной, в кухне и даже в коридоре. Почему бы и нет? Мы взрослые люди и в собственной квартире можем себе позволить предаваться разврату, где угодно. О неожиданном приходе сына можно не волноваться. Во всяком случае, я бы на его месте сделала все возможное, чтобы избежать продолжения утреннего разговора и явилась домой как можно позже. Мое сексуальное вольнодумство было прервано требовательным звонком в дверь. Я изобразила призывную улыбку или нечто, с моей точки зрения, ее напоминающую и бросилась открывать.

На пороге стоял он. Без цветов, без конфет и без всякого энтузиазма.

– Привет, – муж отодвинул меня с прохода и зашел в квартиру. – Что-то стряслось?

– Нет. – «Ладно. С цветами пролетела, но остальное еще впереди». – С чего ты взял?

– У тебя какая-то странная гримаса.

«Вот уж не знала, что призывные улыбки теперь называются именно так». Я вернула лицу обычное выражение и вздохнула. Потом решила не отступать и продолжила наступление:

– Прошу к столу. – Приглашение я сопроводила самым изысканным гостеприимным жестом, на какой только была способна.

В гостиной Павлик плюхнулся на диван и, не выразив никакого мнения по поводу великолепной сервировки, включил телевизор.

– Лига, – пояснил он.

– Конечно, конечно, – согласилась я, подавив желание запустить в его голову миской с «Райским наслаждением», – смотри, дорогой.

Я порхала вокруг стола, суетясь и подкладывая мужу еду, а он следил за порханиями по полю футболистов. Иногда он сердился и кричал: «Куда?!», а я пугалась и думала, куда же можно еще положить кролика, если не на тарелку, но через секунду успокаивалась: это же он не мне, а Аршавину. Естественно, не о такой романтике я мечтала и через какое-то время попыталась вернуть нашему ужину хотя бы подобие романтики. Я спросила:

– Как я выгляжу?

Павлик оторвал невидящий взгляд от экрана, посмотрел на меня с некоторым изумлением и изрек:

– Нормально.

Это могло расшифровываться разными способами. От «как всегда, прекрасно» до «как обычно, хуже некуда». В общем, его мнение о собственной жене нельзя было назвать понятным. Тогда я решила узнать, что же он все-таки думает о моей стряпне:

– А как тебе ужин?

– Ужин? – Он как-то нервно заерзал и весь подался к экрану телевизора. – Ужин как ужин: нормальный ужин. Слушай, Тат, ты можешь подождать со всей этой ерундой, а? Тут пенальти.

Не такая уж я и дура. Понимаю, что соревноваться в важности с пенальти – дохлый номер. Без тени обиды я объявила о своей готовности подождать и отправилась на кухню, где в течение часа следила за приключениями очередных «Ментов». Наконец около десяти Павлик появился на моей территории и доложил:

– Продули.

– Бывает, – посочувствовала я. – Чай будешь? – Во мне еще теплилась надежда. Клубника в шоколаде ждала своего эффектного появления на сцене.

– Нет, Тат, я спать. Устал как собака. – Он чмокнул меня где-то между глазом и лбом и удалился, даже не заметив охватившего меня разочарования.

Я подумала, что надо бы заплакать, но вместо этого почему-то спокойно досмотрела сериал и отправилась убирать со стола. Как раз закончила складывать тарелки в посудомоечную машину, когда зазвонил телефон.

Звонила Люся. Люся – это не просто моя подруга. Люся – это явление. Явление потому, что жизнь для нее – это череда препятствий, о преодолении которых она рассказывает часто, долго и нудно. Вот и сейчас минут двадцать я слушала беспрерывный монолог о том, что ее начальница – «тупая стерва», так как выписала ей ежеквартальный бонус только в две зарплаты, а не в три; муж – «скряга и стяжатель», отказался покупать на день рождения третью шубу, заявив, что романтическая поездка в Париж лучше любой шмотки, а мать – «и вовсе старая ведьма, потому что вчера принесла полкило куриного паштета собственного приготовления. Вводит в искушение, а я на диете. К Парижу ведь похудеть надо».

Я слушала вполуха, пытаясь представить, какими эпитетами Люся могла бы наградить своих детей. Если бы они у нее были, конечно. Но их у нее нет. «Подтирать кому-то попу? Нет уж, увольте!» Наконец подруга остановилась, не забыв вспомнить о своих «ужасных соседях» и «идиотке-продавщице, подсунувшей вчера яблоко с бочком». Она вздохнула долго и тяжко, явно желая придать своим горестям больший драматизм, и спросила:

– А у тебя-то как жизнь?

– Как жизнь? – зачем-то переспросила я. Что ж, прекрасный вопрос. Работа сделала мне ручкой, свекровь меня по-прежнему ненавидит, а мать и вовсе сошла с ума. Сын меня обманывает, а дочь не желает общаться. Муж любит футбол и юных длинноногих прелестниц. Соседи, правда, приличные, и к продавщицам я тоже не имею претензий. И что же я должна ответить? Я помолчала еще буквально секунду, а потом сказала:

– Нормально. – И повесила трубку.

Отправилась в ванную, стерла с лица косметику и завернулась в теплый уютный халат, и прежде чем отправиться спать, еще раз взглянула на себя в зеркало, подмигнула отражению и, утвердительно кивнув, повторила:

– Нормально.

Приличная девушка

От первого мужа Леся сбежала через полгода после свадьбы. Ей было только двадцать, но даже в столь юном возрасте она смогла быстро разобраться, что, кроме своей сногсшибательной внешности и, как следствие, всепоглощающего нарциссизма, ее избранник не обладает никакими исключительными достоинствами. Посему, как только у нее перестало перехватывать дыхание от его взгляда и появилась былая трезвость мышления, она упорхнула из так и не свитого семейного гнездышка, коим служил матрас в съемной комнатушке, обратно к маме и бабушке.

Второе замужество Леси вполне можно считать более удачным. Брак продлился почти пять лет, а отношения были ровными и стабильными настолько, что обоим супругам к концу семейной жизни хотелось выть на луну от скуки. Если бы не этот факт, Леся, возможно, по-прежнему создавала бы уют в совместно нажитой двухкомнатной квартире и не знала горя, но ей хотелось жить интересно. А потому двушка в центре Москвы превратилась в две однокомнатные на окраинах; тихий, спокойный человек перешел из ранга надежного мужа в ряды таких же надежных и безотказных знакомых, о которых положено вспоминать, только когда вдруг забарахлит аккумулятор или придет время сажать картошку. А сама Леся, уже тридцати с небольшим лет, бросилась на отчаянные поиски мужа под номером три.

Не то чтобы она слишком страдала от одиночества. Напротив, ей нравилось проводить время с самой собой. Во-первых, Леся и раньше не считала зазорным пойти одной в кино, театр или на выставку. В конце концов, туда за впечатлениями ходят, а не за разговорами. Во-вторых, не испытывала недостатка в общении. Работала она в крупной западной компании, вокруг – множество коллег, готовых поделиться проблемами, спросить совета, рассказать анекдот, порадовать комплиментом или просто поболтать о пустяках за кофе с сигареткой. Нет, Леся не курила всерьез. Так, баловалась иногда за компанию – эта дурная привычка была ее единственным приобретением в первом замужестве, и она никак не могла от нее избавиться, словно считала своим долгом сохранить хотя бы какое-то напоминание об этом эпизоде своей жизни. В общем, Леся была девушкой современной: одевалась по моде, речь разбавляла жаргонными словечками, читала Мураками и Вебера, любила джаз и нетяжелый рок, не испытывала недостатка в друзьях и поклонниках, владела искусством обольщения и отчаянно стремилась перевести все свои ничего не значащие флирты в нечто большее. От этого отчаяния и терпела постоянные фиаско. В этом была ее единственная несовременность.

И дело вовсе не в пресловутом желании иметь семью, детей и стать счастливой наседкой, а только в том, что Леся задалась целью обмануть судьбу, у которой на ее счет, она в этом уверена, имелись совсем другие планы. О коварстве злого рока она слышала от бабушки на протяжении последних пятнадцати лет, а властвовал этот противный персонаж над женской половиной их семьи гораздо дольше.

Началось все, как ей рассказывали, задолго до революции, когда какой-то барин влюбился в Лесину прапра-, а может, и еще больше «пра» бабку, и до того потерял голову от ее красоты, что не только освободил из крепостных, но и подарил ей половину своих угодий вместе с небольшим заводиком, на который, конечно же, по представлениям законной семьи падшая девка никакого права не имела. Барышне этой, между тем, на мысли супруги своего кавалера было совершенно наплевать, а зря. Супруга мыслями не ограничилась, решив подкрепить свое недовольство действием. Вернуть раздаренное добро она не могла, но отомстить сопернице попыталась. Отправилась то ли к гадалке, то ли к ведьме и потребовала у той наложить на разлучницу следующее проклятие: пусть, де, все ее дочки, внучки и правнучки довольствуются в жизни исключительно материальными благами, а душевного покоя и ласки мужской не знают.

Так и случилось. Бывшая крепостная родила своему барину пятерых детей. Трое мальчиков – один другого краше и здоровее – умерли в младенчестве от неведомой хвори, а дочери – невзрачные и умом не блещущие – выжили, выучились и на смену матери к руководству заводиком пришли. На добро это, конечно, нашлись охотники, и в девках состоятельные барышни не засиделись, только мужья их, женившись на деньгах, верностью не отличались и в любви не клялись. Одна из них, не справившись с унижением, утопилась, оставив сиротой маленькую дочь, а вторая посвятила себя воспитанию этой девочки, даже не попытавшись родить от своего гулящего мужа.

После революции и имение, и завод, конечно же, перешли в собственность государства, только истинная наследница, уродившаяся в бабку и красотой, и статью, с материальными благами расставаться не пожелала, а предпочла распрощаться с моральным обликом. Что такое моральный облик и каким образом его отсутствие могло помочь женщине снова разбогатеть, маленькой Лесе в подробностях, собственно, никто не докладывал, но ей хватило воображения, чтобы сделать сами собой напрашивающиеся выводы. Прабабка стала известной, дорогой проституткой, к которой захаживал не абы кто, а сами члены правительства. Встречи такие, конечно, должны были оставаться тайными и не иметь свидетельств в лице соседских ушей и глаз. Посему сначала ее обеспечили отдельной квартирой, потом тихим, непритязательным мужем – ученым, не интересовавшимся ничем, кроме поведения колорадских жуков в грозу, а затем и ребенком – девочкой, в отцы которой, конечно же, записали ученого, а истинного виновника, как водится в таких случаях, утаили. И сколько Леся потом ни предлагала бабушке сдать тест на ДНК, чтобы обнаружить ее родство с кем-то из партийных шишек того времени, Антонина Сергеевна оставалась непреклонной:

– Чем дальше от них – тем лучше, – говорила она, сжимая губы в тонкую, непримиримую полоску, что свидетельствовало о крайней степени раздражения.

А раздражаться бабушке было на что. Ее судьба из-за образа жизни матери тоже оказалась определена заранее. Не в том смысле, чтобы пойти по материнским стопам и превратиться, по ее собственному выражению, в падшую женщину, а в том, что она обязана была сделать все от нее зависящее, чтобы стать полной противоположностью. И она это сделала. Как предполагала Леся, к несчастью. Вольные нравы матери привели бабушку к решению хранить себя для одного-единственного на всю жизнь. Единственный и неповторимый отбыл на фронт через неделю после свадьбы. Через два года приехал в отпуск, подарил жене беременность и так и остался для нее на всю жизнь единственным и неповторимым, не дойдя до Берлина двадцати километров.

Бабушка о проклятии старой помещицы не думала и даже не вспоминала. Она не испытывала никакого дискомфорта от собственного решения. Работала в обкоме партии, что, конечно, учитывая специфику профессии ее матери, было довольно странным. Не иначе, тот, кто начал ее двигать по профсоюзной линии, имел веские причины на то, чтобы закрыть глаза на эту нелицеприятную страницу ее биографии. В общем, женщина была вполне успешна и довольна жизнью. Она прилично зарабатывала и дочку свою (Лесину маму) воспитывала в строгости и добродетели. Нельзя сказать, что должность партийного работника отпугивала от бабушки кавалеров. Как раз наоборот. Многие считали ее подходящим и даже чрезвычайно выгодным вариантом для совместной жизни и пробовали ухаживать. Но бабушка умела так посмотреть, так охолонуть взглядом, не произнеся ни слова, что отбивала у любого мужчины желание продолжать наступление. Спустя годы она, правда, признавалась Лесе:

– Если бы кто пришелся по сердцу, я бы, может, и приняла. Только ведь не подвернулся. А почему, вот скажи мне? Всем подворачиваются, а мимо меня прошел. А все из-за нее, из-за барыни этой проклятой, из-за супружницы законной. Ни себе, выходит, ни людям. А мы маемся, все чужую вину расхлебываем.

Про семейную легенду бабушка вспомнила, когда в один прекрасный день неожиданно осознала, что ее прекрасной, начитанной, воспитанной и во всех смыслах порядочной дочери уже перевалило за тридцать пять, а из женихов не то что очереди не стоит, а попросту никто из кавалеров на порог носа не кажет. Деятельная натура, она рьяно принялась за дело. Методично проштудировав свою толстую записную книжку и сделав, по меньшей мере, десяток-другой звонков, начала подбирать для дочери подходящую кандидатуру.

– Немолодой, конечно, но зато уже без дури в голове, – говорила она про одного жениха. – Кандидат наук к тому же. При хорошей обработке, глядишь, доктором станет.

– Он – лысый.

– Внешность – это не то, на что должна обращать внимание приличная девушка.

– И плюется, когда говорит.

– Зато говорит умные вещи.

– Век бы их не слышать.

– Ладно. Тогда обрати внимание на Петра Алексеевича.

– Это который?

– Художник.

– Художник? Мама, я не узнаю тебя! «Творческая личность – верх безнадежности!» Не твои ли слова?

– А он не простой художник, а лауреат Государственной премии.

– Ну, и что мне, с его премией жить, что ли?

– И с ней тоже, между прочим. Точнее, с ее привилегиями.

– Ты из меня бабку хочешь сделать?

– Да как ты смеешь! – Бабушкина рука замахнулась для пощечины, но ударить так и не решилась. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– Без любви?

– Большого и светлого можно всю жизнь ждать и не дождаться.

– Я все-таки попробую.

И Лесина мама провела в этих пробах еще несколько лет до тех пор, пока биологические часы не начали тикать слишком громко, а избитые, навязчивые мысли о стакане воды в старости – посещать слишком часто. Тогда она и выскочила замуж за, как обычно выражалась бабушка, «первого встречного без роду без племени» и так же поспешно с ним развелась, получив то необходимое, к чему, скорее всего, и стремилась: Лесю в животе.

Наличие ребенка какое-то время не могло остановить рвение бабушки устроить судьбу дочери. В дом по-прежнему приглашались женихи, неизменно интереса не вызывавшие и получавшие от ворот поворот.

– Ленка, ты оглядись вокруг, – беспокоилась бабушка, – жизнь ведь мимо проходит.

– Разве? – удивлялась Ленка, целуя маленькие кулачки и пяточки.

– Ребенок – это не центр вселенной!

– Глупости! – Мама поднимала Лесю и осторожно подкидывала к потолку, хохоча вместе с дочерью.

– Так и проживешь всю жизнь одна.

– Одна я теперь никогда не останусь.

– Леночка, ну, послушай ты меня, тяжело ведь без мужика лямку тащить.

Но дочь только отмахивалась, а однажды спросила удивленно:

– Тяжело? Ты никогда не жаловалась.

– Не жаловалась, а только… – И тут бабушка задумалась над продолжением. Нечего сказать. Не было ей ни тяжело, ни горько, ни скучно и ни грустно. Была она своей жизнью довольна и неудобств не испытывала. Для досуга существовали подруги, а интересов, помимо приготовления борщей и штопанья носков, у нее хватало, так что от отсутствия подобных занятий она ни капельки не страдала. Так почему же она вбила себе в голову, что должна страдать ее дочь? Вспомнила и о матери-проститутке, которая нисколько своего занятия не стеснялась и никогда на судьбу не жаловалась. Вспомнила о тетке, мать воспитавшей и пожертвовавшей своим личным счастьем ради нее. И подумала вдруг: а была ли жертва? А не получилось ли так, что в их роду все женщины наделены странным качеством – или, наоборот, лишены способности или какого-то специального гена, что отвечает за притяжение к противоположному полу, за мечтания о сильном плече?

И вдруг, как обухом по голове, пронзила мысль о сказочном проклятии, наложенном обиженной помещицей. И уверилась бабушка в том, что было это проклятие не сказочным, волшебным и фантастичным, а самым что ни на есть настоящим и, что главное, чрезвычайно действенным. Слышала она, конечно, о существовании гадалок, ведьм и ясновидящих, но обращаться к ним считала зазорным для советского человека. Ну, а когда и само понятие «советский человек» стало историей, а развороты газет и журналов запестрели объявлениями о снятии порчи и избавлении от родового проклятия, бабушка окончательно убедилась в том, что кричат о своих сверхъестественных способностях одни шарлатаны, и бороться с черной магией придется собственными силами.

Лесиной маме к тому времени уже перевалило за сорок, а самой бабушке – за шестьдесят, и делать ставку ни на себя, ни на дочь в столь серьезном вопросе она не стала, а утроенное в связи с выходом на пенсию рвение обратила на внучку. Бабушка твердо вознамерилась исправить свои ошибки. И если дочери с детства твердила о том, что та должна хорошо учиться, быть доброй, спокойной и усидчивой, то с Лесей велись разговоры о хороших манерах, внешнем облике, женственности и красоте. В качестве основного капитала дочери неизменно предлагался ум, а внучке как самая большая драгоценность представлялась смазливая мордашка.

Леся, надо отдать ей должное, об учебе все же не забывала. Училась прилежно и с интересом (это качество, видимо, оказалось заложено в генах, и искоренить его не было никакой возможности). Девочка окончила школы и с углубленным изучением иностранных языков, и музыкальную, получила разряд по шахматам и диплом художественной студии. Шахматы, правда, бабушка не одобряла, но, если Леся чем-то увлекалась, отговорить ее было сложно. Способная девочка легко поступила в престижный вуз на бюджетное отделение, так же легко его окончила и быстро, без какой-либо протекции нашла работу в известной компании. Она была успешна в профессии, но успехи эти ее ни капельки не радовали, потому что с самого детства чуть ли не ежедневно Лесе внушали:

– Основное предназначение женщины – семья.

– Ты не можешь считаться успешной, не состоявшись как женщина.

– Ты обязана обрести счастье на личном фронте и избавить наш род от этого дурацкого проклятия.

И Леся несла груз ответственности, физически ощущая себя участником боевых действий. Она обязана не только храбро сразиться со злым роком, но и выиграть эту войну. Поэтому и кидалась в бой с маниакальным упорством, поэтому и споткнулась о два неудачных замужества, так как любое знакомство с мужчиной воспринимала как шанс изменить судьбу. И не только свою, а многих и многих будущих поколений. И от этого, собственно говоря, и разводилась легко, потому что знала: она обязана стать по-настоящему счастливой, а пародией на счастье не обманешь ни себя, ни тем более высшие силы.

Леся была натурой деятельной, да и бабушка, которая готовилась справить девяностолетний юбилей, все давала советы:

– Ты подобно матери ждать не вздумай! И смотри, не придирайся! Лысый, бородатый, хромой – не в том дело. Как екнет сердечко, так и хватай.

Советом этим Леся с удовольствием бы воспользовалась, если бы уже два раза не обжигалась. В свадебное платье она спешила влезть именно по милости сердечка, которое переставало учащенно биться едва ли не сразу после церемонии. Поэтому к тридцати годам стала более внимательной, осмотрительной и разборчивой. На кавалеров не бросалась, но привечала всех, каждого рассматривая в качестве возможного мужа. Говоря по правде, вариантов имелось не так уж и много. Все-таки большинство ровесников или мужчин немного старше были давно и прочно женаты, а те, что недавно избавились от семейных оков, новыми узами себя опутывать не спешили. Сильно молодых Леся в качестве достойных персонажей не рассматривала:

– Тебе один ребенок нужен, а не детский сад, – проворчала бабушка, когда однажды внучка привела в дом молодого человека лет на пять моложе себя. – И вообще, это неприлично!

И тут же стал он казаться Лесе глупым, неотесанным и мало интересным, хотя еще час назад она хохотала над его анекдотами и призывно хлопала ресницами. А тут как слетело, и на юнцах был поставлен жирный крест.

Как-то познакомилась с профессором психологии, который приезжал в их западную компанию проводить модные теперь тренинги по тимбилдингу[9]. Был он хорош во всех отношениях: умен, импозантен, аккуратен. Ухаживал по-старомодному красиво и казался настоящим джентльменом.

– Козел он, а не джентльмен! – вернула бабушка Лесю с небес на землю. – Сколько можно ручки целовать?! Такая красотка перед ним, а он все о погоде и о погоде.

– Ну, не о постели же, – хихикнула Леся.

– А пора бы. Я тебе о том и говорю. Раз до сих пор не завел об этом речь, значит, имеет проблемы, а проблемный нам не нужен. Мы ратуем за здоровое потомство, а после тридцати пяти и так возможности всяких отклонений увеличиваются, так что рисковать не стоит.

– Бабуль, откуда ты все это знаешь?

– Поживи с мое, и не то будешь знать. А пока слушай, что тебе говорят, и на ус мотай.

И Леся мотала. Только ряды женихов безнадежно редели, и в конце концов на ее поле деятельности осталось только три удачных, с бабушкиной точки зрения, кандидата.

Первый был коллегой. И хотя нельзя не помнить о том, что служебные романы, переросшие в серьезные отношения, – скорее исключение из общего правила об их скоротечности, и бабушка, и внучка надеялись, что высокая должность и серьезный характер потенциального жениха не позволят ему пудрить девушке мозги ради легких и ни к чему не обязывающих отношений.

Звали молодого человека Константин, и Лесина бабушка, обнаружив, что это имя переводится как «постоянный», заранее считала его человеком чрезвычайно перспективным и вариантом очень удачным и давно выражала недвусмысленное желание с ним познакомиться. Леся, конечно, понимала, что в ее возрасте представлять родственникам мужчину, с которым за несколько месяцев непринужденных ухаживаний отношения так и не вылились ни во что серьезное, по меньшей мере странно, а для нормального человека – просто глупо. Но у нее было несколько оправданий.

Во-первых, они знали друг друга, что называется, тысячу лет: учились в одном институте (он, конечно, на несколько курсов старше), потом неоднократно сталкивались в гостях у общих знакомых и, наконец, года четыре назад судьба свела их в недрах одной компании, заставив много и плотно трудиться над общими проектами.

Во-вторых, Константин пытался оказывать Лесе знаки внимания еще в студенческие времена, но тогда она была страстно увлечена мужем номер один, а начав работать на нынешнем месте, явилась на первый же корпоратив под ручку с мужем номер два, не оставив ни одному из желающих ни малейшего шанса на злоупотребление семейным положением. Развод свой Леся долгое время держала от сослуживцев в секрете, не потому, что считала сей факт постыдным или слишком интимным, а лишь оттого, что информация эта не имела ровным счетом никакого отношения к ее профессиональным качествам. Очень не хотелось, чтобы какие-то оплошности или огрехи в работе могли вызвать за ее спиной понимающий шепоток:

– Вы на Потапову не сердитесь. Она только что развелась: переживает.

Леся не переживала и в сочувствии не нуждалась, поэтому, не распространяясь о перипетиях личной жизни, добилась того, что, когда ее наконец начали спрашивать о разводе, смогла себе позволить беззаботно отмахнуться:

– Да уж год назад развелась. – И закрыть тему.

Так что собственная скрытность давала Лесе все основания полагать, что, узнай Константин о ее свободном положении раньше, к сегодняшнему дню их отношения давно перешли бы от конфетно-букетного периода к стадии решительных действий, а уж этап «знакомства с родителями» наверняка давно миновали бы.

И, наконец, в-третьих, нормальному развитию чувств мешала постоянная занятость молодого человека в множестве проектов, которые требовали его присутствия в других городах и даже странах, а точнее – отсутствия в Москве. Он приглашал в ресторан, водил Лесю в кино и театр, а потом уезжал из города недели на две-три, а то и на месяц и, вернувшись, начинал все с чистого листа, справедливо полагая, что именно такое поведение должно казаться порядочным и достойным. Лесе бы оно таким и показалось… лет эдак пятнадцать назад. А в тридцать с небольшим вполне уже можно себе позволить маленькие вольности и перепрыгнуть через пару ступенек.

Так что ничего зазорного в том, чтобы пригласить его в гости вместо очередного почти дружеского похода в кино или музей, она не видела. «Почти» потому, что во время последней встречи он таки решился ее поцеловать, но очень осторожно и ненастойчиво. Леся даже подумала, что Константин каждый раз сомневается в том, что вернется к ней из очередной командировки. Но он вернулся и поинтересовался, не хочет ли она «сходить с ним сегодня в цирк». Леся ответила заранее заготовленной фразой, не преминув вложить в голос максимум сожаления, на которое была способна:

– Кость, я цирк обожаю, но сегодня никак не получится. Понимаешь, у моей бабушки день рождения, и я просто не могу ее оставить. Мама работает. – Маму на смотрины женихов давно не приглашали, она все равно лишь пожимала плечами и говорила одно и то же: «Главное, чтобы Леське нравился». – Подруг у бабули давно не осталось, она у меня далеко не девочка, так что выходит, кроме меня, некого ей в гостях принимать и пирогами потчевать.

Крючок был брошен, и несмышленая рыбка попалась:

– А от незваного гостя твоя бабушка не откажется?

– Что ты?! Будет очень рада!

Бабушка действительно демонстрировала радушие и гостеприимство, поражая гостя своими кулинарными способностями.

– Попробуйте салаты: «Вдохновение» с крабовым мясом, «Дыхание ангела» с судаком, «Райские кущи», конечно же, с яблоком, «Свежий взгляд» с черносливом и курицей, ну и простенькие: «Мимоза» и «Оливье». Да, а пирожки? Пирожки берите! Вам с мясом, капустой или картошкой? А на горячее у нас плов. Вы любите восточную кухню? Узбеки говорят, что настоящий плов умеют готовить только мужчины. Чушь собачья! Они просто моего никогда не пробовали.

Демонстрировала пожилая женщина и искрометное чувство юмора, рассказывая веселые истории и старые анекдоты, над которыми вежливый, с ее точки зрения, гость обязан искренне хохотать.

Не отказывала она себе и в откровенном любопытстве, не боясь показаться беспардонной, потому что считала: человек внимательный и обходительный обязан простить пожилой родственнице симпатичной ему женщины некоторую вольность поведения. Потому и спрашивала:

– Что же вам, Костя, на месте не сидится? То вы в Пензе, то в Костроме, а то и вовсе в Милане.

– Так, Антонина Сергеевна, под лежачий-то камень вода не течет.

– Это правильно! Терпение и труд, как говорится… Только ведь надо понимать, ради чего так надрываться. Виден ли свет в конце тоннеля, одним словом.

– Не просто виден, Антонина Сергеевна. Фары светят очень ярко, – с довольным видом рапортовал ничего не подозревающий экзаменуемый.

– И в каком направлении, позвольте полюбопытствовать?

– В направлении оседлой и вполне беззаботной жизни.

– Да? Ну и славно. – Бабушка хотела было на этом и успокоиться, но гость не лишил себя удовольствия похвастаться:

– И, кстати, не в Пензе и не в Костроме, а, скорее всего, именно в Милане.

– То есть, вы планируете уехать? – Бабушка наклонила голову и теперь смотрела на Лесиного знакомого поверх очков с такой брезгливостью, как будто он сообщил ей о намерении подписать акт о капитуляции перед фашистской Германией, но он, казалось, не замечал очевидного и продолжал вдохновенно щебетать:

– Вы не представляете, какое невероятное наслаждение может доставить обычная чашечка эспрессо, но выпитая в уличном итальянском кафе. Справа куда-то торопятся улыбающиеся и довольные жизнью люди, напротив возвышается великолепный Дуомо[10], а сверху светит яркое солнце. Это ли не счастье?

– Это ли не счастье? – спросила Леся с горящими глазами бабушку, проводив кавалера и получив очередной поцелуй, на сей раз, кстати, обещающий и горячий эспрессо, и восхитительный Дуомо, и дольче виту.

– Что ты имеешь в виду? – Бабушка нахмурилась и поджала губы.

– Италия, бабуля, разве ты не поняла? Он собирается работать в Италии и, кажется, у меня есть все шансы поехать с ним.

– Он сирота?

– Что? Кажется, нет. То есть, точно нет. У него родители есть и младшая сестра. А при чем тут это?

Бабушка подняла указательный палец правой руки и многозначительно покачала головой:

– При всем, дорогая моя, при всем!

– ?

– Он не сирота, не богом обиженный страдалец. Его любили, холили, лелеяли, кормили и воспитывали. Не чужая тетя, а родные мама и папа, и какую благодарность им ждать?

Леся смотрела непонимающими глазами, а бабушка продолжала возмущаться:

– И, между прочим, не какая-то там Италия, а наша родная страна заботилась о его образовании и позволила надеяться на светлое будущее, и что она получает в ответ?

– Да что такого она получает?

– По-твоему, «предательство» – это ничего такого?

– По-моему, желание жить в другой стране нельзя назвать предательством. Ведь человек столько всего приобретает.

– Речь не идет о том, что он приобретает там, а о том, что он оставляет здесь.

Бабушка глубокомысленно замолчала, позволяя внучке самой додумать мысль.

– Ты хочешь сказать, что… – Леся все еще сомневалась в правильности своих суждений, но Антонина Сергеевна уже энергично кивала, подтверждая обоснованность догадок:

– Именно! Именно так: человек так легко отказавшийся от семьи и от Родины, с такой же легкостью бросит и тебя, если возникнет необходимость.

– Бабуль, уехать – не значит отказаться от семьи. Все-таки холодная война давно закончилась. Ты же знаешь, сейчас по компьютеру можно хоть каждый день общаться.

– Вот и спи с ним тогда по компьютеру, – грубовато, но метко вынесла свой вердикт судья, и такой аргумент Лесе показался неопровержимым: перспективная кандидатура Кости неумолимо теряла привлекательность.

И хотя она еще несколько раз сходила с ним на свидания, но, как ни заставляла себя, не могла отделаться от ощущения, что целуется с самим Гитлером, а потому встречи эти быстро сошли на нет: Костя отправился пить итальянский кофе в одиночестве, а Леся переключила пристальное внимание на второго кандидата.

Звали его Потапом.

– Простовато, – вздыхала бабушка, – но зато не избито. Отчество, правда, у детей какое-то медвежье будет. Ну да не это главное.

А главным было то, что работал мужчина врачом. И не каким-нибудь, а кардиологом. И не где-нибудь, а в престижном медицинском центре, куда бездарей и просто чьих-то протеже не брали. А означало это, что он доктор известный, со своей клиентурой и очередью, расписанной на многие недели вперед. Собственно, в очередях этих сиживала Лесина мама, у которой с возрастом возникли небольшие сердечные проблемы, а Леся познакомилась с Потапом волей случая, приехав как-то маму с приема забирать. Конечно, приятно думать, что, заглянув в кабинет, она поразила его своей неземной красотой и он с ходу предложил пойти с ним на концерт Ванессы Мэй, но Леся не любила предаваться пустым мечтаниям. Ей было прекрасно известно, что мама, сидя в кабинете, поинтересовалась причиной грусти в глазах приятного молодого доктора, а тот признался:

– Пригласил девушку на концерт, а она отказала.

– Вам? Отказала? Ни за что не поверю!

– И тем не менее это так. В общем, такие дела. И билет пропадает.

– Не пропадет. Сейчас приедет моя дочь, она с удовольствием составит вам компанию. Если, конечно, не возражаете.

Потап не возражал, а Леся не имела ничего против наслаждения творчеством Ванессы Мэй в обществе симпатичного кардиолога. Кроме того, девушка прекрасно понимала: будь она страхолюдиной или покажись просто неинтересной Потапу, он мог внезапно обнаружить тысячу и одну причину никуда ее не приглашать. Но этого не случилось. Концерт им обоим понравился, как и то, что произошло потом: ужин в ресторане за неспешной, приятной беседой, долгие проводы, обмен телефонными номерами и легкое смущение у подъезда, и осторожное пожатие рук, и обещание позвонить непременно.

Обещанного ждать пришлось, конечно, не три года, но все же гораздо дольше того времени, на которое рассчитывала Леся. Потап объявился примерно через месяц, когда девушка и думать забыла о продолжении знакомства. С этого дня он звонил регулярно, но на такую же регулярность встреч рассчитывать не приходилось: консультации, симпозиумы, приемы, операции и дежурства в больнице отнимали слишком много времени и сил. Правда, на то, чтобы развить эти странные отношения до степени очень близких, время у него все же нашлось (или у Леси не нашлось возражений). Потап был достаточно привлекателен: высокий, мускулистый, подтянутый, с густыми бровями, умными, внимательными глазами и мужественным подбородком. Он обладал красноречием, но не болтал глупостей, знал себе цену, но не страдал нарциссизмом, а кроме того:

– Все-таки спать с врачом – это как-то надежно, – сказала однажды бабушка, и Леся тут же узрела загоревшийся зеленый сигнал светофора.

В общем, проводить время с Потапом было приятно во всех отношениях. Единственное, что смущало Лесю – полная дальнейшая неопределенность. Предпринимать какие-либо решительные действия или задавать наводящие вопросы она не решалась, помня обо всех предыдущих фиаско, когда ее излишняя настойчивость и привычка торопить события заставляли кавалеров спасаться бегством. Потап же, казалось, не испытывал никаких неудобств: его все полностью устраивало. Необременительный секс и милые беседы с неглупой симпатичной женщиной удачно сочетались с его тотальной занятостью и абсолютной преданностью любимому делу.

– Тебе надо стать частью этого дела, – посоветовала бабушка, выслушав рассказ внучки о прекрасном кандидате, избранном в спутники жизни, не выказывающем ни малейшего интереса «к результатам голосования».

– Что ты имеешь в виду?

– Он мчится к пациентам, потому что знает: они в нем нуждаются.

– Мне сказать, что я жить без него не могу? – Такое признание казалось Лесе слишком неправдоподобным. Во-первых, от него сильно попахивало неврастеничностью, а во-вторых, изрядной порцией лжи. А врать она не умела.

– Ты-то можешь, конечно. А вот я с трудом.

– Не понимаю.

– Что же тут непонятного? Мне девяносто лет. Я – старая развалина, которой тяжело не то что ходить, но даже дышать, и он, как не чужой тебе человек и к тому же великолепный врач, просто обязан предложить осмотреть твою захворавшую бабушку.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Господь с тобой! Со мной все в порядке.

– Тогда как ты себе это представляешь?

– Ну, дорогая моя, в моем возрасте обязательно какие-нибудь изменения да найдутся, а уж сгустить краски я всегда сумею.

– Бабуль, хороший кардиолог никогда не станет ставить диагноз без обследования. Он назначит ЭКГ, эхо, распорядится надеть холдер[11], велит сдать кучу анализов, и, уверяю тебя, ко мне это не будет иметь ровным счетом никакого отношения.

– Будет. И самое прямое. Теперь это светило медицины будет знать, что в нем нуждаются не только где-то далеко, но и очень-очень близко. К тому же ты просто можешь попросить осмотреть бабушку, а уж решать дальнейшие проблемы – моя задача.

Леся не сразу бросилась атаковать кардиолога просьбами о внеурочной консультации. Не хотелось показаться навязчивой и давать повод думать, что она воспользовалась выгодным знакомством. К тому же из ее поля зрения тогда еще не пропал миланский вариант, и она не видела смысла торопить события. Но история с Константином закончилась, точнее, ничем не закончилась, и этот неожиданный поворот заставил Лесю посмотреть на кандидатуру Потапа серьезнее.

Робкая Лесина просьба оценить состояние бабушки вызвала у раба своей профессии живой отклик и неподдельный энтузиазм. Он искренне отругал Лесю за то, что не обратилась к нему раньше, и пообещал явиться с докторским визитом в первый же выходной.

К встрече решено было подойти со всей ответственностью: никаких пирогов и разносолов (больным девяностолетним старушкам не до стояния у плиты), но вид чистенький и аккуратненький и у квартиры, и у пациентки. Квартиру, в которой жили бабушка и мама, Леся убирала лично под чутким руководством бабушки, которая, хотя и не страдала сердечными хворями, мыть окна и стирать шторы уже, конечно, не могла. Мама же заявила, что принимать участие в балагане не намерена, и отбыла в неизвестном направлении, заявив примерно следующее:

– Дурите хорошего человека. Как я ему потом в глаза смотреть буду? У меня, между прочим, болезнь не выдуманная.

– Так и мне на самом деле девяносто, – парировала бабушка и полезла в шкаф за халатиком посвежее и посимпатичнее.

Потап позвонил в дверь как раз тогда, когда чрезвычайно довольная собой бабушка устроилась на диване в гостиной под уютным шерстяным пледом, не забыв на всякий случай поставить на журнальный столик пузырек с валокордином. Вид у нее был самый что ни на есть цветущий. Леся же чувствовала себя утомленной уборкой и раздраженной из-за предстоящего спектакля. Ей была уже совершенно не мила затея и, что самое интересное, – не мил Потап, на эту затею купившийся. Доктор же никакого подвоха не замечал: послушал легкие, измерил давление и пульс и вступил в обстоятельную беседу с бабушкой:

– Вам, Антонина Сергеевна, можно только позавидовать, что, дожив до столь почтенного возраста, вы ни разу не сталкивались с моими коллегами.

– Видите, как бывает. Надеюсь, моя особенность передалась через поколение. Мама Лесина, как вам известно, не может похвастаться отсутствием проблем, но Лесеньке, я надеюсь, ничего не грозит. И детки у нее наверняка здоровые будут.

– Поглядим, поглядим, – ответил Потап. Он достал ручку и углубился в написание рекомендаций. Бабушка же заговорщицки подмигнула внучке: смотри, мол, он глядеть собирается. Леся ответила кривой, выдавленной улыбкой. Она отчего-то потеряла всякий интерес к происходящему. Просто пришел доктор, просто осматривает пациента, а ее – Лесю – все это ни капельки не касается. Стало отчего-то грустно. Ситуация казалась неправильной и ненужной. Мысль, что, для того чтобы обнаружить в мужчине серьезные намерения, необходимо иметь больную бабушку, казалась смешной и даже пошловатой. Захотелось быстрее закончить цирк.

– Бабуль, Потапу, наверное, пора. У тебя же дела, верно?

– Да… В общем-то, никаких особых дел…

– Тогда, может, сходим в кино? Здесь рядом отличный кинотеатр. И вообще, могу показать тебе, что называется, места боевой славы. Детства то есть.

– Пойдем, – легко согласился гость.

– Как? – Бабушка не предполагала ограничивать спектакль одним действием. – Лесенька, я думала, ты подольше побудешь. Все-таки живешь далеко, приезжаешь нечасто. – Это было откровенным враньем: Леся наведывалась каждую неделю и даже оставалась ночевать, а с телефонными отчетами звонила чуть ли не ежечасно.

– Бабуль, я вернусь.

– Приходите вдвоем, попьем чайку.

– Обязательно, – крикнула уже от двери Леся, а за порогом, так, чтобы не слышала бабушка, добавила: – В другой раз. – Она не солгала. Взятки гладки.

К чаю возвратилась одна в препаршивом настроении: фильм оказался так себе, кавалер все больше выражал восхищение богатырским здоровьем бабушки, а не Лесиной красотой, а по окончании сеанса заторопился домой к каким-то отчетам по видам аритмии, вместо того чтобы прогуляться с дамой при луне.

– Отличный парень! – Вердикт встретил Лесю у порога, и настроение тут же исправилось.

– Ты находишь?

– Да я уверена! И воспитанный, и образованный, и внимательный, и, кстати, действительно симпатичный. От такого не грех родить. Конечно, отцом он вряд ли станет сумасшедшим в силу занятости, но тут уж, как говорится, ничего не поделаешь. Естественно, мужчина, женатый на работе, – тоже не самый завидный кадр, но зато такое увлечение вполне может исключить все остальные, что тоже немаловажно. В общем, дорогая, мой тебе совет: хватай и держи, пока не увели. И с ним, кстати, вполне можешь делать первый шаг.

– Ты считаешь?

– Определенно. Он же настолько озабочен своей кардиологией, что кроме нее ничего и не видит.

– А если его все устраивает?

– Леська, ну, ты прям как пятнадцатилетняя: забеременей, вопрос сам собой решится – будешь стоять в ЗАГСе как миленькая. Или не хочешь?

В ЗАГС Леся хотела, но с беременностью все же решила повременить. Может, осторожничала, может, все еще мечтала о большом и светлом и все ждала, когда же, как в юности, екнет сердечко. Но на свидания с Потапом ходила исправно. И даже проявляла инициативу, и дошла до того, что изъявила желание познакомиться с его родителями.

Знакомство состоялось и оказалось чрезвычайно многообещающим. Лесю приняли как родную. Отец Потапа восхитился ее умением играть в преферанс и заявил сыну, что упустить такую девушку он ему никогда не позволит. Мама была более осторожной в высказываниях, но по всему выходило, что Леся ей симпатична и о другой невестке она не мечтает. В общем, девушка была удовлетворена развитием событий и со дня на день ждала предложения руки и сердца, о чем с восторгом и сообщила бабушке. Бабушка же, вопреки ожиданиям, поджала губы и помрачнела. Потом проговорила недовольным тоном:

– Твое дело, конечно, но я бы поостереглась за такого выходить.

– Почему? – Лесиному удивлению не было предела. – Он же тебе нравился.

– А теперь разонравился.

– С чего бы это? – Бабушкино поведение показалось Лесе не более чем блажью. Она даже впервые допустила мысль о старческом маразме, но через минуту уже сожалела о ней, услышав примерно следующее:

– Представь себе ситуацию: ты врач, тебе симпатичен мужчина, который просит тебя осмотреть какого-то своего родственника. Ты, конечно, это делаешь – и потом спокойно забываешь о проведенном осмотре.

– Почему забываю?

– Не знаю почему. Не имею ни малейшего представления, почему этот хваленый кардиолог не проявил больше ни малейшего интереса к моему самочувствию хотя бы из обыкновенной человеческой вежливости.

– Может быть, оттого, что ты здорова как бык, – осмелилась Леся предположить, хотя и сама уже чувствовала, как в душу мерзким червячком заползает сомнение.

– Это не имеет никакого значения. Еще ладно бы я была посторонним человеком, но я – твоя бабушка, и, если ему настолько наплевать на мое здоровье, я считаю, что имею все основания полагать: вся его хваленая репутация яйца выеденного не стоит. Хороший врач может только тогда считаться хорошим, когда обладает таким бесценным качеством, как внимание. Извини, но я думаю, он считает, что я не заслуживаю его внимания. Но я ведь имею к тебе самое прямое отношение. Как же так: связана с тобой, а внимания не достойна? Выходит, и ты, моя дорогая, большого внимания не заслуживаешь. А скажи мне, пожалуйста, можно ли стать счастливым, когда на тебя плюют и вытирают об тебя ноги?

– Наверное, нет.

– Наверное? – Бабушкины очки снова оказались на кончике носа, только глаза, как маленькие буравчики, сверлили Лесю. Девушке стало не по себе от этого взгляда, и она поспешила согласиться:

– Точно нет.

– Вот так вот. Посуди сама, может ли твой Потап стать панацеей от нашего проклятья?

– Не знаю.

– Если не знаешь, Лесенька, надо завязывать.

И Леся завязала. Не сразу и не без переживаний, но выпуталась из сотканных ею отношений, оставив в полном недоумении и несостоявшегося жениха, и его симпатичных родителей. Впрочем, на серьезные переживания не хватило времени, так как на горизонте возник кандидат номер три. Точнее, существовал он давно и параллельно, иначе Леся не считала бы, что выбирает из трех возможных претендентов, но так сложилось, что именно в пору увядания одного романа другой начал набирать обороты.

Молодой человек жил в соседнем подъезде и имел все шансы никогда не познакомиться с Лесей, если бы его кошка не решила попутешествовать по ее балкону. Леся кошатницей никогда не была, поэтому вид животного, как ни в чем не бывало разгуливающего по перилам балкона на одиннадцатом этаже, внушил ей смертельный ужас и вагон энергии, направленной на спасение «самоубийцы». Кусок докторской колбасы и ласковый голос отвлекли животное от ленивой прогулки: кошка спрыгнула и с царственным видом проследовала в Лесину квартиру, где по-хозяйски расположилась на кресле. Часа через два, как раз тогда, когда девушка раздумывала о походе в зоомагазин и приобретении всего необходимого для своего неожиданного питомца, раздался настойчивый звонок в дверь.

– Мне сказали, моя кошка прыгнула на ваш балкон, – прозвучало с лестничной площадки, и мечты о зоосалоне тут же рассеялись. Но через мгновение появились другие: молодой человек, стоявший за дверью, был милым и симпатичным. Его робкое смущение показалось Лесе забавным и даже по-своему привлекательным. Они молча разглядывали друг друга, когда незваная гостья не спеша вышла за порог и начала, сладко мурлыча, тереться о ноги настоящего хозяина. Тот ловко поднял кошку под мышки, ворчливо, приговаривая:

– Паршивка ты, Мурка! Я уже весь парк обегал и все дворы окрестные, а ты тут прохлаждаешься. И не стыдно тебе?

Судя по умиротворенной кошачьей морде, ее обладательница не испытывала ни малейших угрызений совести, а Лесю расстроенный голос мужчины почему-то заставил оправдываться:

– Это я виновата, колбасой ее приманила. Я же не знала, что она акробатка, испугалась: вдруг упадет.

– Кто? Мурена? Что вы! Она цепкая, как… как… как кошка. – Он засмеялся и добавил уже непринужденно: – Прошу извинить мое красноречие.

Леся улыбнулась в ответ и неожиданно для себя предложила:

– Может, чайку?

Молодой человек не стал кокетничать, пустил кошку обратно в квартиру и зашел сам, протянув руку и представившись:

– Алексей.

– Леся. – Его рука оказалась теплой, мягкой и крепкой.

– Смешно. Алексей – Леся.

– Да, чудно.

На самом деле, необычным было то, что в Лесиной холостяцкой квартире неожиданно оказался совершенно незнакомый мужчина, а как его звали, не имело ровным счетом никакого значения. Девушка к себе никого не водила, даже с Потапом предпочитала встречаться на его территории. Теория хороших манер и приличного воспитания, разработанная Антониной Сергеевной, требовала неукоснительного соблюдения следующего правила: место для интимных встреч, если до таковых, конечно, дошло, обязан обеспечивать мужчина.

– Проводил до дома, и до свидания, – наставляла бабушка, – пусть они тебе предлагают кофеек попить, а не ждут от тебя приглашения. Ты, если соизволишь, согласишься зайти к молодому человеку, а заранее трубить о своем согласии ни к чему.

Не то чтобы Леся так уж свято следовала бабушкиным советам. На самом деле она руководствовалась куда более практическими соображениями. Водить к себе в дом кавалеров на одну ночь, коих у нее случались единицы, она считала даже опасным, а из квартиры Потапа, отношения с которым дошли до вполне серьезной стадии, оказалось гораздо ближе добираться на работу, чем из своей собственной. Так и получилось, что единственным мужчиной, который до незнакомца из соседнего подъезда появлялся на Лесиной кухне, был ее второй муж, считавшийся другом дома и бесценным помощником в бедах, типа сломалось, потекло, сгорело или не работает.

Оказалось, новый знакомый принят ко двору неспроста. Он тоже мог похвастаться завидным трудолюбием и смекалкой в вопросах сборки, починки и устранения житейских проблем. В тот же вечер у Леси перестал течь кран на кухне и пошли ходики, стоявшие уже два месяца. При этом Алексей, в отличие от рукастого Гены крокодила из любимого Лесей фильма «Блондинка за углом», был отнюдь не молчуном. Во время работы он развлекал девушку неспешной беседой, без стеснения делясь подробностями своей жизни. Он оказался Лесиным ровесником, окончил Тимирязевскую академию и теперь владел собственным небольшим бизнесом по озеленению земель.

– У тебя есть дача? – непринужденно спросил он, закручивая гаечный ключ и, между прочим, переходя на «ты».

– Ну… почти, – ответила Леся, в планах которой тогда стояло выйти замуж за Потапа и каждые выходные ездить к его родителям в загородный дом.

– Проблемы есть с почвой, с насаждениями, с газоном?

– Ой, я не знаю.

– Если возникнут, ты обращайся, не стесняйся. Кстати, у тебя забор деревянный, кирпичный?

– Кажется, железный, – попыталась Леся восстановить пейзаж, виденный до этого момента только на фотографиях.

– Фу! Как вы там живете? Неуютно ведь, как в тюрьме.

– А за каким уютнее: за деревянным или за кирпичным?

– За живым.

–..?

– Живая изгородь, понимаешь? Туи, боярышник, клены.

– Красиво, – задумчиво откликнулась Леся, – особенно осенью.

– Ага. А главное, живенько, понимаешь?

Именно так Леся потом и описывала бабушке нового знакомого:

– Он такой… такой живенький, понимаешь?

Это было сложно объяснить по-другому. С того дня Алексей почему-то частенько начал заглядывать без приглашения, и каждый раз вместо вполне объяснимого раздражения от визита незваного гостя Леся ощущала дуновение легкого приятного ветерка, вихрем врывавшегося в квартиру вместе с молодым человеком. Тот мог зайти по-соседски за сахаром или за солью и просидеть часа два, рассуждая о том, станет ли кандидат в президенты Прохоров создавать после выборов новую политическую силу. И далекой от политики Лесе, которая вообще игнорировала голосование, разговоры эти не казались скучными, а вызывали интерес потому, что мысли свои гость излагал не нудным и скучным голосом, а быстрым, бурлящим потоком сознания:

– Политика, Леся, – дело, конечно, грязное, но очень увлекательное. И требует недюжинного ума. Ты представляешь, каким великолепным шахматистом надо быть, чтобы разыграть свою партию на доске и поставить мат сильному противнику? Вот если бы у нас в государстве нашелся такой чемпион, то я бы за этим турниром следил с большим интересом. У тебя лампочка не горит. Новая есть? Давай вкручу. Нет? Ладно, зайду завтра в хозяйственный и вечером поменяю. Одни и те же лица на политическом олимпе лично мне уже порядком надоели, так что, если организуют нечто новенькое, возможно, изменю своим принципам и вступлю в ряды. У тебя еще плинтус в углу оторван. Жидкие гвозди нужны. Кстати, у меня как раз баллон завалялся. Погоди, сейчас принесу.

Вот так непринужденно выборы президента у него чередовались с жидкими гвоздями, а серьезный ландшафтный дизайн разбавлялся перегоревшими лампочками. Алексей мог позвонить в дверь и в ответ на Лесин широкий приглашающий жест отчаянно замахать руками и сообщить, что «на улице дождь, и это грустно», или «представляешь, ходил по парку – утки вернулись», или «просто зашел на тебя взглянуть, отлично выглядишь».

Сосед казался Лесе одним из предметов интерьера ее квартиры, чем-то давно родным и знакомым, пустяком, на который не обращаешь каждодневного внимания, но стоит ему вдруг исчезнуть, как сразу же начинаешь ощущать неудобства. Будто диван. Стоит себе и стоит: никому не мешает, а исчезнет – и присесть некуда. А Алексей исчезал. Исчезал внезапно без предупреждения. Потом так же неожиданно появлялся с неизменной улыбкой, кипой новостей и каждый раз новым объяснением причины своего отсутствия.

– Делали коттедж под Тулой. Красота получилась, а не участок. Думаю в какой-нибудь западный журнальчик отправить снимки. Посмотри, как тебе? – И он, не мешкая, высыпал на стол груду фотографий пестрых клумб, каменных горок и искусственных водоемов.

– Только вчера из Мерибеля. Погодка, доложу тебе, чумовая. Лыжных было только два дня. Зато компания прикольная: три сноубордиста, вообще безбашенных, ну и нас, нормальных, человек пять. Вот уж мы покутили, так покутили, – перед Лесей возникал фотоотчет из умопомрачительных гор и радостных, сильно нетрезвых лиц.

– К родителям ездил, – сообщал он во время очередного внепланового визита. – У нас знаешь как – праздники праздниками, а картошку копай.

– А родители где живут?

– Живут-то в Москве, но на свои шесть соток выезжают с апреля по ноябрь железно. А сейчас у нас на календаре что? Май. А это значит – что?

– Что? – механически повторила Леся.

– Картошка, говорю же тебе, дубина ты стоеросовая.

Таким эпитетом Лесю никто не награждал уже лет сто. И показалось ей тогда это прозвище вовсе не обидным и не злым, а очень даже домашним и по-своему приятным. И она засмеялась.

Она вообще с Алексеем смеялась часто, много и беззаботно, а бабушка любила повторять примерно следующее:

– Если человек умеет тебя рассмешить – это уже очевидный повод для того, чтобы серьезно к нему присмотреться. Пожалеть и посочувствовать да про луну с неба напеть – это каждый мастак, а так, чтобы привнести в жизнь что-нибудь эдакое, это уметь надо.

После истории с Потапом стала Леся все чаще задумываться над этими словами. И чем больше думала, тем сильнее убеждалась, что приятный во всех отношениях сосед вполне может претендовать на то, чтобы превратиться в кого-то более близкого и чинить плинтуса уже на вполне законных основаниях. Эта свежая идея и была преподнесена бабушке, которая восприняла новость о грядущем знакомстве с большим энтузиазмом. Антонина Сергеевна все еще чувствовала свою вину перед внучкой из-за прежних кавалеров, которые вначале казались ей совершенно идеальными, а в итоге становились абсолютно недостойными ее кровиночки.

– Этот, судя по рассказам, хорош гусь! – приговаривала она с довольным видом, поторапливая внучку: – Ну, когда приведешь-то?

Привести оказалось проще простого. Почему-то Леся была уверена: Алексея можно просто позвать в гости к бабушке, не выискивая поводов и не разыгрывая спектаклей. Она так и сообщила ему во время очередного чаепития:

– Я завтра собираюсь съездить к своей бабушке.

– К бабушке? – Алексей едва не поперхнулся. Было чему удивиться, далеко не каждый в их возрасте может похвастаться наличием бабушки. А Леся могла и с удовольствием это делала:

– Ага. Ей девяносто, и она чудесная. Хочешь со мной?

– Еще бы! Разве от такого знакомства можно отказаться?

С первого же момента встречи с пожилой женщиной Алексей взял инициативу в свои руки, и уже через пять минут Леся была уверена: сердце бабушки окончательно покорено. От внимания молодого человека не ускользнула ни одна деталь: он хвалил интерьер и говорил, что современный минимализм отдает бездушностью, а органичная классика, в духе которой и была оформлена квартира хозяйки, всегда наполняет помещение теплом и уютом. Алексей профессионально оценил умение Антонины Сергеевны обращаться с комнатными растениями и дал несколько ценных советов по уходу за ними. Он увлеченно рассказывал о том, что, если переставить диффенбахию из темного угла ближе к балкону, ее листья станут чуть светлее и приобретут более красивый солнечный оттенок. А масло алоэ посоветовал не только прикладывать к ранам и мозолям, но и втирать в волосы.

– Исключительно способствует росту и хорошо сохраняет цвет. Краска дольше держится, а это ведь очень важно. – И он хитро подмигивал, а бабушка, которая, несмотря на почтенный возраст, любила за собой ухаживать: маникюр, губная помада и, конечно, никакой седины – не могла не нарадоваться на такого понятливого и полезного собеседника.

– Салат потрясающий. Давно не ел ничего подобного, – искусно хвалил он кулинарные способности хозяйки.

Антонина Сергеевна, как юная дева, заливалась краской и кокетничала:

– Попробуйте угадать ингредиенты.

Алексей принимал задумчивый вид и через несколько секунд безошибочно определял:

– Белок, крабовое мясо, шампиньоны и что-то еще неуловимое, но пикантное.

– Тертое яблоко, – торжествовала бабушка.

– Да что вы говорите? Никогда не подумал бы! Вот что делает вкус таким пикантным. Теперь я буду знать. В следующий раз обязательно добавлю яблоко. Какие пропорции? – И он полез в карман за ручкой.

Леся почувствовала, как ее глаза увеличиваются в размере от удивления, а бабушка как ни в чем не бывало докладывала:

– Банка крабов, грамм двести слегка обжаренных грибов, три белка и буквально половина зеленого яблока средних размеров. Да, шкурку обязательно почистить.

– Ну, конечно же. – Алексей выразительно пожал плечами. Мол, за кого вы меня принимаете.

– Знаете, – еще больше оживилась Антонина Сергеевна, – некоторые еще добавляют жареный лук, но я предпочитаю обходиться без него.

– Согласен! – горячо поддержал гость. – Я один раз попробовал положить, и все испортил.

Леся смотрела на соседа во все глаза. Она, конечно, имела представление о его разговорчивости, но глубокие познания молодого человека в домоводстве оказались для нее полной неожиданностью. И хотя бабушка от всего происходящего испытывала видимое удовольствие, Леся не могла не признаться себе в том, что сама особого восторга не испытывает. Она упорно уговаривала себя не поддаваться ханжеским суждениям, но это плохо получалось. Мужчина, рассуждающий о растениях и продуктах, казался если не инопланетянином, то каким-то противоестественным экземпляром. Еще большее смятение в душу девушки добавил внезапный вопрос Алексея:

– А где вы приобрели эти восхитительные гардины?

– Гардины? – Бабушка в недоумении оглянулась, проследив за взглядом гостя. – Ах, шторы! Да, собственно, мы только ткань купили, а сшила я сама.

– А эскиз? – Алексей искусно выражал недоверие. – Эти фалды, этот рваный ламбрекен просто волшебны.

– Вы находите? – Бабушка просто млела от этой светской беседы. – Честно говоря, я просто нарисовала то, что пришло в голову.

– Пришло в голову? Вы шутите! Да такие идеи оторвали бы с потрохами все модные журналы по интерьеру. Никогда не видел ничего подобного, хотя я слежу за современным дизайном.

– Что ж, – Антонина Сергеевна заулыбалась жеманно, – я, пожалуй, поделюсь с ними еще парочкой мыслишек. Глядишь, мои задумки приобретет какой-нибудь известный дизайнер.

Леся фыркнула в кулачок, а Алексей строго поглядел на нее и горячо поддержал хозяйку:

– Очень может быть! Только вы должны пообещать: для начала нарисуете нечто подобное для моей новой квартиры.

– Для новой квартиры? – удивилась Леся. – Ты переезжаешь?

– Конечно. После свадьбы люди обычно съезжаются, и из двух небольших квартир получается одна вполне приличная.

После этих слов бабушка засияла, как отлично начищенный таз, а Леся густо покраснела. Алексей же внезапно заторопился домой. Леся отправилась провожать гостя до метро. Так уж было заведено: проводить и вернуться к бабушке на разбор полета. Конечно, десятиминутная прогулка не могла стать самым подходящим временем для обсуждения совместного будущего, но Леся терпеть не могла неясностей. Ей хотелось расставить точки над «i», чтобы с бабушкой обсуждать не только жениха, но и детали предстоящей свадьбы, и макет портьер для будущей «вполне приличной квартиры». Интерес молодого человека к домоводству уже не вызывал раздражения. В конце концов, муж, получающий удовольствие от ведения домашнего хозяйства – это ли не находка? И бабушке, судя по всему, он пришелся по вкусу. Значит, она ничего предосудительного в кавалере, наконец, не нашла. «Надо брать», – решила Леся, поэтому и не стала юлить, а спросила быстро и просто:

– Значит, женимся?

– Ага, – кивнул Алексей. – Ты тоже, да? Круто! А кто счастливчик? Слушай, а давай в один день, а? Прикольно будет.

Леся ошарашенно молчала, а молодой человек продолжал стрекотать, не замечая почти шокового состояния спутницы:

– Хотя с одним днем я погорячился, конечно. У меня же все без формальностей. В ЗАГСе нас не регистрируют, в церкви тем более, так что можем договориться только об общем банкете, хотя вряд ли твой парень придет от этого в восторг. Большинство натуралов к нам все еще относится настороженно.

Леся остановилась и даже потрясла головой, пытаясь привести творящийся в ней сумбур в порядок. Алексей встал рядом, вытащил из кармана бумажник, открыл его и протянул девушке:

– Вот, смотри.

Леся все еще непонимающим взглядом скользнула по лицу миловидного блондина лет тридцати, спросила механически:

– Кто это?

– Мой парень, – с гордостью произнес Алексей. – А у тебя есть фотография твоего?

– Нет, у меня нет, извини, – Леся развернулась и бросилась бежать в противоположную сторону, стараясь как можно быстрее оказаться на таком расстоянии, на котором душащий ее истерический смех не достиг бы ушей Алексея. Она безостановочно смеялась до самого дома, смеялась над ситуацией и над своей недогадливостью. Она была слепа и не видела очевидного: сосед все это время вел себя, как задушевная подружка, а Леся – Леся была слишком правильно и хорошо воспитана, чтобы заподозрить его в сексуальном интересе к мужчинам. Она долго еще сидела на лавочке у подъезда, пытаясь успокоиться и понять, как теперь объяснить все происшедшее бабушке, но, так ничего и не придумав, поднялась в квартиру.

Возбужденная до крайности Антонина Сергеевна выскочила в коридор и с порога заключила внучку в объятия:

– Он, Леська, он! – почти кричала она. – Я знала, что когда-нибудь это случится. В общем, берем, моя дорогая, берем.

– Поздно, бабуля, поздно. – Леся пыталась казаться грустной, но попавшая в рот смешинка против воли заставляла улыбаться.

– Почему?

– Он, оказывается, несвободен. И жениться собирается вовсе не на мне.

– И в чем же тут радость?

– Хороший человек нашел свое счастье. Нет поводов для грусти.

Но бабушка расстроилась, чуть не до слез, и начала сокрушаться:

– В кои веки мне кто-то понравился, и вот те раз. Леся, надо что-то делать. Более подходящего человека тебе не найти.

– Ба, он – хороший друг, и мы вполне можем продолжать общаться.

– От такого общения дети не родятся, – бабушка сказала как отрезала, а Леся шепнула себе под нос:

– Это точно.

– В общем, надо что-то делать, надо что-то делать.

– Все, бабуль, – Леся ласково обняла старушку, – этот поезд ушел. Придется ждать другого.

– Хотела бы я познакомиться с его невестой, – проворчала Антонина Сергеевна, а Леся снова не смогла сдержать улыбки:

– Ты знаешь, я думаю, она тебе не понравилась бы.

– Да, я в этом уверена, – согласилась бабушка, и обе женщины, чрезвычайно довольные друг другом, отправились разрабатывать план дальнейших действий по поимке подходящего жениха.

Однако разрабатывай стратегии или не разрабатывай, если в пруду нет рыбы, то выловить ее нельзя по определению. В Лесиной жизни наступило безрыбье, к плечам неумолимо подбирался тяжелый груз одиночества, а в глазах поселилась печаль.

– Сходи в клуб, – советовали одни подруги. – Если не на всю жизнь, то хотя бы для здоровья кого-нибудь найдешь.

– Приличные девушки в клубы не ходят, – отвечала Леся словами бабушки.

– Правильно, – смеялись подружки, – они туда приезжают на автомобилях. – Но Леся только фыркала в ответ.

– Заведи страничку на сайтах знакомств. Хуже не будет, – предлагали другие. А Леся в испуге махала руками:

– В Интернете одно жулье и маньяки всякие.

– Ты отстала от жизни, – убеждали ее. – Знаешь, сколько пар познакомилось в Интернете и теперь живут счастливо?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала девушка. – Лучше быть одинокой, но живой, – из нее снова вылезала бабушка. У бабушки она и спрашивала:

– Ну, не в библиотеку же мне, в самом деле, записываться?

– В нее как раз можно, – одобрила Антонина Сергеевна, но, прежде чем Леся дошла-таки до читального зала, она успела побывать у двух психологов, одной колдуньи, трех ясновидящих и одного астролога, который составил ей гороскоп, где не имелось ровным счетом ни одного слова о замужестве в ближайшем будущем. А гороскоп был составлен на пять лет.

В общем, в библиотеке Леся оказалась как раз в тот день, когда на поиски суженого не осталось ни сил, ни настроения, ни особого желания. Она провела три часа за столом, даже не пытаясь оглядеться вокруг. Жадно читала книгу о французских королях, восхищаясь хитросплетениями судеб и количеством замысловатых интриг в истории, и вышла из библиотеки, так и не вспомнив о цели своего визита.

– Вы не подскажете, сколько сейчас времени? – окликнули ее.

– Четыре, – ответила Леся, не оборачиваясь.

– По летнему времени или по зимнему? – Теперь она обернулась. К ней подходил незнакомый мужчина. Если бы это оказался тот, что сидел за соседним столом и читал, насколько могла она вспомнить после беглого взгляда, какие-то труды по экономике, ситуация могла бы оказаться интересной и имеющей шанс на развитие. Но этот молодой человек к Лесиному походу в библиотеку не имел никакого отношения. Был он высок, подтянут, симпатичен и смотрел заинтересованно, но… но бабушкины правила гласили: приличные девушки на улице не знакомятся.

– Это по моему времени, – только и сказала Леся и сделала попытку уйти, но молодой человек явно был настроен продолжить знакомство. Он так и сказал:

– Девушка, можно с вами познакомиться?

«Боже! Какая банальщина!» – подумала Леся и нагрубила ему:

– Нельзя!

– Жаль, – он искренне расстроился. – Ну, если мне нельзя с вами познакомиться, может быть, вы познакомитесь со мной?

– Это как?

– Возьмите, – он протянул ей визитку. – Будет настроение, позвоните.

Вежливые девочки не грубят людям, вспомнила Леся наставления бабушки и, подавив желание выкинуть бумажку куда подальше, сунула ее в карман и неопределенно пробубнила:

– Всего хорошего.

– Я буду ждать, – прокричал он ей вслед.

– После дождичка в четверг, – тихо сказала Леся. Так тихо, чтобы он не расслышал. Она же была вежливой девочкой.

Настроение, и без того не сильно приподнятое, испортилось окончательно. Леся впервые за много лет проводила отпуск в Москве: не было ни желания, ни компании куда-то ехать, а «приличные девушки в незнакомые места одни не ездят». Она могла бы пойти в кино, но не хотелось; могла бы поехать на работу и соврать что-нибудь про преждевременное возвращение, но начнут расспрашивать, что да как, а отвечать нечего; могла бы просто отправиться домой, но сидеть в одиночестве и лить слезы над собственной несчастной судьбой хотелось еще меньше, чем всего остального. И Леся отправилась туда, где помощь оказывалась круглосуточно: к бабушке.

Звонила в дверь бесконечно долго. Она бы ушла, но в квартире ясно слышалось какое-то шебуршание и чей-то нервный шепот. В душу даже начали закрадываться нехорошие подозрения, а кожа покрылась мурашками: старый человек один – мало ли что. Но тут дверь распахнулась, и Лесино изумление грозило выйти из берегов приличия: на пороге стояла мама.

– Ты дома?

– Я не могу находиться в собственном доме? – Мама пыталась шутить, но голос ее отчего-то звучал нервно.

– Можешь, конечно. Просто я думала, ты на работе.

– Как видишь, нет.

– Что-то случилось? Ты заболела?

– Нет, все в порядке.

– Ага.

– Да.

Помолчали.

– Ты мне позволишь войти?

Мама смутилась и отчего-то покраснела. Потом открыла дверь шире:

– Конечно. Извини, Лесенька, проходи.

Войдя в квартиру, Леся тут же узрела причину смущения матери. В кухонном проеме стоял мужчина и приветливо ей улыбался. Не нужно быть особо проницательной, чтобы сложить два и два и определить причину его присутствия в квартире. Гость, конечно, одет, но галстук висит криво, рубашка вылезла из брюк, а жиденькие седоватые волосы растрепались.

– Это Петр Романыч, мой коллега, – мама уже сумела побороть стыд и говорила ровным, спокойным тоном. Петр Романыч же ничуть не смущался. Сделал шаг вперед, протянул Лесе руку и, пожимая ее ладонь, искренне сказал:

– Очень приятно.

– Чай будешь? – спросила мама.

– Буду, – одновременно откликнулись и Леся, и Петр Романыч.

Пили как-то нервно, не глядя друг на друга и практически не разговаривая. Мужчина пытался спасти ситуацию: то начинал рассуждать о погоде, то о пробках, то о ценах. Мама хихикала невпопад, Леся же реагировала вяло и невнятно, темы не поддерживала, и они затухали одна за другой, отчего все три собеседника ощущали еще большую неловкость. Наконец Петр Романыч, не без сожаления, как показалось Лесе, принял единственное правильное решение: ретироваться – и, откланявшись, отбыл восвояси. Мама о чем-то долго шепталась с ним в коридоре, а когда захлопнулась дверь, никак не решалась вернуться на кухню к дочери. Каждая женщина раздумывала бы, стоит обсуждать происшествие или сделать вид, что ничего не произошло. Леся решила не прятать голову в песок и обойтись без сантиментов. Как только мама снова села за стол, спросила без обиняков:

– И давно это у вас?

Лесе казалось, что она готова ко всему, но услышанное едва не заставило ее свалиться со стула.

– Лет тридцать, – мама тоже не стала увиливать от ответа.

– Сколько?!

– …

– То есть… Я не понимаю… Ты все это время… А как же бабушкины рассуждения о вашей неспособности любить?

– Бабушкины рассуждения – это всего лишь бабушкины рассуждения. К тому же каждый человек, по-моему, может решать только за себя.

– А почему ты никогда с ней не спорила?

Мама пожала плечами:

– А какой смысл? Рассказывать, что я много лет увлечена женатым человеком? Зачем? Чтобы ее вера в могущество родового проклятия стала еще сильнее?

– По-моему, это как раз очевидное доказательство того, что проклятие существует.

– Нет. Это доказывает только то, что каждый человек сам вершит свою судьбу и не обязан подчиняться кем-то установленным правилам, чужим убеждениям и дурацким суевериям. Никто меня не держал на поводке возле этого мужчины, никто не заставлял тратить на него время. Это мой и только мой осознанный выбор. Да, возможно, если бы не эта связь, я могла встретила кого-то другого и даже стать более счастливой, но я так не думаю, потому что несчастной себя никогда не чувствовала. Он дает мне ровно то, чего я хочу: заботу, восхищение, теплоту и ласку, а брюзжание, недовольство и пресловутые грязные носки пусть достаются жене. Это моя жизнь и мои желания. И никакое проклятие здесь совершенно ни при чем.

– Но как же мечты всех влюбленных о том, чтобы постоянно быть вместе?

– Знаешь, когда тебе уже хорошо за… все эти рассказы о хождении за ручку и ежесекундных поцелуях кажутся не более чем романтическим бредом двадцатилетних. Жизнь гораздо сложнее любовного угара.

Леся долго молчала, обдумывая услышанное. Потом задала только один вопрос:

– Почему ты никогда не рассказывала о нем бабушке?

Мама недоуменно вскинула брови и ответила с нескрываемой иронией:

– Разве ты не понимаешь? «Приличные девушки не встречаются с женатыми мужчинами».

Молчание было еще более продолжительным, но в конце концов Леся медленно кивнула и сказала:

– Кажется, понимаю. – Еще секунду подумала, потом решительно произнесла: – Пойду позвоню.

Скомканную визитку она быстро отыскала в кармане, номер набрала, не успев подумать, что же станет говорить, но едва сказала «Алло!», ее узнали.

– Вы та, кто отказался со мной знакомиться? Меня зовут Сергей.

– Леся.

Через полгода он подарил Лесе кольцо и сделал официальное предложение, не забыв спросить, когда же она познакомит его с родными. Леся предложение приняла, а вот на просьбу познакомить с близкими ответ был заготовлен заранее. Она чмокнула любимого в щеку и делано безразличным тоном предложила:

– Знаешь, давай лучше после свадьбы.

– Почему? Ты чего-то боишься?

– Боюсь, – кивнула Леся со вздохом. В голове молнией промелькнул ответ: «Родового проклятия», но она только рассмеялась и сказала: – Боюсь снова оказаться приличной.

Осенний сон

Москва плыла за окном трамвая серым облаком. Туман полностью подчинил себе город и его жителей. Казалось, что машины, и без того ползущие в пробках, стоят на месте, а постоянно спешащие куда-то прохожие чинно и медленно прогуливаются по улицам. Трамвай нервно дернулся в последний раз и остановился на круге у памятника Грибоедову. Лиза спрыгнула с подножки и, несмотря на то что рисковала опоздать, поддалась общему сонному ритму. Она остановилась и начала оглядываться по сторонам, вместо того чтобы броситься опрометью назад по бульвару в сторону театра, который проехала. Проехала не из-за погоды, конечно, а из-за того, что в Москве жила всего третий месяц. Девушка спросила, где «Современник» – прохожие сказали: «На Чистых прудах». А откуда ей знать, что это не только метро, но и название бульвара. Придумают же: один довольно грязный пруд назвать не только прудами, не только Чистыми, но еще и бульваром. Да и подружка тоже хороша. Надо было не ее слушать, а идти к метро, в котором Лиза уже худо-бедно, но научилась ориентироваться. Наташа спросила, куда Лиза едет, когда они вышли из библиотеки иностранной литературы (обе учились на третьем курсе педагогического университета по специальности «английский язык», только Наташа, москвичка, третий год, а Лиза поступила после ярославского колледжа сразу на третий курс и страшно этим гордилась). Девушка ответила на вопрос подруги:

– Тетя билеты купила в «Современник». Будет меня ждать у входа, так что пойдем быстрее. – Она привычно повернула налево к переходу через Никольскую, чтобы потом долго и тяжело идти по Верхней Радищевской к Таганке.

– Эй, погоди, – остановила ее Наташа. – Тебе метро ни к чему. Видишь колокольня?

– Ну.

– Чуть дальше перекресток.

– Ага.

– Дуй туда. На светофоре направо – попадешь на бульварное кольцо. Садись в трамвай и минут через семь ты у цели.

– Прямо до Чистых прудов доеду? – усомнилась Лиза. Она с утра тщательно изучила схему метрополитена и запомнила, что ехать совсем недалеко, но с двумя пересадками. А тут всего один трамвай. Странно как-то.

– Доедешь. Ручаюсь. Я когда маленькая была, у меня мама в Лялином переулке работала.

– В чьем? – Лиза прыснула.

– В Лялином. Да не смейся ты! Просто название такое. Короче, он там рядом. Мы все время от метро ходили, там площадка была деревянная с горками, качелями и домиком. А еще раньше, лет тридцать назад, там лебеди плавали.

– На площадке?

– На прудах. И каток был. Его, по-моему, теперь опять заливают. Ты «Покровские ворота» смотрела?

– Кажется, да.

– Во. Он там был.

– Пруд?

– Каток! – Наташа схватилась руками за голову и театрально воздела глаза к небу: мол, что с вас – провинциалов – возьмешь.

Лиза не обиделась и послушно пошла в указанном направлении. На остановке спросила у пяти человек, доедет ли до метро «Чистые пруды», и, получив только утвердительные ответы, успокоилась. В полупустом трамвае стала с любопытством смотреть в окно.

За три месяца Лиза не так уж много успела увидеть. Иногда ее посещала мысль, что если бы она не поддалась на уговоры родителей и настояла на общежитии, то было бы больше свободного времени. Конечно, жизнь с одинокой теткой по-своему хороша. Тетя Нина была двоюродной сестрой отца, и хотя прежде родственники не общались слишком тесно, но, узнав о Лизином переезде в Москву, тетя тут же предложила остановиться у нее, а родители девушки с удовольствием приняли приглашение. Конечно, Лиза уже не маленькая и с головой дружит, но в большом городе так много соблазнов, которые эту самую голову могут вскружить, что очень даже неплохо иметь рядом кого-нибудь, способного в нужный момент водрузить ее обратно на плечи.

Тетя оказалась человеком очень легким и приезду племянницы на самом деле обрадовалась. Она не имела собственных детей, зато обладала глубокими познаниями в литературе и искусстве, которыми принялась щедро делиться со своей постоялицей. Каждую пятницу объявляла программу на выходные, и Лиза с неизменным восторгом поддерживала все предложения. Они уже успели побывать по меньшей мере в десяти музеях и восьми театрах, на трех концертах классической музыки и на двух вечерах русского романса. Тетя была великолепным сопровождающим и блестящим рассказчиком. После ее экскурсий Лизе казалось, что теперь она сама сможет провести любого по Третьяковской галерее, детально описывая сюжет и композицию каждой картины, или по музеям Кремля, углубляясь в историю правления Рюриковичей. У этих вылазок оказался только один недостаток: все перемещения по городу осуществлялись исключительно под землей. Машиной тетя не располагала, а такси для обеих было бы непростительной роскошью. В связи с этим Лиза никак не могла составить более или менее полное представление о Москве. Просить тетю пройтись чуть больше, чем надо, до ближайшей станции, она не могла – довольно полная женщина даже после семиминутной прогулки от метро до дома начинала задыхаться. Она и на Красную площадь с Лизой пойти отказалась, хотя Исторический музей, в котором они были в тот день, как раз там и расположен.

– Пробегись, я тут постою, – сказала она племяннице. – Вернешься, расскажу тебе, с какой башни Иван Грозный на казни глядел.

Лиза как раз оглядывала кремлевские башни, гадая которая же из них особо приглянулась царю, когда услышала, как женщина рядом зычно кричит в рупор, приглашая москвичей и гостей столицы совершить экскурсию по Москве. Она было обрадовалась: вот он, выход – предложить тете прокатиться на автобусе. Но, когда вернулась к Историческому музею и только хотела заикнуться об этом, как услышала от тети:

– Обзорку предлагают, прохиндеи! Вот скажи мне, что можно узнать или запомнить за три часа? Ты же была раньше в Москве?

Да, действительно, два раза. Первый раз – совсем маленькой, лет шести, вместе с родителями. Они тогда останавливались как раз у тети Нины, но Лиза смутно помнила даже саму тетю, а уж о том, где была и что видела, не имела ни малейшего представления. Второй же раз она приезжала вместе с классом. Но подростковый возраст на то и возраст, чтобы запоминать не музеи и памятники, а взгляды мальчика в троллейбусе или сногсшибательные туфли цокающей мимо москвички. Пожалуй, единственное, что, так или иначе, врезалось тогда в Лизино сознание – это то, что Красная площадь в Москве действительно есть, и площадь эта очень красивая и большая, а вот река, хоть и называется по-столичному, но ничего в ней особенного нет. Не такая уж и широкая, да и корабли по ней ходят маленькие, не то что по Волге. Конечно, на обзорную экскурсию их возили первым делом, но гид попалась до того скучная, говорящая таким монотонным голосом, что уже через десять минут дети слушали свои плееры, а не ее рассказ. В Лизиной памяти остались только красивые неопознанные картинки: большая арка с колесницей посреди широкого проспекта, огромная стела в парке с танками, самолетами и фонтанами, большой белый храм, от которого через реку перекинут пешеходный мост, и строящиеся небоскребы, которые экскурсовод с непонятным пренебрежением назвала «Moscow City».

– Ты что-нибудь помнишь? – спросила тетя, будто читая Лизины мысли.

– Практически ничего, – не стала притворяться Лиза.

– А я о чем? Пустое все это. Конкретика нужна, а не «посмотрите туда, посмотрите сюда!». Это вариант для тех, кто галопом по европам. А мы с тобой – люди обстоятельные, любим подробности и детали. Так что для каждого отдельного места у нас свое время найдется. Правильно я говорю?

– Правильно, – согласилась тогда Лиза не без сожаления, все же затаив надежду на то, что время найдется и для арки с конями, и для парка с памятниками, и для небоскребов, и для многого другого. Но его все никак не оставалось, и Лиза не была настолько наивна, чтобы не понимать почему. Какие-то достопримечательности просто далеко от метро, и тетя не испытывает желания их посещать. Другие, вроде парка со стелой, который, скорее всего, располагался у станции «Парк Победы», сами по себе слишком большие для пешеходной прогулки, а третьи, к которым, к сожалению девушки, по-видимому, относились и небоскребы, казались слишком просты и неинтересны для увлеченной классической культурой тети Нины.

В общем, возможности побродить по Москве в компании тетки Лиза не видела, а другой компании у нее и не было. Наташа – единственная однокурсница, которую с уверенностью можно назвать подругой, проводила все свободное время с молодым человеком. Другие девочки, расположенные принять новенькую в свою компанию, бывало, предлагали съездить в клуб или сходить на дискотеку, но Лиза, запуганная папой-военным, хоть и испытывала любопытство, так пока и не решилась нарушить негласный запрет на ночную жизнь. Если бы нашелся поклонник, то, пожалуй, желание девушки насладиться пешими прогулками получило бы свое удовлетворение, но к молодым людям провинциалка относилась с очень осторожным интересом, а современные юноши предпочитают тех, кто способен газовать на полную мощность, а не давить без устали на педаль тормоза.

Лиза, конечно, могла бы и сама походить по Москве. Она не боялась города, он ей нравился, и она была уверена в том, что не заблудится и не потеряется. Но обижать тетю отказом идти куда-то в выходные девушка не хотела. А после занятий считала нужным спешить домой. Тетя много работала, деньги за постой племянницы брать с родственников категорически отказалась, и Лиза считала себя обязанной ответить на теткино бескорыстие хотя бы посильной помощью по хозяйству. Потому и бежала мимо кино, кафе и пива на лавочках к кастрюлям, сковородкам и пылесосам. Лиза не раздражалась и не грустила. Она была человеком добрым и благодарным, и ей льстили теткино умиление и ласковая похвала за усердие. Однако девушка не могла не понимать, что в общежитии, где, конечно, не столь тепло и уютно, как в отдельной квартире, в чем-то жить было бы удобнее: готовить и убирать по очереди, в выходные спать подольше, а потом сооружать на голове конский хвост, красить губы ярко-красной помадой и отправляться на концерт «Limp Bizquit», а не Любови Казарновской.

Нет, Лиза относилась к классической музыке с пиететом, но, когда каждый день глотаешь черную икру столовыми ложками, через какое-то время обязательно почувствуешь пресыщение и захочешь докторской колбасы. Но все эти мысли пока только зрели в сознании, речь еще не шла даже о всходах. Лиза со всем соглашалась и ничему не перечила. Казарновская так Казарновская, «Современник» так «Современник», Гафт так Гафт. Во всем есть свои плюсы. К примеру, поездка на трамвае. Все лучше, чем под землей. Погода, конечно, подвела. Туман был настолько густой, что, сидя у окна, приходилось напрягать зрение, чтобы лучше рассмотреть трясущиеся за окном здания старой Москвы. Лиза так этим увлеклась, особенно, когда трамвай поравнялся с прудом, что, конечно, и не подумала повернуться в другую сторону, где в это время за ее спиной проплывал театр. Лиза смотрела на воду, на фигуры рыбаков, на чинно скользящих по воде уток, представляя на их месте белых лебедей, и все пыталась вспомнить кадры из фильма, о котором говорила Наташа, но тщетно.

Когда наконец она отвлеклась от картинки за окном и решила поинтересоваться у пассажиров, где находится «Современник», оказалось, что он только что остался за закрытыми дверями трамвая. Лиза печально взирала на здание с белыми колоннами и на знакомую тучную фигуру тети, подпирающую одну из них, и со вздохом взглянула на часы. Опаздывать она не любила, да и тетя Нина была натурой пунктуальной. Требовалось найти оправдание своей оплошности. Поэтому, выйдя у метро, девушка не бросилась бежать, сломя голову, назад по бульвару, а стала вертеть головой во все стороны, стараясь разглядеть в сумрачной осенней пелене надпись «Цветы». «Принесу букет ее любимому Гафту и получу прощение» – таким был ход Лизиных мыслей, когда она наконец увидела нужный павильон и поспешила к нему.

Молодой человек только что вышел из магазина с букетом кустовых роз в руках. Он остановился на ступеньках и как-то понуро стал оглядываться вокруг. Вид поспешно приближающейся к павильону Лизы заставил его резко приободриться и приклеить к лицу милую улыбку. Девушка смотревшего на нее с интересом мужчину тоже заметила, успела оценить и внешний вид (чистый и опрятный), и высокую спортивную фигуру, и доброжелательную улыбку, обращенную (тут нельзя ошибиться) именно к ней. Слегка смутил Лизу шикарный букет в руках незнакомца, но «Мало ли, может, маме или сестре», – подумала она, решительно ступая на лестницу. «Заговорит – не заговорит?» Заговорил:

– Девушка, извините, пожалуйста…

– Да? – Лиза встретилась взглядом с темными выразительными, внимательными глазами. Голос был глубоким, сильным и участливым. Ей захотелось услышать продолжение.

– У меня к вам просьба. Довольно щекотливая, но очень важная.

Лиза молча рассматривала собеседника, и тот смутился. Щеки покрылись легким румянцем, и молодой человек начал немного запинаться, что на скромную и где-то даже робкую девушку произвело благоприятное впечатление.

– Понимаете, – незнакомец взял себя в руки, – меня пригласили на день рождения, но с одним условием: наличие пары обязательно, а у меня ее нет.

– Поругались?

– Не обзавелся. Извините за наглость, но, может быть, вы согласитесь пойти со мной?

Лиза смотрела в его глаза, и все наставления взрослых об опасности уличных знакомств тонули в его доверчивом взгляде. Так обычно и бывает: ты следуешь строгой логике и слушаешь собственный разум ровно до тех пор, пока инстинкт вдруг не сообщает о том, что вот она, та самая встреча, и тогда логика мгновенно уступает бразды правления безрассудству, а голос сердца заглушает голос разума. Лиза поколебалась еще только секунду. В конце концов, она не рабыня Изаура и не Золушка, и имеет право хотя бы один раз в жизни прислушаться к своим желаниям. А ей хотелось продолжить знакомство.

– У вас есть мобильник? – спросила она у молодого человека. – Мне надо предупредить тетю, если я пойду с вами.

– Да-да, конечно. – Его улыбка стала еще шире и искреннее, глаза засияли неподдельной радостью. Видимо, ему очень хотелось попасть на вечеринку. Он засуетился, начал шарить по карманам плаща и протянул Лизе новенький андроид. Девушка не была знатоком техники, но все же понимала, что держит совсем не дешевый телефон. – Звоните, и поедем. Наверное, успеем к горячему. Именинница – моя коллега – фантастический кулинар. Я иногда даже ее мужу завидую: его каждый день потчуют вкуснейшими блюдами с замысловатыми названиями. Я шучу, конечно, по поводу зависти, но готовит Лена правда великолепно. Так что если вас разочарует компания, то хотя бы поедите вкусно – это я могу гарантировать.

Лиза понимающе засмеялась, набирая на клавиатуре номер тетиного мобильного.

– Спасибо огромное, что согласились, – восторженно продолжал молодой человек. – Меня, кстати, Лешей зовут. А вас?

– Лиза.

– Красиво. Надо же, еще пять минут назад я был уверен, что мое положение абсолютно безнадежно. Припарковался, – он махнул рукой в сторону синего автомобиля, о точной стоимости которого Лиза, конечно, не могла иметь представления, но машина выглядела новой, ухоженной, иностранной и дорогой, – решил: куплю хотя бы цветы, а там видно будет. Потом вас увидел и сказал себе: была не была. Ой, ну спасибо вам огромное, Лиза. Я уж думал, придется субботний вечер провести в компании с телевизором, а выходит, неизвестно за какие заслуги, проведу его в обществе очаровательной девушки. И имя у вас такое красивое. – Он сделал паузу и мечтательно повторил: – Лиза.

Лиза слушала, как вместо длинных гудков в ее ухе звучит «Второй концерт» Вивальди и мысленно репетировала текст своего сообщения. Сейчас тетя Нина снимет трубку, и надо будет быстро и твердо сказать:

– Привет. Извини, я не смогу прийти. Не пугайся, ничего не случилось. Как раз наоборот, у меня все хорошо. Подробности при встрече, я сейчас очень спешу. Вечером поговорим, ладно? – Закончить надо именно так. С одной стороны, успокоив тетю и дав ей уверенность в том, что вечером племянница вернется домой, как обычно, живой и здоровой. С другой, испросив у нее согласия на подобное развитие событий. И тетя, от природы человек вежливый и тактичный, не позволит себе углубиться в вопросы, даже если будет разрываться от любопытства, а спокойно ответит: «Ладно».

Через полгода тетя с восторгом расскажет на Лизиной свадьбе, что именно она стала той самой рукой судьбы, которая купила билеты в театр и тем самым привела племянницу на ступеньки цветочного магазина. А Наташка будет с ней отчаянно спорить, упирая на то, что Лиза хотела ехать на метро, и это именно она, Наташа, посоветовала сесть на трамвай.

– Милая моя, – решительно отстаивала свои позиции тетя Нина. – Она бы и из метро вышла к этому самому павильону.

Наташа почувствовала себя побежденной, но лишь на мгновение:

– Она бы тогда не опаздывала и не стала бы покупать цветы.

– А на трамвае она могла бы и не проехать остановку.

И обе прекратили спор, думая об одном: наверное, это был все-таки кто-то другой, неведомый, что скрывался в тумане и заставил Лизу вместо встречи с Гафтом встретиться с будущим мужем.

– Провидение, – говорила вслух тетя.

– Точно, – соглашалась Наташа.

И женщины замолчали, наблюдая за счастливой танцующей парой.

Тетя умильно промокала платочком глаза. Наташа то и дело пихала в бок своего молодого человека, с которым встречалась уже третий год, но тот ни мычал ни телился по поводу светлого совместного будущего. А вот Лизу за каких-то полгода из просто девушки перевели в ранг законной супруги. Конечно, Наташина зависть была лишь секундной. Она понимала, что Лизин жених – уже состоявшийся мужчина, а ее Темка – такой же студент, как она, у которого еще все впереди. И впереди что-то совершенно замечательное. Наташа была в этом уверена, потому и встречалась с ним столько времени. Но все же ни одна влюбленная девушка, глядя на то, как другая кружится в свадебном вальсе, не может удержать себя от сладкой мысли: «Я тоже так хочу».

А Лиза и Леша кружились, не замечая никого вокруг, хотя гостей на свадьбе набралось человек двести. Родители Алексея – люди богатые и претенциозные – позаботились, чтобы все было по высшему разряду. Свадьба их единственного сына должна была стать светским событием если не десятилетия, то хотя бы сезона, а посему столы ломились от изобилия, а фотоаппараты – от снимков присутствующих знаменитостей, начиная с близких друзей дома и заканчивая просто приглашенными артистами из самого настоящего звездного эшелона. Ведущий старался на славу и не давал гостям передохнуть от шуток, конкурсов и развлечений. С лиц не сходили радостные улыбки, не стихали крики «Горько!» и пожелания счастья. Лиза светилась от переполнявших ее радостных эмоций, и только потерянный вид собственных родителей омрачал ее почти безоблачное настроение. Она нашла время в свадебной кутерьме и подсела к родителям:

– Что случилось? Что-то не так? – Конечно, она и сама могла понять, что стало причиной их смущения. К подобной роскоши они не то что не привыкли, а просто никогда ее не видели и очевидно чувствовали себя не в своей тарелке среди дорогих платьев и костюмов, блестящих украшений и сонма царственных подарков, которыми завалили молодых богатые гости. Кто-то пожаловал им путевки на Мадейру, не преминув похвастаться, что речь идет о двух неделях в пятизвездочном отеле, в отдельной вилле на берегу океана. Кто-то снабдил сертификатом на годовое посещение модного фитнес-клуба. Кто-то оплатил молодоженам услуги элитного роддома и пообещал обо всем договориться, когда «дойдет до дела» (очевидно, столь поспешная свадьба наводила на мысль об интересном положении невесты, хотя это было не так). В общем, один подарок круче другого. А когда речь дошла до родителей невесты, Лизина мама встала и, вложив дочери в руку подарок, сказала:

– Вот, бабушкино.

На Лизиной ладони лежало фамильное кольцо. Не очень дорогое по цене, но дороже для нее всех остальных подарков, вместе взятых. Именно об этом она и хотела сказать родителям, сев с ними рядом и желая их успокоить. Но те лишь отнекивались и говорили, что все в порядке, и пусть она ни о чем не беспокоится, и что они очень за нее рады и хотят только, чтобы она была счастлива. А Лиза смеялась и обещала:

– Я буду, обязательно буду.

Но родители почему-то только тяжело вздыхали, словно не верили ее словам. А мама еще и головой сокрушенно покачала и спросила то ли у Лизы, то ли у мужа, то ли у того неведомого, что скрывалось в осеннем тумане:

– Я вот только понять не могу, как это все получилось?

Лиза и сама не знала, как же вышло, что случайная встреча с человеком, определенно не подходящим ей по статусу, вылилась в головокружительный страстный роман и красивую свадьбу. Она не была девушкой слишком закомплексованной. Считала себя достаточно образованной, способной вести интересную беседу, наделенной чувством юмора и очаровательной внешностью. Поэтому мысли вроде «Что он во мне нашел?» ее не посещали, но иногда казалось, что в их связи есть нечто противоестественное. Она все-таки не принадлежала к кругу лиц, с которыми Леша привык общаться, и как чувствовала это в первую встречу, так же продолжала чувствовать и сейчас.

А в тот первый вечер Лиза была уверена, что гульба в случайной компании останется всего лишь забавным эпизодом, о котором, возможно, она иногда будет рассказывать как о свидетельстве своей способности к сиюминутным порывам. Леша ей понравился сразу, но вот люди, к которым он ее привел, производили отталкивающее впечатление. Во-первых, все оказались значительно старше нее. Старше был и сам Алексей, но его это только украшало. Тридцатилетний мужчина – всего лишь молодой человек с некоторым опытом и накоплениями, как материальными, так и душевными. Женщина же этого возраста, как правило, – состоявшаяся дама с тяжелым багажом в виде маленьких детей, неудовлетворенных желаний и твердой убежденности в своей просвещенности во всех вопросах. И если мужской половине гостей Лиза показалась вполне симпатичной девушкой, то женская сразу же записала ее в категорию малолеток-глупышек, с которыми, возможно, и приятно спать, но говорить не о чем. А записав, принялась всячески демонстрировать превосходство своих если не внешних данных, то уж мозгов определенно. Лиза на первенство претендовать и не могла. Компания Алексея со знанием дела обсуждала акции, облигации, финансовый кризис, цену за баррель и выход на какой-то загадочный IPO. То и дело раздавались возгласы:

– А у нас в «Делойде»…

– Ох, уж мне этот ваш «Эрнст энд Янг»…

– Послушайте лучше, что по этому вопросу думают в «Стандарт энд Пуарз»…

Названия этих компаний были Лизе знакомы, но о роде их деятельности она имела весьма смутное представление, поэтому поддержать разговор не могла и чувствовала себя круглой идиоткой, которая только и умеет, что вертеть головой и хлопать ресницами. Пусть, конечно, длинными и красивыми, но что с того? Наконец кто-то из молодых людей заметил Лизино смятение и, то ли подначенный Алексеем, то ли по собственному почину, поспешил на выручку, спросив:

– А вы чем занимаетесь?

Лиза слегка покраснела, почувствовав, как десять пар глаз уставились на нее в хищном ожидании, и ответила довольно твердо, но без вызова:

– Учусь.

Лиза не хотела ничьей крови, но остальные особи женского пола, видимо, вознамерились ее ранить побольнее. В нее тут же полетели вопросы с плохо скрытым ехидством:

– МГУ? МГУМО? Плешка?

– МПГУ.

И после секундного замешательства:

– А что это?

– Педагогический.

– Здорово. Чему будете учить? – все тот же молодой человек.

– Английскому.

– О-о! Вещь, бесспорно, полезная, друзья. Такие, как Лиза, будут учить таких оболтусов, как мы.

– А жить на что будете? – без обиняков поинтересовалась все та же «милая» барышня, что определила Лизу в престижный московский вуз.

Лиза знала: вопрос правомерный. На зарплату учителя не сильно разживешься, особенно в Ярославле. Собственно, поэтому она и рванула в Москву, где зарплаты все же повыше. К тому же в столице можно помечтать о работе в частной школе, или на какой-нибудь фирме, или даже в посольстве. Правомерность вопроса, однако, не исключала его грубости. А на грубости Лиза реагировать пока не научилась. Спасение, однако, пришло неожиданно быстро.

– А она выйдет за меня замуж и будет жить на мою зарплату, – сказал Алексей, подмигнув Лизе, заставив ту покраснеть еще больше, а грубиянку – фыркнуть и замолчать.

– Спасибо, – поблагодарила его Лиза позже.

– За что?

– За удачную шутку.

– Какая же это шутка? Это серьезно. – Он смотрел на нее, и в его глазах плясали веселые искорки, а девушке в ту секунду действительно захотелось, чтобы все было серьезно. – Телефончик оставишь?

– Оставлю. – Лиза продиктовала номер, не особо надеясь на то, что Леша когда-нибудь позвонит. Но он позвонил. И не когда-нибудь, а уже через час. И они до утра болтали. И наконец-то не об играх на бирже, а друг о друге, о детстве, об интересах, об увлечениях. Здесь Лиза могла показать себя: начитанная, образованная, разбирающаяся и в классической, и в современной музыке – она умела и занимательно рассказывать, и очень внимательно слушать. И, очевидно, произвела на кавалера достойное впечатление.

Лиза не была пустой мечтательницей и адекватно оценивала свои шансы. Симпатичная, молоденькая, неглупая, но все же провинциалка. Не было в ней столичного шика и шарма тех дам, что чинно сидели в шикарной квартире, томно затягивались дорогими сигаретами и с важным видом рассуждали о цене за баррель нефти. Но Алексей, как выяснилось, в этом и не нуждался.

– Если бы я хотел такую женщину, я бы уже давно женился, – объяснил он, услышав во время очередного свидания о Лизиных сомнениях. – А я вот до тридцати дожил, а все в холостяках бегаю.

– Почему?

– Тебя ждал.

И в эту секунду Лиза решила рискнуть и поверить ему. Уж в чем в чем, а в том, что будет хорошей женой, девушка ни капельки не сомневалась, а значит, она сможет сделать Алексея счастливым. В этом сомневаются его друзья – наплевать. Могут сомневаться родители, но ничего подобного Лиза не заметила.

Перед первой встречей с будущими родственниками она робела и представляла себя на месте Лешиной мамы. О чем бы думала она, если бы ее единственный, самый умный, самый красивый, самый замечательный, самый драгоценный, самый-самый сыночек вознамерился жениться на молоденькой профурсетке без московской прописки, без гроша в кармане, да еще к тому же пока и без образования. Скорее всего, бешеного восторга Лиза по этому поводу не испытывала бы. Скорее всего, она увидела бы в претендентке акулку-хищницу, охотницу за чужим добром и принялась бы с утра до вечера всеми мыслимыми и немыслимыми способами отговаривать свое чадо от неосторожного шага. В конце концов, в случае Лешиных родителей действительно есть, за что опасаться. Родит Лиза ребеночка, и тот моментально станет наследником нехилого состояния. И кто Лизу знает, по любви она рожать будет или по каким другим небескорыстным мотивам.

Однако и здесь опасения девушки оказались напрасными. Родители Леши если и думали что-то подобное, то очень тщательно это скрывали. Во всяком случае, уличить их в подозрительном отношении к Лизе было невозможно. Они всячески демонстрировали ей искреннее расположение и не переставали говорить, как повезло их сыну с такой великолепной девушкой. И повторяли это так часто, что в конце концов и сама Лиза поверила в свое великолепие и в то, что достойна всего того, что ей предлагали: машину, квартиру, наряды, поездки, совершенно беспроблемную жизнь, слепленную к тому же по любви. Поэтому и на недоуменный вопрос матери о том, как же получилось, что такой человек, как Леша, выбрал такую девушку, как Лиза, сложился вполне очевидный ответ:

– А иначе и быть не могло. Мы любим друг друга, и этого достаточно.

– Поживем – увидим, – только и ответила мама, а Лиза… Лиза хотела просто жить, а смотреть со стороны ей было неинтересно.

Жить стали в квартире Леши, которую Лиза за короткое время из холостяцкой берлоги превратила в семейное гнездышко, заполонив ее милыми женскими штучками, которые ровным счетом ничего не значат в жизни мужчин, но вместе с тем превращают просто жилплощадь в уютный дом. Леша работал, Лиза училась, только в институт теперь ездила не на метро, а на собственной иномарке. После лекций торопилась домой, чтобы с еще большим удовольствием, чем в квартире тети, драить и кашеварить.

Одно только немного расстраивало: времени на прогулки по-прежнему не оставалось. Муж много работал, а выходные предпочитал проводить не в праздном шатании по улицам, а с пользой. Конечно, в стремительный романтический период развития их отношений Лиза успела побывать в нескольких интересных местах: Леша любил усадьбы и парки, возил ее в Коломенское, Царицыно и Останкино, где с упоением читал девушке лекции по истории. Его мама когда-то получила историческое образование и даже работала экскурсоводом, но удачное замужество быстро поставило крест на карьере. Поэтому весь запас обширных знаний она обрушила на сына, который оказался мальчиком памятливым и сумел не запутаться в Рюриковичах, Романовых и их многочисленных родственниках.

На Лизу эрудиция мужа, конечно, производила впечатление, но, с другой стороны, ей – уставшей от интеллектуальных обсуждений с тетей спектаклей, картин и выставок – иногда хотелось бесцельных прогулок без разговоров о высоком. Ей нравилось смотреть на влюбленных, идущих в обнимку, и почему-то казалось, что идут они просто, чтобы идти, прижавшись друг к другу и молча наслаждаться своей близостью и мягким пушистым снегом, кружащимся над Москвой. Но Леша – деловой человек, привыкший во всем видеть конечную цель. Прогулка ради прогулки была ему неинтересна. К столице, как и большинство москвичей, он относился как к чему-то обычному и каждодневному, не требующему изучения и пристального взгляда со стороны. Она была для него родной и известной. Казалось, он должен бы открыть для Лизы свой город, помочь детально изучить его, почувствовать, полюбить, в конце концов. Но выходило по-другому:

– Девчонки сказали, на каких-то горах есть смотровая площадка, откуда открывается чудесный вид. Может, съездим? – как-то робко предложила Лиза.

– На Воробьевых. Был такой купец Воробьев. Он там купил поместья, разбил сады. Так что в его честь и назвали, а не потому, что там воробьев много. Теперь это территория МГУ. Главное здание – одна из знаменитых сталинских высоток. Помнишь, возле твоей библиотеки красивый дом на Котельнической набережной? Вот университет такой же. Только в самом главном корпусе не так много факультетов, но на территории есть другие корпуса, в которых чему только не учат. Говорят, что, если будешь заходить в каждую аудиторию МГУ и проводить там хотя бы минуту, потратишь целый год жизни. Впечатляет, правда?

– Впечатляет, – ответила девушка, все еще ожидая ответа на свой вопрос, но Леша счел свое выступление полностью законченным. Лиза подождала еще секунду, а потом:

– Леш…

– Да?

– Так съездим?

– Куда?

– На площадку.

– На смотровую? Ой, Лизонька, да это аттракцион для байкеров и иностранцев. Куча невест, матрешек и битого стекла.

– Невест?

– Да, многие любят туда ездить.

– А мы почему не ездили?

– Я повторяю: матрешки, битое стекло и целая куча невест. А ты у меня единственная и неповторимая, – Леша поцеловал жену и счел разговор исчерпанным, но Лиза не отступала.

– Если там так ужасно, зачем же туда ездят?

– Стадное чувство. Малыш, ты просто поверь мне: нечего там делать. Ну, на что ты хочешь смотреть? На реку? Ты же из Ярославля. Там река так река. А тут… Еще на что? На стадион? Давай я тебя на матч свожу какой-нибудь. На монастырь Новодевичий? Экскурсию давай закажем. А больше и смотреть не на что: трубы, теплостанции, мосты, гостиницы и небоскребы Сити. Скукотища.

– Небоскребы… – мечтательно тянула Лиза.

– Вот свожу тебя в Нью-Йорк или в Шанхай. Вот там небоскребы. Или в Париж поедем, на башню Монпарнас заберемся – и любуйся, сколько душа пожелает: никаких тебе труб, никакого дыма, одни только красоты архитектуры.

И свозил. В Нью-Йорке водил Лизу на Бродвей и в музей Метрополитен, в Шанхае купил ей дюжину шелковых платьев с причудливыми рисунками, а в Париже кормил омарами и уговаривал попробовать устриц, от одного вида которых девушку начинало мутить. По возвращении в Москву, правда, выяснилось, что тошнит Лизу вовсе не из-за странного вида моллюсков, а из-за наступившей беременности, и новые платья теперь пригодятся лишь к следующему сезону, если, конечно, удастся сохранить фигуру.

Фигуру сохранить удалось, а мечты о высшем образовании пришлось отложить в долгий ящик.

– Потом доучишься, – в один голос твердили муж, мама, свекровь и даже подруги, с восторгом воспринявшие новость о Лизином положении. И девушка, скрепя сердце, согласилась уйти в академку, свято веря в то, что обещанного «потом» не придется ждать слишком долго.

Надо отдать должное мужу, который через год после рождения сына (очаровательного маленького карапуза, которого назвали Артемием) сам напомнил о карьере преподавателя, но бабушки (такие разные и далекие друг от друга) в этом вопросе встали стеной, заявив в один голос, что их внука не будет воспитывать «какая-то там няня».

– А что же делать? – расстроилась Лиза. – Тема мал еще в садик ходить. Жалко.

– Конечно, жалко. А куда тебе торопиться? Сиди спокойно до трех лет, – пожала плечами свекровь.

– Но отпуск могут и не продлить.

– Заберешь документы.

– Как это? – ужаснулась девушка.

– Просто. Потом восстановишься, делов-то только сунуть кому надо побольше, и готово.

– Не нравится мне это.

– А ребенка кому попало доверять нравится?

– Лизонька, правда, – вмешался муж, – может, повременишь?

Повременила. Потом, правда, спросила Лешу, почему бы его маме, так пекущейся о здоровье внука, самой с ним не посидеть, но в ответ получила лишь взгляд, полный такого искреннего недоумения, будто предложила Лиза свекрови заделаться космонавтом и отправиться на луну, а не к маленькому ребенку.

– Ты же знаешь, что маме не до того, – с укором произнес муж.

Лизе нечего было ответить. Она знала, что свекровь занята очень важным делом: открытием и финансированием фондов по восстановлению художественных ценностей, и эта архисложная работа отнимает все ее свободное время. Свободное от походов в спа, фитнес-клуб, по магазинам и на чашечку кофе к такой же очень деловой даме. Нет, предлагать этой женщине оторваться от ее важных дел по меньшей мере предосудительно, а по большей – просто бесстыдно. О своей же маме Лиза не то что не заикалась, но даже и не думала. Это Леша у своих родителей – один-единственный, неповторимый, обласканный и облизанный со всех сторон, а у Лизиных родителей – еще двое младшеньких, за которыми глаз да глаз. Да и потом, из Ярославля в Москву разве наездишься?

– Привлеки тетю, – посоветовал Лизе муж.

– Она же работает.

– А мы ей зарплату платить станем.

Но тетя Нина сидеть с внучатым племянником отказалась категорически. Опыта общения с маленькими детьми она не имела и получить его не стремилась.

– Нет, и не проси, – ответила она Лизе на ее робкую просьбу. – Ребенок – это тебе не абы что, тут уметь надо, а из меня нянька, как из коровы балерина. Вот подрастет когда лет до пятнадцати, вот тогда тетю Нину зови. Все, что знаю, расскажу, сделаю из Темочки ученого мужа, а пока мальцу, кроме мамки, никто и не нужен.

– Давай наймем няню, – предлагал Алексей, но Лизе, наслушавшейся страшных историй о том, как мучают детей и издеваются над ними современные «Мери Поппинс», мысль о том, чтобы доверить своего ангелочка чужому человеку, казалась просто кощунственной.

В общем, Лиза смирилась со своей участью без особых страданий. Конечно, ей не хватало общения, но, с другой стороны, во дворе достаточно таких же молодых мамочек, с которыми так увлекательно обсуждать прививки, прикормы и прочие тонкости воспитания детей. Кроме того, утешала мысль: через два года жизнь вернется в свою колею: она снова пойдет в институт, получит диплом и, даст бог, попадет на работу в хорошую школу, куда и Темочку тогда возьмут без проблем.

– Что ты волнуешься? – ласково спрашивал муж. – Мы с тобой любую школу потянем. Хочешь – с мраморными туалетами, хочешь – с планшетами у каждого ученика.

– Леш, школа – это не вещи, – со знанием дела отвечала Лиза, – школа – это люди.

– Согласен. Вот выучишься, и в школе, где будешь работать, одним хорошим человеком станет больше. Веришь?

Она верила, и надеялась, и ждала. Дождалась очередной беременности и родила дочь. Девочка, названная Верочкой, оказалась слабенькой и постоянно болела. То мучилась животом и отказывалась и есть, и спать, и, что самое ужасное, – молчать. То страдала от аллергии, покрывалась корочками, ерзала, кряхтела, чесалась и, наконец, снова заливалась неожиданно громким и сильным плачем. То вдруг температурила, доводя до крайней степени беспокойства Лизу, которая уже по опыту знала: у других детей это спишется на зубы, реакцию на прививку или на что-нибудь еще незначительное и не требующее пристального медицинского наблюдения, но у ее Верочки все закончится если не двусторонним воспалением легких, то уж острым бронхитом обязательно.

Тему, как и предполагалось, отправили в детский сад. Через две недели он принес оттуда коклюш. Сам переболел легко, без всяких осложнений, а вот маленькую Верочку врачам едва удалось спасти, и чуть живая от усталости, нервного истощения и напряжения Лиза поставила на казенных учреждениях для своих маленьких детей жирный крест.

– Переведись на заочный, – советовала Наташка, которая к тому времени уже давно окончила институт, рассталась со своим студентом, работала переводчиком в хорошей компании, ходила в клубы, ездила на курорты и рожать не собиралась.

– Обязательно, – соглашалась Лиза, рассматривая в зеркало свою отощавшую фигурку и ввалившиеся глаза. Она стала похожа на призрак самой себя. Вместо волос – лохмы, вместо тела – скелет, вместо вещей – тряпки. А куда наряжаться? Во двор, в магазин, в поликлинику?

– Тебе отдохнуть надо, – советовала та же Наташа.

– Надо, – соглашалась Лиза, – только где и как?

– Как? С комфортом, конечно. А где? Да хоть в Турции. Детей в охапку, и вперед. Там хоть мини-клубы есть, где за ними присмотрят, а вы хоть чуть-чуть оторветесь.

– Ты с ума сошла? В Турцию! С маленьким ребенком?!

– Почему бы и нет?

– Да там антисанитария полная! Что будет с Верочкой?! У нее и так корки с рук не сходят.

В общем, ни Турция, ни тем более Египет, ни даже более цивилизованная Испания не казались Лизе подходящими и безопасными местами для отдыха. После долгих препирательств решили покупать загородный дом.

– Сосны, воздух, река, – радовалась Лиза. – К тому же рядом профилакторий, врачи под боком, можно будет не так волноваться за Верочку.

– Комары, дожди, пробки – не наездишься, – сетовал Алексей.

– Будешь через день приезжать, – как ни в чем не бывало, ответила Лиза и поспешила на очередной детский крик. Возможно, Тема упал, или Вера стукнулась, или оба что-то не поделили. Вот это беда. А задумываться о глупостях вроде редких встреч с мужем ей недосуг. Он решил жениться, завел детей, пусть теперь обеспечивает им здоровое существование. Разве Лиза виновата в том, что в городе Верочка задыхается?

Дом купили славный. Немного большой по Лизиным меркам, но прибывшая с инспекцией свекровь быстро развеяла всякие опасения, заявив:

– Раз ты от нянь отказалась, хотя бы по хозяйству помощницу возьми, да и садовник хороший нужен за участком ухаживать. Лучше всего брать семейную пару: живут себе и живут, к семьям не рвутся, – красота.

Сказано – сделано. Нашли персонал, переехали и зажили в свое удовольствие. Лиза с детьми в новом доме, Алексей преимущественно в городской квартире.

– Дура ты! – ругала подругу Наташа. – Такого мужика бросила!

– Почему бросила? – удивлялась Лиза. – Он приезжает на выходные.

– «На выходные», – передразнила подруга. – Сколько такая жизнь может продолжаться?

– Какая «такая»? Всем хорошо, и ладно.

Лизу, конечно, немного расстраивала категоричная нелюбовь мужа к загородной жизни, но, глядя на гладкую кожу дочери и здоровый румянец на щеках сына, она не могла не радоваться и не понимать, что решение переехать было правильным.

– Вот пойдет Тема в школу, и вернемся.

Вернулись, как оказалось, ненадолго. Через полгода московской жизни Верочкина аллергия обострилась еще сильнее, и Лиза начала говорить, что и за городом есть прекрасные частные школы, которые дадут фору многим московским. Алексей не возражал. У многих его знакомых дети долгое время не выезжали за пределы элитных поселков, получая там все необходимое для жизни: спортивные центры, музыкальные учреждения, приглашенных артистов и даже престижное образование, с которым потом не стыдно отправлять документы в какой-нибудь английский колледж. К тому же за несколько лет он привык к практически раздельной жизни. Ему нравилась возможность приходить домой не к ужину, а когда вздумается после боулинга, бильярда или караоке, нравилось проводить время с приятелями или даже с приятельницами, в общем – длинный поводок его ни капельки не смущал, а зависть некоторых знакомых, которым то и дело звонили благоверные с пристрастным допросом о месте пребывания и времени явки к ноге, вызывала умиление и даже некоторую гордость за свою жену, предоставившую ему неограниченную свободу. За пять дней он успевал по-настоящему соскучиться и по ней, и по детям, поэтому дорога за город не вызывала такого раздражения, как если бы была ежедневной. В общем, перспектива вернуться к прежнему укладу ничуть его не расстроила. Не расстроила она и Лизу, которая неспособна была думать ни о чем, кроме страданий маленькой Верочки.

И только Тему возвращение за город угнетало. Впервые в жизни после детского сада, о котором он и не помнил, мальчик оказался в окружении детей. Впервые бегал и играл на площадке с ватагой таких же сорванцов, а не под присмотром матери, которая минут пять охает и причитает, а потом говорит строгим голосом:

– Все, Артем! Пойдем домой. Вере пора обедать. – Или полдничать, или ужинать, или спать, или какая, в общем, разница, что именно ей опять понадобилось.

Делать за городом мальчишке было решительно нечего. За пределы участка его одного не выпускали:

– Можешь кататься на велосипеде по дорожкам. – Мама показывала на декоративные каменные тропинки в саду. – А за ворота не езди, там машины!

– Какая еще спортивная площадка? Какое железо? Вот поедем в клуб, там и позанимаешься с тренером, а самому не надо ходить. Опасно!

– Зачем тебе ролики? Тут все одно не покатаешься! Вот приедет папа, свозит тебя на роллердром, а покупать ни к чему, валяться будут, да и только.

И после всего этого – Москва, где дети висят вниз головой на турниках, не дожидаясь похода к инструкторам, где носятся по дворам на скейтах, самокатах и великах, где играют в футбол, пихаясь и толкаясь, где дерутся, набивают шишки и орут друг на друга до хрипоты, где живут полной жизнью, а не существуют под хрустальным колпаком, пришитые к юбке матери. И от всего нового, замечательного, вкусного ему снова придется отказаться. Конечно, родители сказали, что он пойдет в школу, только в другую, и друзья там появятся. Появятся – такие же тихие, несчастные мальчики и девочки, за которыми будут приезжать в лучшем случае матери, а в худшем – просто водители, и увозить сразу же после занятий обратно за высокие заборы, за которыми нет никаких опасностей, а есть только одна непролазная и непроходимая скука. Все эти философские размышления, безусловно, слишком сложны для семилетнего мальчика. Тема понимал только одно: ехать он не хочет, но сделать ничего не может. Разве только поплакать от безысходности. Слезы, конечно, не помогли. Помогло другое:

– У вашего сына несомненный талант, – объявил Лизе тренер секции тенниса, в которую она отдала сына сразу по возвращении в Москву.

– Хорошо. Мы не бросим занятия. Я уверена, что рядом с нашим домом найдутся и корты, и отличные инструкторы.

– Вы не понимаете. Я говорю не о том, что у ребенка прекрасно получается лупить ракеткой по мячу, а о наличии у него настоящего профессионального таланта.

– И что это значит?

– Это значит, что мальчика надо отдавать не просто хорошим инструкторам, а чемпионам, способным вылепить из него нечто стоящее.

– Но я не собиралась делать из него спортсмена.

– В таких случаях, голубушка, за нас, как говорится, решает судьба.

Судьба судьбой, но принимать решение о будущем ребенка предстояло именно Лизе. Она недолго взвешивала «за» и «против». В ее представлении спорт ассоциировался не с победами и регалиями, а прежде всего с адским трудом и потерей здоровья. Ей, так много сделавшей ради младшего ребенка, совершенно не хотелось рисковать здоровьем старшего. Кроме того, Лиза как педагог не могла не верить в то, что основной капитал человека – это мозги, а все остальные способности – лишь неожиданное приложение к уму, который надо развивать и подпитывать. Профессиональный спорт мешает учебе – с этим не поспоришь. Редко кому удается совмещать успехи на стадионе с успеваемостью. И что потом? Институт физкультуры? А если вырастет из Темы теннисист хороший, но не блестящий? А если никогда не станет он ни первым, ни вторым и даже третьим, но делать ничего уже больше не сможет? И что тогда? Как он будет жить? На что существовать? Чем кормить семью?

Это женщина может наплевать на амбиции, забыть о честолюбии, примерить фартук домохозяйки и чувствовать себя в нем королевой. Взять к примеру ее, Лизу, – она уже и думать забыла о желании преподавать и чувствует себя совершенно реализовавшейся в роли матери: и читать детей научила, и писать, и английский они потихоньку осваивают. А мужчина разве сможет довольствоваться таким положением вещей? Разве сможет остановиться в середине пути? Нет, он всегда будет стремиться к вершине, а сорвавшись, никогда не почувствует себя счастливым и удовлетворенным. Хочет Лиза такого будущего для сына? Однозначно, нет. Для нее решение было практически очевидным, но, как ни странно, Алексей, обычно не пытавшийся вмешаться в жизнь детей и считающий эту область полностью Лизиной епархией, неожиданно воспротивился:

– Надо попробовать, забрать всегда успеем.

– Но образование…

– Образование не убежит. Я достаточно зарабатываю для того, чтобы дать ему хорошее образование, даже в том случае, если он будет паршиво учиться в школе. А успешные спортсмены, между прочим, в любом западном университете нарасхват.

Такой аргумент показался Лизе достаточно убедительным и, скрепя сердце, она согласилась оставить Тему в Москве. Оставалось решить единственный, но очень важный вопрос: кто станет присматривать за мальчиком. Кандидатура отца, естественно, даже не рассматривалась, бабушки по-прежнему не принимались во внимание: Лизина мама уже воспитывала в Ярославле крохотных близнецов, которых только-только родила ее младшая восемнадцатилетняя дочь, а свекровь объявила, что на нее можно рассчитывать два будних дня в неделю. Что будет происходить с мальчиком в остальные три, ее не касалось.

– Наймем для Веруни няню, – предложил Леша. – Всего на три дня, не так уж и страшно.

– И для здорового-то ребенка страшно, а для больного – вдвойне.

– Тогда для Леши. Подумаешь, отвезти на тренировку и забрать домой, не так уж и сложно.

Но Лизе перспектива доверить своего ребенка няне по-прежнему казалась делом практически невыполнимым. Это обязана быть не просто какая-то няня, а специалист, отвечающий многим и многим требованиям, сложившимся в Лизиной голове в длинный список. Кроме наличия доброты, чистоплотности, аккуратности и прочих положительных качеств нормального человека, будущей няне Артема вменялось в обязанности иметь медицинское и педагогическое образование, владеть английским и, конечно же, говорить грамотно, без всяких там «зво́нит» или «ихний». В общем, обладать тем набором достоинств, как и сама Лиза, а в чем-то даже и превосходить его. И только тогда она будет хотя бы относительно спокойна за жизнь своего мальчика. Женщина бросилась обзванивать подруг, знакомых и кадровые агентства. Но ни один из вариантов не устраивал беспокойную мать: одна женщина была слишком мягкой, другая, напротив, казалась сухарем, третья производила впечатление курицы-наседки, а не разумного опекуна. И именно тогда, когда Лизе отчаянно захотелось все бросить: и поиски, и Москву, и «этот проклятый теннис», – подходящий человек наконец нашелся.

Это оказалась женщина спокойная, миловидная, немного стеснительная, но не трусиха, способная привить ребенку четкие понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо. Звали ее Марией, была она на шесть лет старше Лизы, разведена, имела дочь десяти лет. Когда-то окончила медицинский колледж, но образование решила продолжать педагогическое, получив специальность преподавателя химии на английском. По специальности, правда, ни дня не проработала, успев к концу пятого курса родить малыша.

– У вас еще старший ребенок есть?

– Был. Погиб два года назад. В школе, представляете, пихнул одноклассник случайно, а сынок споткнулся – и виском о батарею. И никто, главное, не виноват. Вот как бывает.

Лизино доброе сердце мгновенно переполнилось сочувствием к несчастной женщине и решимостью взять ее в семью. Уж если она потеряла собственного ребенка по чьей-то глупой неосторожности, то уж ее – Лизиного – станет беречь как зеницу ока. Кроме того, Лиза все время смотрела на девочку, которую женщина привела с собой на собеседование. Ребенок выглядел здоровым и ухоженным, был явно хорошо воспитан (не дергал мать, не перебивал и не перетягивал всеобщее внимание к своей персоне). Когда же к ней обращались, девочка отвечала охотно, без малейшего кокетства и с достоинством. Лиза выяснила, что она играет на фортепиано, хорошо рисует (ей показали папку с очень неплохими работами) и прекрасно для своего возраста владеет английским.

– Жаль только, все это придется бросить, – посетовала Мария, после того как Лиза восхитилась успехами девочки.

– Почему?

– Так ведь если я работать начну, некому будет дочкой заниматься. Из школы она сама добежит, недалеко, а потом уж придется дома сидеть, чтобы я не волновалась.

Лиза решила, что в данном случае вопрос не окажется бестактным:

– А почему вы решили выйти на работу?

– Не я решила, – усмехнулась Мария. – Судьба. – Она помолчала немного и продолжила говорить слегка отрешенно, без какой-либо горечи в голосе, будто то, о чем она рассказывает, давно уже пережито и забыто. – После смерти сына что-то надломилось в отношениях с мужем. Переживали оба, конечно, страдали. Но, знаете, вместо того чтобы как-то сплотиться, поддерживать друг друга, отдалились. У меня вот, – она кивнула на дочь, – какая-никакая забота и отрада, а у мужа – работа, работа, работа. Тоже отвлекает от грустных мыслей, но душевного покоя не приносит. А ему он необходим был, как выяснилось. – Она замолчала, сжав губы в тонкую полоску.

– И? – не выдержала Лиза долгой паузы.

– И он его обрел. С той, что помоложе, поздоровее и еще сможет родить ему наследника.

– Как же так? А дочка? – Лиза, для которой счастье детей было первостепенным, искренне недоумевала.

– А что дочка? Дочка и дочка. Ей, как положено, алименты. И квартиру мы разделили по закону. Только на алименты ведь не разживешься, вот и приходится думать о завтрашнем дне.

Лизе долго думать не пришлось. Марии было сделано шикарное предложение: сдать свою квартиру и снять поближе к новому месту работы, перевести дочку в Темину школу и спланировать расписание детских занятий так, чтобы ни один ребенок не пострадал. Условия были с восторгом приняты, и Лиза, совершенно счастливая, подхватила Верочку и укатила обратно к своим соснам и свежему воздуху.

– Представляешь, – с восторгом делилась она с Наташей спустя какое-то время, – Мария – просто находка. Она даже на Лешу благотворно влияет. Тема говорит, папа раньше стал с работы приходить, уроки у него проверяет, какие-то конструкторы собирает. А недавно вообще сказал: «Можно, мы в выходные не приедем, папа предлагает в Кубинке танковый музей посмотреть».

– А ты?

– Разрешила, конечно. Честно признаться, раньше Леша не особо детьми интересовался. Играл, конечно, гулял, но все больше норовил просто со мной побыть. Неудивительно после недельной разлуки, – Лиза смущенно хихикнула. – А теперь он уже мальчик взрослый. Может и потерпеть.

– Сын?

– Муж. Так что пускай едут в Кубинку, мы тут и без них справимся.

– Вдвоем едут-то?

– Не знаю. Наверное, Машу с собой пригласят. Ее Анечке тоже интересно на танки взглянуть.

– Понятно. А вас, значит, с Верочкой не зовут?

– Какая ты, Наташка, подозрительная. Ну, зачем Верочке танки? Она маленькая еще. Я бы, и позвали – не поехала.

– Но ведь не позвали же!

– Не позвали, – Лиза равнодушно пожала плечами.

– Ой, дура ты, Лиз!

Лиза намеки подруги близко к сердцу не принимала. Маша казалась ей женщиной хоть и образованной, но все же простоватой (как быстро мы забываем о том, какими сами были когда-то), к тому же она на шесть лет старше и сногсшибательной внешностью не отличается. Личико миловидное, но маловыразительное, фигура, пусть складная, но полновата. И, несмотря на то что Лиза и сама немного расползлась после вторых родов, она, как и большинство людей, склонна была замечать скорее чужие недостатки, нежели свои. В сущности, она видела в няне своего сына всего лишь несчастную женщину, несправедливо обиженную судьбой, и не задумывалась о том, что та может оказаться хорошей, ласковой и заботливой хозяйкой и интересным собеседником.

Зато оценить все эти качества по достоинству смог Алексей, который, возвращаясь с работы и получая разогретый ужин, ласковую улыбку и молчаливое сочувствие своей усталости, неожиданно осознал прелести домашнего уюта и понял, что каждодневная домашняя рутина – это обычное счастье, а не скучная бытовуха. Возможно, случилось это потому, что дети, Тема и Аня, были уже достаточно взрослыми (мальчик тянулся к старшей девочке, слушался ее и старался стать таким же послушным и старательным), в квартире в связи с этим воцарилось спокойствие, никто не плакал из-за ночных кошмаров и не заходился в аллергическом кашле, и никто не требовал от Леши «срочно ехать в аптеку и искать чудесную мазь, которую порекомендовал новый доктор». В общем, ситуацию можно назвать ужасной, если бы не была она до смешного банальной и обыденной. Алексей не стал исключением из правил и предпочел то, что на его месте предпочел бы практически любой нормальный человек. Он выбрал ту женщину, с которой проще, мягче, легче и спокойнее. А сделав выбор, никак не мог понять Лизиной обиды и непонимания. Он только смотрел на нее честными глазами и искренне удивлялся:

– Ты же сама виновата. Уехала, оставила.

– Мне попросить у тебя прощения?

– Нет. Просто так уж получилось, что ж теперь… И потом, для тебя ведь ничего не изменится.

– Как это?! – Лизе, для которой весь мир перевернулся вверх тормашками, сложно было представить не только то, каким же образом все может остаться по-прежнему, но и то, как можно просто такое предположить.

– Вы, как жили с Верочкой в доме, так и живите. Я помогать буду. Конечно, услуги повара и садовника, наверное, уже излишни. Вере скоро в школу, у тебя будет достаточно свободного времени, чтобы справиться самой. А мне, знаешь, сейчас лишние средства не помешают, все-таки на Темкин теннис уходит очень много денег, да и Аня почти невеста – ей поступать уже скоро. В конце концов, что такое пара лет? Одно мгновение. Она так замечательно играет, ей педагоги советуют в консерваторию пробовать.

– У Ани есть собственный отец, – зло буркнула Лиза, несмотря на то что понимала: девочка в происходящем не виновата. «Хотя, почему, собственно? Она ведь практически отняла у Верочки папу». Конечно, ему приятнее везде появляться с хорошенькой девчушкой, наделенной и умом, и талантом, и способностями, а не с Верочкой, которая, мало того что хилая и болезненная, так и похвастаться никакими достижениями не может. Спортом она не занимается – слабый позвоночник. Танцы и пение не любит – нет слуха. Лепку и рисование считает скучными занятиями. Да и интеллектом, надо признать, Верочка особым не обладает.

Тем не менее, объяснившись с мужем и подивившись прозорливости подруги, Лиза пришла к выводу, что Леша не так уж не прав. В ее жизни, на самом деле, мало что изменится. Чуть меньше денег? Не беда. Уйдут садовник и повар? А чем ей заниматься, когда ребенок в школе? Перестанет приезжать Алексей? А так ли уж ждала она его приездов или уже привыкла к постоянному одиночеству? Скорее всего, второе. С самого своего рождения Верочка заняла прочное первое место (а также и второе, и третье, и десятое) и в Лизиных мыслях, и в ее сердце, поэтому предательство мужа, естественно, и расстроило женщину, и обидело, но надломить не смогло. Ее главное капиталовложение по-прежнему с ней, и никто не собирается его отнимать.

Лиза в Верочке души не чаяла, хотя не была настолько слепа, чтобы не замечать ее очевидных недостатков. Болезненная девочка привыкла всегда находиться в центре внимания матери, и с годами ее требовательность не исчезла, а, напротив, усугубилась и превратилась в утомительную капризность. В отличие от старшего брата, который всегда с энтузиазмом относился ко всему, чем с ним занималась мать (будь то составление пазлов, чтение или английский), Вера любыми задачами, требующими внимания и усидчивости, пренебрегала, так как была не только глуповатой, но и беспредельно ленивой и к тому же хитрой. Найти подходящий предлог, чтобы в очередной раз избежать занятий, ей не составляло труда.

Лиза не тешила себя иллюзиями, понимая, что никаких особых успехов ее дочь не добьется. Но, как любой человек, вложивший огромное количество и душевных, и физических сил в ребенка, любила она ее безмерно. И честно признавалась самой себе: чувство это во много раз превосходит то, что испытывала она к умному, сильному, красивому и талантливому Артему. Конечно, она виделась с сыном и могла похвастаться ровными, хорошими отношениями, но умиления от этих встреч не испытывала. Да и сам Артем, приезжая к матери, уже через час начинал поглядывать на часы и придумывать подходящие предлоги для поспешного отъезда. Если бы Лизу спросили, почему же так получилось, она бы и сама не нашла подходящего ответа. Она не задумывалась над этим. Жила, как жила. Дышала Верочкой, а ситуацией с Артемом больше не тяготилась. Она словно оставила его в той жизни, где их в семье было четверо. Но теперь они вдвоем с дочерью, и Лиза будто подстроила мысли и чувства под сложившиеся обстоятельства. Даже прочитав спустя несколько лет в журнале интервью со своим сыном, который стал лидером юношеской сборной России по теннису, она не ощутила ни обиды, ни разочарования, спокойно проглотив строки о том, как он благодарен Маше – своей второй маме, которой полностью обязан своими сегодняшними успехами. Все Лизины надежды были связаны с Верочкой.

Та училась, как и предполагалось, не слишком хорошо и не проявляла склонностей к наукам. Интересовалась она исключительно противоположным полом, у которого пользовалась успехом. Из болезненной и хилой девочки неожиданно сформировалась хрупкая, хорошенькая девушка с точеной фигуркой, приятным голосом и исключительными манерами (правила поведения Вера усваивала на удивление хорошо, видимо, не считая эти знания излишними). Кроме того, обладая врожденной хитростью, девушка легко манипулировала кавалерами, каждому оставляя надежду, но вместе с тем никому не позволяя переходить границы дозволенного. Вера настолько увлеклась игрой в любовь, что даже не задумывалась о том, что жизнь имеет и другие составляющие. Она легко предоставила родителям выбирать свой дальнейший путь, совершенно не сомневаясь в том, что ей и пальцем о палец не придется ударить для того, чтобы открыть дверь к вершинам высшего образования. И не ошиблась. Вняв мольбам бывшей жены, Алексей пристроил дочь на первый курс не слишком престижного вуза, посоветовав Лизе примерно следующее:

– Хорошо бы побыстрее ее с кем-нибудь познакомить и выдать замуж. Все равно профессионального толку от нее никакого не будет, пусть хоть по-женски устроится.

Лиза возражений не имела. Хотя ее житейский опыт и показывал, что пренебрегать карьерой не следует, все же, в отличие от большинства женщин с такой же участью, жаловаться ей было не на что: бывший муж обеспечивал достойную жизнь и никоим образом не намекал на зависимость ее положения. Лиза в некоторой степени была даже признательна Марии, так как понимала: любая другая на ее месте уперла бы руки в боки и не позволила мужу так щедро помогать бывшей семье. Кроме того, время, как известно, лечит, поэтому обида на Марию если и осталась, то уже давно не причиняла душевной боли. Изредка встречаясь на днях рождения Артема, они могли вести непринужденную беседу, уже не испытывая ни неловкости, ни смущения. Кроме того, в последнее время все очевидней становилась взаимная и искренняя привязанность между Темой и Аней. Небольшая разница в возрасте никого не смущала, и вскоре вопрос стоял лишь о дате свадьбы, а не о том, состоится она или нет. Женщинам предстояло породниться, и это они восприняли пусть и без восторга, но и без разочарования.

– Главное, чтобы дети были счастливы, – благоразумно заметила Маша.

А Лиза согласно кивнула в ответ. Для нее эта свадьба стала подходящим поводом устроить счастье главного человека в своей жизни. Она отлично запомнила слова Алексея, который привез им с Верочкой приглашения на свадьбу:

– Там будет много моих знакомых с семьями, в большинстве из них сыновья. Отличный шанс для Веры.

Своим шансом Вера воспользовалась. Безошибочным женским взглядом выбрала самого интересного и перспективного кавалера, оказавшегося к тому же отпрыском одного из наиболее состоятельных гостей, который был совсем не прочь породниться с семьей Алексея. К обоюдной радости сторон, и с этой свадьбой тянуть не стали. Лиза суетилась, помогала дочери выбрать платье, туфли, прическу и грезила о том, как молодые поселятся вместе с ней, родят деток и отдадут их бабушке на воспитание.

Поселились новобрачные в отдельной большой квартире, подаренной им на свадьбу. В гости к Лизе приезжали крайне редко: пробки, комары, скукотища, – давно знакомые отговорки. Детишек родили сразу двоих, но в помощники взяли филиппинку: престижно, недорого и «английский с пеленок, а бабушка только избалует, и больше ничего».

В общем, в сорок с небольшим осталась Лиза совершенно одна. Нет, кое-чем она все-таки обладала: домом, из которого почему-то впервые захотелось сбежать, садом, за которым внезапно иссякли силы ухаживать, подругой Наташкой, с которой пропало желание общаться, и мыслями о том, с какого моста лучше броситься. Теперь у Лизы оказалось предостаточно времени для прогулок по Москве, только единственным желанием стало повернуть время вспять и никогда не приезжать в этот город, сломавший ее судьбу. Она так и не узнала Москву настолько, чтобы полюбить, а теперь любить ее было не за что. Город легко подарил Лизе любовь и семью и так же легко отнял и то, и другое. Нуждалась ли она в таких подарках, которые потом обернулись потерями?

«Концерт Вивальди» прервался встревоженным голосом тети Нины. Она всегда пугалась незнакомых номеров.

– Это я, – сразу же объявила Лиза. – Просто звоню сказать: покупаю цветы у метро и бегу.

– Поторопись, уже был первый звонок.

– Пять минут, – пообещала Лиза и протянула телефон молодому человеку, смотревшему на нее с немым вопросом. Лиза решила не дожидаться, когда он задаст его вслух: – Простите, Алексей, я передумала. – Она круто повернулась и побежала к другому цветочному магазинчику.

– Но почему? – раздалось ей вслед.

Лиза ничего не ответила. Через несколько минут, как и собиралась, девушка уже подходила к театру.

– Привет, – поздоровалась она с тетей. – На что идем?

– «Сон Гафта…» Говорят, сильная и довольно грустная вещь. Постановка Виктюка, стихи самого Гафта. Я же тебе говорила, он сам играет главную роль, а с ним в паре Филиппенко. Спектакль, конечно, нелегкий. Речь пойдет о фигуре Сталина. Что ты об этом думаешь?

Что Лиза думала? Она думала, что где-то слышала фамилии Гафта, Виктюка и Филиппенко, и, наверное, даже видела их в кино. Она думала, что фамилия Сталина ей, безусловно, знакома, но сама личность представляется бесконечно далекой, а потому мало интересной. А еще она думала о том, что больше никаких грустных снов ей видеть не хочется. Ведь один она только что посмотрела.

– Знаешь, – она протянула тете букет цветов, – иди лучше одна.

– Как? А ты?

– Я пойду погуляю. Встретимся после спектакля.

– Но почему?

Тете, в отличие от Алексея, Лиза не могла не ответить, хотя ответ, так же как и вопрос, был в этом случае одинаковым:

– Хочу познакомиться с Москвой поближе.

– Сейчас? У тебя еще будет полно времени!

Но Лиза лишь отрицательно покачала головой. Она теперь имела все основания в этом сомневаться. Улыбаясь, девушка спустилась по ступенькам и шагнула в серое облако города.

Десятое королевство

У датской королевы Маргрете Александрин было двое детей и одно королевство. У Маргариты Александровой двоих детей пока не имелось, зато было девять королевств. В первом заправляла властная, дородная Зойка с давно свалявшимся от постоянного лежания перманентом. Из-за плотно закрытой двери то и дело раздавались ее басовитые, сердитые команды:

– Окно затвори! Просквозит.

– На шоколад не налягайте!

– Включи свет! Глаза испортишь.

Вновь поступившие обычно уныло отмахивались, начинали возражать:

– Не все ли равно, когда отправиться на тот свет: месяцем раньше, месяцем позже.

– Я здесь уже год, – торжественно объявляла Зойка, и ее тут же начинали уважительно слушаться.

Второе королевство было в подчинении у тихого, седовласого, иссушенного непроходящей изжогой и последней стадией рака Ивана Трофимыча. Заядлый шахматист, он даже строением своим напоминал фигуру коня и казалось, что ходунки он передвигает по коридору гэобразными прыжками.

– А вам, батенька, предлагаю ничью, – сообщал он Маргарите, покряхтывая в редкие усы, не обращая внимания на смешки вновь прибывших, пока не знающих, что шахматы Трофимыч считает процессом, доступным исключительно для продвинутого мужского ума, и отказываться от своих убеждений не собирается, несмотря на фантастические успехи неожиданной соперницы.

При желании Маргарита могла бы «сделать» Трофимыча за несколько ходов, но никогда себе этого не позволяла. Кто лучше врачей знает: положительные эмоции – залог успешного лечения. А проигрыш даме вряд ли доставит старику радость.

В третьем королевстве главным признавали мужа пока еще упитанной и даже розовощекой Лялечки. Все дружно объясняли этот цвет лица неимоверным количеством поглощаемых мандаринов, которые ежедневно килограммами доставлял «ее зайчик». Зайчик влетал в палату, щеки жены становились еще румянее то ли от радости, то ли от гнева на нескрываемое оживление всех без исключения молоденьких соседок. Даже Маргарита поймала себя на том, что перед входом в палату Лялечки тщательно смотрится в зеркало и, как ни старается, не может сдержать улыбки, когда высокая, широкоплечая, мускулистая смесь Хавьера Бардема и Антонио Бандераса ей рапортует глубоким баритоном:

– Добрый день, Маргарита Владимировна, бойцы к осмотру готовы, настроение боевое.

И от его уверенного голоса казалось Маргарите, что лежащие в палате женщины на самом деле и выглядят лучше, и чувствуют себя если не на все сто, то хотя бы на девяносто девять. Только вот результаты анализов и написанные в картах диагнозы бодрый голос изменить, к сожалению, не мог.

В четвертом и пятом руководство менялось еженедельно. Это были пристанища счастливчиков или везунчиков, которые могли себе позволить отложить поход к нотариусу и составлять планы на лето. Здесь размещались «добряки», которых Маргарита особо запоминать не трудилась. Она знала о каждом то, что должен знать оперирующий хирург: справа у окна – полип… слева – киста… возле двери – лифома. Анестезия, пара часов без сознания, десять дней реабилитации – и вперед в старую жизнь с тем грузом испуга, который непременно со временем сотрется из памяти.

В шестом и седьмом лежали «химики». Посещения этих королевств давались Маргарите тяжелее всего. В них почти полная безнадега тех, кто приезжал на облучение в четвертый или пятый раз, соседствовала с оптимизмом тех, кто проходил эту тяжелую процедуру впервые и свято верил, что с ее окончанием можно навсегда забыть о болезни. Они имели право на это рассчитывать. Более того, только так и должны были думать. Маргарита сама внушала эти мысли всем и каждому, поэтому и невыносимо видеть возвращающихся сюда снова и снова и слушающих с тоскливым немым укором ее слова о грядущей непременной победе, обращенные к новичкам.

Конечно, держать «химиков» и «вялотекущих», как Зойка, в хирургии не полагалось, но что ж поделать, если в государстве только устанавливаются догмы, а о возможности их выполнения никто не задумывается. Решил господин хороший лет эдак тридцать назад построить больницу и особо не мудрствовал: выделил каждому отделению по этажу и счел вопрос решенным. В принципе, был не так уж не прав. Если больница обычная, районная, так и одного этажа для хирургии может оказаться мало. В экстренных случаях часто не обходится без операции. Но когда речь идет о профильном медицинском учреждении, тем более о таком, в котором страшное слово «рак» стало обыденным, каждому нормальному человеку очевидно, что терапия здесь должна господствовать над всем остальным. Оперируют людей несколько часов, а лежат они тут месяцами. Но это касается нормальных людей, а ответственные кричат: «Не положено по санитарным нормам! Не соответствует проекту! Никаких перестановок! По отделению на этаж!»

Так и получилось, что в ведении Маргариты, кроме своих палат, оказались еще и четыре чужие. Руководили ими терапевты, но из-за большой загруженности нередко просили заведующую хирургией заглянуть и проведать своих больных. Маргарита никогда не отказывалась, потому что сама чужими эти палаты не считала и старалась, как могла, относиться с одинаковым вниманием и к прооперированным накануне пациентам хирургии, и к почти прописавшимся на больничной койке терапевтическим. Все-таки королевство не может быть важным или не очень. Королевство есть королевство.

Хотя восьмое она все-таки выделяла.

Восьмое было ее епархией. В строгой, стерильной операционной заведующая хирургическим отделением превращалась из мягкой, ласковой женщины в человека, чуждого всяким сантиментам. В этих стенах уместным было только дело, а волю чувствам Маргарита здесь никогда не давала и подчиненным этого не позволяла. Ежедневно в операционной слушали ее четкие указания и выполняли поручения, не охая и не стеная над почти безнадежными больными, а заряжаясь уверенностью заведующей в том, что «Врачи, хоть и не боги, но тоже кое-что умеют». Маргарита часто произносила эту фразу, успокаивая и обнадеживая больных, хотя сама считала, что врачи – существа гораздо более ценные, чем боги.

«Бог дал – бог взял». А кто, собственно, дал ему такое право? К церкви, как и многие медики, хирург относилась скептически. А как еще может относиться врач к противникам суррогатного материнства и к людям, не признающим эвтаназию? Ей, ежедневно видящей измученные болью взгляды и слышащей недвусмысленные мольбы о скорой смерти, позиция неучастия и молчаливого принятия Божьей воли казалась не только далекой от истинного человеколюбия, но и воспринималась как человеконенавистническая.

Маргарита не признавала дешевой философии и рассуждений в духе «а если…». Она делала конкретное дело и считала, что без уверенности в своей правоте толка не выйдет, поэтому и была неизменно собранной и нацеленной на успех. И только в тех случаях, когда приходилось зашивать пациента сразу после разреза, ассистенты могли заметить проступившую буквально на мгновение хмурую складку на переносице заведующей. И все же, несмотря на ситуации, перед которыми бессильными оказывались даже в восьмом королевстве, Маргарита безоговорочно признавала первенство именно за ним.

Девятое в ее ведомстве королевство Маргарита считала своим просто потому, что от него зависела жизнь в остальных восьми. Это помещение со всеми его дурно пахнущими пробирками и склянками было самым чистым, то ли от нехитрого каждодневного кварцевания, то ли от отсутствия кроватей, то ли оттого, что в этих стенах открывалась правда о состоянии каждого из обитателей хирургического отделения городской онкологической больницы № 3. Властвовала в нем маленькая, востроносенькая, похожая на воробушка женщина лет пятидесяти, которую все называли просто Женечка. Женечку Маргарита любила, а вот ее владения – не слишком. И хотя лаборатория могла считаться местом волшебным и магическим, ибо давала ответы практически на любые вопросы, но было в этом царстве колбочек и мензурок нечто зловещее, постоянно напоминающее о том, что вместе с разгадкой тайны они зачастую объявляют людям неутешительный приговор. Этого единственного места в отделении Маргарита избегала, предпочитая посылать за результатами анализов медсестер, но иногда, в срочных случаях, когда отрывать их от рутинной работы не было возможности, она, преодолевая себя, отправлялась в лабораторию сама.

Сегодняшняя спешка объяснялась сразу двумя желаниями: во-первых, надоело мучиться неизвестностью и думать, так ли хорошо ее профессиональное чутье, как раньше (а это был как раз тот случай, когда очень хотелось, чтобы оно подвело), а во-вторых, уж лучше, если так суждено, испортить себе настроение с самого утра, чтобы потом иметь достаточно времени его исправить.

Утренняя смена – не лучшее время, чтобы нагружать медперсонал дополнительными заданиями. Дел в больнице хватает (анализы возьми, температуру померяй, капельницы поставь, таблетки разнеси), а рук, как обычно, недостает. Так что пришлось Маргарите отправляться в царство маленькой Женечки самой. Заведующая шла по коридору, приветливо улыбаясь и отвечая на ежеминутные пожелания доброго утра. Оставалось недолго гадать, будет ли оно действительно добрым. Хотя, судя по тому, как именно это утро началось, шансов на благополучный исход маловато.

– Мам? – Дрожащий от обиды голос дочери заставил Маргариту мгновенно открыть глаза. Алиса стояла у кровати и держала свое платье, которому надлежало быть тщательно выглаженным к сегодняшнему дню, а выглядело оно так, будто его пропустили через мясорубку. Неудивительно: сначала Маргарита два дня забывала вытащить его из стиральной машины, потом еще два – снять с балкона, где оно давно пересохло под солнечными лучами. А вчера утром, когда Алиса, как ни странно, напомнила, что она ответила? Как обычно, нечто обнадеживающее и успокаивающее, что-то, позволяющее не отвлекаться по пустякам от поспешных сборов на работу:

– Не волнуйся, солнышко! Сегодня после работы я его слегка намочу и тщательно отпарю. Завтра будешь принцессой.

Алиса убежала в школу успокоенная, Маргарита поехала на работу расслабленная и, конечно, в дневной круговерти просто забыла обо всех обещаниях. Как назло, вечером пришлось идти на банкет по случаю защиты докторской одним известным онкологом, там Вадим напоил ее шампанским (шампанское, надо признать, было отменным – таким не грех и напиться), а когда наконец она добралась домой, сил хватило только на то, чтобы раздеться и рухнуть в кровать. Маргарита даже косметику не стала смывать и теперь смотрела на трясущийся подбородок дочери сощуренными из-за слипшихся ресниц глазами. Надо было решительно что-то делать или хотя бы что-то говорить.

– Алис, – начала Маргарита, не чувствуя, впрочем, убедительности ни в собственном голосе, ни в душе, – понимаешь…

– Понимаю! – резко и даже зло перебила дочь. – Ты просто забыла!

– Ну что ты?! Я не… Я просто… Да, я забыла, – призналась Маргарита и, глядя в наполняющиеся слезами глаза Алисы, поспешно добавила: – Но мы сейчас обязательно что-нибудь придумаем.

– Что? – Подросток безнадежно хлюпнул носом.

– Ну… – Маргарита встала, прошла в комнату дочери и открыла шкаф. – Как насчет этого? – Она достала платье, которое, конечно, проигрывало новому неглаженному по всем статьям, но тоже было очень нарядным.

– Новогодний огонек, – скривила губы Алиса.

– Может быть, синее? – Маргарита выудила из шкафа очередную вешалку.

– Оно шерстяное, а у нас конец мая, если не ошибаюсь.

Проглотив колкость, Маргарита продолжила демонстрировать чудеса иллюзиона:

– Красное?

– Красивое, но в нем меня уже сто пятьдесят раз видели.

Поняв, что фокус не удался, женщина сдалась:

– Ладно, знаешь что, ты делай завтрак, а я все-таки попытаюсь привести в порядок новое.

– Правда? – Глаза Алисы заискрились огнем воодушевления, она упорхнула на кухню, а Маргарита загрохотала гладильной доской, думая, что, даже исправив ситуацию с платьем, не сумеет превратиться из безалаберной матери в ответственную, а говоря проще, из плохой в хорошую. В конце концов, она хотя бы попытается.

Попытка не удалась. Платье было слишком мокрым, утюг – чересчур горячим, а дырки, прожженные на ткани, вышли такими большими, что сама мысль о том, чтобы прикрыть их какой-нибудь брошкой, казалась абсурдной. Маргарита ждала истерики, упреков и обвинений, но получила лишь кривую ухмылку и мрачное замечание:

– Я так и знала.

Это было еще обиднее, чем крики и слезы. Маргарите прямо заявили: ей не доверяют, на нее не рассчитывают. На секунду женщине показалось, что в дверях стоит ее мать и, глядя на Алису, поспешно натягивающую красное платье, говорит:

– Когда-нибудь она сбежит от тебя, как и ее отец. – И Маргарите, обычно пропускающей колкости мимо ушей, теперь эта фраза показалась похожей на правду.

Она пошла за дочерью к двери, чтобы еще раз извиниться и пообещать, что «впредь она постарается», но звонок телефона разрушил благие намерения. Алиса схватила трубку и, скривившись в очередной раз, сунула ее матери:

– Тебя. Вадим. – Девочка закатила глаза, всовывая ноги в туфли, и уже с порога обернулась и посмотрела матери прямо в глаза, сказав многозначительно: – В семь. Не опаздывай!

– Конечно, доченька. Я не опоздаю, я обещаю, я честно…

Дверь захлопнулась с оглушительным стуком.

– Алло, – выдохнула в трубку Маргарита все свои горести.

– Голова не болит? – заботливо и слегка игриво осведомились оттуда. Вадим, конечно, уже на работе. Чисто выбрит, надушен, белый халат стерилен, и ни одной припухлости на лице, говорящей о вчерашней гульбе. Маргарита скосила взгляд в зеркало и мрачно посмотрела на свои мешки под глазами. Ей о прекрасном внешнем виде сегодня, очевидно, остается только мечтать.

– Эй! – снова окликнула трубка. – Как ты? Нормально себя чувствуешь?

От стыда у Маргариты так болела душа, что слабые спазмы в голове она просто не замечала.

– Все хорошо. Спасибо, что подвез вчера.

– Вообще-то, я рассчитывал на большее. – Заботливость исчезла, осталась одна игривость, но Маргарите было не до флирта. Она вяло ответила:

– В другой раз.

– Марго, я это слышу уже третью неделю. Я, конечно, не мальчик, но и мне, знаешь ли, одного раза в месяц как-то недостаточно.

– Ну, прости, я что-нибудь придумаю.

– Бла… бла… бла…

– Правда, я обещаю. А сейчас, извини, мне надо собираться.

– Обедать придешь?

– Не знаю. Если будет время.

– У тебя его никогда нет. Не перестанешь питаться воздухом – придешь ко мне не как к мужчине, а хотя бы как к гастроэнтерологу.

– Не сомневаюсь, что ты мне поможешь.

– Марго, я не шучу! В три в столовой.

– Хорошо, я приду.

– Целую, – Вадим сменил тон с делового на любовный, и Маргарите ничего не оставалось, как ответить в том же духе:

– И я тебя.

Домашнее утро было безнадежно испорчено. Маргарита не успела выпить кофе, костюм надела вчерашний (подбирать другой некогда, а ведь так хотелось на Алисином вечере выглядеть на все сто), вместо красивой укладки собрала волосы в обычный узел и отправилась на работу совершенно расстроенная. Она злилась на себя, на Алису и на Вадима. На Вадима – за то, что вечно звонит и постоянно обо всем напоминает, на Алису – за то, что практически никогда не звонит и ни о чем не напоминает, и на себя – за то, что обо всем забывает. Не обо всем, конечно, а о том, что не касается работы. О больничных делах она не забывала никогда, хотя о некоторых наверняка предпочла бы забыть. Как, например, об этом, ради которого сейчас шла по коридору к двери девятого королевства.

Маргарита открыла дверь лаборатории, втайне надеясь, что найдется какой-нибудь повод туда все же не заходить (кто-нибудь в последний миг окликнет, срочно вызовут к пациенту, или Женечка будет занята чем-нибудь настолько неотложным, что попросит зайти попозже). Но ничего подобного не произошло. Заведующая лабораторией спокойно разбирала бумаги на столе и, едва взглянув на Маргариту, спросила:

– Нефедов?

Дальше можно и не продолжать. Пустая формальность. При хороших результатах Женечка улыбалась, заводила разговоры о погоде, искусстве или больничных сплетнях и только при плохих новостях переходила сразу к делу, становилась суховатой, серьезной и даже слегка грубоватой, словно обвиняла врачей в том, что подсунули ей материал, выдающий людям неутешительные диагнозы. Сегодня виновницей такого расстройства оказалась Маргарита, которая, слегка наклонив голову и вздохнув, подтвердила:

– Нефедов.

– Вот. – Женечка выудила из стопки бумаг одинокий лист и, не поворачиваясь, протянула его Маргарите. – Переводить надо, – буркнула она, то ли обращаясь к начальнице, то ли просто констатируя факт.

– Надо. – Любому другому сотруднику Маргарита не стала бы отвечать на подобные замечания. Все-таки принимать решения в отделении – ее привилегия, но Женечка, в отличие от главного врача, жила с полученной новостью уже, по крайней мере, час и, судя по всему, не могла думать ни о чем другом, кроме того, что у восемнадцатилетнего теннисиста, многократного победителя международных турниров Игорька Нефедова вместо ерундового полипа, о котором он смог бы забыть через пару недель послеоперационного ухода, подтвердился совсем другой: злокачественный и метастазирующий. Плохих анализов Женечка не любила, а тех, что априори должны оказаться хорошими, просто терпеть не могла. Они являлись свидетельством вопиющей жизненной несправедливости, а Женечка не стремилась собирать доказательства ее существования. Эти доказательства жгли ей руки, и она была рада переложить груз своей ответственности на заведующую отделением. Это ведь она заказала гистологию (образование показалось ей подозрительным, хотя в направлении на операцию в графе «диагноз» ясно написано: доброкачественный полип), вот пусть теперь и думает, что делать с полученными результатами.

Механизм врачебных манипуляций очевиден: новая череда анализов, химиотерапия, длительное лечение, а потом – как повезет. Размышлять об этом у Маргариты не было никакой необходимости. Ход лечения определен, а дальше: иммунитет организма, удача и судьба, которую никакие врачи предугадать не могут. Но это все физиология, отношения с которой у Маргариты давно и хорошо отлажены. А с психологией все гораздо сложнее. В ней столько вопросов, ядовитым роем загудевших в голове и начавших требовать ответов, которых у Маргариты не имелось. Одни только вопросительные знаки, пунктирные линии и многоточия: как подобрать нужные слова, как сообщить Игорьку, как настроить на положительный исход, и самое главное – как сказать обо всем его маме?

Маргарита убрала в карман халата бумажку с ненавистными результатами и, поймав на прощание сочувственный взгляд Женечки, вышла из лаборатории. Она думала о том, кто и почему решил, что взрослыми становятся именно в восемнадцать лет? Ей казалось это странным и нелогичным. Особенно теперь, когда большинство детей в этом возрасте едва успевает окончить школу. Конечно, есть отдельные рано взрослеющие индивиды, которых жизнь к этому моменту уже научила и решения принимать, и отвечать за себя. Но все же основная масса вчерашних выпускников походит на неоперившихся цыплят, которых государство выталкивает во взрослую жизнь, а они и радуются, и страшатся одновременно, и имеют весьма приблизительное представление о том, каким будет их завтрашний день.

Игоря Нефедова, в отличие от сверстников, никакие сомнения о грядущей судьбе не мучили. Его путь предопределен был уже, наверное, лет десять, и он вряд ли задумывался о том, что какая-нибудь напасть может встать на этом пути непреодолимым препятствием. Проблемой самоопределения этот юноша не страдал: теннис, соревнования, кубки, пьедесталы, победы. Но в остальном походил на все ту же стаю желторотых цыплят, что страшатся выпорхнуть из-под крыла курицы-наседки. Конечно, во внешности мальчика не было ничего цыплячьего. Профессиональный спортсмен, он обладал развитой мускулатурой, хорошим ростом, оформившимися мужскими чертами лица и даже басовитыми нотками в голосе. Но во всем прочем оставался сущим ребенком, за которого все и всегда решали взрослые. В конце концов, не по собственной воле взял он ракетку в руки и отправился на корт, и, кто знает, возможно, и теперь без сожаления распрощался бы с теннисом, если бы не упорство и не фанатичное желание взрослых сделать из него чемпиона. Игорь, безусловно, наделен способностями, но как, где и когда их развивать, решал не он, а его родители и тренер. Они занимались организацией его жизни, и это было удобно, привычно и спокойно. И хотя к сетке приходилось выходить в одиночестве, он всегда ощущал серьезную опору за спиной и чувствовал себя защищенным.

А теперь предстоит остаться один на один с болезнью. Да, ему будут сочувствовать. Да, его будут поддерживать. Да, его, возможно, будут помнить. Но ждать его никто не будет. Спорт не терпит поражений, он перемалывает неудачников и выбрасывает их на обочину жизни. История знает другие примеры – когда люди, получив травмы, достигали вершин в других жизненных сферах. Но это всего лишь исключения, подтверждающие правило: чудес не бывает, свернуть в правильном направлении с дороги, по которой шагал десять лет, очень тяжело, просто сбиться с пути гораздо легче. А Игорек, потерянный и одинокий, может запутаться в трех соснах и опустить руки. Этого нельзя допустить, и ответственность за это лежит на Маргарите. Именно она должна найти для него такие слова, чтобы быть уверенной в том, что болезнь поджидает сильный и серьезный противник, а не испуганный ребенок, мучимый сомнениями в завтрашнем дне. Конечно, вера и помощь окружающих много значат, но опытный врач прекрасно понимает: самый важный инструмент на пути к выздоровлению – настроение пациента, потому что, какой бы сильной и мощной ни была поддержка, итоговое значение имеет лишь его собственная сила. Вокруг могут стоять толпы родных и близких, но пациент все равно будет одинок на поле сражения с чудовищем под названием «рак», а чтобы его одолеть, надо не дать себе заблудиться и, оступившись, как можно быстрее снова встать на правильный путь. И сейчас именно Маргарите предстояло сначала сбросить мальчишку в канаву, а потом заставить его подняться и если не бежать, то хотя бы ползти, сцепив зубы, только к победному финишу. Груз ответственности был очень тяжелым. Врачу хотелось побыстрее его с себя снять, а вместе с тем – как можно дольше оставлять больного в счастливом неведении. Несовместимые желания. Она уже подходила к королевству счастливчиков, откуда Игорьку предстояло быть изгнанным, когда ее нервно окликнули:

– Маргарита Владимировна! – кричала молоденькая сестричка Наташа с другого конца коридора. – Идите скорее, там Ляля…

Заведующая, недослушав, бросилась к нужной палате. Впрочем, Наташа больше ничего и не сказала. Зачем? Ясно же, что, когда так зовут, ничего хорошего не скажут. Дела действительно были плохи. Лялечка, обычно веселая и живая, лежала мертвенно-бледная, откинувшись в подушки, и дышала так тяжело, будто ее грудь придавило железобетонной плитой.

– Кислород! – распорядилась Маргарита. – И пригласите кого-нибудь из терапии. Живо!

– Маргарита Владимировна, надо бы укол! – робко промяукала Наташа от двери.

– Я сказала: терапевта! – Врач очень старалась не перейти на крик. Сейчас она не просто склонилась над больной, пытаясь привести ее в чувство, но и ощущала на себе взгляды четырех пар испуганных глаз. Сама Лялечка уже на нее не смотрела, хотя Маргарита лично, вырвав у сестры из рук, усиленно качала кислородную подушку. Время шло и работало против Ляли. Маргарита с ненавистью взглянула на стенные часы, с громким стуком отсчитывающие заветные секунды. Уж кто-кто, а первоклассный хирург прекрасно знала, и чем именно надо уколоть, и какой дозой, но она заведовала хирургическим отделением, а Ляля была пациенткой терапии, и назначать препараты по своему усмотрению Маргарита не имела права. Врач начала мысленный отсчет: если через полминуты терапевт не появится, придется нарушить правила. Если потом что-то случится с пациенткой, родные будут иметь право подать в суд и на больницу, и на Маргариту. Хотя лучше сразу на министерство здравоохранения: терапевтические палаты в хирургическом отделении – разве это допустимо? В Москве, наверное, такого не встретишь. Да и по телевизору только и делают, что показывают новые медицинские центры, построенные в крупных городах. А если город крупный, но не очень? А больных все одно – прорва, и мест не хватает? Маргарита отсчитала последнюю секунду. Дальше: оставление в опасности и нарушение клятвы Гиппократа.

– Двадцать грамм…

– Что у нас? – В палату широким шагом вошел Сергей Антонович – пожилой, но очень опытный терапевт, способный с первого взгляда правильно оценить ситуацию. Маргарита сразу почувствовала облегчение: Лялечка окажется в надежных руках.

– Затруднение дыхания, спутанное сознание. Давление зашкаливает, температура повышена, – отрапортовала она.

– Двадцать грамм верапамила, через полчаса фенилэфрин, – выдал терапевт то самое заклинание, что не успела произнести Маргарита.

– Перевести бы, – попросила заведующая хирургией, не особенно надеясь на чудо.

– Сам бы рад, – буркнул Сергей Антонович.

– Ей двадцать восемь только. Ребеночку два года, и муж хороший.

– Это аргумент? – Пожилой врач недоуменно поднял брови.

Маргарита и сама не знала, почему вдруг вспомнила о Лялечкином муже, да еще и объявила о его достоинствах терапевту. Скорее всего, потому что подсознательно, несмотря на все образования, клятвы и принципы, она, будучи врачом, оставалась еще и человеком со своим понятием о справедливости и, как ни старалась, не могла ко всем пациентам относиться одинаково. Конечно, жизни достойны все, но кто-то – особенно. Она лечила всех, спасала всех, заботилась обо всех, но все же уход старого человека не выбивал ее из колеи и не удручал, а смерть молодых надолго портила настроение, заставляя снова и снова чувствовать бессилие против жестокой воли судьбы. Маргарита считала себя обязанной в этих случаях сражаться особенно ожесточенно и яростно. Перевод Лялечки на нужный этаж стал бы маленькой тактической победой, возможно, очень важной для окончательного исхода битвы, причем не только ее личной, но и соседок по палате.

Все это время Ляля была примером жизнелюбия и оптимизма. Она, казалось, искренне не понимала, почему оказалась в больнице, все время говорила о замечательном самочувствии, просилась домой и сетовала, что ее здесь держат лишь для того, чтобы иметь возможность любоваться ее красавцем-мужем. Глядя на хохотушку, скачущую по коридору и не желающую принимать горизонтальное положение, нельзя было и предположить ее страшный диагноз. Но анализы твердили об обратном: болезнь пока не желает отступать. И терапевты, и Маргарита понимали: с теми цифрами, что выдает лаборатория, регресс состояния пациентки на данном этапе неминуем. К сожалению, они оказались правы, и теперь очень важно не упустить момент и убедить Лялечку в необходимости дальнейшей химиотерапии, от которой она решительно отказывалась, не желая терять румянец, волосы и силы. А с другой стороны, не менее важно уберечь и других пациенток, которых произошедшее с Лялей могло надломить. В конце концов, если даже такие неисправимые оптимисты, как Ляля, бессильны перед приступами болезни, что же говорить о них: простых и слабых, неспособных веселиться в больничных стенах? Маргарита вложила в свой тон всю убедительность, на какую только была способна:

– Сергей Антонович, я вас очень прошу, – с нажимом произнесла она, глядя, как щеки Ляли постепенно розовеют, а дыхание становится более ритмичным и менее хриплым. Склонившись к самому уху терапевта, она чуть слышно добавила: – Это важно, понимаете?

– Понимаю, голубушка, Маргарита Владимировна, – ответил он ей в тон таким же полушепотом. – Но что же мне прикажете делать?

– Переведите сюда кого-то, кто одной ногой на выписке, и все дела.

– И все дела? Думаете, все горят желанием сбежать от нас подальше?

– Обещаю, мы обеспечим хороший прием. – Маргарита слегка сжала руку пожилому терапевту и почти ласково заглянула в глаза.

– Ну, что с вами сделаешь?! – всплеснул он руками. – Дьяволица, а не женщина. Вам бы в психологи податься, а не в хирурги. – Он вытащил из кармана халата мобильный и уже через несколько секунд спрашивал у кого-то деловым тоном: – Кто у нас кандидат на выписку номер один? Нет-нет, из женского. Да. Да, понял. К переводу готовьте, в хирургию. Что значит «почему»? Кто тут врач, в конце концов? – Он посмотрел на Маргариту и нарочито нахмурился: – Довольны?

– Очень. Спасибо.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – буркнул Сергей Антонович. – Справляйся теперь без меня. – Переход на «ты» был той непозволительной фамильярностью, которую он проявлял, лишь испытывая подлинное и глубокое уважение к собеседнику. Терапевт вышел из палаты, а Маргарита снова взглянула на часы. Половина десятого. Через полчаса – плановая операция. В принципе, достаточно времени, чтобы поговорить с Игорьком и убедить его в том, что диагноз – не приговор.

Маргарита осторожно отняла от губ Ляли кислородную подушку, поправила одеяло и сбившиеся волосы. Больная даже не пошевелилась: укол сделал свое дело, женщина крепко спала. Маргарита была довольна. Лялин перевод в терапию давал пациентке больше шансов на выздоровление, обеспечивая более тщательный уход, а в противном случае – избавлял Маргариту от тоскливого наблюдения за очередным бессилием медицины.

Врач вернулась к мыслям об Игоре. Возможно, многие коллеги не разделили бы ее решимости поговорить с ним без присутствия и без ведома родителей, но закон это позволял, и она чувствовала, что в данном случае именно так будет правильней. Он должен почувствовать свою силу и ответственность, он должен верить в то, что все будет хорошо, и именно он должен внушить эту мысль родителям, а не наоборот. Только так восемнадцатилетний цыпленок превратится во взрослого человека, способного противостоять жизненным невзгодам. Маргарита бросила последний взгляд на Лялечку, мысленно пожелав ей скорейшего выздоровления и подумав о том, что надо позвонить ее мужу, предупредить. А то придет человек, а ему как обухом по голове: «Приступ был, перевели в терапию». С младшего персонала станется. Они как выучили, что родственникам можно говорить все без утайки, так и рубят правду-матку, не задумываясь о последствиях. Выходя из палаты, Маргарита отдавала распоряжения сестре:

– Оформляйте перевод. Место готовьте к поступлению. Историю поступившей положите мне на стол, я ознакомлюсь. – Опять терапевтическая больная, а истории нельзя себе позволить не читать. Мало ли что. Вдруг повторится случай, подобный Лялиному? Терапевты не успеют, а Маргарита, вместо того чтобы помочь пациенту, только начнет разбираться, что же с ним приключилось и какое лекарство требуется. Нет, так не годится. Берешь больного – бери и ответственность. На пороге обернулась к оставшимся в палате, улыбнулась ободряюще: – Если Ляля проснется до перевода, передайте привет. Скажите, что она умница и со всем справится. В этом нет никаких сомнений. – Врач увидела, как в двух парах грустных глаз загорелись искры надежды, и беспокойство уступило место облегчению, но третью пару она поймать не могла. Женщина, которую звали Тамарой, на врача не смотрела, сидела на кровати, отвернувшись к окну, и нервно теребила кончик одеяла. «Надо будет поговорить с ней, – подумала Маргарита, – потом. А сейчас к Игорьку». – Позвоните, пожалуйста, мужу Ляли. И, я умоляю, по телефону ни слова о приступе. Перевели и перевели, – отдала она последнее распоряжение и вышла в коридор, но уже из-за двери услышала осторожный, чуть слышный всхлип. Пришлось возвращаться. Никакого «потом» не получалось. Требовалось немедленно вмешаться.

– Тамара! – решительно окликнула врач упрямо глядящую в окно голову. – Можно вас на минутку?

Голова медленно повернулась, и на Маргариту посмотрели покрасневшие глаза, исполненные невообразимой муки, к которой, однако, прибавилось неподдельное изумление. Появилось оно и в голосе:

– Меня?

– Да-да, вставайте, не торопитесь, давайте прогуляемся по коридору. После завтрака, кстати, полезно ходить. Это ко всем относится. А то вернулись из столовой – и улеглись, как старушки! Пойдемте, Томочка. – Маргарита пропустила вперед изможденную женщину с серым лицом, в потрепанном, немного сальном халате и мятой косынке. Тамара, даже когда смеялась, у любого вызывала чувство острой жалости, а уж пройти мимо ее слез не было никакой возможности. Несмотря на внешний вид и отсутствие всякого видимого желания противостоять болезни, ее дела развивались вполне прилично: динамика выздоровления была явно положительной, и Маргарита не видела никаких причин поддаваться отчаянию. Однако, если больную надо лишний раз подбодрить, врач не способна ей в этом отказать.

– Присядем? – предложила Маргарита, когда они медленно дошли до середины коридора, где в рекреации перед стареньким телевизором стояли продавленные диваны и кресла.

Тамара послушно опустилась рядом с врачом.

– Томочка, – Маргарита старалась, чтобы голос звучал мягко, но вместе с тем твердо и уверенно, – Ляля поправится.

Голова снова отвернулась и уставилась теперь в пустой экран телевизора.

– Перевод в терапию просто позволит лучше и тщательнее за ней ухаживать. – Поняв, что из ее слов можно сделать неправильные выводы, Маргарита поспешно добавила:

– Но это вовсе не означает, что вас оставили на произвол судьбы. Просто мы уверены в положительном исходе всех ваших случаев. Так что нет никаких поводов волноваться. Вы меня понимаете? – Маргарита дотронулась до сухой, чуть дрожащей ладошки Тамары. Женщина резко отдернула руку и отодвинулась от врача.

– Тамара, вы должны мне поверить! – настойчиво повторила Маргарита, скосив глаза на наручные часы: пятнадцать минут до операции.

Женщина медленно повернулась и взглянула на доктора уже сухими, но воспаленными глазами, медленно, будто нехотя, помотала головой и глухо, с нажимом произнесла:

– Как же я ей завидую!

Маргарита оторопела от неожиданности, а Тамара закрыла лицо ладонями и тихонько, словно мяукая, заплакала.

– Кому? – Врач снова коснулась руки больной, на сей раз рука осталась на месте. – Кому вы завидуете?

– Ля-а-а-ле, – сквозь мурлыканье разобрала врач.

– Ляле?! – Такого поворота Маргарита никак не ожидала. Завидовать человеку, у которого шансов на выздоровление меньше, чем у тебя, – странное заявление.

– Понимаете, – теперь уже Тамара схватила врача за руку и заговорила быстро, торопливо и сбивчиво, будто боялась, что Маргарита сейчас испарится, недослушав всего, чем болела душа женщины, – она в любом случае такая счастливая. Если выкарабкается, такой и останется, а если нет, то все станут горевать о ее смерти, оплакивать ее. Кому-то будет ее не хватать, понимаете?

Маргарита начала понимать, но все же ответила:

– Вряд ли можно назвать счастливым человека, стоящего одной ногой в могиле. А что касается будущего, никто не может знать, что ждет впереди. Сейчас тебя любят, а завтра уже все по-другому и «Здравствуй, одиночество».

Тамара перестала плакать и посмотрела на врача с интересом, потом спросила нерешительно:

– Вам это знакомо?

Маргарита снова взглянула на часы – десять минут – и ответила:

– К сожалению. Десять лет назад от меня ушел муж, и, поверьте, чувствовала я себя препаршиво.

– К другой? – с затаенной надеждой спросила Тамара. – К другой ушел?

– Скорее, к другому, – усмехнулась Маргарита. – Сбежал в другой город, в Москву сбежал.

– Наверное, у него были причины. – В голосе Тамары снова послышались тоскливые нотки. Вариант обычной измены ей казался явно более предпочтительным, но Маргарита не видела смысла врать.

– Так ли уж важно, к кому и почему уходят, Тамара? Важно, что уходят от вас. Он уехал за карьерой и деньгами и даже не звал меня с собой.

– Почему?

– Наверное, догадывался, что я не поеду. Сказал, что надоело жить с женщиной, которая замужем за работой. И знаете, что самое интересное? Его никто не винил: ни моя мать тогда, ни наша дочь сейчас.

– Вот видите! – воскликнула Тамара с новой порцией отчаяния. – У вас хотя бы есть близкие люди, а у меня, у меня… – Она снова уткнулась в ладони и замяукала с таким отчаянием, что Маргарите пришлось отмахнуться от появившейся медсестры, многозначительно постучавшей по циферблату: пять минут. Тамара же продолжала говорить, сквозь рыдания: – Детей мы за двадцать лет так и не нажили. Сначала все откладывали, хотели для себя пожить, мир посмотреть (благо была возможность), потом спохватились – оказалось не так все просто. Сначала лечились, потом перестали. За эти годы так привыкли вдвоем существовать, что вроде и избавились от сильного желания что-то менять. Точнее, это я избавилась, а он, очевидно, нет. Ему пятьдесят, понимаете? А ей тридцать, и она беременная. – Новая порция рыдания и полный отчаяния протяжный выдох: – Дво-о-ойней.

Теперь Маргарита поняла, что причина болезни психологическая. Нервное истощение и мрачные мысли – прекрасная почва для роста раковых клеток. Тамара неожиданно перестала рыдать и спросила у доктора мрачно и серьезно:

– Зачем мне выздоравливать? С какой целью?

– Чтобы жить.

– А жить зачем?

Маргарита была хирургом, а не философом. И даже психологом она не была, но здравый смысл подсказывал, что она обязана найти правильный ответ, и она попыталась, снова украдкой взглянув на часы:

– Тамара, вы выздоравливаете.

– Я знаю, – грустно и обреченно.

– А почему?

– Не знаю, – теперь женщина смотрела на врача, как на полоумную. – Я же об этом и говорю, что не имею ни малейшего понятия, зачем и за что мне все это? К чему жить, если я хочу умереть. А выздоравливаю, наверное, оттого, что врачи хорошие.

Сомнений в профессионализме коллег и в своем собственном у Маргариты не возникало, но сейчас она как раз обязана была разубедить в этом пациентку:

– Тамара, если вы выздоравливаете, значит, это кому-нибудь нужно.

– Кому? – с горечью воскликнула женщина.

– Наверное, пока вы об этом не знаете, даже не догадываетесь, но вы ведь согласились с тем, что никто не может заглянуть в будущее.

– Вы же не станете убеждать меня, что все впереди. Я еще выйду замуж, рожу детей и буду жить долго и счастливо. Доктор, мне почти пятьдесят!

– А мне сорок. Но я не грежу о том, что выйду замуж и рожу еще детей, а вот для долгой и счастливой жизни я никаких преград не вижу. – И снова Маргарита наткнулась на полный изумления взгляд: изумления, но уже не отчаяния. – Возможно, где-то есть человек, не обязательно мужчина или ребенок, которому вы окажетесь полезной, а если не человек, так собака, а если не собака, то птичка.

– А если не птичка, то рыбка? – Даже ехидная шутка была сейчас гораздо лучше недоверчивого мяуканья.

– Именно так! – с горячностью подтвердила Маргарита. – Где вы работали, Тома?

– В том-то и дело, доктор, что уже лет пятнадцать – нигде.

– А образование у вас есть?

– Медицинское.

– И вы молчите?! – Новый всплеск изумления в глазах пациентки, но на этот раз в нем читаются искорки оживления и едва затеплившейся надежды. Тамара решается спросить:

– А это имеет какое-то значение?

– Конечно, Томочка! Вы здесь уже четыре месяца и неужели не заметили, что медицинский персонал не справляется с объемом работ? Сестрички из терапии вас не балуют, а у хирургических забот невпроворот. Да вы с вашим дипломом не одному человеку помочь обязаны, а десяткам.

– Вы серьезно? Но я же столько времени не работала. А повышение квалификации? А сертификаты?

– Тома, – Маргарита перешла на серьезный, деловой тон. – Место врача я вам предложить не могу, но помочь устроиться медсестрой обещаю, вы меня поняли?

– Да, – глаза Тамары снова наполнились слезами. Маргарита почувствовала, как ей крепко пожали руку, и, прежде чем обрушилась новая порция теперь уже радостного мурлыканья, решительно добавила: – А теперь марш в палату, и чтобы я больше от вас никогда не слышала этих глупостей о нежелании жить. Договорились? – Она вскочила и почти побежала к операционному блоку, и уже за углом ее настигло радостное и благодарное Тамарино: «Да».

Маргарита мыла руки, разглядывая в зеркало свою молоденькую студентку Карину, и невольно любовалась ею. Одетая в костюм хирурга девушка что-то сосредоточенно шептала себе под нос, стоя с поднятыми вверх руками в ожидании, когда заведующая даст отмашку. Маргарита не торопилась, выключила воду, прислушалась. Сначала показалось, что ученица читает молитву, но вскоре она разобралась: молодая врач сосредоточенно повторяла теорию наложения швов.

– До шва еще довести надо. Ты бы лучше саму технику гистерэктомии[12] повторила. Тебе же оперировать все-таки.

– Мне?! – На секунду Маргарите показалось, что Карина не справится, и придется ей самой браться за скальпель, несмотря на вчерашние возлияния. Конечно, у нее бы все получилось. Опыт, как говорится, не пропьешь. Но все-таки это очень нежелательно. Хирург терпеть не могла вставать к столу в «разобранном» состоянии. Конечно, случались безвыходные ситуации, но, как правило, от нее не зависящие. Бывало, накануне важной операции накатывала бессонница или срочно требовалось заменить заболевшего коллегу. И тогда Маргарита оперировала через не могу. Но, зная о предстоящей операции, никогда не позволяла себе распускаться накануне. А она еще вчера решила доверить Карине самостоятельную работу. Естественно, будет руководить. Безусловно, станет контролировать и подсказывать при необходимости, но без причин не вмешиваться. Карина давно созрела, и Маргарита только ждала более или менее легкого случая для первого опыта ученицы.

Заведующая знала, что многие коллеги не разделяют ее методов обучения и предпочитают заранее предупреждать своих аспирантов о том, когда именно им предстоит сделать первый самостоятельный разрез. Резон у такого подхода есть: у человека будет достаточно времени, чтобы как следует подготовиться, еще раз перечитать нужную литературу или, как выражались некоторые острословы, «в последний раз порепетировать на домашнем питомце». Возможно, их ученики обладали стальными нервами, умели настраиваться на нужный лад по определенному сигналу и способны были продемонстрировать по заказу и точно в срок самые лучшие профессиональные качества.

Но Маргарита все еще помнила собственные чувства, когда ей объявили день и час ее первой самостоятельной операции. Неделю она буквально жила предстоящим событием, пребывая попеременно в целой череде раскаленных эмоциональных состояний. Священный ужас сменялся экстазом и наоборот раз двадцать за день, и девушка довела себя до такого состояния, что преподаватель строго заметил: «Бессонная ночь, нервы и круги под глазами – лучшие враги блестяще проведенной операции. Так что либо вы продолжаете нервничать и я провожу резекцию сам, либо берете себя в руки и становитесь хорошим хирургом». Маргарита честно пыталась собраться, но от волнения так и не избавилась, чем заставила учителя фыркать и обиженно говорить: «Напортачили вы, Марго. Я ожидал большей уверенности и самостоятельности». А она так страшилась ошибиться, что задавала ему элементарные вопросы и то и дело просила помощи.

Поэтому, имея собственный плачевный опыт, Маргарита предпочитала другую стратегию обучения. Конечно, в ее манере был определенный риск. Студент мог от неожиданности впасть в ступор, но она всегда готова подставить плечо и помочь и словом, и делом. Заставлять же человека мучиться и несколько дней трястись от смеси страха, возбужденного ожидания и всепоглощающего счастья она не хотела. Кроме того, врач была уверена: прооперировав в первый раз в предложенных ею экстремальных обстоятельствах, вставая к столу во второй, в третий или в сто пятидесятый раз, человек сумеет легко сохранить абсолютное спокойствие и полную ясность мышления. Ведь его сознание всегда будет подогревать спасительная мысль: «Если я смог тогда, смогу и теперь».

Сегодня смочь обязана Карина, а Маргарита лишь намеревалась ей в этом помочь. И девушка ожиданий заведующей не обманула. Справилась с эмоциями, зашла в операционную с озабоченным, но решительным видом и за несколько часов несколько раз поинтересовалась у учителя, все ли правильно.

– Да, все хорошо. Ты молодец, – с удовольствием отвечала Маргарита.

Она следила за точными движениями ученицы и думала, что не ошиблась, когда несколько лет назад не отказалась от предложения своего старого профессора вести курс по онкологии в медицинском институте. Решение далось нелегко.

Алиса тогда еще училась в начальной школе и требовала повышенного внимания. Все время ныла, хныкала и капризничала, требуя развлечений и подарков, которыми родители обязаны были скрасить ее все еще безутешное горе от их развода. Игрушки и развлечения, естественно, выпадали на долю мужа, который, появляясь в городе раз в полгода, мог себе позволить быть папой-праздником. Маргарите же доставались нытье и бесконечные жалобы, от которых она в конце концов так устала, что приняла решение не увеличить свое присутствие дома, а еще больше его ограничить, чтобы ребенок научился дорожить теми редкими минутами общения, которые мать может подарить. То ли это возымело действие, то ли Алиса просто подросла, то ли сыграло роль ее увлечение музыкой (она упросила записать ее в музыкальную школу и с удовольствием проводила там большую часть дня, выжимая все соки из преподавателей), но хныкать дочка со временем перестала.

А Маргарита начала получать настоящее удовольствие от новой работы. Помимо захватывающего общения со студентами, у нее появился реальный шанс приглашать молодых специалистов на практику в свою больницу, каждый раз лелея призрачную надежду, что кто-нибудь останется. Чаще всего надежды действительно оказывались призрачными. Молодежь, если и впечатлялась именно онкологией, начинала грезить о великих свершениях и о работе не где-нибудь, а непременно в Москве, и не просто в какой-то больнице, а ни больше ни меньше чем на Каширке. В таких случаях Маргарита даже жалела об исчезнувшем из практики обязательном распределении. Большинство хотело распределиться посолиднее, а видящие себя в родном городе и желающие служить его жителям попадались редко. Но когда попадались, Маргарита их замечала, вцеплялась мертвой хваткой и обрушивала на них такой мощный поток своих знаний и обаяния, из-под которого те оказывались просто не в состоянии выбраться и готовы были отдать что угодно за то, чтобы эта чудесная женщина и блестящий врач взяла их под свою опеку.

Карина как раз из тех редких экземпляров, в ком призвание заглушает все остальное. Из-за таких одаренных, отмеченных особой печатью молодых людей Маргарита и надрывалась каждые полгода, читая курс очередным слушателям и вылавливая из общей массы внимательные глаза. Чутье не подводило. С ее подачи в больнице уже работали четыре молодых многообещающих врача. Не так уж и много за семь лет, но в этой профессии лучше пара талантливых докторов, чем десяток посредственных. Карина обещала стать пятой в этом списке. И по тому, как уверенно она справилась и со своим волнением, и с поставленной перед ней сложной задачей, Маргарита поняла, что все получится.

– Умница! – похвалила она ученицу, когда они вышли из операционной. – Иди домой, отдыхай. Ты заслужила.

– А можно я останусь? – Огромные, внимательные глаза с трепетом смотрели на заведующую.

– Хочешь остаться? Это не обязательно. Здесь сегодня справятся без тебя.

– Но ведь врач должен следить за состоянием своего больного. – Маргарита услышала в голосе девушки упрямые нотки и почувствовала, как гордость за ученицу достигает в ее душе огромных масштабов.

– Оставайся, – улыбнулась она. – Скажешь в реанимации, что я назначила тебя курировать эту пациентку.

Заведующая снова вышла в коридор и решительно направилась к четвертой палате. Часы показывали начало второго, и это означало, что после тяжелого разговора еще будет достаточно времени, чтобы разобраться с документами и вернуть перевернутое состояние духа (а в том, что после разговора с Ильей оно станет таковым, женщина нисколько не сомневалась) в более или менее подходящее для того, чтобы не испортить Вадиму обед. Она уже прошла половину пути, погруженная в мрачные мысли о том, как лучше сообщить мальчишке ужасную новость (если, конечно, у такого сообщения вообще могли иметься лучшие и худшие варианты), когда ее окликнули коротко и нервно:

– Доктор?

Маргарита обернулась. По коридору семенила мать только что прооперированной пациентки. Врач пошла к ней навстречу и поспешила успокоить женщину:

– Не волнуйтесь! Операция прошла без осложнений. Если не произойдет никаких неожиданностей, через сутки-двое мы переведем Сашу в палату, и вы сможете ее увидеть. Впрочем, подождите, если хотите. Ее сейчас будут поднимать в реанимацию, так что посмотрите краем глаза. Но она пока еще спит.

– Спасибо. Спасибо большое. А я все сидела, сидела, вышла только мужу позвонить, у вас же нельзя тут громко разговаривать, а он у меня плохо слышит. Думала, еще не закончилось, гляжу: вы идете.

– Все хорошо, – повторила Маргарита. – Не переживайте.

– Да, – встряла в разговор бойкая, исполнительная, но не слишком дальновидная и слегка беспардонная операционная сестра Шурочка. – Карина Вагизовна – просто молодчина!

– Карина Вагизовна? – озадаченно переспросила женщина, и прежде, чем заведующая успела среагировать, Шурочка восторженно продолжила:

– Ну да! Студентка наша, она ведь операцию делала.

Маргарита мысленно схватилась за голову. Вот что делать с такими, как Шурочка? Незаменимая операционная сестра, но вместо языка – помело. Уволишь такую, а лучше ведь не найдешь: чтобы и работу любила так же, и на зарплату не жаловалась, и рот на замке держать умела. «Много ты, Маргарита, хочешь. Ох, много», – мысленно попеняла себе врач и приготовилась держать оборону. И вовремя, так как именно в эту секунду благодарное лицо женщины превратилось в гримасу смертельно обиженного человека, а онемевшие на мгновение губы снова обрели способность говорить и ядовитым шепотом, грозящим перейти в визг, произнесли:

– Сту-у-у-дентка?

– Карина – блестящий врач. Она проводила операцию под моим непосредственным руководством.

– Под вашим руководством, но не вашими руками! – тут же возмущенно парировала женщина, и испуганная Шурочка, почуяв грозу и осознав, что натворила, предпочла оставить Маргариту одну на поле боя. Заведующая, впрочем, сражаться была не расположена. Глупо идти в атаку, заранее зная ее исход. В душе она прекрасно понимала настроение гневно сверкающей глазами женщины. Ее ребенка оперировал не тот, кто должен был, и все остальное рядом с этим фактом меркло и становилось бессмысленным. Бесполезно сейчас говорить, что Карина – прекрасный хирург, незачем уповать на то, что Маргарита сама когда-то была студенткой, и если бы ей не давали практиковать, из нее никогда не получилось бы то, что получилось. Все слова исчезнут в пропасти горя и недоверия матери. Она останется глухой к любым доводам, и единственное, что со временем заставит ее прозреть, будет выздоровление дочери. А этого счастливого мгновения придется подождать.

Защищаться и каяться Маргарита тоже не хотела. Считала это нечестным ни по отношению к себе, ни по отношению к Карине. Она поступила правильно, поэтому извиняться ни к чему.

– Я понимаю и принимаю ваше недовольство, но мое решение никак не повлияет на состояние вашей дочери.

– Молитесь об этом! – резко сказала собеседница. – В противном случае я буду жаловаться.

– Как угодно. – Маргарита сочла себя свободной и снова двинулась в противоположном направлении, но буря в душе разгневанной матери еще не погасла, ее охватил новый порыв:

– Откуда мне знать, как прошла бы операция, если бы ее делали вы?!

Маргарита остановилась, ответила приветливо:

– Поверьте, абсолютно так же.

– А если удалось бы сохранить матку?

Такой абсурд никак не мог и гипотетически уложиться в голове Маргариты. Она даже потрясла ей, прежде чем спросила:

– То есть как «сохранить»?

– Просто. Вам, хирургам, лишь бы резать. А девочка теперь рожать не сможет.

С одной стороны, Маргарита понимала: в собеседнице сейчас говорит не здравый смысл, а исключительно обида и страх за ребенка. Неизвестно, каких гадостей могла бы наговорить сама врач в подобной ситуации. Но с другой стороны, терпеть нелепые обвинения Маргарита тоже не собиралась.

– Если бы мы не удалили матку, – отчеканила она безапелляционным тоном, – ваша девочка не только рожать – жить бы не смогла.

– Это вы говорите, – поджала губы женщина.

– То же самое вам скажет любой другой врач.

– Я с удовольствием выслушаю главврача больницы.

– Не смею вас задерживать. – Маргарита сочла разговор исчерпанным и продолжила свой путь. Она знала, что ей не о чем волноваться: диагноз молодой женщины не позволял сохранить детородный орган, и при всей трагичности ситуации удаление было единственно возможным успешным методом лечения. В том, что она доверила оперировать студентке, тоже нет ничего необычного. Если главврач и попеняет, так только за то, что впредь следует делать подопытных кроликов из пациентов с более адекватными родственниками. «Хотела бы я посмотреть на тех родственников, что способны в такой ситуации остаться белыми и пушистыми», – мрачно подумала Маргарита, уже нажимая на ручку двери четвертого королевства, и вздохнула при мысли о предстоящем разговоре с родителями Игоря. Она всегда бежала впереди паровоза. Еще не сделав одного дела, уже думала о другом. Хотя в противном случае, если бы останавливалась и долго размышляла, наверное, никогда не решилась бы работать там, где работала.

– Здравствуйте. – Независимо от собственных мыслей и настроения в палате Маргарита всегда старалась входить с бодрой улыбкой. У пациентов и так предостаточно поводов для печали, кроме ее озабоченного лица.

– Здрасте, доктор! А я к вам в очередь записался. – Николай Иваныч пятидесяти лет легко приподнялся на кровати и весело подмигнул врачу.

– По какому вопросу? – кокетливо спросила Маргарита. Конечно, цель ее визита не подразумевала кокетства, но обитатели палаты не должны почувствовать ни грусти врача, ни напряжения.

– Так это, я к Трофимычу хожу, уроки беру, так что скоро вы ко мне в палату бегать будете в шахматы играть, – объяснил мужчина и залился краской.

– К нашему обоюдному счастью, мой дорогой, в шахматы нам если и придется сыграть, то не в этой палате. Вас выпишут раньше, чем Трофимыч выдаст вам сертификат об окончании курсов.

– Вот досада! – расстроился бедняга, а заведующая поторопилась утешить:

– Придете через полгода на контрольное обследование – тогда и сыграем.

– Ну, добро, – благодарно согласился Николай Иваныч, а Маргарита уже присела на кровать к следующему больному, симпатичному, тридцатилетнему, которому ее внимание не слишком требовалось. За неделю его уже посетило как минимум десять красоток (и это только те, кого видела Маргарита, а сколько их на самом деле, известно, наверное, одной только Шурочке). Но тем не менее хирург поинтересовалась:

– Как самочувствие? Что-нибудь беспокоит?

– Ага, – хохотнул со своей койки Николай Иваныч. – Лежит и трясется, как бы какие-нибудь девки здесь не встретились и не убили друг друга.

– Иваныч, ну что ты, в самом деле?! – подал голос его ровесник – худосочный, интеллигентный художник Виктор Анатольевич, все время обещавший Маргарите написать ее портрет. – У нас же тут молодое поколение! – Он кивнул на уткнувшегося в книгу Игорька. – Чему ты его научишь?

– Так ничему плохому! Я ж Валерке завидую, потому и ехидничаю. Повезло пацану – такие красотки вокруг него вертятся. А Игореха что? Пущай смотрит, слушает, да на ус мотает. Такому умению – девчонок-то клеить – как раз можно и поучиться.

– Скользкий ты тип, Иваныч, – упрекнул соседа художник и обратился к Маргарите, которая не сводила глаз с все еще изучающего книгу мальчика. Игорь уже не скользил глазами по строкам, а внимательно прислушивался к разговору, который заставил его слегка покраснеть. «Хороший мальчишка, правильный», – снова подумала хирург об этом пациенте и физически ощутила, как тень беспокойства за его судьбу скользнула по ее лицу. Чтобы избавиться от смятения, она заставила себя сконцентрироваться на художнике, который засыпал ее вопросами:

– Так как насчет портрета, доктор? Вы только скажите, тут и кисти будут, и краски, и мольберт. Пара сеансов, и ваш профиль украсит любую стену. Хотите, дома повесите. Но я бы, конечно, разместил в больнице. Королевский профиль должен украшать обитель правительницы.

– Ваша правда. – Улыбка Маргариты получилась немного тоскливой. Даже пациенты понимают, что царствует она в больнице, а не у домашнего очага.

– Так что, Маргарита Владимировна, прошу Галюшу доставить инструмент, будем писать?

Галюша была верной подругой художника. То ли женой, то ли просто давней соратницей, во всяком случае то, что она отвечает за телесное и духовное здоровье этой творческой личности, сомнений не вызывало. В больницу Галюша являлась каждый день точно к началу приема, обвешанная авоськами и сумками, из которых выуживала судочки со свежайшей домашней едой и принималась потчевать обитателей если не всего коридора, то палаты – уж точно. Потом, счастливая оттого, что все накормлены и довольны, принималась делиться со своим художником новостями, рассказывая как о событиях международного значения, так и о тех, что обсуждают старушки на лавочке во дворе. И делилась до тех пор, пока всегда улыбчивые и доброжелательные медсестры не заглядывали в палату уже в десятый раз и строгим голосом не произносили: «Галина Михайловна! Ну сколько можно? Нарушаете ведь режим. Ну что вы, как маленькая, ей-богу!» И Галюша начинала собираться, укладывая в свои котомки пустые мисочки и не переставая щебетать, обращаясь теперь уже к медперсоналу:

– Не сердитесь, девоньки! Уже ухожу. Вы уж не серчайте, миленькие. Не дружу я со временем, уж слишком оно быстро бежит в приятном обществе. – И бросала умильные взгляды на своего художника, и спрашивала его, преданно заглядывая в глаза: – Что тебе завтра принести?

Иногда маэстро выражал особые пожелания, но чаще всего отмахивался и говорил, что ничего ему не надо, кроме ее присутствия. Но ни у кого, даже у самых больших скептиков, не могло возникнуть ни малейших сомнений в том, что, попроси художник луну с неба, его Галюша принесла бы и эту диковинку. Маргарита легко могла представить эту маленькую хрупкую женщину, тащившую на себе не только увесистые сумки, но и мольберт, что едва ли уступал ей в размерах. Нет, обрекать человека на такие подвиги она не могла, поэтому и сказала художнику:

– Ой, дорогой мой, мне даже на пару сеансов время придется выкраивать пару лет. Так что лучше вы мне из своих закромов потом пейзажик преподнесете, или, если так настаиваете на портрете, напишите для меня свою Галюшу.

– Галочку? Почему ее?

– Отличный пример идеальной женщины. Буду смотреть, любоваться и стараться соответствовать.

– Вы мне льстите, доктор.

– Отнюдь. – Маргарита решила, что обмена любезностями вполне достаточно для того, чтобы никто в палате не заподозрил истинную цель ее визита. С каждым поговорила, со всеми пообщалась. Поэтому теперь обращение к мальчику будет вполне естественным. Он единственный остался не охвачен вниманием врача. – Что читаешь? – Женщина старалась, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

Игорь перевернул книгу, и Маргарите удалось прочитать название.

– «Алгебра и начала анализа»? – удивилась она. – Ты же окончил школу.

– Окончил. Только не так, чтобы уж очень замечательно. Хочу заявление написать на пересдачу ЕГЭ. С моими баллами далеко не разбежишься.

– Я думала, ты в институте физкультуры учишься.

– Это не учеба, а так – одно название. Такое образование на всю жизнь к спорту приклеит.

– Я думала, ты этого хочешь.

– Сейчас да, но я же не смогу играть вечно. И потом, результаты свои я не знаю. То есть стремиться, конечно, буду, но вдруг не достигну. А учителем в школу или тренером в кружок я не хочу. То есть вы не подумайте, – мальчишка вдруг покраснел, – что я считаю это зазорным…

– Я и не думаю. – Маргариту тронула юношеская непосредственность Игоря, смешанная пусть и с запоздалой, но все же тактичностью. Мало кто в его возрасте станет задумываться, заденет неосторожно сказанное слово собеседника или нет. А он задумался. Значит, это чуткий, проницательный и внимательный человек, который впитывает информацию из окружающей среды, где доктор провинциальной больницы, пусть даже и очень хороший, и даже заведующий отделением, не может считаться человеком престижной по современным меркам профессии. Сама врач, конечно, с такой позицией была совершенно не согласна. Свою профессию она считала лучшей в мире, а свой путь в ней – вполне сложившимся и очень успешным. Поэтому слова мальчика ее ничуть не задели, но его смущение вызвало теплые, приятные эмоции. Она поспешила приободрить его: – Ты говорил об учебе…

– Да. Я что решил: со спортом как сложится, неизвестно ведь, а если время тянуть, а потом за учебу браться, много воды утечет.

Маргарита не смогла сдержать улыбку. Уж слишком неестественно, слишком не по-детски звучала его речь. Говорил он явно не своими словами, а вложенными в его голову фразами матери. Хирург спросила:

– Ты сам поступать решил?

Игорь помедлил с ответом, потом признался:

– Не совсем, родители посоветовали. Но в этом ведь нет ничего плохого?

– Абсолютно, – успокоила она мальчишку и, присев к нему на кровать, спросила так, чтобы не слышали другие: – А ты всегда прислушиваешься к их советам?

– Как правило, – ответил он не слишком охотно.

– А сам сможешь дать им дельный совет?

– А как это? – Мальчик отложил учебник и теперь смотрел на врача с нескрываемым интересом.

– Пойдем, расскажу, – кивнула она в сторону двери. Чужие уши этому разговору не нужны.

Через полчаса она провожала глазами спину удаляющегося в палату мальчика. После такого сообщения эта спина могла выглядеть по-разному. Сгорбленной и сломленной, раздавленной и уничтоженной, просто жалкой. Но она оказалась совершенно другой. Подавленная и опустошенная Маргарита улыбнулась. Спина Игоря была прямой, решительной и непреклонной. Врач понимала: он способен сломить и такого сильного соперника, как рак. Хирург посмотрела на часы. Оставалось полчаса до назначенного обеда. Как напоминание о свидании, в кармане тут же завибрировал телефон, и едва она ответила, Вадим проговорил:

– Я изучил меню: щи вчерашние, бульон с разваренной вермишелью, суп картофельный вегетарианский на второе либо скользкие котлеты, либо резиновый шницель.

– А кисель? – Теперь Маргарита была в состоянии флиртовать.

– Обижаешь, кисель, как всегда, в наличии.

– Вот и прекрасно. Значит, в три, как договаривались.

– Марго, может, перенесем обед на ужин? Все-таки и меню пошикарнее, и продолжение у банкета может быть.

– Если у тебя возникли неотложные дела, то ничего страшного. – «Это, конечно, если не брать в расчет мои нервные клетки, потраченные на наш утренний разговор».

– Да нет, я свободен, просто вечером…

– Вечером я занята, Вадим. У Алисы выпускной концерт, и пропустить его я не могу.

– Понятно. Значит, в три?

– Да. Извини, пойду писать истории.

Маргарита вошла в свой кабинет, села на стул, с наслаждением откинулась на спинку и вытянула ноги. «Пять минут», – прошептала она себе с уверенностью, что способна выполнить это обещание. Разбудил ее звонок телефона – городского, который стоял на ее столе и подпрыгивал от возмущения: «Где это видано – спать посреди рабочего дня!»

– Извини, – шепнула женщина аппарату и сняла трубку.

По внутренней линии звонил главврач. Вкрадчивым и очень вежливым тоном, не терпящим, впрочем, никаких возражений, он попросил принести в его кабинет в течение часа все истории болезней пациентов, которые он еще не видел. «Началось», – подумала Маргарита. Видимо, взволнованная мать прооперированной пациентки решила не тянуть и побежала жаловаться, как только переступила порог хирургии. Главврач разговаривал особо официальным тоном и обращался к хирургу на «вы», а делал он это только тогда, когда был очень недоволен. Доктор покорно согласилась выполнить требование, взглянула на часы: до трех остались какие-нибудь три минуты – и сняла с впечатляющей стопки историй верхнюю.

Нет, Маргарита не обязана их все заполнять. В конце концов, в отделении достаточно других врачей, которые ведут пациентов и необходимую документацию. Но заведующая на то и заведующая, чтобы не только поощрять или ругать подчиненных, но и контролировать их. Прежде чем поставить свою подпись под очередной историей, она обязана хотя бы пробежать по ней глазами, чтобы быть уверенной в том, что не пропустит каких-нибудь ляпов, за которые потом, случись что, собак спустят именно на нее, а не на сотрудников отделения. Работа продвигалась медленно. Корявый почерк большинства врачей ни для кого не секрет, и Маргарите приходилось внимательно всматриваться в пляшущие строки, прежде чем удавалось разобрать очередной страшный диагноз. Через пятнадцать минут такого сидения затекла шея, начала ныть поясница, по икрам забегали противные иголки, а в халате снова завибрировал телефон.

– Пятнадцать минут опоздания, безусловно, не срок для королевы, но хотелось бы все же уточнить место ее нахождения и оценить свои шансы на скорую встречу. – Голос Вадима все еще был полон энтузиазма. Что ж, придется остудить его пыл.

– Собственный кабинет, кипа историй и доклад главному в его кабинете минут через сорок.

– Не-е-ет!

– Да-а-а! – беззлобно передразнила она.

– Шансы равны нулю?

– Я бы сказала, минус единице.

– Это нечестно!

– Согласна. Но давай отложим выяснение отношений на потом.

Она отсоединилась прежде, чем Вадим успел выразить хоть какую-то реакцию и попытался выяснить детальное значение этого «потом». Телефон тут же ожил снова, но Марго не глядя швырнула его в сумочку: она работает, что же тут непонятного? Через полчаса выглянула в коридор и окликнула сидящую на посту медсестру:

– Катюша, попросите девочек, кто более или менее свободен, заглянуть ко мне.

Еще через пять минут, отдав двум сестрам кипу историй и перепоручив им поход к главврачу, Маргарита направилась в реанимацию.

Девушка с вырезанной маткой уже пришла в себя и с удовольствием слушала, как Карина рапортует ей о ходе последующего, безусловно, успешного лечения. О состоянии этой пациентки можно было не волноваться, и заведующая со спокойной душой спустилась обратно в отделение. На пороге ее уже ждала Катюша с телефонной трубкой в руках. Девушка сочувственно закатила глаза, и у Маргариты не осталось ни малейших сомнений в том, кому она так срочно потребовалась. Хотя этого следовало ожидать. Ее вызывали на ковер, а она посмела прислать вместо себя двух медсестер.

– Да, Петр Николаевич? – участливо обратилась хирург к главврачу больницы, который наверняка уже заставил-таки взорваться телефон в ее кабинете, а сумочку – разлететься на куски от настойчивых, но безрезультатных вибраций.

– Маргарита Владимировна, – трубка говорила по-прежнему вкрадчиво, но отчетливо слышались раздраженные нотки, – я же просил вас прийти.

– Вы просили принести истории. Извините, если я вас неправильно поняла. Что-то не так заполнено?

– Заполнено, я надеюсь, все, как всегда, согласно требованиям. – Он натужно замолчал, и Маргарита позволила себе поторопить его – ей предоставили шанс провести неприятный разговор по телефону, и она не преминула им воспользоваться.

– Но? – выжидающе спросила женщина, и трубка тут же оживилась.

– Но пациенты, я думаю, вы со мной согласитесь, это не только карточки с диагнозами.

«Это еще и их не всегда приятные родственники», – подумала Маргарита, а вслух сказала:

– Это, в первую очередь, люди, Петр Николаевич. Кстати, так же, как и врачи.

– На что вы намекаете?

– Только на то, что в любой конфликтной ситуации следует учитывать человеческий фактор. Мы с вами отлично знаем, что я не нарушала никаких инструкций и имела право предоставить шанс начинающему врачу провести операцию, контролируя каждый ее шаг. Я прекрасно понимаю, что и вы, как главный врач и всеми уважаемый человек, не можете упускать из виду человеческий фактор: мать пациентки в данный момент способна внимать исключительно собственным чувствам, а не здравому смыслу. Кроме того, я предполагаю, что, будучи чрезвычайно занятым человеком, вы не можете позволить себе разбираться полдня с ее жалобами и требованиями. Именно поэтому вы идете по пути наименьшего сопротивления: делаете вид у нее на глазах, будто выражаете недовольство и грозите мне пальчиком. Считайте, что я приняла предложенные правила игры и повинилась. А женщине, пожалуйста, передайте, что ее дочь проснулась, и если она очень хочет, я попрошу Карину Вагизовну оказать любезность и в качестве исключения похлопотать о ее допуске в реанимацию. – Мгновение она переводила дух, потом спросила со свойственной главврачу вкрадчивостью: – Так мы договорились?

Несколько секунд трубка напыщенно молчала, потом поинтересовалась:

– А что, эта твоя Карина действительно так хороша? – И тон, и характер вопроса однозначно говорили о том, что молнии посверкали, но гроза прошла стороной.

– Более чем, – все еще сдержанно ответила Маргарита, потом смягчилась и добавила: – Больнице просто повезет, если она останется.

– Ну, давай, давай, старайся. Делай все необходимое для сохранения кадров.

«А чем же, интересно, я занимаюсь? Именно за это вы пять минут назад и хотели спустить на меня собак, милейший Петр Николаевич».

– Я буду стараться, – ответила женщина не без сарказма, а главврач неожиданно расхохотался.

– Ох, Маргаритка, Маргаритка, чутье у тебя на хороших хирургов, право слово. Если еще научишься из них таких же, как ты, дипломатов стряпать, цены тебе не будет.

– Я попробую. – От сарказма не осталось и следа.

– Ну, бывай.

«Спасибо» женщина говорила уже коротким гудкам в телефоне. Она отнесла трубку на пост и ответила на вопросительный взгляд Катюши ничего не значащим пожатием плеч. Маргарита не считала нужным вводить медперсонал в детали своего общения с начальством. Не уволили – и прекрасно, а остальное неважно. Новый короткий взгляд на часы – полчетвертого: уже ни поесть, ни кофе выпить, через сорок минут новая схватка с Трофимычем, а еще нужно зайти посмотреть, кого там перевезли вместо Ляли, заглянуть в историю, чтобы быть в курсе. А потом уже шахматы.

Играть Маргарите не особо хотелось, но она уже кормила старика завтраками без малого четыре дня. В понедельник было три операции подряд, и хирург вышла из операционной только в пятом часу вечера с единственной мыслью: душ и кровать. Во вторник (один из немногих дней, когда удалось пообедать) как раз полчетвертого Зойке – предводительнице первого королевства – вздумалось устроить очередной скандал из-за случайно незакрытого окна, и Маргарите понадобилось целых полчаса, чтобы сначала утихомирить необузданный гнев, а потом провести Зойке разные технические манипуляции (измерить температуру и давление, вколоть витамины и положить на голову, которая разболелась от ее же собственного крика, холодное полотенце), и все это для того, чтобы оставить ее, а вместе с ней и всю палату в снова воспрянувшем состоянии духа.

Конечно, Маргарита не обязана этим заниматься. С ее стороны было бы достаточным проявлением внимания просто попросить медсестер сделать все необходимое для восстановления мира. Но тогда этого восстановления пришлось бы ждать еще очень долго: одна сестра в операционной, другая в перевязочной, третья сортировала лекарства, четвертая дежурила на посту, а пятая смотрела на Маргариту так испуганно, будто надо подойти не к женщине, а к разбушевавшейся корове. В общем, к тому времени, как кто-нибудь из медперсонала добрался бы до Зойки, ее вопли поставили бы на уши все отделение, а спокойствие пациентов Маргарита Королева ценила гораздо выше своего времени, так что партией в шахматы пожертвовала легко, пообещав Трофимычу, что «уж завтра непременно».

В среду доктора вызвали на консилиум по сложному случаю, а когда она вернулась, то в отделении обнаружилось сразу столько неотложных дел, что о шахматах не возникло и мысли. Мысль, правда, пришла с опозданием, и пришлось возвращаться от больничных ворот и извиняться перед стариком, пряча глаза. А вчера был этот пресловутый банкет, и сегодня Маргарита просто обязана сыграть партию, невзирая на свое желание (точнее, его отсутствие).

Заведующая заглянула в палату, которую по привычке мысленно называла Лялечкиной. Две старые пациентки сидели на кровати и увлеченно разбирали какие-то яркие нитки. Одна из них, увидев в дверях врача, тут же вскинула руки с мотком оранжевой шерсти и спросила:

– Как вы думаете, Маргарита Владимировна, какие два других цвета подойдут к этому?

– Я предлагаю красный и желтый, – тут же поддержала разговор вторая девушка.

– А мне кажется, клоунский вид получится, – откликнулась первая.

– А что собираетесь из этого делать? – поинтересовалась Маргарита, разглядывая ворох спутанной на кровати шерстяной феерии практически с благоговением. Люди, умеющие что-то делать своими руками, искренне ее восхищали. И хотя она часто слышала в свой адрес избитые слова о золотых руках, прекрасно понимала, что эти руки научены резать, шить и латать исключительно человеческие тела, а все то же самое с тряпочками, лоскутками и тесемочками выходит за рамки их компетенции. Когда-то в юности Маргарита пробовала рукодельничать, но шерсть упрямо спрыгивала со спиц, и связанный с грехом пополам тоненький шарфик зиял странными дырами в нескольких местах. Скроенное платьице смотрелось кривеньким, а сделанная из тряпочек кукла была похожа на жертву каких-то страшных природных катаклизмов, а не на симпатичную детскую игрушку. В общем, иголок, ниток и спиц Маргарита вне операционной не держала в руках уже лет двадцать и ничуть об этом не жалела. Как говорится, кесарю кесарево, и незачем сокрушаться о том, что природа наделила тебя теми, а не иными талантами.

При всей своей нелюбви к шитью и вязанию, пожаловаться на отсутствие вкуса хирург не могла. Красивую одежду она любила, за модой следила и старалась по мере сил и финансовых возможностей одеваться стильно. Так, правда, было не всегда. Года через два после развода накатила на Маргариту безудержная тоска, свойственная большинству женщин в подобный жизненный период. Правда, самые болезненные переживания бывают обычно в самое первое время. Маргарита же опомнилась только на втором году. Сначала оказалось не до истерик: и душа, и голова были заняты написанием кандидатской диссертации, и чтобы ускорить процесс, приходилось оперировать не только людей, но и несчастных мышек и лягушек, служащих во благо науки. Когда муж собирал вещи, у Маргариты рожала мышь, и последний процесс заботил ее гораздо больше. После блестящей защиты коллеги заговорили о том, что она как никто другой заслуживает повышения, а сама врач предпочитала не витать в облаках, а много работать, дабы на деле демонстрировать способности.

Способности незамеченными не остались. Уже через несколько месяцев Маргарита получила должность заведующей отделением, но вместо радости неожиданно ощутила ту самую тоску, уже казавшуюся нелогичной и несвоевременной. Казалось бы, горевать не о чем. Коллеги радовались хором, пациенты выражали удовольствие от общения с новой начальницей, даже бывший муж не преминул поздравить и объявить, что он всегда верил в ее упорство и умение добиваться своих целей.

А Маргарите от его слов отчего-то стало тошно. Он был во всем прав – она добилась, чего хотела, и могла теперь почивать на лаврах, но женщина вместо этого чувствовала пустоту и растерянность. Она словно потеряла ориентиры и не видела света на дальнейшем пути. Даже замечала в себе признаки некоторой зависти к бывшему мужу: он пока только начинал свой путь в далекой Москве, и перед ним могло открыться еще множество дверей профессионального роста.

У Маргариты же таких возможностей не имелось. Единственное, к чему логично стремиться, – место главного врача, но этот путь энтузиазма не вызывал. Хотелось оперировать и спасать, а не тратить время на бумажные отчеты. К сожалению, вместе с ростом полномочий повышалась и ответственность, которая выражалась отчего-то не только в чувстве долга, но и в рассылаемых по разным инстанциям нужных и ненужных писульках. Подобной писанины было предостаточно и в кресле заведующей отделением, а уж сколько сваливается на плечи главного врача, она даже и представлять не хотела. Вот и показалось Маргарите, что в своем еще достаточно молодом возрасте добралась она до завершения профессионального пути. О продвижении по службе не мечтала, переезжать и работать в более крутых центрах не хотела, продолжать оперировать мышек и корпеть над выдающейся докторской тоже желания не испытывала. Впереди маячила одна лишь рутина, и тоска с каждым днем все сильнее сжимала свои тиски.

И решила Маргарита, что, потерпев фиаско в карьере (это будучи заведующей хирургией в онкологической больнице!), просто обязана восстановить успешность в личной жизни. Женщиной она была интересной: высокая, стройная с копной медовых волос, стянутых на работе в тугой узел, а дома превращающихся в густые длинные локоны. Она умела, когда хотела, кокетничать, флиртовать и выглядеть привлекательной. Но, обладая всеми этими достоинствами, сочла их почему-то недостаточными для достижения новой цели. Резон, впрочем, в ее логике был: стройность, кокетство и локоны не удержали мужа, широкая улыбка не выстраивала в нервном ожидании ряды поклонников, а жизнь с каждым днем становилась только скучней.

Поэтому Маргарита посчитала разумным для ловли женихов использовать методы, которые раньше считала смешными и даже вульгарными. Начала крутить замысловатые прически (и не в вечернее время, и не для выхода в свет, а с утра и на работу). Прически под хирургической шапочкой приминались и сбивались, смотрелись скособоченными и неуклюжими, и после рабочего дня Маргарита напоминала скорее увядшую розу, а не свежий бутон. Конечно, в таком виде рассчитывать на приглашение в театр или хотя бы на комплимент было просто глупо. Изменила врач не только прическу: макияж вместо мягкого, пастельного и женственного стал ярким и агрессивным. И если бы не маска, обычно закрывающая пол-лица хирурга, многие пациенты, скорее всего, ходатайствовали бы о замене лечащего врача. Одеваться женщина тоже стала вызывающе: короткие юбки, глубокие декольте, транспарентные ткани.

При этом Маргарита, не задумываясь, какое впечатление производит на окружающих, требований к мужчинам не изменила. Избранник обязательно должен быть умен, обходителен, начитан, внимателен, образован и по-доброму остроумен. Никакого дурацкого сленга, скабрезных шуток и сальных взглядов. Надо ли говорить о том, что ее внешний вид вызывал интерес как раз у вторых, а первые лишь перешептывались и пожимали в недоумении плечами, только гадая, какими такими причинами вызваны странные изменения во внешности прежде интересной и даже обворожительной женщины.

Маргарита получала приглашения на свидания, но отклоняла одно за другим. Первый обожатель был глуповат, второй откровенно рассуждал о свободных нравах, которыми они оба отличаются (и с чего это ему такое в голову пришло!), третий постоянно рассказывал пошлые анекдоты и сам же над ними ржал (назвать эти лошадиные звуки смехом Маргарита не могла даже мысленно). В общем, как она ни старалась, привлечь достойных кавалеров не получалось.

Но у всякого правила есть исключения. Не будь на свете мужчин, способных за внешней оболочкой разглядеть внутреннюю, мало было бы счастливых браков и любовных историй с хорошим концом. Встретился такой и Маргарите. И вовсе не на работе, а в троллейбусе. На свидание тогда согласилась она из духа противоречия всем коллегам мужского пола, не проявляющим к ней интереса. Кроме того, даже недолгая беседа в общественном транспорте, хоть и не могла прояснить все достоинства и недостатки поклонника и помочь сделать определенные выводы о его характере, поспособствовала уверенности в том, что новый знакомый – человек думающий, спокойный и не злой. У Маргариты не было причин его опасаться, больше того – она почему-то уверилась в том, что предстоящий вечер станет совершенно необычным. Таким он и стал, и вот почему.

К особенным вечерам и готовиться надо по-особому. Поэтому высокая прическа Маргариты смотрелась не просто замысловато, а вычурно, макияж был не только смелым, но и кричащим, а в одежде, выбранной очень тщательно, она, как оказалось, выглядела смешно. Маргарита надела красный кружевной топ. Его тонкие бретельки выгодно подчеркивали круглые, покатые, но отнюдь не полные плечи, а сквозь недостаточно длинную и плотную бахрому на талии угадывался плоский живот. Юбка, с точки зрения женщины, была даже строгой. Никаких завлекающих оборок и рюшей, никакой полоски, клетки или цветочка. Довольно консервативная длина – до середины бедра. Конечно, для работы – кричаще, а для свидания вполне подходит. Даже самая привередливая бабушка не смогла бы назвать эту юбку тряпочкой и сказать, что она едва прикрывает мягкое место. Все скрыто более чем прилично. Строгий силуэт на стройных бедрах: что может быть аккуратнее и лаконичнее. Возможно, кого-то остановил бы цвет: яркий, огненно-рыжий, приковывающий взгляды и заставляющий оборачиваться. Кого-то, возможно, но только не Маргариту. Она рассудила так: если к этой юбке надеть туфли такого же цвета, это будет перебор, но она соблюдет меру. Лаковые босоножки с тонкими ремешками, с высокой шпилькой и шнурками вокруг щиколотки были цвета спелого лимона. С ними гармонировал небрежно замотанный на шее шифоновый шарф, призванный скорее не скрыть зону декольте, а обратить на нее повышенное внимание. К юбке же подобрала Маргарита заколки. В ее медовых волосах, выложенных, как ей казалось, кокетливыми, а на самом деле какими-то колхозными буклями, сидели яркие, маленькие оранжевые бабочки, и было этих бабочек-заколок так много, что прическа, напоминавшая джунгли Латинской Америки, просто пугала, а не завораживала.

В таком умопомрачительном виде женщина и предстала перед обалдевшим кавалером. Он, впрочем, быстро взял себя в руки, весь вечер держался достойно: вел интеллектуальные разговоры и, казалось, был несказанно удивлен способности своей спутницы их поддерживать. Провожая Маргариту домой, он не делал попыток приобнять ее за талию или каким-то иным образом сблизиться, а у двери подъезда не поинтересовался, может ли подняться на чашечку кофе. Маргарита готова была праздновать победу: свидание удалось, и за ним обязательно последует и второе, и третье, а там, кто знает, может, и до свадьбы дойдет.

Не дошло, однако, не только до свадьбы, но даже до второй встречи. Две недели Маргарита кидала раздраженные взгляды на молчащий телефон, но это не помогало – кавалер не подавал признаков жизни. На исходе третьей недели, когда даже такой крепкой в эмоциональном плане женщине, как она, в голову начали закрадываться мысли о его жуткой болезни или (о ужас!) внезапной кончине (разве могла она подумать, что ее просто не хотят больше видеть?), Маргарита встретила в троллейбусе мужчину, в компании которого ехал ее знакомый, когда приглашал ее на свидание. Храбрости хирургу (да еще в ситуации, когда речь шла о жизни и смерти) было не занимать. Она подошла и поинтересовалась самочувствием и местонахождением его друга. Ответ получила более чем красноречивый. Мужчина этот, в отличие от своего приятеля, не страдал ни тактичностью, ни обходительностью. Поэтому, насмешливо оглядев Маргариту, одетую в ярко-зеленый комбинезон, штанины которого заканчивались далеко над коленкой, заявил без обиняков:

– Он не перезвонил вам, потому что не встречается с клоунами.

От неожиданности и смятения врач переспросила:

– С клоунами?

– Красный, желтый, оранжевый, бабочки какие-то – цирк, да и только. – Мужчина в очередной раз ухмыльнулся и покачал головой, а Маргарите показалось, что только жалость остановила его от того, чтобы покрутить пальцем у виска.

Этот обидный, даже отвратительный разговор, который следовало забыть, перевернул сознание Маргариты. Она поняла, что ее сногсшибательный вид не вызывает интереса у достойных мужчин и, как ни странно, вернувшись к привычному обличью, сама вдруг потеряла к ним интерес. Ее унизили и не оценили, ею пренебрегли, а значит, цель существования выбрана недостойная и ненадежная. Цель надо было изменить, и Маргарита вновь оказалась в тупике. Это чуть позже оценила она прелесть своего предназначения, слыша теплые слова и встречаясь с благодарными взглядами пациентов. Хирург поняла, что цель ее жизни – в здоровье и счастье людей, но тогда, стоя в троллейбусе и переживая обиду, она еще не могла нащупать то, чего на самом деле желала от судьбы. В одном только была уверена: клоуном быть не хочет.

И сейчас, слушая спор двух пациенток, и поняв, что из этой шерсти будет связан костюм, Маргарита живо представила свое дивное желто-красно-оранжевое одеяние и от души посоветовала:

– Я бы выбрала более спокойные оттенки.

– Но ведь красный с желтым – классическое сочетание, – продолжала настаивать на своем одна из девушек.

– Свяжите такую шапочку или шарфик.

– Точно! Шапочку. Нам – лысикам – шапочки всегда сгодятся, – с энтузиазмом поддержала другая девушка, а Маргарита тут же поняла: настроение в палате после перевода Ляли угнетенным не стало. Пациенты способны шутить над болезнью, а это значит только одно – они полны сил и желания с ней бороться. Врач с удовольствием поддержала такой оптимистичный настрой, сказав:

– Зимой шапочки нужны всем, а летом они и вам не понадобятся.

– Почему?

– Так вырастут волосы, куда денутся.

Обе девушки заулыбались и снова уткнулись в нитки, принимаясь спорить о фасоне будущего шедевра.

Маргарита только теперь обвела взглядом палату и заметила, что больше в ней никого нет, тут же спросила обеспокоенно:

– А где остальные?

– Тамара новенькую гулять повела. Им же разрешено обеим, вот Тома и настояла, сказала, что свежий воздух полезен. И нас заставила окно открыть, велит Зойку не слушать и ветерка не бояться.

– Правильно, – кивнула Маргарита. – Бояться надо только сквозняков, а проветривать помещение необходимо.

Она подошла к окну и выглянула на улицу. Внизу медленно, под ручку прогуливались две женщины, и одна из них подбадривала другую голосом профессиональной медсестры:

– Вот молодец! Так и надо: через не хочу. Вот до ворот дойдем, и в палату. А завтра уже три круга пройдем, так и окрепнем. Ты на меня опирайся, не стесняйся. Я сильная – я выдержу.

Маргарита улыбнулась и обратилась к «вязальщицам».

– А почему вы в палате сидите? Сейчас время вашей перевязки.

– Так Тома нам уже все перевязала.

– Тома?

– Ну да. Сходила в перевязочную, сказала: вы разрешили, ей все и выдали. Кстати, руки у нее замечательные. Ни капельки не больно.

– Ладно, девочки, вяжите. Но на перевязки все-таки ходите, а Тома, если хочет, пусть вам градусники пока ставит и таблетки выдает.

Маргарита ушла довольная. За спокойствие этого королевства можно не волноваться. Надо будет, конечно, при случае, охладить Тамарин пыл. Ей все-таки сначала необходимо самой поправиться, а потом уже приступать к новым обязанностям, но что-то подсказывало врачу: если наделить ее легкими обязанностями уже сейчас, выздоровление пойдет быстрее.

До шахматного турнира оставалось еще десять минут, можно закрыться в кабинете и выпить кофе с какой-нибудь завалявшейся печенюшкой: удовольствие, которое заведующая редко могла себе позволить. Даже в такие относительно спокойные дни, как сегодняшний, в последний момент что-то обязательно вмешивалось в прекрасные планы. На сей раз такой занозой оказался Вадим, с которым она столкнулась у входа в свой кабинет:

– Ну, слава богу! Я думал, тебя там заклеймили с историями. Что главный? Сильно гневается?

– Так, ничего особенного. Все в штатном режиме.

– Ну да. Я и забыл, что совместный обед уже в этот штатный режим не вписывается.

Маргарита терпеть не могла извиняться десять раз подряд, но все же выдавила из себя одиннадцатое:

– Прости.

– Слушай, я все-таки по поводу вечера…

– Заходи, – она открыла кабинет и сделала приглашающий жест. Не договариваться же о свидании в коридоре, всегда наполненном любопытными ушами и глазами. Тем более теперь, когда уже начали приходить посетители, а на пост вместо тихой, неприметной Катюши заступила бойкая, любопытная Света, с удовольствием собирающая сплетни про всех и каждого. Конечно, уединение в кабинете с коллегой мужского пола не останется ею незамеченным, но о дальнейшем можно только догадываться, в то время как, останься они в коридоре, густой баритон Вадима долетал бы не только до дежурной сестры, но и до обитателей всех палат.

– Кофе?

– Не откажусь.

– Только быстро, а то у меня мало времени.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся Вадим.

Времени у Маргариты было мало последние лет двадцать, а уж после истории с клоунским костюмом его стало катастрофически не хватать. Маргарите удалось отодвинуть личную жизнь настолько далеко, что самой казалось странным, каким образом Вадиму удается на этом расстоянии так долго удерживаться. Все, кто возникал на горизонте до этого, исчезали за месяц-другой, устав от постоянных дежурств, неотложных отлучек, разговоров об операциях, диагнозах, методах лечения и, как следствие, от сопровождающей все это хронической усталости. Роман с Вадимом длился, вопреки ожиданиям, уже полгода. Маргарита объясняла себе это просто: он тоже врач и может легко понять все ее отговорки, точнее, то, что это не отговорки, и готов принять ее образ жизни, в котором на первом, втором и девятом месте – работа, а на последующих уже все остальные. Но в последнее время Вадима все это начало угнетать, а Маргариту угнетал угнетенный Вадим. И если рабочие проблемы она решала довольно легко и достаточно мудро, то выяснение личных отношений навевало тоску и желание избежать всяких споров. Сейчас, она чувствовала, ситуация накалилась. Вадим хочет ясности, давит, и это давление отбивает у нее всякую охоту эту ясность вносить.

– Так вот, по поводу вечера, – подтвердил мужчина мысли женщины. – Я думаю, что, поцеловав свою принцессу и пожелав ей спокойной ночи, ты можешь смело оставить ее на попечение бабушки и приехать ко мне. Ужин при свечах, красивая музыка – романтика, ты не считаешь?

Что бы ни считала Маргарита, она была уверена в одном: ни у Алисы, ни у мамы такая ситуация энтузиазма не вызовет. Алиса обозлится и не преминет заявить, что «даже в такой день…». И не важно, что до вчерашнего вечера Маргарита в течение трех недель все вечера проводила дома. Правда, приходила часов в девять и валилась с ног от усталости: лето, отпуска, и приходится трубить свою смену и еще половину чужой. Мама же непременно заведет песню о том, что, «если днем ребенка не видишь, можно хотя бы ночью на него посмотреть». Какой в этом прок самому ребенку, непонятно, но это ничего не меняет.

– Вкусный кофе? – Маргарита все еще надеялась сбить пыл с Вадима, но это удавалось плохо. Точнее, не удавалось совсем. Он поставил чашку на блюдце с чуть более громким звуком, чем следовало, и хмуро сказал:

– Не увиливай!

– Я не…

– Ты пытаешься.

– Пытаюсь. – Она вздохнула и взглянула на часы: пять минут до шахмат. – Но ты давишь на меня.

– Давлю. И даже не думаю этого скрывать. Знаешь, как приятно давить на таких неуловимых штучек, как ты?

– Догадываюсь. – Она фыркнула. Вадим подобен большинству индивидуумов, считающих, что запретный плод сладок. Может, стоит быть более сговорчивой, и тогда он перестанет докучать просьбами о свиданиях. Нет, если бы речь шла о большом и светлом, Маргарита бы не упорствовала. Наверное, в этом случае она и сама стремилась бы лететь к любимому на всех парусах. Но речь шла всего лишь об обоюдном интересе и не более, и раздражало Вадима только то, что Маргарита отказывалась этот интерес удовлетворять.

Алиска не любила Вадима просто потому, что не любила. Хотела бы Маргарита увидеть кого-то, кто бы смог понравиться ее ребенку. Возможно, позже, лет эдак через… Но пока противный подростковый возраст шансов не оставлял. Впрочем, особо сильного негатива Алиса не проявляла, видимо, догадываясь, что на серьезное место возле Маргариты этот конкурент не претендует. А маму Вадим не впечатлял именно этим: легкостью отношений без расчета на большее. Она считала, что трата времени на «таких вот Вадимов» не позволяет дочери внести существенные изменения в застоявшуюся личную жизнь. Она никак не хотела верить, что именно такая личная жизнь Маргариту полностью устраивает. В любом случае, главным оставалось то, что сама Маргарита ею довольна, и Вадимом она тоже была довольна, когда он не сильно ей докучал. А сейчас он именно этим и занимался, отнимая драгоценное время покоя.

– Послушай, я понимаю твое желание встретиться, – Маргарита пустила в ход дипломатию, – и даже разделяю его, – за небольшую порцию вранья ее никто не осудит, – но сегодня, честное слово, я не могу.

– Ладно. – Вадим наконец сдался. – Понял – не дурак. – «Сомнительно». – Но хотелось бы узнать, когда ты сможешь.

– Знаешь, – Маргарита забрала у него пустую чашку, себе она так и не удосужилась налить кофе, – я очень спешу. Давай, ты позвонишь, хорошо?

– Хорошо. – Вадим вытащил телефон из кармана халата, нажал несколько кнопок, и через секунду сумочка Маргариты завибрировала.

– Юморист, – рассмеялась она.

– Не подойдешь?

Она выразительно посмотрела на часы, заставив его подняться и направиться к двери. На пороге кабинета Вадим остановился и сказал.

– У господ нет времени для плебеев. Куда ты бежишь хотя бы?

«Только не это. Шахмат он точно не оценит. А значит, скандал, упреки, новая порция нытья и обвинений – мрак, жуть и нервы ни к черту».

– В терапию. Туда перевели одну пациентку, я обещала зайти. – Конечно, ничего она не обещала, но сделать это собиралась, так что в данном случае ложь достаточно условна.

– И это так срочно?

– Срочно. Потому что потом у меня консультация, затем обход и проверка состояния тех, кому назначены операции на завтра. – Вот это – чистая правда, и Маргарита могла не отводить взгляда.

– Надо было тебе становиться гастроэнтерологом. Наши дамы гораздо свободнее.

– Что же ты забыл в хирургии?

– Ревность?

– Здравый смысл.

– Ладно, Марго, не кипятись. Я удаляюсь, но буду звонить.

Он закрыл дверь, и Маргарита торопливо засунула в рот сразу два крекера, запила их горячей водой прямо из носика чайника и облокотилась на стол, прикрыв глаза. Две минуты тишины – это ли не счастье. Через тридцать секунд, однако, счастье нарушило дребезжание в сумочке. Женщина только закатила глаза и, подумав, что затянувшийся роман с Вадимом все же придется прекращать, вышла из кабинета.

Иван Трофимыч встретил ее почти торжественно. Вместо майки к тренировочным штанам надел рубашку, отчего смотрелся ужасно нелепо, но трогательно. Увидев входящую Маргариту, довольно потер руки и объявил собравшимся многочисленным зрителям:

– Ну-с, начнем.

Закончили очень быстро. Через пятнадцать минут Маргарита поддалась старику и со знанием дела сказала:

– Повезло вам сегодня, Иван Трофимыч. Я что-то не в форме.

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – Трофимыч был единственным пациентом, позволявшим себе тыкать Маргарите. – Мастерица ведь, каких мало. Можно сказать, гроссмейстер. И где только таких учат?

Дома, еще в детстве – папа, которого Маргарите если и есть за что благодарить, так только за умение ориентироваться на шахматной доске. Папа когда-то делал успехи, но не настолько выдающиеся, чтобы принимать участие в международных турнирах. Довольствовался титулом чемпиона города и вел кружок шахмат до тех пор, пока его не поманили иные перспективы. За ними он и переехал в другую область, оставив десятилетней Маргарите на память о себе комок в горле и умение играть. Боль со временем из острой превратилась в тупую, но не проходила, потому что, уехав, отец никогда не делал попыток увидеться с дочерью или хотя бы что-то узнать о ней. Скупые алименты вплоть до восемнадцатилетия, а дальше – тишина. Поэтому вспоминать об отце Маргарита не любила, а говорить и вовсе отказывалась. И теперь не стала, сказала только:

– Где научили, теперь уж не учат.

– Вот беда-то. Хоть не выписывайся отсюда, – посетовал Трофимыч. – Вот уйду, с кем играть стану?

Хоть и знала Маргарита, что уйдет отсюда Иван Трофимыч только на кладбище, все же ответила:

– А вы себе учеников организуйте. Так сказать, клуб любителей шахмат. У меня один желающий уже и на примете имеется в соседней палате.

– И меня возьми, Трофимыч.

– И я бы поучился.

– И я тоже.

Спустя минуту к старику уже записывалась очередь, а сам он в крайней степени воодушевления не уставал повторять:

– А что? Это мысль!

Оставив его и еще десяток пациентов наслаждаться этой мыслью, врач снова поспешила в свой кабинет. В ее ежедневнике значилась консультация пациентке из районной больницы. Маргарита к таким мероприятиям относилась с осторожностью, даже с опаской. Гораздо проще вести пациента с самого начала, знать все нюансы диагноза и особенности организма. В случае же сторонних консультаций ориентироваться приходилось лишь на скупые данные анализов и делать выводы практически из ничего. А не сделать она не могла. От нее их ждали, на ее вердикт надеялись. И она делала, каждый раз отчаянно боясь ошибиться.

Не успела хирург переступить порог кабинета, сумка снова заходила ходуном. «Этого только не хватало! Я буду с людьми о жизни и смерти говорить, а этот много воображающий о себе гастроэнтеролог – постоянно меня отвлекать». Маргарита даже притопнула в раздражении и снова вышла в коридор.

– Света! – крикнула она дежурившей сестре. – Ко мне должны прийти. Проводи, пожалуйста, в перевязочную. И сообщи, когда придет мама Игорька.

– Хорошо, – спокойно откликнулась Света, в голове которой, скорее всего, роились, кружились и наталкивались друг на друга на бешеной скорости миллионы «почему в перевязочной?», «как в перевязочной?», «зачем в перевязочной?» и «с чего бы это вдруг?»

А Маргарита перевязочную любила. Она знала, что некоторые хирурги это помещение предпочитают обходить стороной, перекладывая обработку швов и смену бинтов на медсестер. И вовсе не потому, что задирают нос и считают подобные рутинные процедуры не барским делом, а только из-за того, что не хотят лицезреть человеческие муки. В операционной пациент находится под наркозом: не плачет, не кричит, не корчится от боли. А в перевязочной бывает всякое: свежая рана есть свежая рана, и ее осмотр – не самый приятный процесс. И все-таки заведующей отделением эта комната казалась светлой и радостной. В нее попадают, когда все страхи и волнения, связанные с операцией, уже пройдены. И несмотря на то что впереди у большинства еще долгий и зачастую мучительный процесс восстановления, главный шаг уже позади. Кроме того, Маргарита любила общаться здесь с пациентами. Если при этом сама меняла повязку, то замечала, что обработка швов за разговором проходит быстрее и безболезненнее. Если же просто приглашала кого-то для консультации, то всегда обращала внимание на то, что в перевязочной разговор получается более теплым и доверительным, чем в сухой, официальной обстановке кабинета.

Так вышло и сегодня. Пара, появившаяся на пороге, выглядела растерянной и испуганной. Мужчина все время вытирал платком пот со лба и смотрел в пол, а женщина теребила ремешок сумочки и силилась улыбнуться. Получалось плохо, она смущалась еще сильнее и тем лихорадочнее дергала сумочку, которая грозила упасть на пол. После приглашения сесть оба долго устраивались на кушетке, то садясь ближе друг к другу, соприкасаясь бедрами и плечами, то вдруг отпрыгивая, будто ударенные током. С людьми, которые так волнуются, в кабинете разговаривать было бы гораздо сложнее. Здесь же Маргарите оказалось достаточно радушно улыбнуться, попросить не волноваться и показать результаты анализов.

– Сейчас, сейчас, – женщина дрожащими руками протянула врачу мятые листки со следами расплывшихся чернил.

Маргарита знала по опыту: слезы. За годы практики она пересмотрела целую кипу таких бумажек, каждый раз мечтая об одном и том же: сделать так, чтобы на них больше никогда не появлялись следы расплывшихся чернил. Листы, которые она пристально изучала, говорили о том, что в этот раз ее желание, скорее всего, исполнится. Результаты анализов не выглядели удручающими и давали большие шансы на успешное лечение, в чем она и поспешила заверить пациентов.

– Да, нам это говорил Безинцев. – Коллега из областного центра, направивший их к Маргарите.

– Тогда я не понимаю, в чем проблема. Сергей Николаевич – прекрасный врач, и нет никаких причин сомневаться в его словах. Если в подобной ситуации уместны поздравления, я бы вас поздравила. С таким диагнозом все бывает гораздо хуже. Надо делать операцию, как можно быстрее, и, думаю, обойдется без осложнений.

– Мы не можем решить, где ее делать, – женщина слегка пихнула мужа ногой, и тот, словно проснувшись, оторвался от своего платка и сдержанно кивнул.

– Я еще раз повторюсь: Безинцев – отличный хирург и, честно говоря, я не понимаю, зачем вы пришли ко мне, если есть возможность оперироваться в области. Результат был бы одинаковый, но многие резонно считают, что там поток больше, а значит, и опыт, хотя на свой я пожаловаться не могу. Ну и потом, условия, с этим не поспоришь. У центра все-таки дотации, хорошее финансирование, так что, повторюсь, если есть возможность, я бы не раздумывала.

Женщина подняла на Маргариту полные слез глаза, прошептала чуть слышно:

– В том-то и дело, доктор…

Врач поняла: возможности нет. Не то чтобы в центре проводили исключительно платные операции, но их делали в первую очередь, а из бесплатников выстраивалась иногда такая длинная цепочка страждущих, что вторая степень их болезни грозила перейти в четвертую до того, как пациент попадет к хирургу. Как правило, люди исхитрялись: находили спонсоров, брали кредиты, выбивали внеочередные направления в Москву. Но такие направления все же чаще давали детям, а если ты мужчина за пятьдесят и бумаги показывают, что можешь подождать – жди или ищи средства.

– А как вы попали к Безинцеву? – задала Маргарита резонный вопрос.

– Муж прописан в районе. – Женщина снова легонько пихнула мужа, и тот даже добавил со знанием дела:

– Проконсультировать обязаны были.

«Понятно. Значит, Безинцев проконсультировал и решил помочь человеку. Переложил груз ответственности со своей головы на мою. Я, мол, подружка, все, что мог, сделал: к тебе послал, потому как за красивые глаза его оперировать не имею права, а к ожиданию ситуация не располагает. А теперь решать тебе, каким образом устроишь в свою больницу человека, юридически к ней никак не относящегося. Вот ведь плут».

– Значит, прописаны вы в районе, а оперироваться хотите здесь? – на всякий случай уточнила врач, хотя сомнений в ответе не было. И точно: новый кивок мужчины и быстрая, уже более уверенная речь его жены:

– Именно так, доктор. Безинцев сказал, что вы сможете помочь…

«Вот пакостник. Я тебе припомню. Каким же это образом я должна исхитриться? И ведь знает же, гад, что отказать не смогу».

– …что вы нас обязательно примете, если найдете возможность. А он обещал, что найдете.

«Он еще и обещания за меня раздает. Хорош гусь!»

– Больница в любом случае должна получить деньги. Если не от вас, то от страховой компании. А компании нужны основания, по которым операция проведена именно у нас, а не где-то еще. Вы понимаете?

– Вы нам отказываете? – Ремешок сумочки снова заходил ходуном. Мужской лоб нахмурился и покрылся испариной.

– Нет, я просто информирую вас о том, чего требует закон. У проблемы должно быть грамотное решение, вы согласны?

– Да, – ответили хором, хотя и не понимали, о чем им толкует врач.

«Ничего, сейчас поймут».

Маргарита сняла трубку висевшего на стене телефона, набрала номер.

– Привет, Жанночка, это я.

– Слышу. Не буду говорить, что рада тебя слышать, – откликнулась подруга.

– А я думала, ты меня любишь.

– Люблю. Но ты же звонишь не для того, чтобы выслушивать мои признания. Или я ошибаюсь? – Речь Жанны звучала ехидно, но не обидно. К тому же она была совершенно права, в чем Маргарита ее и заверила:

– Не ошибаешься.

– Кто на этот раз?

– Мужчина, пятьдесят три года.

– Ну, это уже свинство!

– Я их не выбираю. – В голосе Маргариты зазвучали стальные нотки, и Жанна тут же стала серьезной:

– Ладно, что уж там, присылай – сделаю.

– Спасибо, моя хорошая, ты – золото.

– Не подлизывайся!

– Даже не думаю.

Маргарита положила трубку и весело посмотрела на ничего не понимающих, но смотревших на нее во все глаза людей, чувствующих, что их неразрешимая ситуация каким-то неведомым образом перестала быть таковой. Сейчас она посвятит их в свои планы.

– Я напишу вам адрес, поедете туда и оформитесь на работу, получите законное право здесь обслуживаться.

– Спасибо, – тут же начала благодарить женщина, давшая волю слезам, – спасибо, доктор.

Муж, которому предстояло устраиваться, оказался менее доверчив, спросил осторожно:

– А что за работа?

– Не знаю. Главным бухгалтером вас вряд ли оформят. Моя подруга замужем за директором завода. Он возьмет вас на пару месяцев учеником токаря или фрезеровщика, или еще кого-нибудь, и, уж не обессудьте, но испытательный срок вы не пройдете.

Теперь заулыбался и мужчина, вскочил с кушетки легко, будто был балериной, а не большим, мощным человеком, весом в центнер. Он схватил руку Маргариты и начал так энергично трясти ее, рассыпаясь в благодарностях, что хирург испугалась за целость своего самого важного инструмента и поспешила освободиться. Сказала строгим голосом:

– Езжайте быстрее, он обычно на месте до шести часов. – Она записала адрес, телефон и имя мужа Жанны и, не желая дольше выслушивать сантименты, поднялась, приглашая посетителей проследовать к выходу. Провожая гостей, Маргарита притормозила у поста и сказала сестре, показывая на мужчину:

– Света, Михаил Александрович завтра ложится на предоперационное обследование. У меня с утра операции, так что проследите, чтобы все назначения были выполнены.

– Обязательно. Все по высшему разряду. – Светлана вежливо улыбнулась пациенту и, отвечая на вопросительный взгляд заведующей, сказала: – Не приходила.

Маргарита вздохнула и посмотрела на часы. Начало шестого. Хорошо бы матери Игорька поторопиться, иначе придется отложить разговор на завтра, а делать это врачу не хотелось. Не по-человечески оставлять родителей наедине с этой ужасной новостью. Ладно, еще есть время. Теперь обход. Проводив супружескую пару до выхода из отделения, Маргарита ненадолго вернулась в свой кабинет, чтобы сунуть в рот еще одну печенюшку. Желудок сводило от голода, но времени достойно накормить его всегда не хватало. Уже не в первый раз Маргарита подумала, что если у нее когда-нибудь и обнаружат рак, то известно, какого органа.

Кабинет встретил ее ерзанием сумочки. Не обращая внимания на докучливую вибрацию мобильного телефона, Маргарита сняла трубку городского и, услышав голос на другом конце провода, от чистого сердца произнесла:

– Ты знаешь, как это называется?

– Как? – весело хохотнула трубка. Сережа Безинцев, с которым они когда-то учились на одном курсе, как всегда, пребывал в прекрасном расположении духа.

– Подлость – вот как.

– Ошибаешься, Ритусик, это просто человеческое участие.

– Вот и сделал бы ему без очереди бесплатную операцию, раз такой сердобольный.

– Брось, Ритуль. Мы же оба знаем, что это невозможно.

– А мне каждый раз Жанке звонить, возможно?

– Да Жанка тебе за маму так благодарна, что хоть каждый день к ней по вагону гастарбайтеров отправляй, она их всех к своему Кириллу на работу оформит. Если бы не ты, Марина Александровна уже десять лет бы на кладбище лежала, а так бегает и с внуками нянчится.

– Нельзя пользоваться человеческой добротой.

– Ритусь, мы только в исключительных случаях.

– Сволочь ты, Серый, – расхохоталась Маргарита, а трубка с удовольствием согласилась:

– Редкостная.

Закончив беседу, которая отчего-то подняла ей настроение, и откусив-таки кусочек печенья, заведующая поспешила к тем, кого завтра ждет операция. Все трое прекрасно себя чувствовали, хорохорились и даже пытались шутить. Маргарите настрой пациентов понравился: позитивный взгляд – уже великое дело. Не было никаких сомнений в том, что следующий день сложится удачно и для каждого из них, и для нее. Две операции (не самые сложные) она должна провести сама, третью (тоже довольно простую) будет делать ее заместитель Борис – хороший человек и прекрасный врач. Так что беспокоиться больным действительно не о чем. Маргарита прошлась по другим палатам: одному поправила одеяло, другому шепнула, что у него очень приятные дети, третьему рассказала анекдот, а Зойке наговорила столько комплиментов, чтобы у нее до завтрашнего дня наверняка не возникло желания ни с кем воевать.

Дежурство близилось к концу. Чтобы успеть вовремя к Алисе, надо уйти минут через пятнадцать. Маргарита подошла к посту. Света лишь отрицательно покачала головой. Заведующая вздохнула, сказала:

– Спущусь в терапию.

В терапии муж Лялечки, судя по всему, произвел не меньшее впечатление, чем в хирургии. Женский персонал расхаживал с накрашенными губами, мужской злился, а лица пациенток были одухотворенными. Не хуже выглядела и сама Ляля, которой явно стало лучше.

– Я здесь надолго не задержусь, Маргарита Владимировна. Вот увидите. Не успеете оглянуться, снова к вам переберусь.

– Это хорошо, Лялечка, это правильно, – улыбнулась хирург.

Она вышла из палаты с тяжелым сердцем. Анализы Ляли говорили о том, что, к сожалению, не всегда правильный настрой играет решающую роль. Но ведь никто не запрещал надеяться. Медицина вовсе не точная наука, и в ней остается лазейка для чуда.

Маргарита собиралась забрать сумочку, попрощаться с персоналом и уйти, но Света со своего места почти прокричала ей:

– Пришла!

«Пришла». – Сердце тревожно забилось. То ли от предстоящей беседы, то ли от грядущего опоздания к дочери. «Ладно, Алиска говорила, что она где-то в конце. Значит, пятнадцать-двадцать минут у меня есть». Ограничивать во времени такие разговоры было не в правилах Маргариты, но все же это лучше, чем откладывать их и тянуть.

Игорек не подвел. Пришел вместе с матерью. И все время, что Маргарита объясняла, рассказывала, уверяла, выслушивала, обещала, давала попить воды и успокаивала, гладил мать по плечу и упрямо повторял:

– Все будет хорошо, слышишь? Со мной все будет хорошо.

И говорил он так уверенно и спокойно, что Маргарита не могла определить, кто из них двоих – врач или пациент – больше способствовал тому, чтобы женщина взяла себя в руки, обрела надежду и даже попыталась улыбнуться. На душе у заведующей стало легко: Игорек из птенца на глазах превратился в сильную, мощную птицу, способную укрыть своим крылом близкого человека от всех невзгод, а уж в этом волшебном превращении виновата именно она – Маргарита.

Заведующая хирургическим отделением убегала из больницы впопыхах, но была при этом совершенно спокойна: ее девять королевств могли обойтись до завтрашнего утра без ее присутствия.

Дорогу до музыкальной школы Маргарита преодолела всеми правдами и неправдами за каких-то полчаса вместо ожидаемых пятидесяти минут и подходила к зданию окрыленная: в кои веки раз она не опоздала, не подвела.

Ее большая девочка почему-то сидела на холодных ступенях крыльца и горько плакала. Женщина подбежала, затеребила ее, спросила взволнованно:

– Что-то случилось? Почему ты здесь? Плачешь? Я же пришла, не опоздала, ты же не должна была еще выступить. Тебя обидел кто-то?

Алиса покачала головой и разрыдалась еще громче. Она раскачивалась из стороны в сторону и походила на тряпичную куклу. Среди всхлипов и слез Маргарита с трудом смогла разобрать только одно: «Конце-е-е-ерт», – надрывно завывала ее дочь, упорно не желая ничего толком объяснять.

– Вот уж точно, концерт без заявок для всех желающих. На нас уже люди оборачиваются и думают, что конец света, если не наступил, то приближается со страшной скоростью и вот-вот будет здесь.

– Концерт, – уже спокойнее произнесла Алиса и жалобно шмыгнула носом.

– Что «концерт»?

– Его перенесли на пять. – И девочка снова залилась слезами.

– Так он уже закончился?

Ребенок, промычав что-то невнятное, утвердительно покачал головой.

– Постой, а почему же ты не позвонила? Я бы пришла раньше.

– Я не позвонила? – Детское лицо исказилось в гримасе. – Да мы с бабушкой тебе тысячу раз набирали, ты трубку не брала!

Маргарита вспомнила вибрирующую сумку и виновато закусила губу.

– Прости, милая, я думала, это Вадим.

Алиса недоверчиво взглянула на мать, слезы высохли, как не бывало.

– Ты думала, что это Вадим и не подходила к телефону? – переспросила она.

– Ну да, я просто, просто… Просто я не хотела с ним разговаривать.

– Правда?

– Правда.

Алиса счастливо засмеялась, а Маргарита крепко обняла дочку.

– Ну, так как же ты выступила? Фурор?

– Это надо было видеть, а не спрашивать. – Мама, как всегда, возникла из ниоткуда и теперь смотрела на Маргариту, как обычно, осуждающе.

– Не злись, бабуль, у мамы были серьезные причины. – Алиса, не раздумывая, бросилась на амбразуру, и Маргарита ощутила неведомый доселе приступ гордости за своего такого еще маленького, но уже такого взрослого и так много понимающего ребенка.

– У нее каждый день серьезные причины, – бабушка обиженно поджала губы.

– Ничего. Она в следующий раз увидит.

– Я бы хотела знать, когда же он состоится, этот следующий раз, – тут же парировала пожилая женщина, и Маргарита почувствовала, что готова расплакаться так же горько и навзрыд, как минуты назад плакала Алиса. Ее дочь окончила музыкальную школу, а она пропустила это событие. И, как ни крути, мама права: другого раза не будет.

– Ничего, я ей дома сыграю еще лучше, чем здесь. Ничего такого особенного ты не пропустила. – Алиса так преданно заглядывала в глаза матери и так нежно, по-детски, от чистого сердца дарила ей свое прощение, что смягчилась даже бабушка:

– Ладно, что уж там, – пробормотала она. – Все бывает. Выбрала профессию на свою голову, да и на наши тоже.

Раньше Маргарита тут же взвилась бы, стала бы отвечать и даже дерзить, кричала бы «При чем тут моя профессия?!» или «Перестань читать мне нотации», но сейчас она лишь кротко произнесла:

– Не злись, мамуль.

Опешившая от такого покладистого обращения женщина так же кротко согласилась:

– Не буду.

– Вот и замечательно, – Маргарита чмокнула мать в щеку и радостно объявила: – Кстати, главного я все-таки не пропустила.

– Как это? – хором не поняли бабушка и внучка.

– А торжественный ужин?

– Ой, – обрадовалась Алиса, – а где?

– Где захочешь.

– Класс! Тогда в ресторан!

– В ресторан, – поддержала Маргарита и взяла ее за руку. Другой рукой она обхватила мать, и все трое двинулись в заданном Алисой направлении.

Девочка спешила и почти подпрыгивала, хотя в ее четырнадцать лет такая походка смотрелась уже нелепой ребячливостью. Бабушка хмурилась, одергивала ее, но без прежнего раздражения и не слишком настойчиво. А Маргарита просто шла между ними, молчала и радовалась собственным мыслям. Мысли были нарушены очередным дребезжанием в сумочке.

– Телефон, – сказала Алиса.

– Телефон, – согласилась Маргарита.

– Вадим?

Хирург посмотрела на дисплей и кивнула.

– Сходи уж с ним куда-нибудь, мам, – посоветовала Алиса, и ее тут же поддержала бабушка:

– Да, дочка, сходи.

Маргарита озадаченно посмотрела на обеих, бросив телефон обратно в сумочку.

– Я ему потом перезвоню, – сказала она.

Женщина шла по улице твердой походкой. Теперь она точно знала: в десятом королевстве у нее тоже все будет хорошо. А будет это хорошо с «Вадимами» или без оных – не так уж и важно. Она крепче сжала руку дочери и улыбнулась. Да, датская королева Маргрете с Маргаритой Королевой определенно тягаться не могла.

Примечания

1

Ситком – ситуационная комедия (англ. situation comedy, sitcom) – разновидность комедийных радио– и телепрограмм.

2

У тебя есть бабушка в Москве (англ.).

3

«Большое яблоко» (англ. «The Big Apple») – самое известное прозвище Нью-Йорка.

4

Популярная в Испании сеть торговых центров.

5

Турон – известная испанская сладость, главные составляющие которой – нуга, миндаль и шоколад.

6

Хамон – испанский национальный деликатес, сыровяленый свиной окорок.

7

Международная выставка мебели (исп.).

8

Речь идет о героине актрисы Голди Хоун в фильме «Человек за бортом».

9

Tимбилдинг – командообразование (англ. Team building – построение команды) – модель корпоративного менеджмента, направленная на создание групп равноправных специалистов различной специализации, сообща несущих ответственность за результаты своей деятельности и на равной основе осуществляющих разделение труда в команде. Является одним из наиболее эффективных инструментов управления персоналом.

10

Кафедральный собор Милана.

11

Медицинский аппарат, позволяющий оценить сердечную деятельность пациента в состоянии его обычного образа жизни.

12

Операция по удалению матки.

Content

Лариса Райт
Неслучайная встреча

Бенефис

Коллекционер

Китайская ваза

Самый лучший день

Неслучайная встреча

Такая нормальная жизнь

Приличная девушка

Осенний сон

Десятое королевство

Примечания